Книго

     OCR: Sergius
- s_sergius@pisem.net
     Aлексеев С. Т. Когда боги спят: Роман. - М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2003. - 352 с.
- (Русский проект).
     ISBN 5-224-04541-X
     У губернатора  погибает  сын. С этой  нелепой ранней смертью начинается
полоса несчастий в жизни проигравшего новые выборы человека, который  лишь в
середине  жизни пробует  понять ее смысл, постичь самого себя и  окружающих,
оценить меру и тяжесть грехов.
     ББК 84.(2Рос-Рус)6
     © Алексеев С., 2003 Издательство "ОЛМА-ПРЕСС", 2003
     
Сергей Трофимович Алексеев
     Когда боги спят
     

     Вот уже второй месяц, почти каждый вечер, ровно в половине десятого, он
приходил к девятиэтажному дому на  Серебряной улице и, не приближаясь, стоял
на  другой  стороне, между  осенних,  холодных  лип.  Место было  безлюдное,
обыкновенный спальный микрорайон, где жители к этому часу сидят по квартирам
и мимо  проскакивают лишь редкие автомобили, обдавая  водяной пылью.  Фонари
горели через один, и он  совершенно не  заботился, что его могут узнать,  не
поднимал  воротника, никак не маскировался, стоял с обнаженной головой минут
десять,  глядя то  на  кромку плоской  крыши,  то на длинный  железобетонный
козырек  подъезда,  будто  совершая  прыжок.  Он  не  хотел вспоминать  и не
вспоминал, чтО  здесь произошло,  но  явственно чувствовал,  как всякий  раз
обрывается душа, захватывает дыхание,  и вместо крика вырывается беззвучный,
астматический стон, после которого напрочь садятся голосовые связки.
     - Я слишком поздно родился, - про себя кричал он,  - чтобы жить с вами,
люди...сли в  такой  момент из-под  колес в  лицо летел плевок,  он молча  и
невозмутимо  утирался,  снова  поднимался  взглядом  вверх,  замирал  там  и
оттолкнувшись, летел  вниз.з такого мучительного, самоистязающего  состояния
обычно его выводил Хамзат, незримо присутствующий все это время где-то слева
и сзади.
     -  Анатолий Алексеевич,  пора ехать, -  бубнил он в  ухо одну и  ту  же
фразу. - Екатерина Викторовна будет переживать.
     Всякий раз  на  короткий  миг  его голос  казался  неприятным, каким-то
гнусаво  заговорщицким,  и  потому  у  него  давно  сидела  в  голове  мысль
освободиться  от начальника личной  охраны -  нельзя держать рядом человека,
который часто раздражает,  выводит  из себя и  бывает отвратительным. Однако
разум всегда побеждал быстрее,  чем  созревало окончательное решение: Хамзат
слишком  долго  следовал за ним  тенью, немало слышал и  знал,  и  давно  из
телохранителя  превратился  в  тайного  советника  с  восточным,  лукавым  и
изощренным умом. Хочешь  не хочешь, а его  приходилось  привлекать ко многим
личным и служебным проблемам, поскольку он всегда под руками и готов помочь.
Так  что  избавиться от  него без веской  причины,  только из-за  таких  вот
мгновений неприязни, становилось  почти невоз.  И все-таки эти  мелкие,
отрицательные зерна незаметно  накапливались в сознании, и он  понимал,  что
когда-нибудь, в далекой  перспективе  они прорастут все  разом,  как  озимая
рожь, и тогда уже будет все равно...
     Не проросли, не успели, обстоятельства резко изменились, и он сейчас  с
удовлетворением думал, что скоро избавится от Хамзата навсегда  помимо своей
воли.апоминание  о  переживаниях Екатерины тоже  ничуть  не тревожило  и  не
вызывало сострадания, наоборот, он обнаруживал  в себе мстительное  и потому
пугающее чувство. Пусть хоть всю ночь сидит и ждет, пусть мечется по пустому
дому  или  ревет  перед  запертой  и  опечатанной  дверью  Саши,  и   потом,
наплакавшаяся, красноносая и жалкая, в одиночку пьет  валерьянку напополам с
коньяком и, пьяная, говорит сама  с собой.озвращаясь по вечерам с Серебряной
улицы, он заставал жену то в полубезумном состоянии, когда она читала стихи,
бродя  по  залу с закрытыми глазами,  то  спящей  в непотребном виде посреди
коридора  и  даже  пьющей водку  в  компании строителей,  которые  завершали
реставрацию старинного каменного забора. И ни разу ничто не ворохнулось,  не
дрогнуло в душе, поскольку уже родилась и существовала подспудная мысль, что
всему  этому когда-то тоже придет конец. она  чувствовала это, когда немного
приходила  в себя,  обычно говорила  обиженно, жестко  и  угрожающе,  словно
бывшему мужу:
     -  Можешь не  волноваться, Зубатый.  Я скоро  освобожу тебя,  оставлю в
покое. Потерпи еще немного.
     В этот раз Хамзат потревожил немного раньше, поскольку  еще днем  пошел
снег с дождем, а зонтика не оказалось, и стоять в такую  погоду с непокрытой
головой было не только знобко, но и опасно для здоровья, о чем и прогундосил
телохранитель.
     - Дай закурить, - попросил Зубатый.
     - Не курю, Анатолий Алексеевич,  -  доложил тот.  -  Вы  знаете,  давно
бросил...
     - Ну так найди сигарет! Пойди купи, стрельни у прохожих!
     Телохранитель находился в штатном, то есть спокойном состоянии и потому
тянул время.
     - Как это - стрельни?
     - Ты что, не спрашивал на улице закурить?
     Чуткий  к  состоянию  хозяина  Хамзат  мгновенно услышал  гнев  и молча
направился  к  далекой,  светящейся   торговой  палатке  на  противоположной
стороне.
     И  в  это  же время где-то  за  спиной Зубатого  задребезжал  распевный
старушечий голосок:
     - А что, батюшка, тянет на это место? Не желаешь, да ноги ведут?
     Мимолетные  эти слова могли  не касаться его,  и  вообще, в  первый миг
возникло  чувство, будто голос звучит в нем  самом, и все-таки он обернулся,
поскольку  именно  так  все  и  было  -  не  хотел,  а  шел  сюда.евзрачная,
ссутуленная  бабулька  стояла  в  двух  шагах  и  заглядывала  ему  в  лицо.
Старенькое  зимнее пальто с шалевым цигейковым  воротником, темный  платок и
сверху - давно потерявшая форму и вытертая кунья шапка. Кажется, в руках еще
была дамская сумочка или обыкновенная  хозяйственная кошелка, но свернутая и
прижатая локтем  к боку.аких старушек Зубатый повидал  множество и когда-то,
искренне желая помочь,  выделял специальные часы  в конце дня и принимал  до
тех  пор,  пока  в  администрацию   не   хлынул  мощный  поток  обездоленных
пенсионеров,  и  пока  не  дошло  до  самого,  что  дело  это   бесполезное.
Осчастливить всех оказалось невоз, и потому распорядился  записывать  и
пускать в  кабинет  лишь  заслуженных,  известных  ветеранов  или  их  вдов.
Старость  делала людей  настолько похожими,  что Зубатый  плохо различал их,
как, например,  китайцев  или  японцев,  которые  непривычному  глазу всегда
кажутся на одно лицо, потому узнать бабульку, да  еще и в осеннем полумраке,
он не  мог. она узнала его, мало того, ей было известно, что случилось возле
девятиэтажного  дома  напротив. И видимо,  давно наблюдала, выбрала  момент,
когда Хамзат оставит пост...
     - Тянет, - признался он. - Ноги ведут...
     -  Подумал бы, может,  душа не чиста?  - спросила  вкрадчиво. -  Может,
покаяния просит? Ты  ведь,  батюшка, то  вверх, то вниз зыркаешь, будто  сам
скакануть  примериваешься.  Да выше  пупка не  прыгнешь.убатый ощутил толчок
недовольства, и надо было  бы отвернуться от блаженной бабки или вовсе пойти
вдоль  улицы,  к оставленной за перекрестком машине. Крикнет что  вслед  - и
пусть,  кругом ни  души, да и теперь стало как-то все равно: слухи по городу
носились самые разные,  нового ничего не услышишь...днако не ушел  и даже не
отвернулся, лишь кепку натянул на голову.
     - Скажи еще, это  я  толкнул  его  с крыши, -  проговорил он отрывисто,
выискивая взглядом Хамзата. - И хожу сюда, как убийца к месту преступления.
     - Напраслины не скажу, не возьму греха на душу. Мне нельзя лгать, с вас
Боженька один  раз  спрашивает,  а  с меня каждый день.олько  сейчас Зубатый
сообразил, что перед ним психически нездоровый  человек.  Вот и гримасничает
постоянно, вроде голова трясется...
     - Иди домой, - посоветовал он. - Тебя, поди, потеряли, час поздний...
     - А ты  не командуй! - оборвала старуха. - Все, откомандовался. Вон как
тебя расчихвостили! Как петух щипаный  выскочил!идимо, она была из тех вечно
обиженных,  безутешных   и   обозленных  до   душевного  срыва  пенсионеров,
обобранных за последнее десятилетие до нитки,  отчего с ними уже нельзя было
разговаривать.
     -  Тебе  что  нужно-то,  бабушка?  -  мирно  спросил Зубатый, выискивая
глазами Хамзата. - Скажи, я помогу.
     - Нет,  батюшка, ты  себе  помоги, -  заявила она,  прикрываясь  рваной
рукавичкой от ветра. -  Мне-то уж  ничего не нужно. Не  на этот  дом тебе бы
смотреть, а  на помыслы  и дела  свои. Неужто и горе не вразумило? Ведь  это
наказание пришло тебе через ребенка! Он ведь нас через детей учит, через них
и наказывает. Бог-то покарал, будто вора - правую руку отсек. Не  признаешь,
не искупишь греха, ведь и  левую  отрубит! Замуж дочку выдал  заграницу, так
ведь и там настигнет его  десница!убатого передернуло от знобящего страха  и
омерзения:  такого ему не говорили еще ни за глаза, ни  в лицо, ни вслед! На
минуту он ощутил полную беззащитность перед этой больной старухой, бросающей
невероятные, чудовищные обвинения и угрозы. Ничего  сразу ответить не  смог,
лишь спросил чужим голосом:
     - Что же я сделал, бабушка? Убил кого, что ли?
     -  Ладно бы,  убил, другой и спрос  тогда. Ведь на муки смертные послал
старого человека. И не  чужого - предка своего,  сродника кровного.  Святого
старца обрек на геенну огненну!н не понял последних слов, переспросил:
     - Какого старца? Не знаю я такого!
     -  Знаешь! И вот  свершилось! Пришел час  расплаты! Дорого с тебя  взял
Господь!н отшатнулся, а старуха потрясла сумкой и добавила неожиданно низким
голосом:
     - Ищи Бога, а не власти, ирод! Поди покайся!
     - За что покаяться, бабушка? - уже вслед ей спросил Зубатый.
     Старуха будто не услышала и заковыляла наискосок через улицу, в сторону
торговой   палатки,   оставив   его   в   сложном,   непривычном   состоянии
замешательства, оцепенения и негодования одновременно.
     Когда вернулся телохранитель, Зубатого  колотило, и это  не ускользнуло
от глаз бывшего чекиста.
     -  Что  с  вами? -  настороженно  спросил он, подавая пачку  сигарет  и
зажигалку.
     - Ничего, замерз, - обронил он, не готовый  что-либо объяснить. -  Тебя
за смертью посылать...
     - Там очередь. - Хамзат рассматривал  его придирчиво, будто искал некий
внешний изъян в теле. - Что тут произошло, Анатолий Алексеевич?
     Зубатый распечатал  пачку, прячась от ветра,  прикурил  сигарету, и  от
первой затяжки закружилась голова. Он не курил постоянно уже лет пятнадцать,
а так, баловался  время от времени, чаще  всего на охоте, на радостях, когда
отстреливал зверя.  Впрочем,  и  выпивал  от  души  тоже по этому  случаю, с
егерями, от восторга и ликования. И никогда - от горя.
     - Старуху сейчас видел? - между прочим поинтересовался он.
     -  Какую  старуху?  -  у  телохранителя  была  дурная  привычка  -  все
переспрашивать,  таким  образом   выигрывая  паузу,  чтобы  проанализировать
ситуацию  и   принять  решение.та  неисправимая  хитрость  иногда  бесила  и
обезоруживала. По той же причине Зубатый терпеть не мог американское кино  и
современную  драматургию,  где пустоватые  диалоги  строились  на постоянном
выматывающем душу переспрашивании, будто собрались  глухие и бестолковые. Но
если телевизор  выключить, а со  спектакля  уйти, то  с Хамзатом ничего
сделать невоз, а перевоспитанию этот кавказец не подлежал.
     - Она попалась тебе навстречу, - устало объяснил он.
     - Встретилась, - признался телохранитель. - Горбатая, с кошелкой...
     -  Ну и ладно.убатый  отшвырнул  сигарету  и пошел к  машине.  Крупная,
нервная дрожь понемногу улеглась, и теперь лишь  изредка потряхивало, словно
и впрямь от озноба. Какое-то время он еще открещивался от навязчивого образа
полоумной  бабки,  старался  не думать  над  тем бредом,  что  она несла,  и
отвлекался   сиюминутными  ощущениями  холодной,  сырой  осени,  но   стоило
оказаться в теплом салоне джипа, как  вновь  заколотило и  пришлось стиснуть
выбивающие чечетку зубы.
     - Что с вами? - затревожился Хамзат. - Лица нет.
     -   Кажется,   простудился.  -  Зубатый   обнял  себя  и  напрягся.   -
Температура... Давай домой.
     - Может, врачу показаться?
     - Домой!
     Дореволюционный   губернаторский   особняк  по   его   же  распоряжению
отреставрировали еще четыре года назад, и теперь Зубатый жил,  сказать,
на  казенной  квартире  с  интерьерами  девятнадцатого  века,  с   казенной,
павловских  времен, мебелью,  и все это  ему  напоминало самый  обыкновенный
провинциальный  музей, но никак не дом. Правда, был короткий  период,  когда
ему  такое  положение вещей  нравилось, и  он даже успел почувствовать,  как
стиль  быта - архитектуры,  красок,  убранства, мебели,  незаметно  начинает
диктовать  стиль  бытия. По  крайней  мере, месяца  три сам Зубатый,  и  как
выяснилось позже, вся семья, начали жить неторопливо, размеренно и при этом,
с обостренным чувством заботы и ответственности друг перед другом.
     Однако  счастливое  это  время так  же незаметно  и  тогда  по  неясным
причинам для него  закончилось,  все опять  стало  как всегда  стремительно,
суетливо,  современно, и  он неделями  или  вовсе не видел  Сашу и жену, или
только  спящими, а старшая, Маша,  уже  жила  у мужа в Коувале.  Но странное
дело,   Катя,  потомственная   крестьянка   из   Самарской   губернии,  дочь
механизатора  и доярки,  за  этот  короткий период превратилась в барыню  со
всеми вытекающими  последствиями. Вероятно, стены в губернаторском особняке,
мебель, камины, лепные узоры  - все,  вплоть до старинных дверных ручек было
насквозь пропитано барственным духом. Сначала  появилась домработница, потом
кухарка,  а когда за счет  музея жена  выхлопотала  себе дворника-садовника,
Зубатый не выдержал и всю прислугу выгнал. Катя не разговаривала с ним ровно
три месяца, жили  в неубранном доме, питались в  столовых на  работе,  после
чего,  невзирая  ни  на  что, жена завела  приходящую помощницу по  дому. Он
плюнул и перестал обращать внимание на все житейские проблемы.ожалуй,  с тех
пор  и начала проявляться нелюбовь к этому дому, спорадически  превращаясь в
ненависть, и как-то однажды неожиданно для себя и полушутливо он пожаловался
директору  областного исторического  комплекса, как  трудно и нелепо жить  в
музее,  и   не  вернуть  ли  губернаторский   особняк  назад,   в  памятники
архитектуры.еперь, после проигранных выборов, он должен был съехать отсюда и
передать  этот  музей  вновь  избранному губернатору Крюкову.днако  сейчас у
Зубатого  возникло  обратное  чувство:  старинный  дом,  огороженный высоким
кирпичным забором, показался крепостью, где его  никто не  достанет: чувство
безопасности напоминало детские  страхи, когда  бежишь через  темные  сени в
светлую избу.хранник  растворил  ворота, джип въехал  во  двор,  и  знобящая
осенняя улица  на какое-то время осталась в другом мире. Зубатый выбрался из
кабины, привычно махнул Хамзату и сразу же направился к вольеру, устроенному
на хозяйственной  стороне  двора  -  за  сеткой  уже  молниями метались  две
скулящих рыжих лайки.н любил собак, держал их всю жизнь, но больше служебных
или  комнатных,  из которых запомнились всего две - черный терьер,  погибший
под  колесами  автомобиля,  и  сдохшая  от  старости  беспородная  дворняга.
Остальные  прожили  вроде  бы  рядом,  но   словно  в  параллельном  мире  и
вспоминались лишь к  случаю. К охоте Зубатый пристрастился  всего лет десять
назад,  потому раньше  никогда не  заводил  охотничьих собак, не понимал их,
считал пустыми  и  бесполезными.  И  лишь  когда впервые  поехал в  компании
бывалых  утятников на весенние разливы, пострелял от  души из чужого  ружья,
посмотрел, как спаниель ловко достает битых птиц из ледяной воды  и подает в
руки  хозяина,  умилился,  восхитился  и  заказал  щенка.  После   охоты  на
барсучиных  норах он купил у егеря  взрослого фокстерьера  и  тоже  искренне
привязался к нему. Спаниель был бесшабашно ласковым, вертлявым и трусоватым,
фоке нелюдимым,  туповатым, склонным к бродяжничеству, но зато бесстрашным и
отчаянным;  оба  они  дополняли друг  друга, жили в  доме на  коврах, как бы
вписываясь  в  интерьер,  и длительное время  Зубатый не  помышлял о  других
собаках.  Пока не пристрастился к зверовой охоте и не увидел в  работе лаек.
Первого медведя на овсах он стрелял с помощью егеря и потому охота оказалась
успешной, а вот второго уже бил с лабаза в одиночку и сделал подранка. Зверь
убежал  с поля в  густую лесную кромку, трещал там чащебником,  и  Зубатый в
азарте  полез  было добирать  подранка, но Хамзат встал грудью - не пустил и
сам не пошел. Тогда  вызвали по рации  охотоведа, но  тот припоздал, приехал
уже в  сумерках, когда соваться в заросли стало еще  опаснее, но зато привез
двух молодых, прогонистых кобельков, вроде как натаскать по кровавому следу.
Спущенные с поводков лайки тут же взяли след, метнулись в лес и через минуту
начали  профессионально  работать.   Зубатый  никому  не  разрешил  добирать
подранка, в сопровождении  Хамзата и охотоведа  сам  подошел и добил медведя
из-под собак. А те, взволнованные и восторженные не менее охотника, кинулись
к  нему,  стали ласкаться, прыгать на грудь и лизать  руки.  Тогда он еще не
знал характера лаек и решил, что они признали его, как хозяина, вожака стаи,
и  когда  выпили "на  кровях",  приобнял  охотоведа  и  попросил  по-свойски
подарить  кобельков.  Тот почему-то  замешкался,  задергал плечами,  но  тут
вмешался Хамзат.
     -  Подари,  Анатолий Алексеевич  просит! Он в долгу не  останется.ак  и
стали эти лайки любимыми и единственными собаками  губернатора: фокстерьер в
первый же день попытался взять  верх над новенькими, однако  зверовые собаки
сделать этого  не позволили, и  тогда он просто ушел из  дома. А разъевшийся
комнатный спаниель от ревности перекусал  всех домашних и настолько озлился,
что  пришлось свести  к ветеринарам  и усыпить.убатый забрался  в  вольер  и
присел. Взматеревшие  кобели  не  проявляли  прежней щенячьей  ласки, однако
все-таки  ткнулись носами в  щеки, потерлись  мордами  о  колени и  завиляли
хвостами. Они  существовали  рядом уже  третий  год, и теперь он хорошо знал
повадки  этих добродушных,  беззлобных  к  человеку  собак,  что  бы там  ни
говорили, но готовых признать  за хозяина любого, кто кормит и берет с собой
на зверя. И чем выше у них охотничьи качества, тем безразличнее они,  кто из
людей станет вожаком стаи. Вначале это обстоятельство шокировало и надо было
еще  привыкнуть  к   столь  неожиданной   продажности.  Он  отлично   помнил
преданность  и  верность служебных псов, того  же  Грома  - черного терьера,
который  заболевал,  если  Зубатый  на  день  задерживался  в  командировке,
отказывался есть  и пить  до  тех пор, пока вновь не  почувствует на  голове
хозяйскую руку.  Было  тайное подозрение, что и  погиб-то он по  своей воле,
когда Зубатого полтора месяца не было дома, а Саша вывел его погулять (тогда
еще жили в обыкновенной квартире на Химкомбинате)  и не удержал - будто бы в
поле  зрения Грома попал кот. Вырвал поводок из  рук подростка, рванул через
улицу и  угодил под колеса...убатый сжал кулаки  и  усилием  воли  остановил
воспоминания - дальше нельзя слушать  чувства, потому  что нить  памяти  уже
опять приплелась к Саше. Он механично ласкал и гладил любимых собак, играл с
ними,  таская за  хвосты и  вызывая  тем  самым  веселый визг.  В  замкнутом
пространстве вольера он окончательно успокоился,  согрелся собачьим теплом и
забыл больную  старуху и даже  дом на Серебряной улице. Но стоило  выйти  во
двор и затворить  дверь, как перед глазами,  будто  наваждение, вновь встала
девятиэтажная коробка  с квадратами  ярких  окон,  и  вкрадчивый  старушечий
голосок пропел за спиной:
     - А  что,  батюшка, тянет на это  место?...убатый умел  владеть  собой,
считал себя достаточно хладнокровным, понял, что такое неврастения, глядя на
некоторых слабонервных сотрудниц аппарата да в последнее время на свою жену,
и  не  хотел  поддаваться  излишним  чувствам,  способным  в  короткое время
разрушить психику. Он держался все эти полтора месяца, зажимая себя в кулак,
хотя физически ощущал,  как  горе,  будто  едкая  кислота,  уже  поразило  и
атрофировало определенный  участок мозга, отвечающий  за  силу  воли. И  все
равно Зубатый держался, стараясь даже не прикасаться мыслью к  случившемуся,
и ничего  не мог  поделать  только  с  невероятным  притяжением  к  дому  на
Серебряной улице. Но  и это бы  он  пережил, перемолол  в  себе необъяснимые
желания, и  болезненная короста постепенно  отвалилась  бы сама,  да сегодня
неведомо   откуда   возникшая   старуха   сковырнула   ее   с  хирургической
беспощадностью.н  стоял  на  хозяйственном  дворе  губернаторского поместья,
теперь уже чужого, слушал лай собак в вольере и  в самом деле  ощущал, будто
ему  отрубили правую руку:  чувствительная кисть, недавно  ласкавшая  собак,
почему-то онемела, очужела, как бывает, если отлежишь во сне.тоял,  думал  и
признавался себе,  что  все было  не  так,  что  от спаниеля не  он пришел в
восторг  на утиной охоте, а Саша, и это он  попросил купить щенка.  И  он же
потом вынудил взять у егеря фокстерьера. Зубатый только радовался внезапному
пристрастию  сына к  охоте и животным, поскольку  всегда считал, что на Сашу
большое  влияние  оказывают жена  и старшая дочь,  что  он из-за  постоянных
разъездов, командировок да и самой работы отца  получает женское воспитание,
поскольку  начиная  с  детсада  и  до  старших  классов  школы  его окружали
женщины-воспитатели, женщины-учителя  и женщины-репетиторы. И теперь то, чем
наполнили его, надо было разбавить мужским  началом,  а что здесь может быть
лучше охоты, где чисто мужской коллектив, где с оружием в руках нужно добыть
зверя?  Испытать стресс,  ощутить адреналин в крови, попробовать перешагнуть
через  собственный страх, когда в лесной кромке лежит  раненый  зверь и надо
идти  добирать его, лезть в сумеречные заросли без прикрытия и собак.се было
не так!  Не Зубатый, а Саша стрелял  тогда по медведю и сделал подранка. Это
он рвался  идти на добор, ибо у него в первый и  в  последний  раз светились
глаза истинным мужественным огнем. И они бы пошли  вместе, плечо к плечу или
спина к спине, но вмешался Хамзат - не пустил и  сам не пошел. Кричал на все
поле, грудью становился на  пути  и еще совестил, мол, ты куда сына  родного
толкаешь? А  Сашу нужно  было натаскивать по кровавому  следу,  как  молодых
кобельков, только один раз дать возсть  отработать по раненому зверю, и
он бы родился мужчиной, и тогда бы не случилось того,  что случилось... пока
ждали  охотоведа с собаками, он перегорел, обвял, потерял интерес,  хотя это
он  подошел  и дострелил медведя.  И  потом выпил со всеми, но уже стеснялся
поздравлений с полем, краснел, как  девица, и первого добытого зверя обходил
стороной.    Случайно    перехватив   его   взгляд.    Зубатый   увидел   не
семнадцатилетнего парня, а перепуганного, растерянного  мальчишку с вопросом
в глазах - что я натворил?...о еще оставалась  надежда, ибо Саше понравились
лайки, и он вроде бы загорелся,  однако не хватало ни смелости,  ни мужества
самому попросить их. Зубатый понимал,  что вот так, своей властью забирать у
хозяина выкормленных, выпестованных, к тому  же.  теперь проверенных в  деле
собак нельзя  ни по  каким правилам и законам. Понимал и  одновременно хотел
спасти положение,  и  стал говорить охотоведу,  мол, не плохо  бы этих  лаек
подарить молодому охотнику, чтобы он до конца испытал миг счастья и навсегда
пристрастился к мужскому  занятию -  в общем,  неверные, неправильные  слова
произносил,  потому и  не  мог быть  убедительным. Охотовед  слушал  и  лишь
моргал,  не зная,  как относиться к столь неожиданной, "незаконной"  просьбе
губернатора,  и  тут  опять  влез  Хамзат.  Отозвал  в  сторону  и  объяснил
популярно, по-кавказски, дескать,  что гостю понравилось  -  подари, а он уж
отдарится,  не  беспокойся.  Зубатый и  отдаривался за кобельков вот уже два
года: сначала нашел спонсора и заставил его раскошелиться на новый "УАЗ" для
охотоведа, потом пригнал ему  колесный тра А у охотоведа  аппетиты лишь
разгораются, недавно запросил  трелевочник  и делянку  строевого леса, чтобы
зимой,   в  межсезонье,  подзаработать  на  продаже   древесины  -  зарплата
маленькая...а наплевать бы  на все, пойди эти собачки  на  пользу! Не спасли
они  ничего,  и после  той  медвежьей  охоты  Саша  замкнулся,  долго  ходил
молчаливым,  а потом  вдруг  принес  и сдал  отцу дробовое  ружье и  чешский
карабин  "Брно",  привезенный в  подарок  из-за  рубежа.  Зубатый  попытался
добиться каких-либо объяснений, достучаться, а  уже было поздно, поскольку у
них в  доме стал появляться известный на  весь мир  режиссер  Ал.  Михайлов,
эдакий вальяжный, усатый котяра-барин. Впервые в  городе он возник с группой
поддержки во  время избирательной компании  президента  -  подрядился  силой
своего таланта пропихнуть его на высший государственный пост и, естественно,
представился губернатору. Заочно Зубатый знал режиссера, как облупленного, и
не  только  по  части театральной: когда-то  жена заканчивала у  него Высшие
режиссерские   курсы  при  ВГИКе  и  на  всю  жизнь  осталась   восторженной
поклонницей.азумеется, Ал.  Михайлов  был приглашен  в дом, произвел сильное
впечатление на  детей, и еще  тогда  Зубатый услышал от него  мимоходом, что
охота на птиц и зверей - это плохо и при современном оружии больше похоже на
убийство,  а  устраивать развлечения, убивая,- это несопоставимо  с понятием
гуманности. У  режиссера было много  аналогичных  теорий,  на  которые тогда
Зубатый  не обращал  особого  внимания,  относя их к джентльменскому  набору
светского льва.  Однако жена  имела иное мнение  и, похоже, начала капать на
мозги Саши. У  нее  в те дни  появился замысел "поступить" его  на актерский
факультет  и  определить  в семинар  мастера Ал. Михайлова. Она бы  и  дочку
устроила  туда же, но Маша уже заканчивала юридический факультет  в  местном
университете и собиралась уезжать к мужу в Финляндию. вот когда пришло время
поступать,   Ал.   Михайлов   неожиданно   воспротивился   и  начал   искать
компромиссные  решения,  как  сделать  из  Саши  актера.  Несмотря  на  свою
образованность,   барственнность  и   светскость,   жена   так  и   осталась
неисправимой  провинциалкой и  никак  не могла взять  в  толк,  что все  эти
столичные "штучки" хороши и великодушны, когда сидят  у тебя в гостях и пьют
водку.  Но стоит  лишь доставить некие абстрактные неудобства  в  их  жизни,
чем-то потревожить ее или даже нарисовать тревогу в перспективе, как они тут
же начинают изучать местные резервы. И вот с легкой руки Ал. Михайлова и при
энергичном  содействии  жены Зубатый  вынужден был  заниматься  организацией
студии при  областном  драматическом театре, куда Сашу  определили на учебу.
этого  момента  и  начался  двухлетний  путь на  крышу  дома  по  Серебряной
улице.амых разных версий и противоречевых слухов было очень  много, впрочем,
как обвинителей так и защитников, но так никто толком и не знал, почему Саша
поднялся на  девятиэтажку и прыгнул головой вниз на  железобетонный  козырек
подъезда,  заранее  положив  в  карман  короткую записку: "Я  слишком поздно
родился,  чтоб  жить  с  вами, люди".ля  Зубатого не существовало  ни  одной
правдоподобной  версии,  как  бы  его  ни уверял областной прокурор вместе с
начальником УВД, что тут еще нужно разобраться, не исключено, Сашу  толкнули
с крыши, имитируя самоубийство, с целью опорочить губернатора перед выборами
на  третий  срок.  правда, опорочили. Сын  погиб  за  неделю  до  повторного
голосования, и сразу резко упал  рейтинг популярности, а журналисты собачьим
чутьем  почуяли   раненого,  оставляющего  кровавый  след  зверя,  мгновенно
закрутили в буреломнике мнений и суждений. Тогда Крюков хладнокровно подошел
и добрал его из-под лающих газетных псов.
     Местное ФСБ прозрачно  намекало, что младший Зубатый одно время увлекся
сатанизмом  и баловался  наркотиками,  поскольку  в  студии  при  драмтеатре
собралась не молодежная талантливая элита, а всякая околотеатральная шушера,
точнее,  дети этой шушеры  - актеров, актрис, не  состоявшихся режиссеров  и
прочих непризнанных гениев, по которым плачет психушка, и что в  такой среде
нормальный  здоровый парень и за год сойдет  с ума. А педагоги,  подобранные
Ал. Михайловым и  приезжающие из Москвы читать лекции и принимать  экзамены,
будто бы подтягивая провинциальных студентов  до уровня  столичных, несут им
всякую ересь,  ориентируют на западные ценности и проповедуют такую  свободу
личности: мол, человек имеет право покончить с  собой, если того захочет.  И
если  он,  Зубатый,  сомневается  в  этом,  то  ему    дать   послушать
оперативную запись подобной лекции.
     Зубатый  соглашался  и  с  законниками, и  со службой безопасности,  но
никому не верил  и все время  жалел о  том, что  послушал Хамзата и не повел
Сашу на раненого  хищника.н снял  кепку,  собрал  с  железной крыши  вольера
мокрые  снежные  крохи,  растер  лицо,  голову  и встряхнулся.  Девятиэтажку
действительно было видно со двора, но другую, пролетарскую, крупноблочную  и
в  заречной части города,  совсем не похожую на  ту, что стояла на кирпичной
Серебряной  улице.  И  никаких  сумасшедших  старух  здесь  нет  и  быть  не
может!тиснув кулаки  и зубы,  он пошел к дому  и увидел на парадном  крыльце
жену.   Катя  была   тихая,  трезвая,  с  чистым,  не  заплаканным  лицом  и
единственным  неестественным  для нее предметом - дымящейся сигаретой  между
длинных, тонких пальцев.
     - Что ты бродишь? - спросила как ни в чем не бывало. - Иди домой.
     - Маше звонила? - Он сел на мокрые ступени.
     - Она звонила сама...
     Зубатый отнял сигарету у жены, затянулся и швырнул в лужу.
     - У нее все в порядке?
     - Какой там порядок, если погиб брат? - В голосе жены сразу послышались
слезы и, пожалуй, впервые за последнее время он почувствовал к ней жалость.
     Дочь отправили к мужу в Коуволу чуть ли не насильно, после похорон Саши
они  с женой ревели с  утра до ночи, беспрестанно заводя  друг друга, и этот
траурный тандем пришлось разорвать на третьи  сутки, чтоб не  сошли  с  ума.
Возле  "горячего"  финского  парня со  слоновьим  спокойствием Маше было  бы
лучше, чем с матерью-неврастеничкой.
     -  Давай  позвоним,  -  мирно предложил Зубатый  и  принес  из передней
телефонную трубку.
     - Зачем? Там уже ночь!
     - Мне просто хочется поговорить с ней.
     - Воз, Маша уснула. Не нужно будить и напоминать!
     - Тогда поговорю с Арвием.
     - Ты никогда не разговаривал с ним...
     - А сейчас хочу!  -  не сдержался  он: - Ты что, запрещаешь говорить  с
зятем?
     -  Не запрещаю, пожалуйста, - Катя уже заводилась на слезы. - Но он  не
говорит по-русски!ять принципиально не учил языка, не понимал ни слова, хотя
два года занимался бизнесом в России, и, когда приходил в  гости, сидел, как
чурка, хлопая  остекленевшими глазами. Но оставалось  легкое подозрение, что
Арвий многое  понимает и хитрит,  прикидывается, чтобы послушать, как о  нем
будут говорить в семье Маши, особенно ее высокопоставленный отец, ибо стоило
ему открыть рот, как зять начинал прислушиваться.
     - Успокойся! - буркнул он. - Звонить не будем.
     - Погоди! - спохватилась Катя.  - Почему тебе вдруг приспичило звонить?
Ты что-нибудь слышал? Знаешь? него уже не было настроения  рассказывать ей о
ненормальной старухе, хотя  на  мгновение захотелось  поделиться  с  женой и
обсудить,  почему совершенно незнакомый человек  бросил  ему малопонятные  и
страшные обвинения.
     - Ничего я не слышал, - отмахнулся Зубатый. - Пойдем ужинать, выпьем по
рюмке...
     - Толя, ты что-то не договариваешь! О чем ты хотел говорить с Машей?
     - Да ни о чем!
     -  Тогда  почему  спрашиваешь, все  ли в  порядке? У нее должно  что-то
случиться?
     - Ну с чего ты взяла?! С чего?на ответила текстом из какой-то пьесы:
     - Материнское сердце не обманешь...
     - Сегодня на Серебряной подошла какая-то старуха, - неожиданно для себя
признался он. - И напророчила... В общем, все это ерунда.
     - Постой, что она напророчила?
     - Да она больная, сумасшедшая! Не стоит обращать внимания...
     - Заикнулся - досказывай! Что ты скрываешь от меня? О Маше говорила?
     - Нам нужно беречь ее...
     - От чего?
     - Толком не понял. Несла какой-то бред...
     - Найди эту старуху и спроси! Неужели не понимаешь, как это важно?
     - Хорошо, найду и спрошу! - рассердился он. - Хватит об этом!
     -  Почему  ты  на  мне  срываешь  зло?  Почему  все  время  кричишь  на
меня?убатый промолчал, а Катя вновь стала плаксивой и жалкой.
     -  Я теперь стану думать  о твоих  словах...  Как  бы с Машей ничего не
случилось.
     - Думай! - бросил он, отворяя двери.  - Мне уже  отсекли правую руку...
Зубатого  язык бы не повернулся впрямую  обвинить  ее в  чем-то или  хотя бы
высказать претензии, однако он считал жену  виновной в том, что произошло, и
считал так давно, еще до гибели  Саши, когда она  втянула сына в театральную
богемную жизнь  и отняла  последнюю  возсть  пробудить  в  нем  мужской
хара Да,  здесь медвежью услугу оказал  знаменитый  Ал. Михайлов; одной
матери  вряд  ли бы  удалось согнуть упрямого,  себе  на уме,  сына, а  этот
респектабельный, всемогущий барин и органичный актер  играючи убедил  парня,
что  у  него  явный  талант  лицедея.  Просто  мужик  приехал  в  провинцию,
расслабился, а тут еще встретил свою  ученицу, вспомнил что-то из молодости,
и  ему  захотелось побыть немного  широким  и  благородным. Разумеется, Катя
цвела и пахла от радости, а Саша сдал карабин и почти перестал разговаривать
с отцом, и однажды, когда Зубатый собирался на охоту, открыл  дверь к нему в
кабинет,   понаблюдал,   прислонясь  к   косяку,  и   обронил  фразу,  почти
скопированную у режиссера:
     -  Убивать  для развлечения  -  средневековье, папа.отом  он  много раз
жалел, что взвинтился и сразу заговорил грубо, по-мужски, полагая, что никто
не  слышит,  но  сдержаться  не  мог,  ибо  не  терпел лицемерия,  тем  паче
зазвучавшего из сыновьих уст.
     - Ты мясо ешь? - спросил.
     - Да, я плотоядный, - дерзковато признался Саша.
     - Значит, кто-то  должен убить животное, а ты только есть? Кто-то режет
горло,  сдирает шкуру, пачкает  руки в  крови,  а  ты аккуратненько вилочкой
ковыряешь жареную котлету. И остаешься гуманистом? Ты чист и безгрешен?
     - Это демагогия, папа.
     - Если это демагогия - ешь морковку и траву!
     У сына уже тогда была мешанина в голове, хотя он только начал учиться в
студий,  причем  мешанина  с  ярко  выраженным   юношеским  максимализмом  и
откровенными  атавизмами детства.  Когда-то таких называли  просто и емко  -
недоросль.
     - Я бы с удовольствием  стал  вегетарианцем,  - как-то вдруг беспомощно
признался Саша. - Но для работы мозга нужен животный белок. И для роста мышц
тоже...
     - В  таком случае соси  титьку! - в сердцах посоветовал он, и тут из-за
спины Саши вывернулась Катя.
     - Ты как разговариваешь с сыном?...
     Тут  и случилась их первая, не связанная  с  театром, семейная  крупная
ссора, еще больше испортившая отношения с Сашей, а вернее, отдалившая его от
отца. Внешне это почти не проявлялось, и через несколько дней все утряслось,
сгладилось, но не само собой, а с помощью челночной дипломатии Маши, которая
будто бы тайно бегала от отца к матери,  затем к Саше и обратно.  У  нее был
дар международного  политика, умеющего сглаживать углы, находить компромиссы
и предотвращать  войны.  Но вот  что  она нашла в этом  финском  бизнесмене,
обликом  и характером  напоминающего  туповатого, но способного  пролезть  в
любую  нору,  фокстерьера? Как-то  не  хотелось  верить, что только деньги и
жизнь в благополучной и тихой стране Суоми...осле того, как сын отказался от
охоты, неожиданный интерес к ней проявил сам Ал. Михайлов.днажды  он пришел,
когда  Зубатый  собирался  на  открытие  весенней  охоты  и  был  в  хорошем
расположении  духа.  Для каждого  мужчины,  когда-то  испытавшего  охотничью
судьбу  и  чувства ловца, добытчика, те самые  чувства, что отличают его  от
женщины, сама охота начинается намного раньше, чем выход в поле - со сборов,
поскольку они становятся чуть ли не религиозным ритуалом. И вот  понаблюдав,
как губернатор  священнодействует  с  одеждой, боеприпасами  и оружием, этот
светский лев вдруг пожелал съездить с Зубатым хоть  разок, без ружья, и лишь
посмотреть,  что  же такого магического есть  в  древнем  занятии и чем  оно
притягивает  людей.езоружный Ал.  Михайлов  едва  выдержал полчаса, и будучи
человеком   артистичным,  творческим,  не  смог  безучастно  наблюдать,  как
невысоко над головой, с треском и шелестом крыльев летят стаи гусей и  вдруг
падают  от  удачных выстрелов. Он выхватил у егеря  ружье  и с  мальчишеской
страстью,  забыв о  своей известной персоне, упиваясь неведомой  и диковатой
радостью, открыл пальбу.ежиссер не сбил ни одной птицы, да и без опыта сбить
не  мог в  принципе, но  один из  егерей,  желая  ему потрафить, сдублировал
выстрел,  и когда матерый гуменник рухнул под ноги, Ал. Михайлов превратился
в  охотника.  Впоследствии  он  купил  несколько  дорогих  и  редких  ружей,
позанимался  стендовой  и  пулевой стрельбой, после чего  стал приезжать  на
открытие  каждого  сезона.  Охотился на  все,  что шевелится,  бил  кабанов,
медведей и лосей, однако с особой хладнокровной страстью  стрелял по гусям и
валил их  десятками, что в самом деле напоминало убийство...В парадной зале,
где  предыдущий  губернатор  устраивал  балы,  Зубатый   увидел  на  зеленом
карточном столике большую храмовую икону, горящие перед  ней церковные свечи
в старинном канделябре. Показалось, в  воздухе витает запах ладана.то что-то
было  новенькое  в  поисках  утешения  жены: она  всегда  подчеркивала  свои
атеистические  убеждения  и скептически относилась  к истовым новообращенным
христианам-актерам. Видимо, смерть  Саши встряхнула ее, поскольку сама пошла
к владыке и договорилась, чтобы покойного отпели в  кафедральном соборе, ибо
своенравный  настоятель  отказался  соборовать  самоубийцу,  а  сам  Зубатый
старался не вмешиваться в тонкости православных традиций. Однако после этого
в  церковь  больше  не ходила,  заливая  горе  валерьянкой  и  коньяком,  не
поддаваясь  ни  на  какие  уговоры, что  лучше первое время  быть  на людях,
заняться  каким-то делом и не оставаться в одиночестве.огда-то Катя работала
в ТЮЗе очередным режиссером, ставила  детские спектакли с зайчиками, мышками
и  была  почти счастлива.  Как  только Зубатого назначили тогда  еще  главой
администрации области, ушла на "вольные хлеба",  подыскивала  себе  пьесы  и
делала  один  спектакль  в  год.  Но  всегда  оставалась  недовольной  своим
творчеством, хотя премьеры  проходили  с  полным  аншлагом,  местная  пресса
нахваливала  и  отвешивала  комплименты,  а причина тут  была  одна  -  жена
губернатора. И потому недовольство часто  оборачивалось против мужа, который
находил спонсоров  или  выкраивал  бюджетные деньги  на постановки и  помощь
театрам,  таким   образом  неожиданно  завоевывая  себе   славу  покровителя
искусства.
     То  есть  получался  обратный эффект: рассчитывал  помочь  жене,  чтобы
избежать домашних обид и разборок, а  помогал себе  и тем самым  вызывал еще
больше упреков. В последнее время, когда Катя стала руководителем студии при
драмтеатре,  круг   этот   разорвался,   однако  после   смерти  Саши   жена
категорически  отказалась  выходить  на  работу,  мол,  ей  все  там   будет
напоминать  о  сыне,  и  теперь  Зубатый не  знал, чем ее занять.  Ко  всему
прочему, в  театре  началась отвратительная  и мерзкая  возня  за  вакантное
место, и к покровителю, уже не имеющему официальной власти, втайне зачастили
ведущие актеры и режиссеры, вроде бы  с соболезнованиями,  а на самом деле с
доносами друг  на друга.  И  если  в  прошлом их фантазии  ограничивались  в
основном взаимными обвинениями в антисоветизме и  антипартийности, то сейчас
те же  люди,  разве  немного постаревшие, уличали  друг друга  в  голубизне,
лесбиянстве и педофилии.
     Икона и свечи несколько вдохновили: может, здесь она найдет  отдушину и
пристанище для своей мятущейся  души? И только так подумал, как жена вошла в
зал, молча и бездумно прикурила от свечи и дохнула дымом.
     -  Я на  кладбище  была.  Потом владыка  заезжал,  с отцом  Михаилом...
Молебен отслужили в храме. Сегодня сороковой день...

     Полномочия  он  сложил сразу же,  как только  узнал разгромный  счет  и
теперь, согласно областному  закону, ходил на работу вроде бы для подготовки
хозяйства к сдаче вновь избранному губернатору, а на самом деле  по привычке
и еще потому, что  надо  было  ждать из Москвы приказа о  новом назначении -
скорее всего, генеральным директором Химкомбината.
     Да и тяжело было оставаться дома и смотреть, как жена постепенно сходит
с  ума.го  обязанности  исполнял  первый  заместитель,  приземистый,  тучный
молдаванин Марусь, прошедший с ним всю дорогу от  комсомола и потому в узком
кругу  носивший  прозвище Мамалыга.  Несмотря  на  вес  и  неповоротливость,
человеком он был деятельным, энергичным,  подкованным  во всех хозяйственных
вопросах, так что  Зубатый  был спокоен. Но  сам Марусь, привыкший всю жизнь
ходить  под ним,  бегал советоваться по каждому поводу,  и  в  администрации
считали,  что управляет по-прежнему Зубатый. Несколько раз он  публично, при
большом стечении  чиновников, а потом  и журналистов, опровергал все  слухи,
говорил, что после сдачи дел  и инаугурации поздравит нового  губернатора  и
уйдет с высоко поднятой  головой,  и ему вроде бы  верили, но за десять  лет
привыкли и не хотели расставаться, с опаской поглядывая на молодого, бойкого
реформатора Крюкова - как-то еще будет?ам не зная, зачем, Зубатый считал дни
до инаугурации, и каждое утро то с  облегчением, а то  со странной тревожной
печалью отнимал один день. Оставалось еще четыре.ак всегда с утра он зашел в
вольер,  потрепал холки  обрадованных лаек, пощупал носы  и, снова вспомнив,
как достались ему любимые собаки, решился в  один момент - взял на сдвоенный
поводок, вывел и посадил в машину.
     - Мы куда, Анатолий Алексеевич? - спросил телохранитель Леша.
     - В охотхозяйство. - обронил он и потом молчал всю дорогу.
     В избирательную  кампанию  это  хозяйство  стало  одним  из  аргументов
Крюкова: как только не изощрялись журналисты-наемники, какие только картинки
не рисовали местные карикатуристы относительно царских увлечений губернатора
и  расходовании  бюджетных  средств.  На  самом деле на  обустройство базы и
содержание  охотугодий  не  ушло  ни  единой  бюджетной копейки:  спонсоров,
желающих вложить какие-то деньги в возсть поохотиться с губернатором, а
заодно решить свои вопросы,  было в очередь выстраивать. Однако все они
скромно промолчали,  когда в прессе пошла лавина вранья,  никому не хотелось
признаваться в угодничестве, которое  еще недавно  выдавалось за  радение  о
природе,  и теперь судьба охотхозяйства висела в воздухе  - говорили, Крюков
ненавидит охоту и презирает людей, ею занимающихся.
     Зубатый приехал без предупреждения и застал охотоведа  Чалова врасплох.
Испуганный и  смущенный, он бестолково засуетился, а тут  еще увидел собак и
окончательно растерялся.
     - Забери их назад. - Зубатый передал  ему спаренный поводок. - Они тебе
нужнее... увидел, как Чалов заморгал, недоуменно задергал плечами.
     - Анатолий Алексеевич... Я все понимаю, но подарок есть подарок...
     - Извини, тогда нехорошо получилось. Пусть они ходят на охоту, что им в
вольере сидеть?
     - А  когда же ты на охоту?  Сейчас бы  лося по чернотропу, с собачками,
а?.. Егеря у меня отличились нынче, две чищенные берлоги нашли! В одну-то уж
точно ляжет и по первому морозцу бы...
     - Приеду,  - пообещал Зубатый. -  Сразу  после инаугурации.н  уже сел в
машину, когда охотовед опомнился.
     -  Что теперь с  хозяйством  будет, Анатолий Алексеевич? Жалко, столько
труда вбили. Крюков, говорят, совсем не охотник.
     - Говорят... Да ведь раз приедет, посмотрит и втянется.
     - Нет уж. Если за душой страсти нет, не втянется.
     - А ты его втяни.
     -  Я  научу,  что делать,  - вдруг заговорил Чалов с оглядкой. - Угодья
вместе со штатом надо передать Химкомбинату. Ты уйдешь туда генеральным...
     - С чего ты взял? Кто сказал?
     - Все говорят! Ты послушай меня!..
     - Ладно, и так не пропадет. - ощущая прилив тоски, отмахнулся  Зубатый.
- Поехали, Леша!
     Собаки  на  поводке сначала  залаяли,  потом  заскулили,  а  когда джип
развернулся,   завыли  низко,  по-волчьи.  Или   этот   вой  был  в  душе  и
воспринимался  лишь  собственным  ухом?о  дороге  он   немного   успокоился,
отвлекся,  но  как ни  старался,  не мог  отделаться  от навязчивого  голоса
охотоведа  и ощущал тихое недовольство.  Дело в том, что как только он сел в
губернаторское кресло - еще не избранный народом, а назначенный президентом,
в администрацию потянулся косяк учителей. Каждый считал своим долгом чему-то
научить Зубатого,  каждый стремился прочитать лекцию по какому-то  предмету,
изложить свою, единственно правильную точку зрения,  подсказать,  поправить,
объяснить.  Учили   все,  от  деревенских  мужиков   до  директоров  крупных
предприятий и вузовской профессуры, давая уроки власти, экономики, политики,
психологии,  всего, вплоть  до бытовых мелочей, будто он  с  неба  упал и не
ведает  земной  жизни.  И  Зубатый  слушал,  пока не  увидел,  что  все  эти
наставники  и  учителя  преследуют  исключительно меркантильные  интересы  и
блещут  умом, чтобы понравиться губернатору, стать ему нужными, поднять свой
престиж и войти в круг лиц, оказывающих на него влияние. Глядишь, он оценит,
возьмет в свой аппарат или советником,  назначит на должность,  поддержит на
выборах,  поможет поставить спектакль, а то просто даст на  бутылку. сейчас,
отмахиваясь от навязчивых советов охотоведа,  он  внезапно подумал: что если
юродивый старец и старуха с улицы Серебряной тоже  из тех учителей, жаждущих
наставить Зубатого на путь истинный, припугнуть, поставить в психологическую
зависимость  и,  в  итоге,  повлиять на  него для  достижения каких-то своих
целей?ак  он  думал и  утешал себя, пока не въехали в город,  который  разом
отмел  все   иллюзии  и  надежды.  Войдя  в  свой  кабинет,  Зубатый  вызвал
отдыхающего  с  утра  Хамзата  и  предупредил  секретаря,  чтобы  никого  не
впускали,  однако  пришел  Марусь,  отказать  которому  было  нельзя,  затем
начальник  финансового департамента,  после  него  -  начальник департамента
культуры и пошло-поехало. Когда явился Хамзат,  Зубатый закрылся на ключ, но
сесть  не пригласил,  оставил  на коврике у  порога,  откуда докладывали или
держали ответ  все провинившиеся чиновники. Начальник личной охраны, видимо,
решил, что  шеф  опять не спал ночь и поставил на ковер  из-за рассеянности,
потому выждал пять секунд и шагнул было к приставному столику.
     -  Стоять! - не  глядя,  обрезал  Зубатый.  - Старуху  вчера  видел  на
Серебряной?орячего кавказского скакуна он взнуздывал редко, тем паче сейчас,
когда  Зубатый  уже не имел ни силы, ни  власти. Хамзат  противился  удилам,
вскидывал  голову,  мотал  ею,  уклонялся и  все-таки еще не  смел выплюнуть
гремящий  на зубах металл, поскольку не хотел,  чтобы ему напоследок порвали
губы. Он вмиг оставил все дурные привычки и лишь побрякал удилами.
     - Да, видел.
     - Хорошо запомнил?
     - Горбатая, с кошелкой...
     - Не горбатая, а сутулая.
     - Анатолий Алексеевич, я не русский...
     -  Это  известно.  Срок  -  три  часа.  Возьми  своих  людей,  подключи
участкового... Кого там еще? Местных оперативников, домоуправление...
     - Все понял.
     - Ничего ты не  понял! Установи, кто она  и где живет. Не задерживай  и
вообще на  глаза  ей не показывайся. Это сугубо личное дело. Только  принеси
мне адрес и имя.
     - Сделаю, Анатолий Алексеевич. - Звякнул удилами и при этом ухмыльнулся
одними глазами - шоры бы ему. -  Запомни мои слова. Не все  потеряно, мы еще
будем на  горе. Только силы  надо,  чтоб  подняться.  Мы  еще ладонь ко  лбу
приложим и  посмотрим сверху.амзат удалился молча, унося затаенную восточную
улыбку.отом  опять  пошли,  а  вернее,  крадучись от  всех,  побежали  люди,
чиновники поменьше, с  единственным вопросом  -  что с  нами будет? У многих
оставалась  надежда,   подтвержденная   лишь  слухами,  что   Зубатый  уйдет
генеральным  директором   монстра  химической  промышленности,   обогащающей
ядерное топливо,  а значит,  будет набирать штат, кто-то рассчитывал, что он
останется  в  администрации  вице-губернатором... В  общем, люди  заботились
только о  своем будущем и откровенно старались понравиться и хоть чем-нибудь
угодить. По слухам, в правительстве области многие жалели, что Зубатый ушел,
некоторые относились нейтрально и откровенным предателем оказался всего один
- советник  и эксперт  по  экономическим вопросам Межаев, который  с началом
избирательной  кампании открыто перекинулся в стан Крюкова, как  говорили, с
надеждой  на должность  вице-губернатора.  Зубатый  давно  чувствовал:  этот
обязательно  когда-нибудь  предаст,  но  держал  возле  себя  как  отличного
специалиста.  Конечно,  Межаев давно  вырос из  должности и мог  бы спокойно
занять место Маруся, но куда того  девать? вот неожиданно Межаев заявился  в
приемную экс-губернатора и стал требовать встречи. Зубатого это взбесило, он
велел  секретарше кликнуть  телохранителя  Лешу  Примака,  который  выставил
визитера  за двери  администрации, и распорядился больше никого не впускать.
Он принимал только  своих работников и  давно  отказался вести  личный прием
граждан,  поскольку  не обладал  полномочиями  и  ничем  помочь  не  мог,  а
обнадеживать пустыми  словами  не  хотел.  Однако  секретарь-референт  вдруг
доложила, что уже в третий раз пришла молодая женщина по фамилии Кукшинская,
требующая принять ее по личному, жилищному вопросу.
     - Отправь к Марусю, - отмахнулся он.  - Появится Хамзат - сразу ко мне.
полудню  начальник личной  охраны  должен  был  принести  адрес  сумасшедшей
старухи,  но  не принес  и  в  администрации не появлялся. Еще через час  он
попросил секретаря  тайно  пригласить  Зою  Павловну Морозову,  председателя
областного избиркома, сразу же усадил ее  в комнату отдыха и велел никого не
впускать. Зоей он работал и в комсомоле,  и на Втором конном заводе, и потом
еще  много раз судьба сводила и разводила  их. и Зубатый никогда не тянул ее
за собой,  как Мамалыгу, никуда не подсаживал; она шла за ним по собственной
воле  и  ни  разу ни  о  чем  его не попросила.  И  сейчас  тоже  оставалась
независимой, подчиняясь Центризбиркому - в том и заключалась вся честность и
прелесть  отношений,  о  которых  в  администрации  области  никто  даже  не
догадывался.  По  крайней мере, хотелось  в это  верить. Она  была той самой
рабочей  лошадкой,  способной  тащить  в гору  любой воз без кнута и ропота,
забыв  о  себе и личной жизни, и  при этом обладая  поразительной памятью на
события,  лица и  ситуации.  Как-то незаметно,  неожиданно  вышла  замуж  за
пьяницу-конюха,   родила,   разошлась,  умудрилась   вырастить  дочку  между
командировками,  выдать  замуж  и  теперь  нянчила  внучку  -  так выглядела
официальная легенда ее скрытной жизни. Оставаясь вдвоем, он  иногда  называл
ее   комсомольским  прозвищем  Снегурка,   как  пароль  или   предложение  к
доверительному  разговору. доверие это  давно  стало безграничным, поскольку
будучи еще председателем горисполкома, он выбрал из многих нейтральных, ни в
чем не замешанных близких Зою  Павловну и попросил страховать тыл - то есть,
отслеживать  и анализировать любую информацию, от газетных заметок до слухов
и сплетен, так или иначе касающуюся его, как чиновника и личность. Шесть лет
комсомольской  работы  на  разных уровнях,  в среде молодых, предприимчивых,
склонных  к  интригам  и  просто подлых людей,  в  этой кузнице  кадров  для
партийных  органов и КГБ, где  стучал каждый  второй на каждого второго, его
научили,  как  идти вперед,  не  опасаясь  удара в  спину.  Снегурка  честно
работала все  время губернаторства, но около года назад  скромному чиновнику
управления  административных  органов, даже  не спрашивая  мнения  Зубатого,
предложили место председателя избиркома.лучилось это не потому, что Морозову
наконец-то заметили и оценили; давний  оппонент губернатора,  Крюков, теперь
уже  бывший депутат Госдумы,  сейчас  победивший  на  выборах, готовил  себе
место, разрабатывал  почву  и через третьих  лиц рассаживал "своих"  людей в
области.  Придумать  что-то  новое   в  аппаратных  играх  и  интригах  было
невоз,  поэтому комсомольская система  всюду  работала безотказно,  как
трехлинейная винтовка.стественно, принципиальная Зоя  Павловна сняла с  себя
обязанности тайного помощника-информатора и  что теперь  творилось у  него в
тылу,  известно было лишь Крюкову...сли  бы  не  эта  щепетильность, она  бы
наверняка узнала, почему  Саша прыгнул с крыши дома...н пригласил  Снегурку,
не имея представления, как начать разговор, и потому рассказал все, о чем не
мог  поведать никому:  от мучительной потребности  приходить  на  Серебряную
улицу в час смерти сына, до ненормальной старухи и ее обвинений.оя Павловна,
как  председатель избиркома,  не чувствовала  себя виновной, что он проиграл
выборы, все было честно, и это тоже нравилось Зубатому.
     - Ты мне скажи, кого я мог послать на муки? - Зубатый так расслабился в
ее присутствии, что сам  услышал отчаяние в  голосе. - Кого я мог смертельно
обидеть?..  Понимаешь, говорит,  старца святого обрек на геенну  огненную. И
будто  он -  мой  родственник, даже  предок!.. Нет, это видно, она не совсем
здорова. Но  почему говорит именно такие  слова? Ведь всякий  бред имеет под
собой  реальную  основу... И наблюдает за  мной давно,  не  первый  вечер, а
заговорила на сороковой день, как погиб Саша... Что это?
     - Здесь смущает  выражение -  геенна  огненная, - задумчиво проговорила
Снегурка и поежилась. - Она так и сказала?
     - Так и сказала... Понимаешь, утлая такая старушонка, а говорит и будто
гвозди забивает. Такая сила в ней... И голос  пророческий, это потом  только
услышал. Нет, она не просто больная...
     - Похожа на  типичную кликушу, потому выводы делать еще рано, не все уж
так плачевно,  -  заговорила Снегурка тоном  доктора. -  Вот  словосочетание
необычное, средневековое. Теперь и кликуши так не говорят. Геенна огненная -
это ад.
     - Ну  кого я мог в ад отправить?..  Может, она имела в виду конкурентов
на прошлых выборах?
     - Не исключено...
     - Но кто из них туда попал? Один в банке сидит, второй держит городской
рынок. Ничего себе, геенна огненная!
     - Погоди, Толя,  не горячись и  не отчаивайся.  Все это очень похоже на
иносказание.  -  У  нее  была  совсем  не  женская  привычка  -  в  глубокой
задумчивости грызть ногти, отчего руки всегда напоминали руки хулиганистого,
лишенного родительской опеки, подростка. - Ты у отца давно был?
     - Да уж скоро два года...
     - На похороны не поехал?
     - Куда ему? Три тысячи верст, да и хозяйство не на кого оставить...
     - Он один так и управляется?
     - Я же говорил, он упертый...
     Отец остался в Новосибирской области и на переезд к сыну не соглашался.
Он всю  жизнь  был  совпартработником,  как  раньше писали,  прошел  путь от
рядового комсомольца-целинника до  первого  секретаря  райкома  партии, а  с
началом  перестройки  публично  проклял  генсека,  уехал  на  заимку,  завел
фермерское хозяйство  и  все это  время  карабкался в  одиночку, не принимая
никакой помощи. Зубатый уговаривал его переехать к нему в область,  на выбор
дать самые  лучшие земли, ссуду,  технику и  еще  покупать продукцию, однако
старик стоял намертво.
     - Рыночники  хреновы! -  резал  правду-матку.  -  Государство  в  базар
превратили, народное добро разворовали!днако когда Зубатый приехал  с Сашей,
то  отец при виде  внука неожиданно  попытался скрыть свои  коммунистические
убеждения и верность партии, даже просил,  чтобы оставили ему внука на год -
настоящего  мужика  из  него  сделать.  А свое  нежелание  уехать  из Сибири
объяснил так:
     - У  вас  в России, -  сказал,  - кедра не растет. А  я очень уж  люблю
шишкобойный промысел. Так что не поеду я...тец всю жизнь не особенно тянулся
к родне, своих брата и сестру в  последний раз  видел лет  двадцать назад, к
сыну приезжал всего трижды, и в последний раз десять лет тому. Малой родины,
куда  начинает  тянуть  к  старости,  у  него  не существовало: родился  под
Астраханью,  где  после  детдома оказался  его отец,  но прожил  там  год  и
переехал в Липецкую  область, оттуда в армию, потом на целину, с  целины  на
север  Новосибирской области,  где  ему  больше  всего понравилось,  и  где,
сказал, умру.  В  свои  семьдесят отец еще лазал по  деревьям, как обезьяна,
накашивал сена на все хозяйство, доил коров, сбивал масло, обихаживал пасеку
в сорок ульев - и все в одиночку! В переносном  смысле, конечно, у отца была
не жизнь - ад, но добровольный, из-за  собственной комсомольской упрямости и
своеобразного протеста против гибели Советского Союза.
     -  Дай  мне  подумать,  - попросила  Снегурка. - Я сразу так  не готова
ответить...А вот к отцу бы надо съездить, Толя.
     - Скоро съезжу, будет время...
     - Желательно вместе с женой и дочерью.
     - Нет, пусть уж Маша сидит в Финляндии! Там хоть спокойнее.
     - Это тебе  спокойнее, - она хотела добавить что-то еще, но не решилась
и встала. - Старайся не думать об этой кликуше и о  пророчествах тоже.  А то
мы чаще сами называем беду.
     - Как тут не думать? Из головы не выходит...
     -  Хотя, знаешь,  Толя,  в  чем-то она права. Пойди  в храм сегодня  же
вечером.  Вместо  того,   чтобы  на  Серебряной  улице  торчать.убатый  лишь
вздохнул, но Зоя Павловна уже  села на любимого конька и погоняла - пока что
мягкой плеткой.
     - Нет, ты постой в  храме и послушай. Просто так,  с закрытыми глазами,
будто один  стоишь и  вокруг никого.  Ну если не можешь  с  народом, езжай в
монастырь,  там  мирских  на службе  обычно не  бывает,  только  послушники.
Хочешь, я  позвоню и тебя  там  примут...аньше он отказывался довольно резко
или  вообще  слушать  не хотел,  и сейчас чувствовал, как  противится  душа,
однако сказать об том вслух не посмел.
     -  Ты же  знаешь,  тесно  мне в храме, даже когда  пусто...оя  Павловна
только  руками  развела,  ушла  к  двери и оттуда  словно  бичом  в  воздухе
щелкнула.
     -   А  ведь   старуха   правду  сказала:   Господь  нас   через   детей
наказывает!негурка давно  и безуспешно пыталась  привести Зубатого в храм, и
это теперь скорее  напоминало  некий спор,  поединок - кто  кого.  Сама  она
действительно  была  глубоко  верующим человеком, еще  с тех,  комсомольских
времен, когда переодевшись, чтобы не узнали,  бегала в церковь. Откуда у нее
это пошло, когда началось, даже сейчас, в пору абсолютной  свободы  совести,
оставалось тайной, впрочем,  как и ее религиозность.  Большинство чиновников
аппарата  демонстративно  крестились,  стояли  со   свечками,  в  разговорах
оперировали  евангельскими  оборотами, нарушая заповедь не  поминать всуе. А
Зоя  Павловна, как и  прежде, снимала  и  так бедненький макияж,  повязывала
платочек до глаз и задами-огородами шла на вечернюю службу. В  представлении
Зубатого это и было проявлением настоящей веры и догадаться, отчего Снегурка
всецело полагается  на божью  волю,  особого труда  не  составляло. Она  и в
комсомольской  молодости   была  непривлекательной,   все  свободное   время
пропадала  на  ипподроме, с лошадьми, и почти не следила за собой.  Ко всему
прочему, еще  в ранней юности упала с коня, сломала ногу  и осталась немного
хроменькой, хотя из-за подвижности, стремительности ума и уникальной  памяти
убогой никогда не  выглядела.  В  горком ее взяли, потому  что  красавиц там
сидело много, а работать  всегда оказывалось некому.  Когда Зубатый вырос из
комсомольских  штанов  и  его,  физика-ядерщика  по  образованию,  назначили
директором  Второго  конного  завода,  Снегурка  сама  напросилась   к  нему
зоотехником и три года  не  выходила из конюшен.  Разумеется, личная жизнь у
Зои не удалась и, наверное, приходя на ипподром и в церковь, она чувствовала
себя  немного  счастливей.днажды  Зубатый  все-таки пошел  с  ней на  ночную
пасхальную  службу  из  чистого любопытства, но промаявшись в душной тесноте
часа  полтора, надумал уйти,  и когда кое-как  разыскал  Зою  Павловну, даже
подойти к ней  не  решился: в толпе убогих старух стояла не привычная  серая
мышка, а преображенная,  красивая и какая-то очень уж нежная женщина.ожалуй,
еще  бы тогда  Зубатый поставил первую вешку на  дороге к храму,  если бы не
одно  вопиющее обстоятельство.  Эта  истовая  молельница  по жизни  была  на
редкость   несчастливым   человеком,  которого   преследовало  лишь  горе  и
разочарование. В молодости она ведь наверняка  просила у Бога хорошего мужа,
а попался законченный алкоголик, конюх с конезавода, который  после рождения
ребенка чуть не зарезал  ее, попал в тюрьму, где и  сгинул от открытой формы
туберкулеза. Зоя  рвала  жилы,  поднимая  дочь,  потому  как  скоро ее  мать
неожиданно  разбил паралич,  и она  двенадцать лет пролежала,  прикованная к
постели, превратившись в капризного и даже злого ребенка.оя Павловна вынесла
все, и казалось бы,  после таких  пыток просто обречена на достойную  зрелую
жизнь.  Даже  в  самых тяжких божьих  испытаниях и  наказаниях  должен  быть
предел!  Если  его  нет,  значит,  не  может  быть и  самого  всевидящего  и
справедливого  Божества. Кто-то  есть, обладающий высшей силой, но тогда это
не  Бог.очь Снегурки, говорят, красавица писаная, и года не прожила замужем,
загуляла,  связалась  с  черными,  стала   торговать  на   рынке,  будто  бы
проворовалась и откупилась, а потом подбросила внучку матери  и  вот уже два
года,  как пропала без вести. У начальника УФСБ была проверенная информация,
что  ее  насильно  вывезли из  страны и продали  сначала в Турцию, а потом в
Арабские Эмираты.олько об этом наказанной  через своего ребенка Зое Павловне
никто никогда не говорил.осле гибели Саши и особенно после вчерашней встречи
на Серебряной улице  Зубатый думал об этом и соглашался, что он сам  жил без
Бога  и не всегда  по совести, и в  общем-то, наверное, достоин кары с точки
зрения  религиозных  догм. Но за  какие  же грехи этой святой женщине  такое
наказание?  Когда в то  же время местная братва, вчера еще державшая  пальцы
веером, сегодня сложила их в троеперстие и, валяя во рту жвачку, крестилась,
жертвовала деньги, добытые разбоем,  и по Божьей воле  получала все блага от
жизни. Ни  у кого  никто не умер, никто  сам не  заболел, не  иссох - только
морды  толстели.  чья  же  еще  воля,  если  не  Господняя,   реализуется  в
храмах?ейчас,  когда  Снегурка  ушла,  повторив  слова  безумной  старухи  о
наказании через  детей,  Зубатый  вдруг подумал,  что она  наверняка знает о
судьбе своей  дочери. Слишком жестко  и  выстраданно произнесла эту  роковую
фразу!  еще  подумал:  вот такая  женщина, как  Зоя  Павловна,  когда-нибудь
окончательно постареет  и станет тоже кому-то пророчествовать...амзат явился
лишь  через  шесть часов  и  теперь сам остался  на коврике у порога. Он  не
привык проигрывать и почти не умел переживать поражение: все, что было в его
кавказской,  несдержанной  душе,  красовалось  сейчас  на  смуглом  лице.  В
спокойном,  штатном  состоянии   начальник  личной  охраны   казался  вполне
нормальным, даже  немного меланхоличным, воз, оттого, что был физически
сильным человеком, хорошо знал свое  дело  и умел управлять подчиненными. Но
при  этом  в  нем  все  время  тлел  фитиль,  готовый взорвать его  в  любое
мгновение.огда-то Хамзат  работал в  контрразведке на закрытом  предприятии,
известном как Химкомбинат, говорят, успешно отлавливал шпионов, но с началом
первой  войны в Чечне  его аккуратно уволили из  ФСБ, хотя по национальности
был  ингушом,  а  чтобы не затаил смертельную  обиду,  предложили  должность
начальника личной охраны  губернатора. Года полтора  Зубатый горя не знал  и
нарадоваться не  мог телохранителем, пока однажды тот  не привел двух  своих
земляков с намерением взять на работу. Покоробило  и  вывело из себя даже не
то,  что они плохо говорили по-русски, были совершенно неизвестными людьми и
один такой земляк уже  работал; вывело  из  себя их бесцеремонное поведение,
когда один  пошел по кабинету,  сунув руки в карманы, а  второй сел, нога на
ногу, и закурил.
     - Ты  мне  еще дикую  дивизию приведи, - пробурчал Зубатый.  - Убери их
отсюда! Хамзата и  тогда было все  на лице, однако он молча увел земляков, а
потом у себя дома, находясь в трезвом состоянии, разбил топором всю мебель и
когда  начал рубить  стену,  соседи  вызвали  милицию. сожалению,  начальник
личной охраны сумел замять скандал,  и Зубатый узнал об этом от  Снегурки  с
большим  опозданием и потому  не  уволил. Ничего подобного  не  повторялось,
однако,  наблюдая  за  Хамзатом  и его земляком  в  самых  разных ситуациях,
Зубатый  пришел  к  мысли,  что  его  кавказцы, с  точки  зрения  умеренного
темперамента и холодного рассудка северного человека,  чуть ли  не постоянно
находятся в состоянии  аффекта либо  балансируют  на самом краю,  что  
расценить, как психическое заболевание - опять же с  этой точки зрения.ейчас
Хамзат  едва  удерживался,  и  рассудок   его  плавал   кверху  брюхом,  как
подморенная рыба, что больше всего выдавал сильно обострившийся акцент.
     - Нет этой старухи на  Серебряной улице. Во всем районе  нет, в  городе
нет.
     - Ты ее видел вчера? - спокойно спросил Зубатый.
     -  Видел!  Как  не видел! Вот  она!  - и выхватил листок с компьютерным
фотороботом.ортрет  оказался  абсолютно точным,  все, как  запомнил Зубатый,
вплоть  до старческих морщин вокруг губ и немного приспущенных книзу внешних
уголков глаз - доброе, усталое лицо...
     - Куда она шла с сумкой? - он спрятал фоторобот себе в карман.
     - В магазин шла!
     - Она  что,  приехала из  другого  города,  чтоб сходить  в  магазин на
Серебряной?
     - Не знаю, зачем приехала!! Откуда  приехала!! Один город - полмиллиона
людей!
     Он пока слушался  лишь по одной причине  - вот-вот должен  был остаться
безработным, поскольку Крюков уже набирал  свою команду  охранников и Хамзат
надеялся, что шеф возьмет его с собой  на Химкомбинат, откуда  он когда-то и
вышел в свет.
     -  Плохо, Хамзат  Рамазанович. - Зубатый  затянул повод  и стал  пилить
удилами  губы  - так делают, если  конь взбесился и  понес. - Это называется
профнепригодность.  Вы не можете выполнить простого  поручения. Не знаю, что
вы  делали в  ФСБ  и  как выслужились  до подполковника.  Не  в силах  найти
обыкновенную бабушку, с которой вчера столкнулись нос к носу! Ну что, мне из
УВД  кого-то  просить? Или из вашей бывшей  конторы?з  состояния аффекта его
 было вывести только унижением, которое телохранитель переживал глубоко
и  болезненно. Но  если  бы наш мужик от этого  дверью  хлопнул  или, очертя
голову, в драку бросился, невзирая на личности, то воспитанный на кавказских
обычаях  сын гор  всегда признавал старшего по положению  и возрасту, тут же
смирялся до подобострастия и готов был землю копытом рыть.
     - Найду, Анатолий Алексеевич! Дело чести! Клянусь!
     Зубатый  не сомневался,  но  смущали сроки,  а  он со вчерашнего вечера
постоянно думал о дочери и чувствовал нарастающую тревогу, которой заразил и
жену: за день она звонила  в Финляндию уже два раза, но трубку  снимал Арвий
и, изъясняясь на  английском, говорил, будто Маша спит,  поскольку "не могла
этого  делать  ночью".  Зубатый воспринимал  все  естественно,  но  доказать
что-либо Кате было невоз  и, судя по голосу в трубке, она опять впадала
в истерику, умоляла  разыскать  пророчествующую старуху или приехать домой.н
уже приготовился вытирать жене слезы, однако отправив Хамзата, понял, что не
уйдет, пока не  будет хоть какой-нибудь информации от Зои Павловны,  ибо это
единственная надежда  что-то  прояснить. Если уж  и она явится ни  с чем, то
надо  в  половине  десятого  снова  становиться  на пост  у девятиэтажки  на
Серебряной улице  и караулить кликушу, зная, что это бессмысленно: вчера она
сказала  все и больше не придет...се эти  сорок дней после  смерти Саши он с
самого  утра ждал вечера, чтоб пойти туда  и шел, если был в городе, и вдруг
сегодня, прислушиваясь к себе, обнаружил полное отсутствие столь  сильного и
необъяснимого   притяжения   к  месту  гибели.  Наоборот,   после  вчерашних
пророчеств  старухи появилось  некое неприятие  и  даже отторжение  и  этого
страшного дома,  и самой  улицы, будто  он  ходил туда, чтоб  встретиться  с
кликушей.ли  уж  впрямь существуют вещи  мистические, недоступные разуму,  и
Сашина душа все еще прыгала с крыши на козырек, билась и  звала, манила его,
чтоб  он  своим  присутствием  облегчил  муки,  но  на  сороковой  день  они
прекратились по чьей-то воле и сразу же пропала всякая тяга... четырем часам
Снегурка  не  пришла,  и  Зубатый  решил  ехать домой,  попутно  завернув  в
картинную галерею, чтоб открыть выставку художников-ветеранов: перекладывать
это дело на кого-то покровителю культуры не пристало. Референт на ходу отдал
заготовленную  речь, которую Зубатый сунул в карман, тут же забыл и  оставил
вместе с пальто на вешалке, потому стоял  перед публикой,  говорил  какие-то
слова,  а  сам чувствовал,  как его  анатомируют  взглядами.ожалуй,  во всех
российских провинциях  существовал определенный круг  людей, называющих себя
культурными  лишь  потому, что  не  пропускали  ни одной  выставки, премьеры
спектакля, выступлений гастролеров,  и будучи совершенно разными, появлялись
всюду в  одном и  том же  составе, будто исполняя особый ритуал. Зубатый был
уверен, что среди  них есть те,  кто искренне сочувствует  ему и  семье, кто
равнодушен, и кто откровенно  смакует чужое горе, мол, наконец-то свершилось
и  губернатор  пострадал  - бесясь  от жира, обкуренный его  сынок  с  крыши
сиганул.  А вдобавок ко всему и  выборы  проиграл! все  они,  пришедшие сюда
прикоснуться к  прекрасному и вечному, с троекратным интересом сейчас щупают
его глазами,  поскольку всегда  лицезрели  сильным, властным  и  гордым,  но
сегодня  он  впервые появился на  культурной  публике,  уже  практически без
власти и переживая  личное горе. Вернувшись  домой, они  будут  обсуждать не
полотна художников, ибо выставка -  явление более частое,  чем вид траурного
губернатора, а в который раз, вольно или  невольно, по добру или со злом, но
перемелют ему кости. В этом и заключался  культурный  провинциализм...убатый
разрезал ленточку, сунул кому-то ножницы и сразу же  направился к выходу, но
тут  его перехватил  старейший  и  уважаемый, но крепкий, бодрый  и  немного
сумасшедший художник Туговитов.
     - Примите мои соболезнования, - забубнил он искренне, но быстро. - Саша
у меня был в мастерской, несколько раз. Я начал писать его портрет, и еще бы
два-три сеанса и закончил...
     - Портрет? - Зубатый остановился.
     - Да, поясной, средних  размеров, -  затараторил  живописец. - Саша был
удивительный  юноша!  Такие  глубокие  глаза!..  Он  все  время  с  девочкой
приходил, подружкой. Хорошенькая такая,  миндальные глазки и титечки торчком
стоят, сосочки сквозь блузку светятся, золотые...
     - У него не было девушки...
     -  Как же? Была,  зовут  Лизой!  Я ее  тоже  писал.  Символ  чистоты  и
непорочности!.. И потрясающе талантлива! Я дал ей холст, кисти, и она тут же
начала писать. Для первого раза очень даже!..убатый внезапно вспомнил визиты
Туговитова  еще  в  первый  срок  губернаторства:  приходил  с  предложением
подарить областному центру триста своих полотен, но с условием, что для  них
построят дом-музей и  чтобы  там  же была мастерская  и квартира  художнику.
Прикинули затраты  и пришлось отказать.ожет, его обидел и  отправил в геенну
огненную? Но  Туговитов не родственник,  не похож на  старца, тем  паче,  на
святого...
     - Вы должны обязательно посетить мою мастерскую!  - Художник  тянул  за
рукав. -  Это  же  удивительно, последний  портрет,  буквально за  неделю до
гибели. Неужели вы не хотите увидеть сына живым?
     -  Хорошо,  зайду  к вам и посмотрю портрет,  - на ходу пообещал  он. -
Пожалуйста, не говорите о нем моей жене.атянул пальто, кепку и опомнился.
     - А девочка? Девушка?.. Как ее найти?
     -  Есть телефон  ее  подруги, -  художник  зашарил по  карманам. - Я  и
подругу ее пишу. Такая свежая, грудастенькая, а  губки  все время  чуть-чуть
приоткрыты...н  не   дослушал,  не  дождался  номера  телефона  и  шагнул  в
распахнутые  двери...  И чуть не столкнулся  на крыльце  с  Зоей  Павловной,
озябшей на ветру в бесформенном плащике, в котором она ходила в церковь.
     -  Я  вспомнила, Толя, - на редкость эмоционально зашептала  она. - Это
было давно,  как  только  тебя  избрали  на  первый срок...  Все  вспомнила,
восстановила события. По времени тоже. Старец пришел на четвертый день после
инаугурации.ни остановились в укромном месте на берегу реки, возле памятника
коню:  когда-то  область  занималась  коневодством   и  шла  ухо   в  ухо  с
конезаводами Дона и Кубани.
     - Ну, и что дальше? - поторопил Зубатый. - Кто этот старец?
     - Юродивый. Теперь  понимаю, он был юродивым, а  не просто бродягой. Он
не  местный, откуда-то пришел. Воз,  издалека.  У нас таких никогда  не
было.
     - Откуда ты знаешь?
     - Ну, облик другой, и вообще... Я же работала в отделе административных
органов, все крикуны были на учете. Да и наши старики не способны, нет такой
дерзости.  Была  зима, помнишь? А он пришел босой, в рубище... Еще к старому
зданию администрации. И стал кричать. Палкой грозил и кричал.
     - Что он кричал? - Зубатого охватывал озноб, точно такой же, как вчера,
после разговора с кликушей.
     - А тебя звал!
     - Меня?!
     - Тебя,  Толя, тебя. По фамилии звал  - Зубатый. Говорят, часа  полтора
кричал.
     - Что потом? Куда делся?
     - Потом известно, кто-то позвонил, пришли милиционеры, забрали и увезли
в отдел.
     - И кто же он?
     - Неизвестно, документов не было.  В милиции сказал, ты - его  правнук.
То есть, он твой прадед.
     - Сколько же ему лет?
     - Ну уж больше ста. Может, сто десять...
     - Такого быть не может! В таком возрасте и ходит босой? Нет, тут что-то
не так!..
     -  Может,  Толя,  юродивый  все  может.  Его врач осматривал, примерный
возраст  подтвердил. У них там есть свои способы...  Его  подержали  сутки и
выпустили. А он снова пришел к администрации и закричал...
     - Что же ты ничего не сказала тогда? - постукивая зубами, спросил он. -
Я же просил, чтобы все, что случилось...
     - В тот момент  сама ничего толком не знала. Но примерно через неделю я
тебе говорила о нем.
     - Говорила?
     - Ну конечно! Но в  то время столько  юродивых приходило!  Всякий народ
лез,  проходимцы,  авантюристы...  Дети  лейтенанта  Шмидта. Ты  послушал и,
наверное, забыл.убатый сел на  ступени  постамента памятника и сжался,  чтоб
унять дрожь.
     - Потом что было? - спросил сквозь зубы.
     - Старца  опять забрали и отправили сначала в дом престарелых, а  потом
вроде бы в психушку. Или сразу туда, я точно не знаю. А  в наших диспансерах
и в самом деле ад кромешный...
     - В какую? Куда?
     - Да, наверное,  в  нашу. Нужно поднимать документы в милиции,  в нашей
больнице...н не стеснялся  своего озноба перед Снегуркой, но в десяти  шагах
маялся молодой телохранитель Леша Примак и  мог видеть, как  экс-губернатора
колотит.  Почему-то  даже  в такую  минуту ему было  не все равно, что могут
подумать о нем...
     -  Стой! -  Зубатому вдруг стало  жарко.  -  Зачем  он приходил? Помощи
просил? Или что сказать хотел?
     - Я же тебе говорила! - голос у Зои Павловны стал  неприятно визгливым,
как у торговки. - Повторить и то страшно... Тогда думала, просто сумасшедший
старик, самозванец,  псих... Не узнала святого, имени  не  спросила...  А он
ведь предупреждал нас! Кричал!убатый надвинулся на нее и снял кепку.
     - Что?! Что кричал?
     Снегурка  облизнула  пересохшие губы,  сглотнула  этот  чужой  голос  и
глянула снизу вверх.
     -  Боги спят! Что  же  вы  так  шумите,  люди?  Если  молитесь, шепотом
молитесь и ходите на цыпочках.
     Разбудите  богов до  срока,  опять нас беда  постигнет!.. И еще  что-то
говорил... А к тебе пришел, чтоб ты царю об этом сказал...
     В этот миг она сама напоминала блаженную...

     На следующий день, когда внутренняя паника немного улеглась и положение
уже  не  казалась таким  опасным,  как  вчера, Зубатый  попытался  выстроить
собственное   отношение   ко   всему   происходящему,   поскольку   тонул  в
неопределенности. Он делал так  всегда, если  в каком-то сложном  вопросе не
видел никакого  выхода:  садился за стол  и, рисуя  на бумаге  символические
фигурки зверей, которые обозначали людей и  связанные с  ними события, таким
образом  растаскивал  ситуацию  на составляющие. Затем сортировал  картинки,
раскладывая по кучкам плюсы и минусы, уничтожал, что взаимно уничтожалось, и
получался своеобразный сухой остаток, с которым  было работать.
     На сей раз и это не помогало, поскольку из-под фломастера выходила лишь
овца, под которой подразумевалась дочь, и в голове сидела единственная мысль
- сейчас же  поехать  в  Финляндию.  Он  понимал:  под собственное крыло  не
посадишь  и от судьбы не  убережешь, однако  все утро  думал о Маше и дважды
звонил в Финляндию (дочь  еще  не проснулась), пока  взгляд  не наткнулся на
фотографию отца.  Снимал  еще Саша, в  ту, последнюю  поездку:  отец стоял в
белом, трепещущем на ветру халате среди ульев на пасеке, высокий, худой, как
жердь,  дымарь в руках,  шляпа  накомарника  на  голове,  загорелое лицо под
черной  сеткой  словно  затушевано,  и  отчетливо  видно   лишь  клок  седой
бороды...чень похож  на  юродивого.ет  пять  назад у него  передохли  пчелы,
пропали  в  тайге две  из четырех  коров (по  слухам, напакостили  местные),
заклинил двигатель  единственного трактора и  не  уродилась кедровая  шишка.
Зубатый со  дня  на день  ждал, когда отец запросит пощады, ибо  несмотря на
хорошую физическую форму, возраст и  усталость от неудач не позволили бы еще
раз подняться  из пепла.  Но  в это время к нему приехал местный  писатель с
колючей и скользкой  фамилией  Ершов, попил со стариком  медовухи,  а  потом
опубликовал в своем журнале пространный  очерк о силе русского характера.  И
ведь, наглец, Зубатому  прислал, дескать,  погордись  своим  отцом, господин
губернатор!тец был человеком тщеславным, что  всю жизнь старательно скрывал,
и по головке его никогда  не гладили, все  больше против шерсти, и от этого,
прочитав  о себе  хвалебный  опус, прослезился и настолько  вдохновился, что
продал квартиру  в  Новосибирске, машину,  снова купил пасеку,  коров, коня,
отремонтировал  трактор  и  остался  на заимке.ва года назад,  когда Зубатый
приезжал к нему с Сашей в последний раз, старик все еще светился от радости,
хотя возрожденное хозяйство  опять шаталось: сливочное масло, мед и кедровый
орех посредники брали  за гроши, а  самому торговать на рынке стыдно, многие
до  сих  пор  узнают,  да  и  хозяйство  не   бросишь.  Нанимать  же  людей,
эксплуатировать чужой труд  для  истинного  коммуниста  ни  в  какие ворота.
Писатель, натоптав дорожку, заглядывал к отцу  часто и все больше сводил его
с  ума,  вселяя  какие-то сумасшедшие  надежды.  На  обратном  пути  Зубатый
попытался  отыскать  Ершова в  городе, однако сказали, будто он  спрятался у
себя на  даче.хать к отцу  он решил в один миг  и взялся было за  телефонную
трубку,  но  вспомнил,  что свободен,  что  теперь не  нужно  докладывать  в
администрацию президента и  объяснять  причину выезда за пределы  области, а
надо всего-то - оставить записку жене: Катя опять всю ночь бродила по дому и
теперь спала  беспробудно. Правда, дорогой в аэропорт он все-таки отзвонился
Марусю, но больше  по дружбе, чем по долгу. В  самолете он  как-то незаметно
успокоился, мысли об  отце, о его немеряной упрямости вдруг потеряли обычный
критический мотив. А что ему, прожившему всю жизнь на  людях и во имя людей,
оставалось делать, когда его публично опорочили, опаскудили, с ног до головы
облили  грязью? Не  его лично, а партию,  в  которой  он состоял, и  великое
коммунистическое дело, которому он служил  искренне и честно. Вначале у него
было настроение собрать таких же преданных партийцев и выйти с пулеметами на
Красную  площадь  против  изменников  и предателей, однако  скоро он резко и
навсегда отказался от всякой борьбы, и не  потому, что остыл,  образумился -
вдруг увидел:  не с  кем умирать  на  площади!  Народу  много,  все  кричат,
возмущаются, но не с кем.от тогда он ушел от людей на заимку, к крестьянской
работе:  наверное, отцу  было очень  важно  доказать свою жизнеспособность и
полную  независимость. Теперь  и  ему,  Зубатому,  светит  та же участь, ибо
лучшие годы позади,  а  после смерти  Саши  незаметно  пропала всякая  охота
карабкаться куда-то еще, и он серьезно раздумывал, нужен ли ему Химкомбинат.
Губернатор  области,  как ни говори, удельный князь, хоть  и надо  подданным
кланяться и за ярлыком в Москву ездить,  а что такое ядерное  производство в
закрытом  городе? Да,  вроде  бы хозяин, но  только  внешне; на  самом  деле
никакой самостоятельности, все  под жесточайшим контролем.е  лучше  ли,  как
отцу,  уйти на хутор? Вспомнить время,  когда руководил конным заводом (ведь
чему-то научился за три года!) и завести  ферму. А  то ведь  на всю область,
когда-то известную  своими  рысаками  и  тяжеловозами, осталось  три десятка
лошадей,  и  если  оценивать  благополучие  населения  по  количеству  голов
тягловой силы, то нищета кругом стояла невообразимая. такими мыслями Зубатый
и  летел, и ехал, и потом  шел  пешком заснеженной и грязной лесной дорогой.
Жизнь в этом углу замерла еще лет пятнадцать назад,  когда дорубили сосновые
боры  и  древние кедровые  рощи,  леспромхоз  закрылся, избалованный длинным
рублем,  народ  разбрелся   в  поисках  прежнего  достатка,  бросив  таежные
деревеньки  вдоль реки, и на  всю округу,  площадью со  среднее  европейское
государство, осталось менее десятка живых душ. Туземное население отличалось
редкостным недобрососедством, жили каждый  на своей  заимке, в гости к  друг
другу не  ездили,  сгорали  от  зависти,  если  что-то  кому-то  удалось, не
радовались, а чаще строили пакости, поскольку жить и  промышлять на огромной
территории  приходилось чуть ли не  бок  о  бок: плодоносные  кедрачи  чудом
сохранились только в речной пойме, здесь же были покосы, пастбища, да и сами
хутора, оставшиеся  от поселков, стояли по  одному  берегу через  три-четыре
версты.  Никто  не  знал  причины такой разобщенности, говорят, в  старину о
подобном и не слыхивали, но  отец, как  человек пришлый, объяснял по-своему:
дескать, местные признаться  не хотят, а  на самом  деле  это  старые, чисто
сибирские таежные законы, возвращенные новой властью, ибо при капитализме, в
эпоху  беспощадного  рынка, человек  человеку  волк.тцова  заимка  стояла  у
обрывистого песчаного  берега,  который подмывало  каждую  весну,  и в  воду
летели  покосы, огороды  и  постройки.  Старый  и  еще  крепкий  дом, бывший
когда-то крайним,  оказался  первым  и  единственным, стоял теперь почти над
водой - вся деревня давно ушла в реку. Отец даже не пытался укреплять берег,
да это  было  бессмысленно: легкий  и  текучий песок древней пустыни (вокруг
отчетливо просматривался дюнный ландшафт, ныне покрытый лесом и мхами) 
было  заправлять  в  песочные  часы.  Он  загадал: проживу столько,  сколько
выстоит  дом, и  если  свалимся, то  вместе.  Непонятно,  что  случилось, но
разрушение  материка  остановилось,  высокий белый  яр слегка выположился, и
песок  затвердел  до  наждачной  твердости.  От  завалинки  до  края  обрыва
оставалось три с половиной  шага, и вот уже  несколько лет это расстояние не
уменьшалось  ни на вершок.два Зубатый вышел из леса,  как на  заимке залаяла
собака,  злобно и яростно, будто на чужого. В густых сумерках было светло от
свежего снега, отчетливо  виднелся  дом, длинный рубленый коровник, сараи  и
могучие скирды сена,  уже вывезенные  с  лугов и сметанные на  хозяйственном
дворе,  вот  только  окна  оказались   черными,  без  огонька.  Несмотря  на
отдаленность  и уединенность, отец  не  отказывался от благ цивилизации, при
керосинке или  в  темноте никогда  не сидел,  вечерами зажигал свет  даже во
дворе,  сам  обычно  смотрел  телевизор и  потому денег на электростанцию  и
горючее  не жалел. Зубатый приблизился к изгороди, посвистел, окликнул собак
и тут увидел среди них чужую - урода на коротких лапах с головой овчарки. На
миг стало тревожно и знобко, но в это время из сарая вроде бы выбился свет и
вышел отец - его сухопарую, высокую фигуру спутать было невоз.
     - Кто там? - окликнул он.
     - Это я, папа! - Зубатый ощутил волну тепла.
     -  Ну? Вот так гость  на ночь  глядя.  -  Отец  отогнал  собак, а урода
посадил на  цепь. - Давай заходи...н  всю жизнь  был человеком сдержанным  и
суровым.  не  видеться несколько лет, но при встрече лишь руку подаст и
пожмет по-товарищески  - не обнимет, не  расцелует и  вообще никак не выдаст
своих  чувств.  Мать  умерла  слишком  рано,  и Зубатому  всегда  не хватало
отцовской ласки.
     - Что без света сидишь? - От отца пахло коровами и парным молоком.
     -  Дойка  у меня, энергии не хватает...убатый ждал  тяжелого  вопроса о
гибели  Саши -  а чем  еще  мог встретить скорбящий дед? Однако  ни о чем не
спросил,  запахнул  белый  халат,  ссутулился  и заспешил  назад.  Коровник,
срубленный отцом еще в начале своего фермерства на "вырост", был заполнен до
отказа  -   голов   тридцать  на  привязном   содержании,   причем,   коровы
черно-пестрые,  породистые.  В  теплом  парном  воздухе  горел  длинный  ряд
лампочек, кругом покой, чистота и лишь назойливо зудели портативные доильные
аппараты.  Однако более  всего  удивило  другое:  сам  отец  вроде  бы  лишь
контролировал работу, а доили три женщины разного возраста. Два года назад о
наемном труде отец даже мысли не допускал.
     -  Ты развиваешься,  -  непроизвольно заметил Зубатый, но отец, похоже,
расценил это как похвалу, хмыкнул, взял бидон с молоком и открыл дверь.
     -  Иди  сюда.  рубленой  пристройке, обшитой пластиком  и  напоминающей
операционную, оказалась сепараторная. Отец вылил молоко  в резервуар и ткнул
кнопку.  Видимо,  хотел   произвести  впечатление,  погляди,   мол,  все  по
последнему слову технологии - не произвел, и потому спросил хмуро:
     - От трассы пешком пришел?
     - Таксисты не едут...
     - Мог  бы подождать, через  сорок минут придет машина.  Два раза в день
ходит, утром и  вечером, с  молочного комбината  - сливки туда  сдаю. Ты это
запомни  на  будущее.адел  очки с резинкой  и,  превратившись  в  колхозного
счетовода, стал выписывать накладные.
     Через  четверть  часа  дойка  закончилась,  фляги  с  отсепарированными
сливками  и обрат погрузили  на тележки и  вывезли  по  бетонной  дорожке  к
воротам.  Женщины  тут же разобрали сепаратор, вымыли  части горячей  водой,
прополоскали  и  поставили  в жарочный шкаф:  работали быстро, старательно и
как-то невесело,  непривычно  молча -  не то,  что  колхозные  доярки.  Отец
подождал,  когда они переоденутся,  проводил на улицу, выключил свет и  лишь
тогда спросил мимоходом:
     - Надолго пожаловал?
     - Да нет, как всегда...
     -  А   что  теперь  -  как   всегда?   -  намекнул  он  на  свободу  от
губернаторства. - Погостил бы...
     - Некогда, пап...
     - Ну, тогда пошли. -  Отец повел не к дому, а в обратную сторону. - Мою
ферму ты видел, коровки  элитные, из Голландии.  Привередливая скотина! Наша
что попало жрет, и солому за милую душу. Этой же заразе особое сено подавай,
овощи,  комбикорм - шестнадцать наименований  всяких добавок! С ума сойдешь.
Но зато молока до восемнадцати литров за удой!.. А  тут потомство, молодняк,
двадцать четыре головы. Это у меня  золотой запас. Ты знаешь, сколько сейчас
стоит элитная годовалая телка?н будто  забыл  о смерти  внука,  хотя Зубатый
подспудно все  еще ждал расспросов, может быть, каких-то  горьких или просто
слов соболезнования, утешения, но уж никак не экскурсии по хозяйству.
     - Не знаю, - отозвался он грустно. - Должно быть, дорого...
     - Тебе что, не интересно?
     -  Нет, почему? Интересно.  Откуда  все? Клад откопал или  чужие деньги
отмываешь?тец не обиделся, а вроде бы даже самодовольно снова хмыкнул.
     -  Клад  нашел...  Видишь,  сруб?  Еще  один  коровник. Хотел  каменный
поставить,  да  ведь  в  деревянном  животному  лучше,  надои увеличиваются.
Проверенный факт... А теперь пошли на берег.
     В  углу  двора,  за  поскотиной,  выходящей  к  реке, оказался фигурный
бетонный фундамент, на котором заканчивали рубить первый  венец  из  бревен,
более метра в толщину, а рядом, присыпанный  снегом, высился штабель  такого
же леса, но распиленного повдоль на две пластины. Подобные древние сосны еще
кое-где торчали по тайге, возвышаясь над лесом раза в три; деревья оставляли
семенниками еще в  тридцатых годах, своеобразными  сеятелями, и  они сделали
свое дело. Молодые  боры давно  заполонили  старые вырубки и уже матерели, а
эти  сосны медленно и долго умирали, засыхая на корню. Ни одна буря не могла
повалить их, и разве что молния иногда расщепливала их от  вершины до корня.
Местные жители гнали  сухостой на дрова,  а  когда  он закончился, то  стали
валить и живые деревья, поскольку сосны в четыре обхвата не лезли в пилораму
и вообще никуда больше не годились. Помнится, отец сам пилил крепкие, белые,
хрусткие от спелости, кряжи и ворчал,  дескать, такой материал жжем в печах,
дом бы  поставить  из него - на века хватило...  И вот, кажется, решился.уть
дальше  начатого сруба  торчал  автокран  и строительный вагончик,  в окошке
которого горела керосиновая лампа и дымок вился из железной трубы.
     - Неужели дом будет? - спросил Зубатый.
     -  Верно,  угадал.  Я  рассчитал: девять венцов и  двухэтажный  дом  на
подклете. Где-нибудь видел такое?
     - А что же так близко от обрыва?
     -  Почему бы нет? Геологи заезжали, сказали, ставь. Река  русло меняет.
Меандра скоро отомрет и превратится в старицу.
     - На века строишь, - намеревался похвалить Зубатый, но не получилось. -
Ты извини, но на какие шиши все? Я тебя предупреждал не брать черный нал, ни
у  кого!  Денег  тебе  дадут,  но  потом  отнимут  и дом,  и  коров,  и  все
хозяйство...тец поднялся на сруб и сел.
     - Значит,  батя  у тебя  дурак?  Ничего  не соображает?  А  ты  поучить
приехал? Как  хозяйство  вести, у  кого деньги брать... его  неласковости он
давно  привык и с годами,  взрослея, относился к этому с иронией, в ответ на
строгость смеялся, обнимал родителя, а тот выворачивался и ворчал:
     - Перестань! Не люблю. Телячьи нежности...
     Но сейчас он  не чувствовал желания  все свести в шутку и раззадоривать
понапрасну отца.  Напротив, то ли  от  того, что  любящий  дед ни словом  не
обмолвился  о  внуке, то  ли  сыграла застарелая, живущая с  юношеских  лет,
страсть не соглашаться  с отцом, беспричинно  перечить ему,  Зубатый  ощутил
неожиданный толчок неприязни.
     - Ну, поучи, поучи!  -  еще больше  разогревал  отец.  - Сам-то кто  ты
теперь? Видел я по телевизору, как тебя прокатили. Пацан какой-то свалил! А?
Что?  Если   бы  был  настоящим  губернатором,  хозяином  в  области,  отцом
семейства, кто  бы тебя  тронул?..  Приехал весь в говне и еще учит! Нет  бы
порадоваться  за  отца...ледовало  сразу  задавить  назревающий  конфликт на
корню, подчиниться  отцу, покаяться, но он чувствовал, как  ко всему прочему
примешивается неясная, подростковая обида, и вот уже в глазах зажгло - будто
слезы приступают.
     - Да я бы порадовался, но не узнаю тебя, - сквозь зубы проговорил он. -
А  где  принципы? Убеждения?  У  тебя  наемный  труд, эксплуатация  человека
человеком, капитал... Бывший секретарь райкома.
     - И это ты меня учишь? - зло изумился отец. - Ты меня мордой в принципы
тычешь?
     - Что вижу, то и говорю...
     -  С  волками  жить -  по  волчьи выть!  Я убеждений не меняю.  А  моих
работников при любом режиме  приходится эксплуатировать.  Потому что лодыри!
Колхоз  на  паи  разодрали,  коров  по  дворам  развели, технику за  полгода
прожрали! Теперь пришли -  возьми, с голоду помрем!.. А эти мужики?казал  на
вагончик гневной рукой и вдруг умолк. Зубатый нагреб снегу с бревен и растер
лицо - в глазах вроде бы похолодело.
     -  Ты  бы хоть о Саше спросил! - обида вырвалась наружу, но без прежней
жгучей боли.
     - А что спрашивать? -  он  неторопливо  спустился вниз  и направился  в
сторону дома. - Пошли со  мной.ще оставалось желание  не подчиниться, однако
это  выглядело глупо. Зубатый поднял  кейс и двинул по размашистым отцовским
следам.
     В крестьянском  дворе  и в подклети когда-то держали  всю живность, и в
доме  раз  и навсегда  поселился особый, специфический запах скота,  старого
жита и преющего дерева. И кто бы ни жил здесь, каким бы ни был чистоплотным,
этот  дух оставался  неистребимым, но  неощутимым для хозяина.  Однако запах
бросался в нос  всякому  человеку  со стороны, и нужно  было  не один  месяц
прожить  в  этих  стенах, чтобы  принюхаться  и больше  его  не чувствовать.
Сколько бы Зубатый ни приезжал к отцу,  так и не мог привыкнуть к запахам, и
сейчас, шагнув через порог,  готов был зажать нос и дышать старался ртом.  В
избе ничего не изменилось: все та же мебель, перевезенная из города, книжный
шкаф   с   собраниями  сочинений  коммунистических  теоретиков,  на  стенах,
вперемешку  с бумажными  копиями картин, почетные грамоты и благодарственные
письма, развешанные так, чтобы не выдавать тщеславие хозяина.
     Зубатый вошел, как мимолетный гость,  поставил  кейс и  присел у входа.
Отец  на то внимания  не обратил,  аккуратно снял сапоги, прошел в горницу и
через минуту вынес оттуда пластиковый пакет.
     - Что  спрашивать-то? - проворчал и  сунул пакет под  нос. - На, нюхай!
Чем пахнет?онять, что там,  было  невоз: отовсюду  несло запахом скота,
перепревшим навозом и старым хлебом.
     - Не чую... Что там?
     - Конопля! На Федоровской  заимке  возле летней фермы ее чертова прорва
растет.
     - Ну и к чему это?
     - Сашка  рюкзак набрал, говорит: во, сколько кайфу привезу! В аэропорту
нас  не  проверяют, ходим через  зал каких-то там персон...  Я отнял, на его
глазах спалил и по затылку настукал.  А он на Федоровскую сбегал и еще пакет
принес. И это почти два года назад! А  за  это время немало воды  утекло, на
дурное дело его много не надо.
     -  Нет,  он  не  был  наркоманом,  -  помолчав,  проговорил Зубатый.  -
Прокуратура все проверила... Некоторые его приятели курили и даже  кололись,
а сам - нет.
     -  А это что?  - Отец потряс пакетом. - Вот это  прокуратура  видела?..
Обкурился  до  чертиков и прыгнул!  Говорил тебе: оставь после школы у  меня
хотя бы  на год.  Побоялись,  воспитаю  коммунистические  идеалы,  в артисты
отдали!.. Ты наркотики пробовал? Нет! И я нет, и мой  отец. Чего же твой сын
на  них набросился?азалось  бы,  наконец  они заговорили о самом главном, но
слушая  отца,  Зубатый  вдруг  вспомнил,  зачем   приехал  -  выяснить  свою
родословную, узнать, жив ли и  вообще может ли существовать его прадед?днако
отец слова не давал вставить.
     - Вы  все советскую власть хайте, партию клянете! А при нас была  такая
наркомания?  Была пропаганда?  Шприцы при  нас раздавали?..  Да  только одни
лагерники заразу  эту  потребляли, и то не все. Ну,  изредка сыночки больших
начальников  от  жиру  бесились. А  нынче что?альше пошла  обычная риторика,
замешанная на  обиде,  Зубатый  слушал  вполуха,  размышляя, как  бы  начать
разговор о родне. Отец же еще больше распалился.
     - За сыном не усмотрел, а воспитывать меня приехал! Откуда деньги взял,
наемный труд!.. Я у тебя на развитие копейки попросил?!  Нет, все сам нашел.
С  помощью надежных друзей!  С чего вот ты невзлюбил товарища Ершова? Что он
тебе сделал? А вон как взъелся на него!...
     -  Нечего  пожилых  людей  обманывать! -  Зубатый  все  еще  чувствовал
отчуждение. - Тешить сказками...
     - Сказками?!  Посмотри  вокруг, вот это  сказка! Один  за  целый колхоз
работаю,  -  отец рассмеялся самодовольно и невесело. - Между прочим, Михаил
Николаевич  вовремя  шепнул,  когда  "Родину"  начнут  банкротить.  И  помог
кое-чем. Ты же соображаешь в капитализме, знаешь, кто устраивает банкротство
и с какой целью? Помнишь, совхоз-миллионер был?.. Только наживы эти акулы не
получили.  С  помощью  Ершова я  у них совхозное имущество из-под носа увел.
Часть  имущества  выкупил, часть  забрал  через  арбитражный  суд.  Им крохи
достались. С волками  надо по-волчьи! Они думают, лишь у них клыки с акульим
загибом. Вот  откуда коровки  взялись, техника. А ты грамоте  учить приехал!
Чудило!
     -  Да,  ты  уже  ученый, - не сразу  отозвался  Зубатый. -  Не за тем я
ехал...
     - Тогда зачем? Думал, пожалею? Вместе поревем?
     - Скажи, пап, ты отца своего хорошо помнишь?
     - Конечно, помню, хоть и малой был еще...
     - А он что-нибудь рассказывал о своем отце? Отвоем деде?
     - Мне-то  что он мог рассказать?..  Знаю, мой батя  из  беспризорников.
Мать говорила, родителей помнил смутно. Как и я его в общем-то... А ты это к
чему спрашиваешь?
     -  Настала пора с  родней разобраться, -  уклонился Зубатый.  - Мне  же
через год пятьдесят... А он что-нибудь рассказывал о  детстве? Откуда родом,
кто  родители? Как он в беспризорники  попал?  Родители умерли  или сбежал?т
таких вопросов отец немного потеплел и  неожиданно  погрустнел. Вообще-то он
не любил вспоминать прошлое и если когда говорил о  своем детстве, то всегда
скупо и неохотно, мол, одна  нужда, голодовка.  Кроме него было  еще четверо
младших, сестра и три брата, но выжили сестра, брат и он. И то потому что  в
неурожайный на  картошку год ушел с сестрой к чужой одинокой старухе, в село
за семьдесят верст. А в пятидесятом мать надорвалась на лесосплаве и умерла,
младших разобрали  материны  родственники, а его отправили в город,  в школу
ФЗО.
     - Кто его  знает?  Может, и сбежал. Мать говорила, с  поезда  его сняли
где-то. И поместили в детский дом. Коммунисты заботились о детях, в три года
извели беспризорность. А нынче сколько ребятишек по вокзалам живут?
     -  Где был  детский  дом?  -  невзирая  на  "лирические"  отступления-,
продолжал Зубатый. - В какой области?
     - По-моему,  в Новгородской. Документов не сохранилось, изба сельсовету
отошла.  Да  и  какой там  детский дом? Как мать  рассказывала, колония  для
несовершеннолетних.  - Отец вдруг спохватился. - Давай хоть  поужинаем. А то
сидим, как неродные...  Правда, выпить нечего, медовухи  нет,  пасеку  давно
продал, а вина не запас, не  ждал  гостей. Да что-то  в последнее время и не
хочется...ымыл руки под медным рукомойником и засуетился возле русской печи.
А  Зубатый  мысленно  уцепился за  название области и будто бы услышал в нем
что-то знакомое  и полузабытое: кажется, кто-то уже произносил  это  слово -
Новгородская...
     - Теоретики до конца не оценили благотворное влияние труда на  развитие
человеческой  личности,  -  рассуждал  отец,  собирая  на  стол.  -  Тяжелая
физическая  работа притупляет чувства, практически исключает понятие радости
бытия.  Это  я  на  себе  испытал.  От  чрезмерного  труда  душа  черствеет,
ожесточается,  человек становится замкнутым и нелюдимым. И все потому, что в
рабский превращается сам образ жизни, и включается инстинкт самосохранения -
желание выжить  любым  путем...идимо,  таким  образом он  пытался  оправдать
неласковую встречу с  сыном, однако Зубатый всю  жизнь  помнил его  таким  и
бывало, в школьные годы, неделями не  видел отца, все время разъезжавшего по
району.  У  него  и тогда был не совсем вольный  образ жизни,  но  при  этом
существовала  радость  бытия,   поскольку  мать   все   время  ревновала   и
допытывалась у водителя, к кому он заезжал, где ночевал.
     -  В  Новгородской области, наверное,  детских  домов было  немного,  -
предположил  Зубатый,  возвращаясь  к разговору. - Ну, один-два.  Установить
, если сохранились архивы...
     - Что тебе архивы? Мать говорила, детдом располагался в каком-то бывшем
монастыре, - между  прочим  вспомнил отец,  когда  уже сели  за  стол.  -  И
рассказывала один  случай...  Там,  в  церкви,  захоронение  было,  гробница
какого-то  святого.   Так  они   раскопали,  достали  череп  и   им  играли.
Антирелигиозная пропаганда была... А нынче что, не играют черепами?
     - Может, и фамилию дали в детдоме? По прозвищу, например?
     -  Фамилия  родовая,  -  уверенно заявил  отец.  -  И  деды  наши  были
жестянщиками-медниками.
     - Откуда такая информация? - изумился Зубатый.
     - Мой батя с раннего детства  запомнил стук молотка по медному листу. И
даже сам потом пробовал гнуть  и выстукивать из жестянок всякие поделки. И у
него получалось! Умение выполнять какую-то работу передается по  наследству,
от отца к сыну, в генах. Я отлично помню бубенчики на нашей корове, батя сам
делал...
     - Значит, способности к руководству мне от тебя достались?
     -  Нет,  - серьезно  сказал  отец.  -  Это  не передается,  это  горбом
зарабатывается, стремлением.
     - А где они жили? В городе, в деревне?
     - Кто знает? Жестянщики могут везде жить.  Может, какая-то промышленная
артель...  Не  понимаю,  чего  ты  так  допытываешься?а,  вдруг  вспыхнувшая
неприязнь к отцу почти растворилась, но  оставалась еще некая полупрозрачная
пленка, сквозь которую трудно было смотреть открыто и говорить откровенно.
     - Тебе  что,  не интересно прошлое? - увернулся  Зубатый. - Сейчас  все
опомнились и ищут свои корни...
     -  Ладно врать! - оборвал он.  - Что-то ты  скрываешь, парень. Приехал,
как с неба свалился, вроде и по Сашке горюешь, а чего-то не договариваешь...
Скажи лучше, куда тебя приставили? В Думу, в министерство?..
     - Да пока никуда.
     - Как так? Ты теперь в новую номенклатуру попал, на улице не оставят.
     - Мне сейчас и думать об этом не хочется...
     - Вижу, другое  у тебя в голове... Но никак связать не могу: у человека
сын погиб, работу отняли, власть, а интересует его родня.
     - Сам пока ничего связать не могу, - отмахнулся Зубатый
     - Ну, как хочешь,  - мгновенно  отдалился  отец. - Я за  душу никого не
тяну.
     После ужина он собрал посуду,  сложил в таз, но мыть не стал: вероятно,
и  в доме  появилась работница, везде  чувствовалась  женская  рука. Похоже,
вместе  с  расцветом хозяйства и нравы  у отца  поменялись, по крайней мере,
перед сном даже  телевизор не включил,  лишь на ходики глянул да показал  на
кровать в горнице.
     -  Ложись  там,  завтра  рано  вставать...днако  сам  сразу  не  уснул,
ворочался, вставал  и пил воду, что-то в окна высматривал. Зубатый несколько
раз начинал дремать,  но от чего-то вздрагивал, ощущая беспокойство, и потом
долго прислушивался к звукам в доме. Совершенно неожиданно он обнаружил, что
не чувствует  больше непривычных крестьянских запахов  и одновременно как-то
незаметно исчезла эта мутная пленка перед глазами. Он полежал, прислушиваясь
к своему состоянию, и спросил негромко, в пустоту:
     - А бабушка говорила, как звали твоего деда?  Показалось, отец заснул -
вроде, и дыхание ровное, размеренное, и тишина в избе дремотная...
     - Раз  отца звали Николай  Васильевич, значит,  Василий,  -  сделал  он
заключение. -  А жил, скорее всего,  в селе под  названием Соринская Пустыня
или Пустынь, точно не знаю.
     - Что ж ты раньше не сказал? - Зубатый привстал.
     - Да это  все приблизительно. У нас на целине агроном был, откуда-то из
Черноземья родом. Так вот он  по молодости работал в этой Пустыни и говорит,
там  половина  населения  с  фамилией Зубатый. А село  это вроде как  раз  в
Новгородской области или где-то рядом.
     - Вот видишь! Уже есть где искать!
     - Может, я еще  что вспомнил бы, - после паузы  проговорил отец. - Коль
знать, кого ты собрался искать.
     - Пока сам  не знаю  кого. Ко мне  человек  приходил, старец. Не совсем
здоровый человек, будто юродивый. Моим прадедом назвался. А я его не принял,
не поговорил... Тогда  их  много приходило...тец так долго молчал, что снова
почудилось, спит,  но вдруг скрипнула кровать и послышался совершенно бодрый
голос:
     - Значит, он существует.
     - Кто - он? - машинально спросил Зубатый.
     - Твой прадед. Мать о нем перед смертью вспоминала. Будто отец говорил,
мол, если не вернусь, не одни на  свете остаетесь.  Поищите деда Василия, он
жив, люди видели. Он хоть и старый, но ведь мужик...
     * * *
     Он прилетел в полдень и потому, не заезжая домой,  отправился на работу
с  единственным желанием  повидать Зою  Павловну, обсудить  с ней  последние
новости и ехать дальше, в Соринскую Пустынь, если она еще  существует.  Едва
Зубатый вошел в кабинет, как следом заглянула секретарь-референт и сообщила,
что к  нему идет  Крюков. Желания встречаться  с ним не было,  но отказывать
поздно:  вновь избранный  губернатор уже  входил в  сопровождении двух своих
доверенных лиц, исполняющих  обязанности помощников, телохранителей и просто
слуг. Зубатый всем подал  руку, предложил  сесть,  однако  дружки застыли  у
порога,  а сам  Крюков  прошелся по  кабинету,  заглянул  в комнату отдыха и
встал, облокотившись на подоконник.
     Ему только что  исполнилось знаменитых тридцать  три года. Тип  лица  у
него  был  моложавый, подростковый,  плохо росла  борода  и, видимо, зная об
этом,  он  все  время  старался быть  серьезным,  смотрел  чуть  исподлобья,
держался степенно, независимо и все равно отовсюду торчали мальчишеские уши.
За четыре  года в  Думе он  пообтесался, научился носить дорогие гражданские
костюмы,  говорить  складно, жестко, с холодным  лицом, хотя  заметно умерил
неумеренные пыл и страсть.убатый отлично помнил его, когда Крюков поднимался
из  народных  глубинных  пластов к свету своей политической  звезды, вернее,
поднимали его всем областным миром, чтобы противопоставить двум криминальным
авторитетам из разных  группировок, оказавшимся кандидатами в одном  округе.
Командиры  производства, чиновники и интеллигенция уже не вызывали доверия у
людей, поэтому расчет сделали верный, и начальник клуба  из танкового полка,
расквартированного за чертой  города, человек из офицерских  низов, прошел с
хорошим  отрывом.равда,  потом Зубатый  в сугубо  личной беседе  предупредил
Крюкова, чтобы  он  больше  никогда и нигде  не  говорил,  что  отец  его  -
алкоголик,  и парень  с детства карабкался и  пробивался  сам.  Конечно, это
обстоятельство сработало во время встреч с избирателями, сблизило с народом,
воз, повлияло  на доверие: мол, он  такой  же,  как  мы. И  хорошо,  не
нашлось никого, кто дал бы ему тем же салом по мусалам: дескать, ты что  же,
сын алкоголика, законы нам станешь сочинять? Или хуже того,  подвернулась бы
злоязыкая бабенка и отчихвостила  красноухого лейтенанта, чтобы уважал отца,
каким бы  он ни был, не позорил  принародно  и не  зарабатывал себе  на этом
очки. В общем, Зубатый все  это популярно объяснил, молодой депутат бледнел,
краснел,  каялся и обещал  исправиться.корее всего, урок этот оскорбил  его,
остался незарастающей раной на самолюбии, ибо уже через  год Крюков встал  в
оппозицию  губернатору. Упрямство,  ловкость,  напор  и  трезвый  прагматизм
бывшего начальника клуба,  его  чистая  победа  во  втором туре  -  все  это
Зубатому  даже нравилось, и хотя червяк  грыз,  что молодой обошел, но  ведь
когда-то  это должно было  случиться.  А потом, после гибели Саши,  смысл  и
азарт  борьбы  спал  до  безразличия,  свое  поражение  он   расценивал  как
освобождение  от  тягостной обязанности  что-то  говорить  и обещать  людям.
ладно,  все  бы ничего, но то  ли  урок впрок не пошел, то  ли  имиджмейкеры
перестарались, а может, просто в  отместку Зубатому, Крюков и в эту кампанию
не стеснялся и даже бравировал  своей родословной. Тут бы со стыда сгореть -
а он по  телевидению снова обличал отца,  рассказывая, как  родитель бил его
головой  о стену, и самое удивительное, его слушали, жалели и не  находилось
человека,  который  бы ткнул его  носом: дескать, коли головой били,  все ли
сейчас  с  ней в порядке? А  то,  может,  врачу показаться?убатого подмывало
публично  проговорить  эти   слова,  и  команда  подталкивала  врезать  сыну
алкоголика. Из военного  училища даже получили справку о том,  что за период
учебы  его четырежды  отправляли в госпиталь по  причине  повышенной нервной
возбудимости, проще  говоря, от волнения  начинал трястись  и заикаться,  но
отчислен не  был  опять же  из-за  своего  трудного детства.  Несколько  раз
Зубатый  решался  и отказывался в последний  момент, и не потому, что это бы
выглядело  не  совсем  чистоплотно  с  человеческой  точки зрения:  все-таки
соперник  еще молод и неопытен, а он старый аппаратный  игрок и для него это
вроде как запрещенный прием. Смущало  и приводило  к растерянности  другое -
полное отсутствие у избирателей иммунитета ко лжи, ибо становилось ясно, что
"трудное детство" - хорошо проработанный  прием, а примитивные способности к
анализу  атрофировались,  исчез  "задний  ум",  которым  был  силен  русский
человек,  но  неистребимо  чувственное  мировосприятие,  когда   разум  спит
глубоким сном. То  есть брошенный старый лозунг  "голосуй сердцем"  работал,
как  кремлевские  часы. другой стороны, это  неплохо и говорит  о  том, что,
несмотря на унижение,  ограбление,  нищету и прочие передряги последних лет,
люди не озлились и все еще остаются чистыми, непорочными и сострадательными.
В переводе на язык современного мира - безумными. здесь была  его, Зубатого,
вина: за десять  переходных лет, сидя в губернаторском кресле, он обязан был
подготовить и перевести население в мир новых понятий, идеалов  и ценностей.
Но как-то не поворачивался язык открыто сказать, что теперь человек человеку
- волк, а не  товарищ и брат, как он говорил  в комсомольской юности...еперь
пришел молодой энергичный прагматик, способный устранить его недоработки и в
считанные  месяцы поправить  положение, ибо  обладает доверием  того  самого
безумного населения.стретив гостей, Зубатый вернулся в кресло и как ни в чем
не бывало  стал перебирать  в столе  бумажки  и вещицы,  накопившиеся за эти
годы. Крюков полюбовался пейзажами города из одного окна, потом из другого -
непохоже, чтобы  радовался видами из  своего будущего кабинета,  что-то  его
томило, и он явно не знал, как начать.разу же после  победы вновь избранному
губернатору  до  официального  вступления в должность  выделили  помещения в
старом  здании,  где сам попросил.  Он  собрал небольшой  аппарат  из  своей
команды  и  теперь сидел, примеряя хомут,  оглобли и  рабочую,  без  лент  и
бубенчиков, дугу.  Зубатый не вмешивался, да  и после трагедии  не до  этого
было;  и  сам победитель на удивление проявлял такт, не приставал, работая с
заместителями,  которые,  по  некоторым  сведениям,  уже  зондировали  почву
относительно своей судьбы.
     - Анатолий Алексеевич,  у меня есть две новости, - он вроде бы пробовал
шутить, но как-то невыразительно, потому  как  улыбка  была не  настоящая. -
Одна хорошая, вторая плохая. С какой начать?убатый оставил бумажки.
     - Хочется положительных эмоций.
     Крюков придвинул стул и сел на посетительское место. По тому, как тянул
длинную  паузу,   было  догадаться,  что  собрался выдать  какую-нибудь
гадость.
     -  Отлично,  -  улыбнулся  лишь  тонкими  губами,  а  глаза  оставались
холодными. - У  вас есть желание остаться на месте губернатора? Признайтесь,
ведь нелегко уходить после десяти лет?
     - Нелегко, - признался он. - Но желания нет.
     - Я бы уступил вам.
     - Юмор принимается. Что дальше?
     - Это я вам серьезно говорю.
     - Тогда вы просто великий оригинал.
     - Ну, хорошо. Это шутка, извините, - он спрятал глаза.  - Предлагаю вам
должность  вице-губернатора.  Прошу  вас, не  спешите с ответом. Есть  время
подумать.
     И  это  он   считал  хорошей  новостью!  Неужели  серьезно  намеревался
облагодетельствовать, проявить снисхождение  к  побежденному  сопернику? Или
что-то придумал? Например, таким образом заполучить тяглового мерина?
     - У вас же есть господин Межаев? - наигранно изумился Зубатый. - Спит и
видит это место.
     - Межаев еще не дорос, я считаю.
     - А мне все время казалось, перерос...
     - Он знает свое место. А на этой должности хотел бы видеть вас.
     - Спасибо, я отказываюсь без раздумий, -  бесцветно произнес Зубатый. -
Чтоб  не путаться у вас  под  ногами. Я старый комсомольский вожак, а сейчас
нужны новые мысли.
     Он не стал  настаивать и  уговаривать,  принял к  сведению и  почему-то
обеспокоился.
     - В  таком  случае,  плохая  новость  вытекает  из  хорошей.  Предлагаю
отложить инаугурацию на одну неделю.
     - Не вижу оснований, - сухо сказал Зубатый.
     - Объясняю, - он  еще  чем-то был недоволен. - Я привлек  экспертов  из
Москвы, начал изучать финансовую и экономическую ситуацию в области и пришел
к выводу,  что здесь не все благополучно.  Прежде, чем вступить в должность,
мне потребуется несколько проверок  и экспертиз,  а это займет время. первый
миг мелькнула  мысль - он что, намерен подтянуть его под  уголовную  статью?
Запугивает, чтоб  согласился на  унизительную должность  вице-губернатора? А
зачем  еще  нужны проверки?  противовес  своим  согражданам у Зубатого  было
гипертрофированное  чутье ко лжи во всех ее проявлениях, отчего он глубоко и
тихо  страдал, ибо жил  в пространстве, где она, эта всесильная  ложь, имела
три измерения, и уровень правды оценивался по тому, какой процент вранья она
содержит, а высота благородства - по тонкости и  качеству неправды. Так вот,
глядя на Крюкова, он  почти сразу ощутил тонкую шелковую  нитку лжи, которой
были прошиты все его слова,  и настолько искусно, что  скрадывалась конечная
цель.
     -   Финансовые   проверки  можете  сделать,  вступив  в   должность,  -
отпарировал Зубатый. - Мои грехи  - это  мои  грехи, к вам  не  пристанут, и
скрываться  я  не намерен.ероятно, Крюков не  ожидал столь резкой  отповеди,
рассчитывал на компромисс и на минуту растерялся.
     - Анатолий Алексеевич, это в  ваших  интересах - без  проблем  передать
хозяйство.
     - Принимайте - передам! Хоть сегодня.
     - Если бы вы согласились на мое первое предложение, никаких вопросов не
стояло бы вообще.
     Все-таки ему нужен был пахарь, черносошенный крестьянин...
     - Что-то я не понимаю вас, - усмехнулся Зубатый. - Все время стремились
к власти,  а  когда она оказалась в руках, возникают  какие-то вопросы... Вы
что от меня хотите?
     - Перенести срок инаугурации.
     -  Да ведь я здесь  не распоряжаюсь. Обязанности  исполняет Марусь, все
вопросы  к  нему.  Я  человек уже  посторонний,  пришел вот  личные  вещички
забрать, мусор из стола выгрести.
     - Что вы мне  говорите? - вдруг вскричал и сразу же осадил себя Крюков.
- Марусь без  вас  не принимает ни одного решения.  Департаменты все вопросы
согласуют  с  вами.   Так  кто   здесь  распоряжается,   уважаемый  Анатолий
Алексеевич?
     - Согласен, определенная инерция существует, - признался  Зубатый. - Но
это  естественно  при  передаче полномочий, многие  проработали  со мной все
десять лет, сказывается сила привычки. Не вижу причин для паники. Тем более,
нет смысла откладывать инаугурацию. Приходите и работайте.
     - И все равно я вынужден перенести срок!
     - Ваше право. Я сейчас же покину помещение.
     Он вскочил  и  тут  же сел, видимо, спохватившись, что  ведет  себя  по
мальчишески слишком эмоционально.
     - Я просил бы вас не делать этого.
     - Что не делать?
     -  Покидать...  Уходить. Я  пришел  не  для того, чтобы  выставить вас.
Наоборот,  и  это прозвучит неожиданно: попросить остаться до инаугурации. И
продолжать...  скажем так, консультации исполняющего обязанности губернатора
и руководителей департаментов.
     Он  говорил правду, чему  Зубатый  тихо изумился.  Ошибиться он не мог,
если только у этой правды не было  какого-нибудь слишком изощренного вранья.
Но  тогда  где   бывший   армейский  завклубом  научился   так  блестяще,  с
убедительностью поистине кремлевской, лгать?
     -  Заместители  с   работой   справляются,  не  вижу  смысла  в   таких
консультациях, - отчеканил он.
     - Я никому из них не доверяю, - заявил Крюков. - И более всего, Марусю.
Они при  вас  работали хорошо, а сейчас каждый готовит  себе  базу, запасные
позиции. И есть факты.
     - А мне вы доверяете? - Зубатый не мог да и не хотел скрывать сарказма,
однако тот не услышал или услышать не пожелал.
     - Вам доверяю.
     - Спасибо, но я вынужден отказаться, не называя причин.
     Крюков встал, задвинув  стул, застегнул пиджак и сделал знак доверенным
лицам. Те по-солдатски четко удалились за дверь.
     -  Да, мои проверяющие работают, и им  требуется время, - заговорил он,
глядя в  стол, - И вместе с тем,  должен сказать откровенно, мне лично нужна
неделя отсрочки. Дело  в том,  что тяжело заболела  мать. И  мне  необходимо
вывезти ее из Кемеровской области. Самому лично, надеюсь, понимаете, почему.
Да  и  она  просто  ни  с кем  не поедет... Вывезти  сюда  на  жительство  и
организовать  хорошее лечение.  Здесь я  это могу. Там  она  не  протянет  и
месяца.а  последних  фразах  он  стал заикаться,  часто  заморгал  и  слегка
искривился рот - видно,  задавливал  в себе  слезы и  пытался  справиться со
своим лицом, вышедшим из повиновения. Этот его физический недостаток, скорее
всего, и был следствием отцовских истязаний. Крюков его стеснялся, все время
тщательно скрывал, однако на удивление, его гримасы и внезапное  искривление
лица очень нравились женщинам. Они говорили,  будто все это создает  редкий,
мужской шарм, делает лицо мужественным  и сильным, дескать, сразу видно, что
этот  человек  много  чего  пережил,  а потому  должен  быть  благородным  и
снисходительным.  А  некоторые, склонные  к  физиономистике  женщины  вообще
утверждали,  что  внешний  физический недостаток Крюкова  -  признак еще  не
раскрытой гениальности.
     -  Что ж  ты  сразу  не  сказал? -  проворчал  Зубатый, смиряя  желание
оттрепать его  за оттопыренное красное  ухо. -  Конечно,  езжай!  Потерплю я
неделю...
     - Благодарю вас, - он по-военному развернулся и пошел было к двери,  но
что-то вспомнил, замялся. - И еще... Личная  просьба. Не могли бы вы  уехать
из губернаторского дома к моему возвращению? Хотелось бы привезти маму сразу
на место...
     - Съеду, - пообещал Зубатый. глядя  ему вслед, подумал, что надо бы при
случае спросить у Снегурки, если  Бог наказывает отца с матерью через детей,
то бывает ли наоборот? Чтоб наказывал детей через родителей?

     Ждать  Снегурку долго  не пришлось, случай представился  через  минуту,
едва  Крюков покинул  кабинет.  Должно быть,  в  администрации  уже знали  о
приезде Зубатого, и выстроилась своеобразная очередь.  Зоя Павловна отворила
дверь и осталась на коврике для нагоняев.
     Тогда, расставшись у памятника лошади, они не договаривались о встрече,
Зубатый ни о чем ее не просил, поскольку с такой же гипертрофированной силой
чувствовал  правду. Известие о кричащем юродивом старце возле старого здания
администрации  его  не  то чтобы поразило или шокировало - вызвало  глубокое
чувство потери, сравнимое разве  что с потерей сына. В  этом состоянии  он и
ушел от  памятника,  даже  не  попрощавшись  со  Снегуркой. вот  она стояла,
виноватая, напряженная, бледная, хотя и раньше не отличалась здоровым цветом
лица,  с  редкими  волосиками,  зачесанными  назад,   бесцветными   бровями,
ресницами и заострившимся носиком, как у покойника.
     -   Извини,   Толя,  я   к   тебе   по  поводу  нашей   психиатрической
больницы...убатый после замешательства вскочил,  увел в комнату отдыха, чуть
ли не  насильно  усадил  в  кресло, и все  равно  она  осталась натянутой  и
скованной, словно замороженная изнутри. Только для порядка спросила:
     - Ну, как съездил?
     - Нормально...
     - Как там отец?
     - Процветает...
     - Старец, Толя,  десять месяцев содержался в отделении, где раньше была
детская лесная школа, - вдруг  заговорила она без всякой подготовки. - Место
там называется Лыковка, и речка... Это не далеко от  твоей дачи. Там до  сих
пор находятся женщины и все престарелые больные... Он  и в больнице твердил,
что  приходится  родственником  и  все  рвался к  тебе.  Ему  начали  колоть
препарат,  но  это не помогло... Да, кстати, твой отец что сказал? Может  он
быть прадедом? Ты ведь за этим ездил?
     -  Не может, а  есть. И  имя ему -  Василий.  Только меня  смущает... И
возраст, и еще... Откуда он взялся? Где жил?
     -  Этого я, конечно, не знаю, - она помялась.  - Но  я разговаривала по
телефону  с  одним доктором, который его  очень хорошо  помнит. Может слышал
фамилию - Кремнин, Сергей Витальевич? Он в областную думу баллотировался, но
не прошел...
     -  Не   помню...  Где  сейчас  старец?   -   поторопил  Зубатый.негурка
окончательно  смутилась,  растерялась,   что   с  ней  случалось  редко,   и
заговорила, будто скрывая внутреннее негодование.
     - Договорилась  с главврачом, приеду  и  сама почитаю историю  болезни,
поговорю с  персоналом,  а он поднимет документы и установит,  куда перевели
старца.  Ты  можешь  не верить,  но он  действительно  святой и  его  многие
запомнили.  Не только  Кремнин  и  санитарки,  но  даже  больные...  Никаких
вопросов не возникало, главврач любезный был... И надо было  сразу же ехать!
А у  меня внучка заболела...  Вчера  звоню, а он, так  вежливо... отсылает в
департамент здравоохранения. И  ничего не объясняет. Чувство, будто с кем-то
проконсультировался, подстраховался и  получил взбучку... Пошла к Шишкину, а
он как всегда, руки вверх - распоряжений не давал и вообще ничего не знаю...
Толя, меня катают, как  мячик, обидно, но не в  этом дело. Ладно, если пошла
новая метла... А если медики хотят что-то скрыть?
     - Что у тебя с внучкой? - спросил он.
     - Ничего, температура. В детском саду опять инфекция, ОРЗ...Толь, нажми
на Шишкина, он тебя  боится, увернуться  не  посмеет. Здесь  что-то нечисто!
Даже очень грязно, я чувствую.ачальника департамента здравоохранения Зубатый
знал  все  с  той  же комсомольской  юности, когда  тот  еще был  секретарем
первичной  организации   второй  городской  больницы  и  звали  его   просто
комсомолец  Коля   Канторщик.  Чиновником   он  считался  неплохим,  обладал
артистизмом, юмором, но человеком был на редкость неудачливым и больше всего
из-за желания схитрить, объегорить, зайти с  черного хода, когда перед тобой
распахнуто  парадное.  Он страдал из-за  своей  еврейской фамилии Канторщик,
решив,  что с ней высокой карьеры не сделать и  потому, заключая  брак, взял
фамилию жены, таким образом став Николаем Дмитриевичем Шишкиным. Продвинулся
с  ней до главного врача и понял, что прогадал, поскольку времена изменились
и с "девичьей" фамилией  расти  стало легче. Вернуть  же  назад ее никак  не
удавалось, скорее всего, из-за  тайного сговора заведующей ЗАГСом, городским
архивом,  потерявшим  документы,  и  начальником  паспортно-визовой  службы,
который уверял, что нашел  документы, где значится, что  Канторщик - фамилия
не родовая, а взятая отцом Николая Дмитриевича в  двадцатых годах, вероятно,
тоже из карьерных соображений.  Рассказывали байку, будто  главврач сам себе
даже обрезание  сделал, поскольку мечтал перебраться в Москву, где  вроде бы
нашел  ход в нужное управление министерства. И когда вернулся из самовольной
отлучки, с "прослушивания", и пришел каяться, возмущался трагично и весело.
     -  Слушай, Алексеич, ну  как жить бедному  человеку с фамилией  Шишкин?
Представляешь, захожу  на  этот  консилиум,  а  там  одни  жиды!  Тель-Авив,
кнессет! Я и  картавил, и на иврите базарил,  и  на  идише  -  сидят,  глаза
выпучили. Фотографии показывал: вот мой папа, вот мама, вот тетя, и анфас, и
в профиль, никакой реакции. Ну, хоть штаны  перед ними снимай!осле Чернобыля
он все-таки сделал  карьеру  на том,  что устраивал  экологические  походы и
бунты  возле закрытого города-спутника, где располагался Химкомбинат.  Толку
от этого  не  было,  монстр остановиться  не  мог,  равно  как  и невоз
изменить вредный технологический процесс, однако еще в советские времена шум
поднялся на всю страну,  и Шишкина на плечах  демонстрантов  внесли на место
начальника    здравотдела     облисполкома,     где    он    стал    фигурой
харизматической.оброжелатели доложили, что Шишкин уже трижды проскальзывал в
старое  здание, на  прием к перебежчику  Межаеву,  который диктовал в  штабе
кадровую политику, и будто бы возвращался вдохновленный. Воз, потому не
захотел  помочь Зое Павловне, и первую  просьбу заглянуть  к экс-губернатору
проигнорировал.  Не  сориентировался  в  обстановке,   не   успел  узнать  о
карт-бланше, который  ему  только что вручил  Крюков,  решил  лишний  раз не
светиться  в коридорах и приемной у  Зубатого.  А тот сам  пришел к Шишкину,
застал  его  врасплох и  обескуражил  до  крайности:  кажется, медик еще  не
определился, как вести себя и разрывался на части. Однако изобразил радость.
     - Ну, как съездили, Анатолий Алексеевич? Как там Сибирь?...
     - К вам обращалась Зоя  Павловна и получила отказ,  - недоуменным тоном
сказал Зубатый. - Что-то я ничего не понял, Николай Дмитриевич.
     -  Она  интересовалась  вопросом,  не  входящим  в  ее  компетенцию,  -
сориентировался Шишкин. - И я не отказал! Я сам не имел информации.
     - Морозова выполняла мое личное поручение.
     - Ваше? - будто бы  изумился он, а сам  лихорадочно соображал, как себя
вести.
     - Мое.н окончательно стряхнул растерянность, широко развел руками.
     - Ну, Анатолий Алексеевич, не  знаю! Вы поступили легкомысленно.  Зачем
посылать Морозову? Пришли бы  сами, и мы бы все решили... Не понимаю,  зачем
вам потребовались медицинские документы на этого бродяжку?
     Ничего подобного он себе  никогда  не позволял, и если  у Зубатого были
просьбы, даже не  касающиеся его лично, - устроить  в больницу  какую-нибудь
бабулю,  ребенка  из  глухой  деревни,  подбросить  бесплатных лекарств  для
отдаленной  поселковой  больницы  - то выполнялись  немедленно и без  лишних
слов.  Вероятно,  Шишкин  получил  заверения  Межаева,  что войдет  в  новое
правительство  и  экс-губернатор  больше не  нужен:  ведь наверняка  получил
всестороннюю информацию,  знал, о каком "бродяжке"  идет  речь и  откровенно
хамил.
     - Вот я и пришел сам, - смиренно сказал Зубатый. - Решайте, желательно,
в моем присутствии. Шишкин рассмеялся с холодными глазами.
     - Займитесь чем-нибудь другим, Анатолий  Алексеевич! Психушки, мученики
совести, бродяги - отработанный материал. Сейчас уже не проходит. Я понимаю,
вам  нужно  за что-то  зацепиться,  заняться  чем-то конкретным, важным  для
общества. Ну, почему обязательно нужен дом страданий и его обитатели? Почему
такие крайности? Насколько я помню, вы любите коней? Так вам и карты  в руки
-  возродить племенное  поголовье. Был  бы  у вас  пенсионный возраст,  я бы
посоветовал возглавить общество потребителей.то было  явным издевательством,
но  не  над ним  лично и не  с  целью  оскорбления - Зубатый слишком давно и
хорошо  знал   Шишкина.   Таким  образом  он   пытался  выкрутиться,  отшить
экс-губернатора, и  если пошел  на такие крайние меры, значит, не  хочет или
боится подпускать кого-либо к теме психбольницы.
     -  Распорядитесь,  чтобы  дали  возсть   ознакомиться  с  историей
болезни, - внешне невозмутимо потребовал он. - Дело-то пустяковое.
     - На первый  взгляд -  да.  - Шишкин поднял палец и  завертел глазами -
что-то  не учел и теперь начнет  пятиться назад. - Но оказалось  не такой уж
это пустяк. Я отлично помню этот случай. Лет восемь назад, верно? Старик под
окнами выкрикивал  вашу фамилию.  Да, типичная шизофрения...  Хорошо, только
ради вас, Анатолий Алексеевич.  - Шишкин положил перед ним бумагу и ручку. -
Напишите заявление, попробуем отыскать.  А  в качестве мотивации...  Скажем,
был депутатский запрос.
     - Что отыскать? - из последних сил сдерживался Зубатый.
     - Историю болезни. Придется делать запрос в Минздрав,  нужны основания.
Вы  полагаете, я сейчас достану из  стола и  все вам  покажу?  Нет, больного
перевели за пределы области, разумеется, вместе с историей. Нужно  набраться
терпения, дело не скорое. И если  учесть,  что  пациент психически болен, не
адекватен,  не  имеет  гражданских  документов...  И  не известно,  жив  или
нет.етектор  лжи у Зубатого  зашкаливал, как всегда в таких  случаях вызывая
гнев.
     - Если так сложно, то пожалуй,  не хлопочите,  - однако спокойно сказал
он.  - Правда,  дело  того не стоит. ушел неторопливой  походкой  скучающего
бездельника.уководитель департамента не должен был, да и по своему положению
не мог знать ничего о  судьбе безымянного, безродного старика,  попавшего  в
местную психушку, даже если  он подходил и кричал возле администрации. Таких
крикунов, буйных ходоков, бивших стекла, молодых и  старых отчаявшихся людей
в  разное время милиция увозила  десятками, не исключено, кто-то из них и  в
больницу попадал, а вот поди же ты, Шишкину  запомнился  именно этот старец!
Зоя Павловна, работавшая тогда еще  в городском управлении  административных
органов, и то не сразу вспомнила о юродивом. В рядовое дело вникать чиновник
высокого  ранга  не станет, а он  в  свое  время вмешался и  теперь  пытался
перекрыть  доступ к  информации,  запретив главврачу  показывать  какие-либо
документы -  значит,  тут действительно было  нечисто.ернувшись  в  кабинет,
Зубатый   пометался  из  угла  в  угол,  вдруг  физически  ощутив  замкнутое
пространство.  Даже  если сейчас заявиться в больницу,  ничего не получится:
директива  спущена  сверху  и ее будут выполнять -  сам в течение десяти лет
строил властную вертикаль. А главврач,  сидящий на этом месте такой же срок,
отлично знает, куда отправили  юродивого старца  из бывшей лесной  школы. То
есть,  нужно найти человека, который имеет с врачом  доверительные отношения
или доступ к  информации.  может, подключить к этому  прокурора, которого он
когда-то  подсаживал  на  это  место  и с которым всегда  были  приятельские
отношения  -  не  раз вместе ездили на  охоту?.. Думал ли  когда-нибудь, что
придется  искать  обходные  пути?т  размышлений  оторвал  звонок  мобильного
телефона, жена плакала в трубку, мол,  тебя носит по стране, а  Маша  до сих
пор спит, толстокожий ее муж  ничего не  делает и даже врача не вызвал. Катя
уже собралась немедленно лететь  в Финляндию,  но  только сейчас обнаружила,
что  кончилась долгосрочная  виза - все одно  к  одному! Зубатый попросил ее
отвезти   паспорт   в  турагентство,   пообещал   выправить   самую   скорую
туристическую, кое-как уговорил (и  себя  тоже)  подождать еще день - бывает
же,  человек  после  бессонницы и  стрессов спит  по трое  суток,  и  ничего
особенного,  нормальная  защитная  реакция  организма,  но  сам  еще  больше
встревожился. Угрозы старухи были вполне реальны, неожиданно замозжило левую
руку. Он  тут же набрал телефон  Хамзата,  с  которым не связывался  все это
время, не мешая работать.
     - Ты где находишься, Хамзат Рамазанович? - спросил как  спокойнее.
     - Возле какой-то деревни, в Тверской области, - доложил кавказец сквозь
шумные волны.
     - А что делаешь?
     - Трактор взял, машину тащить. Застрял на поле, ехать нельзя.
     - Как ты там оказался?
     -  Старуха  по городам ходит,  людей  лечит  от  всяких болезней. К нам
приходила,  женщину от  бессонницы лечить. Год уже не  спала,  теперь  спит.
Нашел  эту  женщину, спросил,  утром,  говорит, села в  автобус  на Тверь. Я
сегодня поехал за ней. На хвосте сижу, где-то она близко.
     - Тебе нужно быть не в  Тверской, а в Новгородской  области.  - Зубатый
чувствовал, что злится. - Отыщешь  там деревню Соринская Пустынь,  где-то на
реке Соре. Понял?
     -  Старуху  искать,  деревню  искать?  Я  один,  в  поле  стою!  Машина
застряла!..
     - Старуху можешь не искать. Найди Соринскую Пустынь!
     - Дорог нет, хоть пешком иди!
     - Иди пешком! - рявкнул Зубатый.
     Он вышел  в  приемную, где  сидел настороженный и  сосредоточенный Леша
Примак,  некоторое  время   смотрел  на  него,  потом  на  секретаря,  будто
вспоминая, что хотел, затем махнул рукой телохранителю.
     - Поехали!  когда  оказался в  машине, все  вылетело  из  головы,  куда
собирался, зачем, и больше минуты просидел, массируя кисть левой руки.
     - Куда едем, Анатолий Алексеевич? - напомнил о себе Примак.
     - А куда нам нужно? - спросил тупо.
     -  Вчера  вы открывали  выставку,  и  к  вам  художник  один  подходил,
старик...
     - Ну и что?
     -  Думаю, надо заехать  к  нему и  расспросить о  девушке, -  отчего-то
краснея, проговорил Леша. - Она должна что-то знать.
     - Поехали,  - участие этого парня,  а больше,  его скрытое  сострадание
окатило теплом и согрело замерзающие мозги.
Лешу привела на работу его мама,  совершенно незнакомая женщина  из книжного
магазина. Записалась на прием, два месяца ждала очереди, еще в приемной часа
два помаялась, чуть ли не за руку втащила сына в кабинет и сказала:
     -  Возьмите  его себе.  И вам будет спокойно, и мне. Из армии вернулся,
воевать научился,  а  работы  нет.  Это  же  беда,  в бандиты  пойдет.орской
пехотинец  отвоевал  полтора года в  Чечне,  после чего еще  три  служил  по
контракту в  личной охране командующего  южным округом. На Хамзата  пришлось
узду  накинуть,  и  он  недели три  удила  грыз, косился  кровяным  глазом и
все-таки  уволил своего земляка  -  лишних мест не было. Зубатый  смотрел на
Лешу  и  не хотел верить  в  его боевое  прошлое: мягкий, застенчивый, слово
скажет и смущается.  Первое время он ходил в наряд на охрану губернаторского
дома, Сашу знал хорошо, и когда все случилось, несколько дней молчал и вдруг
выдал:
     - Не верю я, сам он прыгнуть не мог. еще через день усомнился:
     -  Правда,  у  молодняка  мозги  жидкие.  А  на   жидкости  извилин  не
остается...
     * * *
     Схлопотав себе славу  покровителя искусств,  Зубатый вынужден был время
от времени заглядывать в  мастерские  художников,  в  основном,  к юбилярам,
поэтому  местные традиции знал  и  по пути заслал Лешу в магазин за водкой и
закусками. Этот  полусумашедший, упертый и одержимый народ практически жил в
мастерских,  даже  если  не  запивал  горькую,  потому  был вечно  голодный,
похмельный, и возвышенный.
     К  Туговитову   он  приезжал  несколько  лет  назад  смотреть  картины,
приготовленные в дар городу, и остался разочарованным, что и  повлияло потом
на решение не строить ему дом. Живописец  собрал  все старые, шестидесятых и
семидесятых годов, работы, модные и актуальные  для того времени: в основном
промышленные пейзажи: дымящиеся и переплетенные трубы,  парящие  локомотивы,
рабочие  с   кочергами  на   плечах,  краны  и  железобетонные  конструкции.
Промышленности  в области хватало,  но  ядерной, либо с  ней  сопутствующей,
потому существовал строгий режим секретности  и писать  ее не разрешалось, а
писать  было  необходимо,  чтобы  не  отставать  от времени  и  попадать  на
значительные  выставки,  потому  основной  натурой  для  художников  служили
кочегарки и городская ТЭЦ. Туговитов и писал их, с разных  сторон  и во всех
ракурсах.огда-то  за такие полотна  давали ордена и звезды героев, от  всего
этого  веяло юностью,  могучей  поступью  великого  государства,  но  сейчас
картины прошлого смотрелись как знаки  погибшей цивилизации. Они,  наверное,
имели цену,  но чисто  историческую, может быть, искусствоведческую, поэтому
Зубатый  сразу же решил, что галерею  для  этого строить  не станет. Опытным
глазом   художника  Туговитов  заметил   настроение  губернатора,  попытался
исправить положение  и  вместо труб потащил со стеллажей  другие картины, но
впечатление   уже   сложилось,  и   теперь   требовалось  время,  чтобы  его
исправить.ейчас  Зубатый  ехал  к  нему  без предупреждения, без  какой-либо
подготовки, как раньше. Их никто  не встречал, и они с Лешей оказались перед
железной  дверью с кодовым  замком. По  первому этажу на окнах стояли мощные
решетки: художников уже несколько раз обворовывали, и некогда открытые всему
миру  мастерские чудаков  и странников  превратились  в  крепость. Постояли,
потоптались  с пакетами в руках, как бедные  родственники, но  тут откуда-то
вывернулась  девица, покосилась  на дядей,  нажала  кнопки,  и  они воровато
проникли за ней в полутемный, заваленный подрамниками и досками, кор
     Туговитов  всполошился   и   непонятно   было:  испугался  чего-то  или
взволновался от радости.
     - Какие гости! Я знал, что придете... И сегодня достал портрет! Да!.. И
оказывается, он готов. Это удивительно, поверьте мне!.. Я ничего не понимаю.
Но он дописан, закончен! Хотя  я не прикасался к  нему с  тех пор, как  Саша
перестал  ходить. Это  чудо,  Анатолий Алексеевич! Сами посмотрите... У него
лик стал иконописным. И это не моя рука, не моя работа!.. художника тряслись
руки, неестественно медленно двигались всегда  живые глаза и  всклокоченная,
замаранная краской борода стояла торчком. Он кидался  к полотнам, повернутым
к  стене,  бездумно  хватал  их  и   тут  же  отставлял.убатый  ощутил,  как
перехватило дыхание.
     - Не надо, не показывайте. В следующий раз...
     - Нет,  я сейчас!..  Только найду!.. Где? Вот сюда ставил.  - Туговитов
перебирал картины. - Такого у меня не было!.. Я не совсем еще выжил из ума и
помнил, что не закончил! Лицо не прописано, руки! Это самое главное - лицо и
руки.  Еще сеанса два - три... Я пишу обычно за пять! То есть, была  сделана
половина работы... А он дописался  сам. И я обнаружил только сегодня! Нет, я
слышал, проявляются краски, процесс полимеризации... Но это  все современные
химические краски! Или акрил, темпера!.. Я писал маслом, старым  натуральным
маслом  - вот! - Он забыл о картине, выхватил из  ящика и постучал засохшими
свинцовыми  тюбиками. - Им  за двадцать лет, глядите. Все, глина! Но я снова
растираю,  развожу  конопляным  маслом  и  пишу... Сейчас краски  дорогие  и
плохие,  а  у  меня  старые запасы.  Раньше-то  копейки  стоило.  - И  вдруг
зашептал. - Я вам скажу, Анатолий Алексеевич.  Саша святой!  Лишь  с иконами
происходят такие  чудеса.  Он  святой!убатый  заподозрил, что художник таким
образом  пытается  вернуться  к  теме  личной  галереи,  завоевать  доверие.
Поскольку  что-то  подобное  уже  было, когда  он  после  отказа строить дом
написал портрет Маши, потом жены и его самого уговаривал попозировать.
     - Портрет Саши мы  оставим пока, -  воспользовался паузой Зубатый. -  Я
пришел по другому поводу.
     - По какому? - испугался Туговитов.
     - Вы  говорили о девушке... Которая  приходила  с  Сашей. хозяина будто
гора с плеч свалилась.
     - Лизочка! Мы сейчас позвоним!
     Пока  он бегал к телефону, Леша накрыл стол,  по-хозяйски убрав  с него
обрезки  багета,  мусор  и  инструменты.  Зубатого  подмывало  самому  найти
портрет, взгляд притягивали  шпалеры холстов у стены, однако суеверный страх
Туговитова оказался заразительным,  душа протестовала, а кисти рук холодели,
и он сидел на скамейке, незаметно массируя и разогревая их.
     Туговитов вошел сияющий, но на пороге вдруг снова сник и обеспокоился.
     - Лизочка  сейчас  приедет. Она  такая  нежная!.. И  сама водит машину,
недавно купила...ел на табуретку,  умолк, ковыряя краску из бороды,  и глаза
остекленели. Обычно компанейский, гостеприимный, он замкнулся, не  предлагал
выпить,  закусить, и  накрытый  стол напоминал  натуру,  приготовленную  для
натюрморта. В  мастерской  было холодно,  изо рта от  дыхания  шел парок, от
долгого  сиденья начинала зябнуть  спина. Зубатый накинул на плечи  пальто и
встал,  растирая  немеющие  руки,  но   художник  расценил   это  по-своему,
спохватился, всплеснул руками.
     - Старый черт! Такие гости!.. Анатолий Алексеевич, не согреться ли нам?
По рюмочке?..
     - Пожалуй, да, - отвлеченно  сказал  Зубатый.уговитов стал откупоривать
бутылку,  и  в  это  время кто-то  тихо вошел,  пустив по мастерской  легкий
сквозняк.
     - Вот и наша Лизочка!  - воскликнул он и снова увял. - Проходи, а шубку
не  снимай,  у  меня  холодно...убатый  оглянулся.   Слушая  Туговитова,  он
непроизвольно нарисовал образ юного, нежного создания, эдакой  Джульетты, но
у  двери  оказалась  взрослая  женщина  лет   за  двадцать  пять,   высокая,
большеглазая, но смотрящая вприщур, будто в прицел. И голос оказался низким,
сильным, словно у оперной певицы.
     - Здравствуйте, - с хорошей дикцией проговорила она.
     -  Познакомься, Лизочка,  -  засуетился  Туговитов.  - Это Сашин  папа,
Анатолий Алексеевич...  Лиза, у меня в  мастерской  случилось чудо!..сли эта
женщина была девушкой Саши, то представить его рядом с ней  было невоз.
Не потому ли скрывал сердечные дела и даже с матерью не делился?
И  еще:  на   похоронах  ее  не  было!  Зубатый  никого  там  специально  не
рассматривал,  но  все  время простоял  у гроба и видел  всех,  кто подходил
прощаться - такая бы яркая женщина обязательно бросилась в глаза...
     -  Очень  приятно,  -  прозвучало  сопрано,  и  черная  рука в перчатке
оказалась перед Зубатым. - Примите  мои соболезнования.н не стал ни пожимать
этой руки, ни тем более, целовать, поправил пальто на плечах.
     - Спасибо...
     -  Я  вас оставлю,  - заспешил  Туговитов.  -  На  десять  минут. Нужно
принести  цветы! Это последние осенние  цветы,  буду  писать натюрморт...еша
тоже предупредительно вышел вслед за ним. А девица выждала, когда стихнут их
шаги в коридоре,  расстегнула шубку, бросила  на стол  перчатки  и закурила,
ожидая  вопросов:  вероятно,  художник  предупредил,  что  Сашин  папа хочет
поговорить  конфиденциально. У  Зубатого было что спросить, однако с первого
мгновения он ощутил  проникающую радиацию лжи,  исходящую от этой женщины, и
сразу определил: правды не скажет никогда.
     - А вы такой мужчина, -  оценивающе сказала она и улыбнулась, показывая
зубки. - И совсем не грозный, а даже очень обаятельный...тот развязный тон и
привычки  уличной  проститутки  мгновенно  взбесили  его, было  желание уйти
отсюда, но это бы выглядело, по крайней мере, смешно.
     -  Я слушаю вас,  -  холодно  проговорил Зубатый. -  Вы  что-то  хотели
сообщить?
     Она ничуть не смутилась, разве  что  подобрала растянутые губки и стала
озвучивать другой текст, уже нормальным голосом.
     -  Да, хотела,  и приходила  к вам трижды.  Но вы отказывались  принять
меня.  В  последний  раз  не далее,  чем  три дня  назад. Я  вынуждена  была
попросить Туговитова, чтобы он нас свел таким образом.
     - Зачем?
     - Мне показалось, вы собирались спросить о Саше. Я знаю, у него с отцом
были трудные отношения,  о  чем  он жалел.  Но  мне кажется, он уважал вас и
всегда стеснялся положения семьи. Это очень сложное состояние души...
     - Слушайте! - он  не  мог подыскать  слова,  чтоб  как-то ее назвать. -
Откуда вы знаете Сашу?
     -  Мы  вместе  занимаемся в  студии. Занимались... Работали  в паре  на
уроках актерского мастерства, и вообще...
     - Что  вообще?на снова выставила свои голливудские зубы, но уже с видом
легкого оскала.
     - Вам хочется узнать,  почему  Саша покончил  с собой?..  Пожалуйста, я
скажу. Вы постоянно давили на него! Давили положением, авторитетом, властью,
одним своим  существованием. Все  вокруг  знали,  чей он сын, и относились к
нему соответственно,  а это унижало Сашу. Он  нигде  и никогда  не  мог быть
самим собой, потому  что вы шли за спиной, как асфальтовый  каток. А он  был
ранимым,  беззащитным  и  очень  тщеславным. В  хорошем смысле... Он  не мог
состояться, как личность, в тени вашей фигуры!
     Зубатый еще не слышал такой версии и не ожидал ее  услышать из уст этой
девицы: слова и обороты звучали слишком фальшиво.  Она пересказывала  чужой,
выученный и еще сценически не прожитый текст.
     - Скажите,  у вас  есть ребенок? - внезапно спросил  он.удущая  актриса
почему-то засмеялась.
     - Ну, откуда же у меня ребенок?
     - Когда будет - берегите его, - посоветовал Зубатый.
     Мозгов у нее было чуть-чуть, как у большинства молодых  актрис, поэтому
она ничего не поняла.
     -  Дети  -  это прекрасно!  -  она чего-то  испугалась и  сделала брови
домиком.  -  Но я с детства мечтала  стать актрисой, четыре раза поступала и
мне не везло. Потому что некому было заступиться, помочь. Я  воспитывалась в
детском  доме... Прочитала объявление и приехала  к вам в  студию, встретила
Сашу,  который  увидел  меня, оценил  и помог.  Он  поговорил  с  Екатериной
Викторовной, с вашей женой, и меня приняли. Я ему  так благодарна. Была... И
наконец-то  меня заметили в  нашей  драме!  Для  меня  взяли "Бесприданницу"
Островского!  Буду играть  роль  Ларисы.убатый  продел  руки  в рукава, взял
кепку.
     - Поздравляю, - бросил с порога. - Вы очень похожи на бесприданницу.
     -  Погодите,  Анатолий  Алексеевич, - вдруг  заговорила она со слезой в
голосе.  -  Я  не  сказала  самого  главного!..  Мы с  Сашей!..  В общем,  я
беременна. И ношу под сердцем  вашего внука. Или внучку. А мне негде жить! Я
не  сирота, но мои  родители... лишены  родительских прав. Родных  нет...  И
теперь, когда нет Саши, мне помочь некому!
     Играла  она  правильно,  классически,  по  системе  Станиславского,  но
Зубатый  прожил  всю  жизнь  с женой-режиссером,  отсмотрел несколько  сотен
прогонов, генеральных  репетиций  и  премьер,  отлично  чувствовал фальшь  и
слышал откровенную ложь.
     - Вам нужно учиться актерскому мастерству, - сказал он с порога. - Пока
что не верю!еша  Примак возбужденно расхаживал  по  коридору,  однако  сразу
ничего не  сказал, сробел или  опасался  чужих ушей, и лишь в  машине, когда
отъехали от мастерских, вдруг стыдливо проговорил:
     - Эту женщину я видел в штабе.
     - В каком штабе?
     - У Крюкова.  Она будто  бы подписи  собирала, листовки клеила,  но чем
конкретно  занималась, неизвестно. Потому что  скоро увидел  ее с Крюковым в
БМВ, под светофором стояли. Может, просто подвозил, а может и...
     - Ты ничего не перепутал, Леша? - осторожно спросил Зубатый.
     -   Ее  нельзя   перепутать,  очень  уж  приметная.  Конечно,  студенты
подрабатывали  в  избирательную  компанию.   Но  не  столько,  чтобы  купить
подержанную иномарку. Она купила...
     - Что ты делал в штабе Крюкова?
     -  Хамзат  Рамазанович  в  разведку  посылал,   как  самого   молодого.
Посмотреть, какой народ там крутится...
     - Кто его просил? Что за глупости?
     - Этого я не знаю... А  недели за две до этого  она с Сашей приходила к
вам.
     - Куда - к нам?
     - Домой. Я как раз дежурил...
     - Почему сразу не доложил?
     -  Я  обещал  Саше не говорить. Он попросил  меня  об этом. Простите. А
потом было поздно...
     - Ну что  же,  домой и поедем...атя  металась  по  передней  в  верхней
одежде,  на   полу  стоял   чемодан  -  приготовилась   ехать  в  Финляндию.
Набросилась, едва Зубатый переступил порог.
     - Ты сделал визу?!
     - Завтра к вечеру будет, - он снял пальто.
     -  Завтра?! К вечеру?! Ты  с ума сошел!! - она стала выпихивать его.  -
Иди! И  принеси визу! Я должна ехать к нашей дочери! Она  спит, понимаешь! Я
консультировалась, это может быть летаргический сон!
     - Не говори глупостей! - рыкнул он. - И прекрати паниковать! Все! Будет
виза - поедешь.
     - Ты бездушный и бессердечный! Тебе все равно, что случилось с сыном! И
все равно, что с дочерью!..
     Она подломилась, села на чемодан, стащив с головы шляпу. Он знал: после
всплеска   эмоций  начнется  угнетенное  состояние  и  молчаливые  слезы  на
несколько дней, чего допускать нельзя.
     - Прости меня, -  повинился Зубатый. - Давай  не  будем злиться друг на
друга. Вокруг нас и так много зла...атя вроде бы приняла  раскаяние, вытерла
слезы и спросила тихо:
     - Как там папа? Я даже не спросила...  них были очень хорошие отношения
с отцом,  однако сейчас  замордованный работой, хозяйством  свекор  даже  не
спросил о снохе.
     - Нормально, поклон передавал...
     - Я так по нему соскучилась! Если  бы ты унаследовал все хорошие  черты
своего отца...
     - Такой уж уродился, извини. Я же принимаю тебя, какая ты есть.
     - Это ты о чем?
     -  У  тебя в студии  учится женщина  по имени  Лиза,  из Тулы. Высокая,
глазастая, на иномарке катается...
     -  Ну  и что?  -  задиристо  спросила  жена.  -  Лиза  Кукшинская очень
талантливая девушка! И что? Что?!
     Отбор  студентов вела  специально созданная конкурсная комиссия, однако
все прослушивания, экзамены и  собеседования проходили формально и учиться в
студии стали  дети культурной элиты - те, на кого Катя указала пальчиком. По
крайней  мере, так  доносили доброжелатели.  Как  попала туда иногородняя  и
великовозрастная девица, было неясно.
     - Ты знала, что они с Сашей... Что их связывало?
     - На что ты намекаешь?
     - Она заявила сегодня, что беременна.
     Катя заломила руки.
     - Говорила же ей! Зачем? Зачем?!.. Все испортила!
     - Хочешь сказать, это правда?
     - Представь себе, да! Бедная девочка не смогла  пойти  на  похороны. Ее
так рвало!..
     -  Не надо  мне врать!  - не выдержал Зубатый. -  Я что, беременных  не
видел?
     -  Боже,  какой  ты  самоуверенный...н  не нашел слов, махнул  рукой  и
побежал по лестнице.
     - Ты бы лучше  нашел старуху! - вслед крикнула Катя. - Ты обещал найти!
И спросить,  что будет с  нашей дочерью!н  направился  к себе в кабинет,  но
вернулся, хотел добавить что-то еще,  однако увидел несчастную, убитую горем
жену и лишь проворчал:
     - Пора собирать вещи, освобождать помещение. В течение недели мы должны
съехать отсюда.
     Катя пришла через минуту уже без всяких следов слез  и  отчаяния. Когда
надо, она умела  быстро  приходить  в  себя, стремительно  переключать  свое
состояние на прямо противоположное  - все зависело от  поставленной ею перед
самой  собой  сценической задачи  и настроения.  Когда-то  Зубатому это даже
нравилось,  поскольку  вносило  в  рутинную  семейную  жизнь разнообразие  и
непредсказуемость, но бежало время,  росли  дети, запас  средств  и  приемов
тощал, шло постоянное повторение, и некогда блестящие  сценки превращались в
проявления капризного, изменчивого характера.
     Он  знал:  избаловать  умную  женщину  невоз  ничем  и  потому  не
скупился,  не   мелочился  и  особенно  не  оглядывался  назад,  давая  Кате
возсть  реализоваться,  ибо  отчетливо понимал, что  губернаторство  не
вечно,  и  рано или поздно  придет время,  когда резко усекутся возсти,
количество друзей  и  просто угодников. Она  тоже прекрасно знала об  этом и
торопилась  ковать  железо -  рискнула  и поставила на  площадке  филармонии
музыкальное шоу в стиле русского ретро и, вдохновленная успехом, решилась на
постановку  "Князя Игоря" в оперном театре. Провала не было, но и шедевра не
получилось - так,  костюмированное, балаганное  действо.ервый  опасный  знак
того, что Катя утратила  чувство реальности, проявился в  неприятии критики:
Зубатый  мог  говорить  и говорил  все,  что  думает  относительно любой  ее
постановки, а тут  столкнулся с резким  отрицанием всякого слова  против,  и
впервые  за многие  годы случился семейный  скандал.казывается, женский  ум,
даже относительно высокого уровня, не имеет стойкого, врожденного иммунитета
против обвальной  лести и угодничества, ибо женская душа чиста, открыта  для
веры и потому, говорят, любит ушами.
     - Что ты хотел сказать? - невозмутимо спросила Катя, будто минуту назад
не тряслась  в  истерике. -  Ты  выгоняешь меня  из  дома? Почему  я  должна
собирать вещи?
     -  Потому  что  это  казенный  дом  и надо  освободить  его  для нового
губернатора, - пробурчал Зубатый, доставая из старинного  шкафчика коньяк. -
Ты же помнишь об этом.
     - Здесь будет жить Крюков?
     - Будет. Согласно закону области.
     - Я не уйду отсюда. Никуда не уйду! Здесь все связано с памятью о Саше.
И меня никто не выгонит!
     - Выселят через суд, со скандалом и треском.
     - И ты ничего не сделаешь?
     - Не сделаю.
     - Зубатый, я тебя ненавижу!
     - От ненависти до любви один шаг...
     - И  пожалуйста,  в моем  присутствии  никогда не говори  плохо  о Лизе
Кукшинской, - вдруг потребовала жена. - Она единственная одаренная девушка в
студии. И это первым заметил  Саша. Мне  это дорого, понимаешь? Даже  если я
больше не выйду  на работу... Даже если с тобой разойдусь, Лизу все равно не
оставлю. Пусть рожает, буду тянуть, пока  жива.  Да,  буду!  Саша завещал ее
мне,  вручил ее судьбу.  И  судьбу своего ребенка...  Она  достойна любви  и
заботы, ты просто не знаешь Лизу...
     - Потому что слышу о ней впервые!
     -  А  сам виноват!  Никогда не интересовался моей  жизнью, жизнью наших
детей.то  было давнее  и  стандартное обвинение, на  которое Зубатый  уже не
реагировал.
     - Как ты думаешь, откуда у этой детдомовской девицы, у этой бедной Лизы
такие наряды, автомобиль? - миролюбиво спросил он.
     -  Она  самостоятельный  человек, днем  подрабатывает  в детских садах,
вечерами играет в массовках, а ночами  моет  полы  в театре. И это  на пятом
месяце  беременности!..  Потому что думает  о будущем.  А потом,  она должна
выглядеть, что очень важно для актрисы!
     - Напряженный  рабочий день... А  сколько  стоит подержанная  иномарка,
знаешь?
     - Знать не хочу.
     - И правильно, лучше не знать и не разочаровываться.
     - Анатолий,  ты не  имеешь права осуждать ее! Никому не  позволю делать
это ради памяти Саши!
     Она хлопнула  дверью,  поставив тем самым  банальную,  но выразительную
сценическую  точку.  Зубатый выпил  рюмку коньяка, посидел немного, глядя  в
одну точку  и ощутил  легкий толчок сонливости,  хотя шел  лишь девятый  час
вечера. Кажется, и у него начинают срабатывать предохранители: повалиться бы
сейчас  на диван и уснуть недели на  две...отовый телефон остался в  кармане
пиджака,  в  шкафу,  поэтому  он  не сразу  понял, откуда  доносится  тихий,
журчащий  звук,  и пока  доставал трубку,  звонить  перестали.  Однако через
несколько  минут  трубка  заверещала  снова,  и Зубатый  услышал  незнакомый
мужской голос.
     - Анатолий  Алексеевич, простите за  поздний звонок, но  нам необходимо
встретиться.
     - Кто говорит? - спросил он.
     -  Не хотел бы называть  имени  по телефону. - отозвался  незнакомец. -
Могу сказать  одно:  ваш  номер  мобильного  получил от Снегурки около  часа
назад.
     Это звучало, как пароль.
     - Почему сама не позвонила?
     - Воз, еще позвонит. Сейчас она на вечерней службе.
     Встретиться  договорились  через  сорок  минут  на дальней и малолюдной
Сенной  улице, и потому  Зубатый сразу же вызвал машину.  Уже  на пороге  из
глубин дома возникла Катя и отыграла испуг, боль и безысходное одиночество.
     -  Ты куда? Не отпущу! Мне так страшно одной! Сейчас буду звонить Маше,
а вдруг она не проснулась? Я умру!
     - Скоро буду, - как всегда обронил он.
     - У тебя нет сердца. У тебя!.. нет!.. сердца!
     Она была хорошей  ученицей  Ал.  Михайлова,  умела  забивать  гвозди  в
сознание зрителя: всю дорогу последние слова Кати  звучали в ушах и хотелось
вернуться, утешить  ее, взять на руки, пожалеть, как маленького, плачущего и
уже - чужого ребенка.
     На Сенной возле аптеки маячила  одинокая фигура мужчины, который увидев
джип, оживился  -  знал машину губернатора. Прежде чем  забраться  в  салон,
незнакомец встал перед распахнутой дверцей и представился:
     -  Кремнин,  Сергей  Витальевич,  врач-псих  Простите,   что   так
поздно...
     - Ничего, садитесь.
     Внешне он напоминал поэта-декадента двадцатых годов: потрепанный, мятый
плащ,  длинный шарф, намотанный  в  несколько оборотов,  шляпа  с  обвисшими
полями, длинные волосы и тяжеловатые, малоподвижные глаза  на  бледном,  без
возраста, лице.
     - Откуда вы знаете Морозову?
     - Иногда встречаемся в храме...
     - Понятно. Чем обязан?
     -  Со  слов Зои  Павловны мне  известно, что  вас интересует  один  наш
пациент,  - заговорил он, будто милицейский протокол  писал. -  К сожалению,
его  подлинную фамилию  установить не удалось, впрочем, как и другие данные.
Мы проверяем всех  безымянных  больных, которые к нам  попадают. Через МВД и
службу   розыска  устанавливаем  личность,   чтобы  отыскать  родственников.
Душевнобольные часто уходят из  дома,  особенно  в сумеречном состоянии. Или
теряют память, а  их долго разыскивают... Понимаете, да? Но в  данном случае
ничего  не  вышло.  Старца  никто никогда  не искал,  и он,  собственно,  не
терялся, а возник в нашем городе неизвестно откуда...
     -  Сам он как-то  себя называл?  -  перебил Зубатый.ремнин  засмущался,
дернул плечами.
     - Мы вынуждены относиться к заявлениям пациентов соответственно. Сейчас
чаще всего к  нам попадают Сталины, Горбачевы, Ельцины или их побочные дети.
Наполенов совсем не стало...
     - Сергей Витальевич, а кто был старец?
     - Назвался вашим прадедом...
     - Это я слышал, а фамилия?
     - Зубатый, Василий Федорович... Но это нельзя принимать на веру!
     - Почему?  - спросил Зубатый, мысленно повторяя услышанное имя и как бы
прислушиваясь к его звучанию.
     -  Ну, у нас есть своеобразный способ определения, методика,  - замялся
Кремнин. - Если человек называет имя и фамилию, но не в состоянии рассказать
свою  историю,  объяснить  происхождение, вспомнить родителей,  год  и место
своего  рождения... Чаще всего  такое имя оказывается  вымышленным. Они ведь
живут в особом мире фантазий, грез, видений...
     - И что, старец ничего этого рассказать не смог?
     - Не смог или не захотел, - задумчиво проговорил врач.
     - Но моего деда действительно звали Николай Васильевич Зубатый!
     - Да, я знаю. И в сорок втором  его убили под Ленинградом, когда вашему
отцу было семь лет.
     - А это откуда вам известно? - искренне изумился Зубатый.
     - Извините, но  я серьезно занимался  этим вопросом, наводил справки, -
смущенно объяснил врач. - И родом ваш  дед из беспризорников, верно? Поэтому
когда  записывали,  мог  напутать.  Известно  точно,  что  ваш  дед  Николай
Васильевич не  знал  места рождения,  и ему в соответствующей графе записали
адрес детской колонии - Соринская Пустынь. Так часто делали. Но даже если он
правильно  назвал  имя, беда в  том, что  о вашем прадеде в  архивах никаких
сведений не сохранилось. Видимо, церковные  документы утрачены...азум прочно
зацепился за название Соринская Пустынь - значит, существует такое селение!
     - Вы что, все это проверяли по личной инициативе? Из любопытства?
     - Нет, сначала милиция засуетилась, посылали запросы. Но когда получили
данные  на четырех  человек с именем Зубатый Василий Федорович, успокоились.
Страна у нас большая, народу  много. - Он как-то огорченно вздохнул. - Потом
я сам пробовал искать, и правда, больше  из любопытства.  Не хотелось такого
древнего  старца оставить безродным. Но и корысть  была: если бы мне удалось
установить, что старец и в самом деле ваш  прадед, у вас  бы тогда сложилось
совсем иное отношение  к нашей больнице. Должен признаться,  хотел попросить
компьютер на отделение... Только  у  меня,  к сожалению, ничего не вышло...н
сделал долгую паузу и, не дождавшись вопросов, заговорил с ностальгией.
     -  Человеком он  был  удивительным, воз,  и в самом  деле  святым.
Помню,  все время  птиц кормил, зимой и  летом. Санитары  его  жалели, часто
выпускали из палаты, так что  он  сам по себе  гулял и  по  коридорам, и  по
двору. Соберет  крошки и только выйдет на улицу, все птицы к  нему! Сядут на
руки, плечи, голову, облепят всего, трепещут крыльями и свистят, а  он стоит
и улыбается.  Зимой у  него птицы свистели -  удивительно! И больные в  окна
таращатся... Или  случается, в женском корпусе поднимется шум, драка - у нас
такое бывает. Приведут старца, а он встанет на  пороге, руки поднимет, и все
замрут, потом расползутся по углам, и несколько часов  ни звука.  Без всяких
препаратов...убатый мысленно встряхнулся, откашлялся.
     - Куда его перевели?
     Кремнин снял шляпу, разгладил волосы, шумно и опять горько вздохнул.
     - Поэтому  я  и попросил срочной встречи с вами, Анатолий Алексеевич...
Даже  если  этот старец не  ваш  прадед,  все  равно хотелось, чтобы  вы  не
оставили дело без внимания. Понимаете, когда  я поговорил  с Зоей Павловной,
то  сразу же пошел в наш архив  и поднял  историю болезни. Чтобы освежить  в
памяти  детали. Нет, я и так отлично все помнил... А тут читаю - скончался и
похоронен на больничном кладбище под номером! Вроде бы ничего удивительного,
старый человек, но меня дата смутила - двадцать седьмое августа. В этот день
старец еще был  у меня на отделении, в Лыковке!  И только на следующий день,
по  распоряжению  Осипова,  его  перевели  в  центральный  корпус  на  улице
Ильичева. Но  первого сентября я  видел  его там живым  и здоровым!  Правда,
сидел он в одиночке и под  замком. Примерно  через неделю встречаю фельдшера
из  нашей бригады "скорой", она и  говорит, что  из  командировки  приехала,
возили в Кащенко  старого дедушку, которому больше ста  десяти лет. Дескать,
впервые  видела такого  долгожителя. А есть такая примета:  если  столетнего
человека подержать за руку, то и сам столько проживешь. Она и  смеется:  всю
дорогу до Москвы за  его руку держалась...  Разобрались, оказывается: нашего
старца отвозила! То есть,  он  будто  бы  умер и  похоронен, а на самом деле
переведен в Кащенко, прошу заметить, с  выпиской из истории болезни, которая
до позавчерашнего дня находилась в архиве  больницы, сам  в руках держал.  А
вчера бесследно исчезла! Что это? Почему, зачем?
     -  А зачем? -  помолчав, спросил Зубатый. - Из-за  меня?екадент взмахом
головы отбросил сползающие на лицо волосы.
     - Нет. Из-за вас ему  не стали присваивать имени, которым он назывался.
Потому  он значился  везде  безымянным,  хотя санитарки  звали его  Василием
Федоровичем... Я еще тогда подумал: зачем переводить старца в Кащенко, когда
наша больница тоже  республиканского значения  и по  многим показателям даже
лучше, чем московская? По крайней мере, условия содержания больных, питание,
уход заметно отличаются в нашу пользу.  Теперь даже компьютер есть. Лекарств
не  хватает, так их  нигде нет...  Когда я обнаружил запись о смерти старца,
меня это потрясло! Наутро пошел к  Осипову, узнать,  в  чем  дело,  и только
вошел в  кабинет, как ему позвонила  Зоя Павловна. И он при мне  ей отказал,
отправил к Шишкину. Это меня и спасло,  не стал ничего говорить главврачу, а
попробовал поискать аналоги,  хотел решить для  себя  вопрос: случай это или
система? Я работаю над докторской, потому могу пользоваться любыми архивами,
материалами,  и  у  меня сложились  хорошие отношения  с  коллегами во  всех
отделениях...  За один вчерашний день отыскал четыре  подобных случая! И это
без учета тех пациентов, которых отправили на сторону, в рабство...
     Кремнин  вдруг замолк -  проговорился  в  пылу рассказа, выдал какой-то
внутренний секрет.
     - Не бойтесь, продолжайте, - подбодрил Зубатый. - Как это - в рабство?
     - Да я  не боюсь. Просто не хотел бы вас грузить всеми проблемами.  Это
уже в сравнении выглядит мелочью...
     - Вы уже нагрузили. Так что валяйте дальше.
     -  Понимаете,  к  нам  попадают молодые и  физически  здоровые  люди, -
заговорил  врач и  тут же  поправился.  - Но  только  физически.  В быту  их
называют  дебилами.  Обычно  поступают они  по  заявлениям  родственников...
Труднее  всего этих  пациентов  прокормить  -  неумеренность  в  пище,  а вы
представляете,  какой  у  нас  рацион. Раньше  производство  было, коробочки
клеили,  какие-то  деньги зарабатывали, но все закрыли.  Приходится отдавать
дебилов в строительные бригады и просто желающим  гражданам. Они работают за
одну кормежку, копают котлованы,  таскают бетон, а ночью сидят под замком  -
по сути, рабство, но для больницы выгодно. Так вот  эти  четыре мертвых души
как раз из такой категории: молодые, физически крепкие, но исчезли по той же
схеме, что  и старец. В двух случаях  в истории записана дата  смерти, еще в
двух  -  больные по  настоятельной  просьбе переданы  родственникам, под  их
ответственность. Проверил - все дети алкоголиков, осужденных или то и другое
вместе.  Воспитывались бабушками,  в  детских домах или  вовсе на  улице.  В
общем, безродные,  которых  никто не  станет искать.  На самом  деле их всех
куда-то отправили, и об  этом  знает каждый  санитар в отделении... Вот, это
вам.н вдруг достал из рукава плаща  пластиковую  папку с бумагами  и положил
Зубатому на колени.
     - Что это? - не прикасаясь, спросил он.
     - Я снял копии, для прокуратуры. Боюсь, и эти истории исчезнут.
     - Почему вы сами не идете в прокуратуру?
     - Меня раздавят, разотрут в пыль, и никто этого не заметит, - обреченно
проговорил  Кремнин.  -  Просто  в  один  прекрасный день я  сам  окажусь  в
больничной  палате. С вами они  не  сладят, да  и  прокурор вас услышит. А я
помогу, мне люди верят...
     - Как вы думаете, куда отправили этих  больных?  Врач  раскрыл  папку и
полистал.
     -  Вот, направления на обследования сердца, печени...  Всех  внутренних
органов. Выписаны одним числом, одним врачом, а результатов в истории нет. И
снова,  через  десять  дней, полный комплект  направлений,  в  том числе, на
дорогостоящие анализы, и опять ничего. А вот уже через месяц, в третий раз -
какая забота о здоровье дураков! В нашей больнице даже рентгена нет,  не то,
что  "узи". Значит,  каждый день пациентов нужно  возить в  областную, а там
свои больные, аппаратура  и специалисты перегружены.  То  есть, любой анализ
надо согласовывать  с  начальством и деньги платить... Прошу заметить, такая
забота   почему-то  лишь  о  четырех  безродных   дебилах.  У  нас  проводят
обследования, но раз  в год, по необходимости, не такие полные, и результаты
обязательно будут вклеены рядом с  направлением. Похоже, тут  их  собирали в
отдельную историю... Должен пояснить: у  человека очень четко разделены душа
и тело,  и  болезни  соответственно.  Когда не  варит голова, все  остальные
органы  чаще всего, в  порядке,  если человек  не  злоупотреблял алкоголем и
наркотиками...
     - Дебилов   разобрать на запчасти, - прервал его Зубатый.  - Но со
старца какой толк? Его что, тоже усиленно обследовали?
     - Только при поступлении, в обязательном порядке...
     - Видите, нестыковка...
     - Но провели несколько специальных анализов для подтверждения возраста!
     - А  что  особенного?  Документов  нет,  сами  говорите,  устанавливали
личность.
     Кремнин как-то по мальчишески опустил голову, помял шляпу в руках.
     - Вот так все  думают, стереотип  мышления. И  прокурор тоже  скажет...
Были бы  здесь результаты обследований! Я бы сам  пошел... Но их не для того
проводили, понимаете?  Плохие результаты были бы здесь! А  что их  скрывать?
Хорошие  оставлять  невыгодно!.. Удивляюсь,  как  еще  направления остались?
Оплошность или  какой-то расчет,  чтобы  отбрехаться,  если  что...  Но  что
касается старца, Анатолий Алексеевич, то в возрасте есть своя ценность.
     - А что, и долгожительство  пересадить, как почку?
     -  Пока  нельзя,  -  ничуть  не  смутился  врач.  -  Но  работы  в этом
направлении  ведутся.  Вечность,  бессмертие  - мечта  сильных  мира  сего и
сверхзадача медицины.
     - Пока что смахивает на  фантастику, - отозвался Зубатый, чувствуя, как
присутствие  Кремнина  начинает его тяготить. - Ну что же, документы возьму,
кое-кому покажу, для консультации. Мы же с вами не криминалисты...
     -  Погодите,  Анатолий Алексеевич! Я  не  все  сказал!  -  глаза  врача
заблестели. -  В последнее время  приходится очень много читать  специальной
литературы... Самой разной. Что-то сразу забываешь,  что-то откладывается...
И  я  только  вчера  вспомнил!  В  одном  американском  медицинском  журнале
проскочило упоминание о частной клинике в России, которая исследует проблемы
долгожительства. Вы  что-нибудь слышали о такой? Уверен, нет. Спонсируют  ее
очень богатые  и  влиятельные люди, может,  сами  американцы.  Иначе  сейчас
работать невоз.  Тем  более,  получать результаты.  А  они  имеются,  и
неплохие.  Потому  что в другом,  израильском  журнале  я  нашел  ссылку  на
методику  исследований,  которая  существует  в  этой  клинике.  Сути ее  не
раскрывают,  но  оценивают очень  высоко. Дождаться  похвалы от  израильских
врачей!..  Но  самое  интересное  оказалось  в интервью крупного  бизнесмена
немецкого происхождения, живущего на Кипре. Думаю, мало  кто услышал то, что
он  сказал  на самом деле, перевод был  неточный, суть пропала. А я услышал!
Мне не нужен  переводчик. Этот  бизнесмен похвастался,  что посетил в России
клинику бессмертия. Да, именно так! И своими глазами увидел там трех русских
долгожителей,  одному  из  которых  более  ста  двадцати лет! То  есть,  они
содержатся при  клинике. Вы понимаете, зачем?  Нет, вы понимаете, что с ними
делают?..  А  вы  говорите,  нельзя пересадить!го  страстные  слова,  манера
говорить  и даже болезненный блеск глаз казались  липкими, обволакивающими и
незаметно сковывали мысль, леденили сознание. Кремнин сделал паузу, успокоил
дыхание и добавил проникающим, как радиация, шепотом:
     - Чувствую, наш старец там, в клинике бессмертия. Нет, уверен в этом...
Ну что вы молчите?убатый не  знал, что ему ответить, но думал, если все так,
если этот полубезумный психиатр не бредит, то боги действительно спят...

     Шахтерский Анжеро-Судженск  за всю  свою  историю  никогда  не  знал ни
расцвета,  ни упадка, и потому  население  его не испытывало  ни взлетов, ни
падений;  полуподземная  жизнь  тянулась  однообразной  черной  лентой,  как
угольный  пласт, и если  что-то  проблескивало впереди,  то  чаще всего  это
оказывался антрацит.
     Его  и  городом-то  назвать  было  трудно  - десяток  низких,  барачных
поселков,   окружающих  шахты  и  своими   окраинами  смыкающихся   в  некий
абстрактный ц В каждом свои нравы, порядки, уличные короли, и упаси бог
оказаться вечером одному в чужом районе да еще  без  ножика  в кармане.рюков
жил в  поселке, который издавна назывался Шестой Колонией,  в месте не самом
разбойном,  и  все равно с детства ненавидел  свою малую родину. Чтоб выжить
здесь и  самоутвердится,  нужно  было родиться  бугаем с одной извилиной,  а
Костя рос хлипким, не драчливым, сидел дома  и читал, поскольку мать  ушла с
шахты по  болезни, работала библиотекарем и приносила книжки. Крюков  боялся
улицы и часто попадал под  кулак даже  возле своего  дома, отчего  отец  все
время  посмеивался над ним, учил  и заставлял драться. Он родился  и вырос в
таком же шахтном поселке, был не раз бит, бил и резал сам,  сидел в колонии,
а потом  жизнь его  разделилась на две половины - забой и запой, и так, пока
не завалило в шахте.одобным образом здесь жили все,  и  Косте была уготована
эта  судьба,  но  чтобы  доказать  право  даже  на  такую  жизнь  ничего  не
оставалось,  как  пойти  в чужой  поселок,  подрезать  двух-трех  пацанов  и
отсидеть  в колонии  лет  пять.огда бы слава  о нем  разнеслась по Анжерке и
Судженке, благо, что слухи  распространялись  по городу молниеносно, и никто
уже не посмел бы тронуть его ни в одном поселке.
     Однако  Крюков до душевной дрожи  не  хотел драться,  резать, тем  паче
сидеть в тюрьме и до безысходного страха боялся смерти. Всю анжерскую юность
ему  чудилось,  что она поджидает его  везде, стоит  за каждым углом  в виде
пацана с ножиком, кастетом или обрезом. Этот страх рождал в нем своеобразную
религиозность,  которая,  в  свою очередь,  создавала  определенные  обряды.
Например, прежде чем выйти из дома, Крюков обязательно  становился ногами на
порог и спрыгивал с него, а у ворот трижды вопрошал: "Не на смерть ли я свою
иду?" Ходить же по городу так или иначе приходилось - в школу, в магазин, за
водой на колонку через три улицы, и если выход был удачным, никто не ударил,
не оскорбил, не унизил, эта тайная вера становилась лишь крепче.
     И одновременно,  с такой  же чувственной силой и страстью Крюков жаждал
вырваться  из  постоянного  страха  и  унижения.  В  школьной мастерской  он
вытачивал  зековскую  пиковину  и горько плакал  от  отчаяния,  и  потом, со
слезами,  ходил с ней по своему поселку и иногда забредал в чужие, выискивая
жертву. Рано или поздно ему бы кто-нибудь подвернулся и, пожалуй, он бы смог
подрезать, но  однажды ночью попал в облаву, по неопытности не успел скинуть
пику,  угодил  на трое  суток в милицию, где его отколотили по шее и почкам,
чтобы  не  осталось  следов,  поставили  на  учет  и  отпустили  под  надзор
участкового.то  и  решило  Костину  судьбу. то время  на шахтерские  городки
приходила разнарядка, по которой одному неблагополучному подростку открывали
маленький  глазок  на  мир,  напоминающий  тюремный  волчок  -  отправляли в
суворовское училище. После  отсидки  в  милиции  Крюков больше  не вытачивал
ножей, с наступлением темноты не выходил на улицу, а главное, учился хорошо,
потому выбор пал  на него...вой город он презирал, однако ему нравилось туда
возвращаться, а точнее, было приятно чувство, что он въезжает в него другим,
сильным и независимым человеком, и  все унижения,  испытанные на его улицах,
больше никогда-никогда не повторятся. В  общем-то так и было  на самом деле:
он учился, рос и матерел, но стоило ему оказаться на  анжерском вокзале, как
вместе  с  запахом угля,  дыма  и угольного  шлака,  которым давно и навечно
пропах город, в  его  душу  проникал почти  забытый  страх  юности. Он снова
чувствовал себя  подростком -  обходил  стороной или прятался,  если замечал
компанию  пацанов,  терялся  и  не мог  достойно и толково  ответить,  когда
встречал  своих повзрослевших  и уже смиренных  жизнью врагов.ак было, когда
Крюков закончил суворовское, поступил в Высшее  военное политическое училище
(в командное не прошел по  здоровью) и  вернулся сюда курсантом.  Думал, вот
настал час, и теперь   ходить  по всей Анжерке и Судженке в любое время
дня и  ночи без  заклинаний, без ожидания  смерти  и  даже  без  пиковины  в
кармане.  Но  ничего  подобного: в  первый же вечер,  едва вышел  из  Шестой
Колонии, его  прихватили возле кинотеатра, невзирая на форму, а может, из-за
нее начали бить с непонятной,  зверской  жестокостью. В  первый момент он не
побежал из-за воспитанного в суворовском чувства чести, а потом уже не мог -
взяли в  кольцо.н впервые дрался по-настоящему,  как учили,  намотав на руку
солдатский ремень, но скоро  его  сбили с ног, отпинали лежачего, после чего
оттащили с  дороги и бросили  в палисадник.  Какие-то  люди  подняли  его  и
привели к матери, а слух мгновенно облетел весь город, что Костя Крюков хоть
и надел  форму, но слабак, и его  лупить  всем, кому не лень.осле этого
он не появлялся в городе все четыре года учебы и приехал лейтенантом. На сей
раз никто  не  тронул,  поскольку дышать  дымом отечества он предпочел возле
собственного дома  и,  если выходил  со двора,  повторяя мысленно  юношеские
заклинания, то днем  и не дальше Шестой Колонии. вот в третий раз он въезжал
в родной город,  сказать, на белом коне - на представительской "Волге",
впереди  которой  мчалась  милицейская  машина с  мигалками,  поскольку  был
депутатом  Госдумы, и  хоть избирался  от  другой области  и приехал,  чтобы
забрать  маму в Москву, но  принимали земляка со всеми  почестями.  На вечер
была назначена встреча  с  горожанами, после которой планировался  небольшой
банкет, и Крюков впервые ощутил толчок чувства, похожего  на любовь к своему
городу.о  в  это  время  бастовали  шахтеры,  и  когда  его подвезли  к Дому
культуры, "Волгу"  взяли в кольцо,  пропороли колеса и, несмотря  на местную
ленивую  милицию, продержали  в  машине  пять часов,  глуша криками и стуком
касок по крыше.  Крюков пытался  разговаривать, объяснял,  что  он  не может
выдать им зарплату и отправить президента в отставку - в него полетели куски
угля. Тогда он выхватил  у милиционера резиновую палку и закричал,  потрясая
ею над головой:
     -  Да  вы же  его сами выбрали! Вы, шахтеры,  привели его к власти!  Он
въехал в Кремль на ваших спинах!
     Но  эти черные,  рукастые, с  вечной угольной пылью  вокруг  глаз  люди
всегда  были правы,  не  хотели  слушать  правды  о себе  и не  хотели  быть
обманутыми,  поэтому  выхлестывали  на  своего   земляка  всю  накопившуюся,
неуемную злобу, которую уже  не выплеснуть в простой уличной драке.риехавший
из  Кемерова ОМОН протаранил коридор, депутата вызволили и отвезли к матери,
выставили  охрану, но шахтеры нашли  его и там,  пришли  с женами  и детьми,
разожгли на улице и  огороде костры и простояли так всю ночь. А Крюков сидел
дома, взаперти, под охраной милиционеров и вышел только утром, когда приехал
сам  губернатор,  пообещал  выдать  какие-то  деньги  из резерва  и уговорил
шахтеров  разойтись.ать наотрез отказалась переезжать  в Москву, и он  уехал
один, оставив  Анжеро-Судженск  еще на четыре года.еперь  он  возвращался  с
двумя  спутниками   -   помощниками-телохранителями,   заранее   предупредив
кемеровского губернатора о своем  визите, и  тот  по  телефону  вроде бы дал
согласие принять  коллегу, однако в аэропорту Крюкова встретил лишь водитель
микроавтобуса, которому  поручили  свезти  гостя в  Анжеро-Судженск. только!
первый  момент  он испытал  что-то вроде  шока. С  губернатором  они  были в
хороших  отношениях:   он  изредка  обращался  к  "чужому"   депутату,  чтоб
протолкнуть какой-то  вопрос  в  Министерстве  топливной  промышленности,  и
Крюков проталкивал,  как шахтерский сын, доставая министра запросами. В свою
очередь,  и  он  однажды  попросил губернатора  дать матери  благоустроенное
жилье,  так  как ей  трудно  уже  топить  углем и  таскать воду.  Губернатор
квартиру  не дал,  но  сделал капитальный  ремонт старого шахтерского  дома,
подключил к отоплению и воде, мол, так  хоть у старухи огород останется, что
ей на пятый  этаж  ползать? Только  вот  телефон установить не смог, слишком
далеко линию тянуть. общем-то, отношения  были нормальные, а  тут принимает,
как бедного родственника! Мог бы  заместителя  послать или, на худой случай,
главу Анжеро-Судженска...онечно, обижаться было  глупо и неуместно, и он это
понимал: все-таки ехал неофициально и по делу  исключительно личному,  какая
тут  может  быть помпа?  Однако чутьем прошедшего  сквозь унижения  человека
уловил  тревожный сигнал.  Это  все равно,  если бы он подрезал кого-нибудь,
отсидел срок и, вернувшись, не увидел восхищенных  глаз  пацанов.  городе за
прошедшие годы ничего не  изменилось,  разве что  бревенчатые дома почернели
еще больше, каменные еще сильнее облупились и  чуть подросли терриконы возле
шахт.  По  улицам ходили  те  же  самые  приземистые,  квадратные  мужики  с
накрашенными  пылью глазами, брели сутулые женщины  в зимних пальто, порхали
стайки  пацанов  со  шкодливыми рожицами. И над  всем  этим  реял вездесущий
специфический дым от сгоревшего  каменного угля: город дымил многими сотнями
печных  труб, как  в средние века.азенный родительский дом -  двухквартирный
барак - не  мог бы изменить ни один ремонт; он так и стоял в конце переулка,
по-шахтерски  черный,  приземистый, глядя  окнами  на  заснеженные,  пестрые
терриконы. У Крюкова сжалось  сердце и защемило под ложечкой, будто он не на
родную землю встал -  на край  пропасти - и вниз заглянул.оследнее письмо от
матери пришло  еще в начале  сентября, но шла предвыборная  кампания,  и оно
увязло где-то среди бумаг, попав в руки всего неделю назад. Она писала,  что
выкопала картошку  и слегла, и вот  теперь находится в больнице,  где кормят
плохо  и  почти  не лечат, поэтому будет  проситься домой,  надо  бы капусту
убрать.
     Не успела  или  не смогла  - из-под снега  торчали  замерзшие,  зеленые
кочаны...
     Помощников  своих  он отправил в магазин, вошел один в полутемные сени,
нащупал  ручку  и  отворил  дверь. В  нос  ударил знакомый с  детства  запах
лекарств:  еще  в  молодости  мать  заработала  на  шахте  силикоз,  ушла  в
библиотеку, где было  ничуть  не лучше от книжной пыли, и лечилась всю жизнь
от десятка сопутствующих заболеваний.а кухне, за  столом,  сидела маленькая,
сморщенная старушка в сильных очках и перебирала гречневую крупу. А ей еще и
шестидесяти не было...
     - Мама? - недоверчиво позвал Крюков.
     - Ой! - испугалась  она. - Кто пришел? Поля, ты что ли?идимо, последние
годы сказались и на зрении.
     - Нет, это я, мама, Костя.
     -  Костя?..  Господи!   Мне  почудилось,  соседка  пришла...  А  ты  не
обманываешь? Не вижу, так все хотят обмануть...
     Крюков обнял мать и со странным, отвлеченным чувством ощутил под руками
костлявое подростковое и чужое тельце.
     - Вот, за тобой приехал, мам...
     - Как за мной? - она слабо трепыхнулась.
     - Все, увезу тебя отсюда, будешь жить со мной.
     Мать  высвободилась, сняла очки. В  прошлые  его приезды  она не давала
говорить и ничего слушать не хотела  - часа два насмотреться  не могла и все
ласкала его, держала за руку, смеялась  и  плакала одновременно, причитая  и
радуясь.
     -  Я никуда не поеду,  - решительно заявила она. Он понял, что зря  вот
так, сразу и здравствуй не сказав, заговорил об этом и отступил.
     - Ладно, мы потом все  обсудим, -  он  снял  пальто,  хотя в  доме было
прохладно, сел к столу и взял ее руки. - Ну как ты живешь?
     -  Да сейчас полегчало,  хожу  вот, - жалобно проговорила  она. -  Весь
сентябрь пластом пролежала, Поля меня с ложечки кормила.  Думала, не встану.
А вот хожу понемногу...
     - А где болит, мам?
     - Везде болит, сама  уж  не знаю, -  она  отняла  руки,  надела очки  и
взялась за крупу. - Скорей бы помереть...е холод и отрешенность были чужими,
воз, потому и сама она будто очужела...
     -  Рано  помирать   собралась!  -   бодро   сказал   Крюков,   чувствуя
опустошение.на, как мышка, пошуршала зернышками.
     - Я ведь и сейчас не живу, а будто в клеть зашла и вот-вот  вниз поеду.
В  переходном  мире  существую.  Земное  уже  не  волнует,  а  небесное  еще
неосознанно и непонятно.
     Крюкова  ознобило от  таких слов  -  она  никогда  не говорила  с таким
философским пафосом, и казалось, слов таких не знает.
     - Что так плохо топят? - пощупал батарею. - Ледяная...
     - Скоро включить обещали. Угля не хватает.
     - В Анжерке не хватает угля?!
     -  Дорогой  стал.  Ребята  ходят  по улицам,  ведрами  продают. Бизнес.
Ворованный, конечно...Так я купила четыре. Подтапливаю...
     Внутри следы ремонта оказались заметнее: прямо из кухни появилась дверь
в пристройку,  которой  не было, и выгородка  у  входа  появилась, вероятно,
ванная с туалетом. Он заглянул в комнату - все как и тридцать лет назад: две
железных  кровати, диван с деревянной спинкой, стол  и тяжелые,  самодельные
стулья. На  стенках его  фотографии, в  основном,  курсантских и  офицерских
времен, собранные  по-деревенски, в  большие рамы  под стеклом...осле первой
неудачной попытки перевезти мать в  Москву Крюков искренне хотел скрасить ее
одиночество  и  перед отъездом купил  новый  телевизор,  видеомагнитофон  со
старыми фильмами и пошутил, дескать,  будешь смотреть меня  на экране, чтобы
не скучала. Она  тогда была испугана шахтерской демонстрацией  возле дома, а
тут обрадовалась, мол, теперь все сериалы мои, а то  ведь встаешь утром и не
знаешь, как убить время до вечера.
     - Где же  твоя техника? -  спросил он будто невзначай. - Сломалась, что
ли?
     - Украли, - бездумно  обронила мать. - Когда лежала  пластом,  какие-то
ребята пришли и все взяли. Дверь не запирала, чтобы  соседям замок ломать не
пришлось, когда умру...
     - Какие ребята? Не узнала никого?
     -  Да  узнала... Ну  что  теперь?  Пускай уж,  все  равно,  так  и  так
пропадет...
     - Откуда они? Кто такие? - у Крюкова скулы свело от обиды.
     - С Сибирской шахты вроде. Один парень Фильчаковых поскребыш... А ты не
жалей, мне ни к  чему телев Я сейчас  умом живу да  памятью, лучше, чем
кино смотрю.
     - Ладно, разберемся, - успокоил сам себя. -  Видишь, уезжать тебе надо,
как тут одной? Кто защитит? Полный беспредел.
     -  Везде  одинаково, в вашей  Москве еще больше сраму да  беспорядка, -
равнодушно проговорила она. - Народ с ума свели, так чего спрашивать?
     - А мы не в Москву поедем, в другой город, старый, красивый и тихий.
     - Нет уж, не поеду, не зови...
     - Погоди, мам, ты подумай, я не тороплю.
     -  Надолго  ли приехал? - она вроде немного  оживала, по  крайней мере,
изредка отрывала взгляд от стола с рассыпанной гречкой.
     - Дней на пять...
     - А что же один?
     - Я не один, мам...
     Она слегка встрепенулась.
     - Где?.. Почему не заходят в квартиру?
     - Я с телохранителями приехал, с помощниками.
     - Почему жену не взял, внука?
     - Они ждут тебя дома, - Крюков неопределенно махнул рукой.
     Сейчас он не  хотел  говорить, что вот уже два  года, как  разошелся  с
женой, которая уехала из Москвы  в военный городок, где осталась квартира, и
теперь  пакостит,  вредит ему,  поливая в газетах  грязью.  Накануне выборов
пошла  на  сговор  с  соперником  и  дала  интервью на  телевидении, чуть не
провалив его - иначе наверняка победил бы в первом туре...
     Мать  смела отобранные  зерна  в  кружку, мусор  и  камешки  ссыпала  в
железный ящик с углем, сняла очки и словно проснувшись, спросила с боязливым
любопытством:
     - А на что тебе телохранители?
     -  Теперь я губернатор, мама.на  сцепила сухонькие  ручки  перед собой,
горестно покачала головой.
     - Дожил бы отец, вот было бы...
     И, не договорив, умолкла с остекленевшим взором.
     * * *
     Весь остаток  дня он ждал  вечера с такой же страстью, с какой в юности
боялся его и  спешил  попасть  домой, пока  не стемнело.  В  предвкушении он
позволил  себе выпить стакан шампанского, что делал  очень редко,  наученный
судьбой  отца. Мать, сидя за  столом с сыном и его охранниками, как с  тремя
добрыми молодцами,  окончательно  вышла из  отстраненного,  самоуглубленного
состояния, оживилась, стала называть Крюкова по имени (будто вспомнила его!)
и уже смотрела со знакомой лаской.
     Наступило время, когда   было  поговорить об отъезде, но Крюков не
стал  торопить  событий и жечь лягушечью кожу, оставил все  на утро, которое
вечера мудренее. Собрать вещи - дело пяти минут, поскольку он не хотел брать
с  собой  хлам,  нажитый шахтерским трудом, с билетами же на самолет проблем
нет,  машину из Кемерово  пришлют  по первому звонку...  вот когда  на улице
засинело, он встал из-за стола, потянулся, разминаясь, крякнул от души.
     -  Эх, а не пойти ли нам прогуляться?  Засиделись!елохранители послушно
вскочили, а мать расстроилась.
     - Да куда же вы на ночь глядя?
     - Прошвырнемся  по  улицам родного города,  - весело сказал  Крюков.  -
Путешествие в юность!
     - Ты ведь не юный, сынок. Говоришь, в губернаторы вышел...
     - Погулять хочется! - засмеялся он и приобнял ее за плечи. - Как жениху
перед свадьбой!
     -  А мне - на внука глянуть, - вдруг загрустила она. - Да и  жену  твою
никогда не видала...
     -  Еще посмотришь, - пообещал Крюков.  - Надеть бы  что-нибудь попроще.
Куртяшки моей старой не сохранилось?
     - Как же?  Все  берегу,  - захлопотала мать.  - Ты  ведь с мальчишек  в
казенное нарядился, вся одежа осталась, в кладовой висит. Да налезет ли? Вон
какой стал! И к лицу ли будет в старом по городу ходить? Поди, нехорошо...
     - В самый раз, мам! Хочется юность вспомнить!
     - Не  набаловал  вовремя,  вот и тянет,  -  посожалела мать  и добавила
вслед.   -   Если   что,  там  и  отцова  "москвичка",   и  фуфайка,   новые
совсем...девались в кладовке, примеряли, смотрели  друг на друга  и смеялись
от  души.  Куртка, в которой  еще в  восьмой класс  бегал, оказалась  впору,
только рукава коротковаты, руки стали длинные, хотя мать всю одежду  брала с
запасом на  вырост.  Телохранителя Ефремова  он  обрядил в  старый отцовский
ватник, а Кочиневского, природного казака, в "москвичку" и овчинную папаху.
     -  Ну,  шашку  бы тебе!еред тем,  как выйти со  двора,  Крюков внезапно
вспомнил  заклинание "не на  смерть  ли  я свою иду?", посмеялся над  собой,
однако с серьезным видом провел инструктаж. Юность у помощников была слишком
благополучной,  чтобы знать уличные хулиганские правила: Ефремов  вообще  по
образованию журналист, хотя ни  строчки не написал  и  служил  в спецназе, а
боксер  Кочиневский  с детства  прошел элитные  спортивные школы  и  драться
выходил  лишь на  ринги.  По фене они  не ботали и могли  вообще  не  понять
анжерского  уличного  базара,  где   зековский  жаргон  был  еще   перемешан
татарскими словами. Крюков  замечал, как телохранители глядят с любопытством
и мальчишеским восторгом, ибо таким его никогда не видели и представления не
имели  о  нравах на  родине  губернатора.а шахту  Сибирская они  пошли через
бандитский  завокзальный  поселок, где в моде всегда считались  не заточки и
финачи, а  обрезы и потому фонари там не горели  никогда. Обычно  на  темных
улицах к десяти часам  оставалась лишь  стая  местного  молодняка,  взрослое
население сидело на запорах, а милиция дальше вокзала с наступлением сумерек
не  совалась. Если в поселке не оказывалось чужаков, то стреляли  по кошкам,
по  собакам и еще не расколоченным фонарям,  и  когда  начиналось удушье  от
недостатка  адреналина,  делали набег на соседние шахты, дрались с местными,
отнимали деньги, шапки, перчатки, отбивали девчонок и лупили ухажеров, и так
до  тех  пор, пока  обиженные не  поднимали всеобщий  шухер  и  на  улицу не
выскакивали мужики с кольями и ружьями.
     Вечером  слегка  подморозило,  снег   поскрипывал,  отдаваясь  эхом   в
пустынном поселке, и казалось, будто сейчас во всей Анжерке  только они одни
вышли прошвырнуться, и это наполняло душу веселым и мстительным чувством. На
удивление, в центре завокзального горело с десяток  фонарей, и  когда Крюков
броском провел свою  команду через  поле  железнодорожных путей,  то  увидел
совершенно мирную картину: десятки торговых палаток вдоль центральной  улицы
и редких покупателей разного  возраста. И все-таки он двинул вперед с легкой
развалочкой, засунув руки в  карманы брюк - так положено, и прошел весь этот
рыночный ряд от начала до конца, не встретив никого, кроме запоздалых бабуль
и шахтеров, открыто несущих водку. На автобусной остановке даже пацаны были,
толкались,  дурачились, но хоть бы кто крикнул вслед, закурить попросил  или
плечом задел!
     И уже когда миновали  некогда опасный поселок,  Крюков будто  вспомнил,
что он-то теперь не пацан и идет в сопровождении  двухметровых громил -  кто
же полезет? Наоборот, попрячутся,  затаятся, поскольку местная шпана  всегда
обладала  шакальим  чутьем. На Сибирской  шахте вообще  была  тишина, как  в
заброшенной  деревне, лишь  свет  в окнах горел  да печные  трубы  курились,
расчерчивая звездное небо  белыми дымами. Семья  Фильчаковых в Анжерке  была
известна  своей многодетностью, одним характерным изъяном - косоглазостью, и
еще  тем,  что  все поголовно,  даже мать, в  разное  время отсидели сроки в
лагерях.  Среди  подростков   всех   Поселков  пятеро  Фильчаковых   пацанов
пользовались  авторитетом, могли появляться,  где хотели, поэтому  некоторых
Крюков знал в лицо и когда-то  завидовал  их особому положению. Один из них,
кажется, старший, был среди  бастующих шахтеров,  осаждавших дом четыре года
назад, но поскребыша он  знать не мог, потому как тот был слишком мал в пору
Крюковской  юности.  Жили  они  недалеко  от  шахтоуправления  в двухэтажном
бараке, занимая его целиком,  где в прошлые времена собирались все анжерские
картежники и куда частенько  заглядывал отец,  чтобы потом поставить сыновей
Фильчакова в пррюков сразу же  отыскал этот дом, остановил свою ватагу,
объяснил задачу по-военному коротко:
     -  Здесь  живет парень,  ограбивший  мою  мать.  Нужно  вытащить  его и
проучить.елохранителей это вдохновило. Ефремов  сразу  же побежал  к темному
подъезду, однако в это время оттуда вышла женщина с помойным ведром - должно
быть, одна  из дочерей  Фильчаковых,  судя по  блуждающим  в  разные стороны
глазам. Крюков отогнул козырек у шапки и подвалил к женщине сам.
     - Где у вас младший?
     - Чего?..
     - Братан твой, поскребыш, где?
     - В звезде!
     - А конкретнее?
     - Сейчас ведром охреначу  - узнаешь где!  - выплеснула помои  под  ноги
Крюкову и ушла.
     -  Валим отсюда,  -  сказал  Крюков. - Дома его  нет.лоняться просто по
улицам не имело смысла, а где собирается местная шпана, он и раньше не знал,
поэтому  решил покрутиться возле Фильчаковского жилища. И скоро  из переулка
вынырнул пацан  лет двенадцати с двумя ведрами  угля,  огляделся и,  заметив
взрослых,  ноши не бросил, но  тяжело побежал назад. Кочиневский в несколько
прыжков настиг его и схватил за шиворот.
     - Уголек воруешь?
     - Мерзнем, дядь, - серьезно  сообщил мальчишка. -  Мамка  послала.рюков
сдернул с него вязаную шапочку, заглянул в лицо - честные глаза и не косят.
     - Ты чей? Фамилия как?
     - Марочкин.
     - Фильчакова сегодня видел?
     - Какого? Их много.
     - Младшего.
     - Витьку, что ли?
     - Ну.
     -  В  кельдым  пошел,  ширнуться,  -  пацан показал головой  в  сторону
шахтоуправления.
     -  Сбегай, позови, -  попросил Крюков. -  Скажи, пацаны с завокзального
пришли, базар есть.
     Тот посмотрел на "пацанов", поставил ведра.
     -  Боюсь  я  его. Витька  -  беспредельщик.  Идите  сами. Да он  сейчас
ширнется и выползет.
     -  Ладно,  двигай!альчишка  подхватил  уголь,  сделал несколько  шагов,
оборачиваясь, и не выдержал.
     - А вы откуда, мужики? В завокзальном я всех знаю.
     - Топай, парень, мамка ждет!
     -  Блин,  да  вы  не анжерские.  А закурить  ек?рюков сделал угрожающий
выпад.
     - Быстро свали!
     И  в самом  деле,  не прошло и  десяти  минут, как от  кочегарки  возле
шахтоуправления  отделилась долговязая, неустойчивая фигура. Определить, кто
это,  не посмотрев в лицо,  было невоз, поэтому телохранители завернули
ему ласты и сразу же поволокли под фонарь. То ли выпивший, то ли обкуренный,
он  обвис у  них на  руках и  в первый момент  даже не  сопротивлялся,  лишь
промычал  и уронил  голову.  Но  при  свете очухался, выпрямился и попытался
вырваться.
     - Вы чо, козлы, в натуре?се-таки это оказался Филъчаков - неуправляемые
глаза плавали и определить, куда  он смотрит, было невоз. Однако сам он
все увидел, мгновенно оценил ситуацию и вроде бы протрезвел.
     - Вот  ты и  попал, Витюля, -  заключил Крюков,  испытывая мальчишеское
нетерпение и легкую дрожь. - На Шестой Колонии у старухи видеотехнику брал?
     - Брал, и чо? - с вызовом признался он.
     - Куда дел?
     -  На кайф сменял,  а чо? Чо вам надо, мужики? Руки опустили!  Ну чо, я
сказал?
     Крюкова уже потряхивало от волнения, в душе вихрился мутный мстительный
дым,  а болезненная судорога,  раскроив лицо  надвое,  начинала перекашивать
нижнюю часть, и рот сползал набок. Одновременно  Крюков сознавал, что  перед
ним самый  обыкновенный дебил, наркоман, потерявший все человеческие чувства
и ощущения, в том числе  страх и инстинкт  самосохранения.  Осознавал  это и
помнил свое положение,  но  никакая  сила, ни внутренняя, ни внешняя, уже не
могла остановить руку.
     Он ударил красиво,  правым крюком, точнее,  намеревался так  ударить, и
отчего-то  промахнулся, не  достал ненавистной морды - должно  быть, оттого,
что рукава старой куртки были коротковаты и мешали размаху. Левая тоже пошла
мимо и уткнулась  в грудь Кочиневского.  уже не контролируя себя,  не думая,
стал молотить кулаками  беспорядочно и  от  того не сильно - оказывается, он
совсем  не умел драться! Удерживаемый за  руки, Фильчаков  не  уклонялся, не
уходил от ударов, а  ошалело пучил глаза и вроде бы даже  ругался. И хоть бы
капля крови выступила на его резиновой, бесчувственной роже!
     Он  понял,  что сейчас  убьет  его. Будто  кто-то в ухо шепнул  - ударь
пальцем в глаз!
     -  Константин Владимирович,  не  царское это дело! - Кочиневский  вдруг
оттолкнул  Крюкова.  - Что вы в самом деле? Дайте мне! одним коротким ударом
уложил  Фильчакова  на  снег  - только  затылок  сбрякал  о  мерзлую  землю.
Склонился, красиво подхватил упавшую папаху  и водрузил на голову. А Крюкова
будто взорвало изнутри, но судорога стискивала рот и слова застревали где-то
в гортани.
     - Й-я г-говорил!..  Н-не называть по й-имени!аикание  всегда раздражало
его до крайности  и вводило в исступление, ибо  в такие мгновения он казался
себе  маленьким,  беспомощным и размазанным, и  чтобы преодолеть это, Крюков
набросился  на телохранителя и наконец-то удар получился - у Кочиневского на
губах появилась кровь!
     - Все, все! Успокоились, Константин Владимирович! - Ефремов заграбастал
его в охапку. - Своих бить не будем!
     - Н-не называть!..
     - Простите, забылся!очиневский схватил снег, утер губы, засмеялся.
     -  Ничего  себе! У вас хороший  удар  левой!  Нормально задели!тот  его
веселый тон как-то враз остудил ярость и будто кляп изо рта выбил.
     -  Отпусти! - сказал  Крюков, высвобождаясь из рук телохранителя. - Что
ты меня, как женщину...
     Фильчаков лежал неподвижно,  раскинув руки  и задрав  подбородок, косые
глаза встали на одну ось и смотрели в небо.
     И вдруг оборвалась душа.
     - М-мы его убили, - Крюков тронул ватной ногой заголившийся, синий бок.
- Кочиневский, ты его убил...ба телохранителя склонились над телом, видавший
виды спецназовец Ефремов хладнокровно пощупал жилку на горле.
     - Встану - порежу, - неожиданно отчетливо  проговорил Фильчаков. - Все,
вам могила...
     Они  все  трое разом засмеялись  и  пошли серединой  улицы. Мальчишка с
ворованным  углем, оказывается, не ушел, а скрывшись  за  чьим-то палисадом,
подглядывал,  и когда проходили мимо, даже спрятаться  не пытался - стоял  и
смотрел    в   сторону   лежащего   под   единственным   фонарем,   местного
беспредельщика.
     - Витьку можешь  не бояться, -  сказал ему Крюков. - И вообще,  никогда
никого не бойся!
     -  Вообще,  вы,  Константин  Владимирович, молодец,  -  вдруг  похвалил
Кочиневский, когда  они  уходили с  Сибирской. - Вы  показали сейчас образец
справедливости. Пожалуй, вы станете самым справедливым губернатором.
     - Ты что это, льстишь так не прикрыто со страху? - спросил Крюков.
     - С какого страху?
     - А чуть пацана не убил.
     -  Ну,  скажете  тоже!  Я  от  души  говорю.  Потому  что   обеспечение
существования  справедливости - обязательное возмездие. Человек, стремящийся
к  нему, несмотря на положение,  невзирая на  последствия - человек честный,
открытый  и  справедливый. В нынешнем  хитром  и изворотливом мире, где есть
понятие компромисса и нет понятия чести и достоинства, вы самый справедливый
человек.
     Крюков резко обернулся к нему и схватил за грудки.
     -  Запомни,  самый справедливый человек на земле - профессор Штеймберг.
Повтори!
     -  Самый справедливый человек на  земле  -  профессор  Штеймберг,  -  с
удовольствием проговорил  Кочиневский. -  Только я не знаю,  кто это,  каких
наук.
     Он  хотел  сказать  - медицинских,  но  в последний момент  показалось,
помощники неправильно поймут.
     - Тебе  должно быть стыдно не знать  такого  профессора, - Крюков пошел
вперед.
     - А что он такого сделал? Что изобрел?
     - Почитай в энциклопедии!
     На  Сибирской шахте они  больше  никого не встретили,  хотя время  было
самое хулиганское -  одиннадцатый  час. За поселком, на  пустыре,  отчего-то
стало еще  веселее,  и  уже не  судорога, а мальчишеский  восторг  сдавливал
гортань и кривил рот.
     - А не  выпить ли нам?  - предложил Крюков.  -  За  мой родной город! Я
угощаю!екоторые  палатки  в завокзальном  еще  работали,  правда, водка была
дешевая, рабоче-крестьянская, зато колбасы несколько сортов и  даже  красная
рыба,  что для Анжерки  в  прошлые времена казалось  немыслимо. Он купил  по
бутылке на каждого, чтобы  не разливать  и пить из горла, набрал  закусок от
маринованных  огурчиков до конфет - словно в юности  подфартило и  появилась
возсть  попробовать  водочки,  поесть  вкусненького, но  не  втайне,  а
открыто гульнуть, по-шахтерски, среди улицы.
     - Ну что? И дым отечества нам сладок  и приятен? - он чокнулся бутылкой
со спутниками. -  За родные пенаты!н выпивал редко и мало,  чаще пригубливал
для порядка и отставлял рюмку, поскольку не любил состояние опьянения, боясь
выглядеть смешным, как другие. Но сегодня, не  имея опыта, на одном  кураже,
раскрутил бутылку, как это делал  отец, и вылил в  себя всю, будто воду,  не
испытав ни  горечи,  ни вкуса. И  сам подивился такой отваге,  не сдержался,
как-то  нелепо, по-дурному, хохотнул, а  телохранители  пялились  на него  с
интересом и страхом.
     -  Что  встали? Пейте! - прикрикнул Крюков. Кочиневский отважно глотнул
несколько раз, а Ефремов завернул пробку и сунул бутылку в карман.
     -  Нет,  Константин  Владимирович, кто-нибудь  один  должен  оставаться
трезвым. Это закон.
     - Пей, я сказал!
     -  Сегодня  я пью! -  пошел на  выручку Кочиневский, -  Тем более,  мне
досталось!..
     - И он пусть пьет!
     - Константин  Владимирович! - всегда уважительный  Ефремов  вдруг обрел
голос. - Я знаю свои обязанности!..
     Крюков пихнул его в живот.
     - Тебе сколько раз говорить? На улице имен не называть, понял?
     - Это я понял. Но пить все равно не буду.
     - Шеф, да наплюйте  на него! -  Кочиневский  приобнял его  и  попытался
повести вдоль улицы. - Мы  с вами на пару сегодня  врежем, как два казака. А
он пусть не пьет...  Не могу никак вспомнить, кто такой профессор Штеймберг?
Засело в голове...
     -  Отстань  с профессором. Если Ефремов  не выпьет  со  мной - уволю, -
Крюков сбросил руку. - Сегодня у меня праздник, понимаешь? Я на своей родной
земле, в городе детства. Да, он такой, мой город, грязный, зачуханный, но он
мой! Я отсюда  родом, из этого  дерьма!  Мы  с ним одной крови,  как звери!н
совсем  не  чувствовал  опьянения,  твердо  держался  на  ногах, мысль  была
отчетливой,  слова приходили высокие и трогательные, а состояние души такое,
что хотелось петь и плакать одновременно. И еще хотелось,  чтобы все  вокруг
тоже радовались.
     -  Нужно идти  домой,  шеф,  - Ефремов  встал  сбоку. -  Там  Валентина
Степановна ждет...
     - Выпьешь - пойдем! -  Крюков  достал бутылку из его  кармана и сунул в
руки. - Ты мужик или нет?
     - Не могу из горла, а стакана нет.
     - Привыкай! Так пьют шахтеры, надо соблюдать традиции.
     -  Я  не шахтер, -  все  еще  упрямился  телохранитель.  -  У меня свои
традиции.
     - А я кто? Ты знаешь, с кем ты пьешь водку?
     - Знаю.
     - Ничего ты не знаешь! Я гений.
     - Согласен, -  засмеялся Ефремов. - Поэтому я с вами. Но все равно пить
не буду.очиневский неожиданно потянул за рукав.
     - Милицейская машина, давайте за палатку уйдем.
     - Ты что, ментов боишься?  -  засмеялся Крюков. - Со  мной  тебя  никто
здесь не тронет! Ну, где менты?
     Он пошел  на синий проблесковый  маяк, движущийся  от вокзала,  замахал
руками - телохранители не отставали и пытались увести его  с проезжей части.
А ему нравилась такая  игра,  и  не  из куража,  не  от каприза; впервые  он
находился в родной Анжерке и чувствовал себя человеком. Он знал, что милиция
в такую пору никого не трогает на улицах и стремится  проскочить мимо, чтобы
не  нарваться на пику  или выстрел в  упор из  обреза.  Смелость появлялась,
когда их собиралось человек тридцать  для облавы в каком-нибудь поселке,  но
такое случалось редко, и шпана узнавала об этом за сутки вперед.
     Мелькающий, слепящий свет над кабиной вдруг погас, скрипнули тормоза, и
Крюков ничего не успел рассмотреть, поскольку рослые телохранители перекрыли
его,  заговорили быстро разом -  что-то объясняли.  Но в  это время с другой
стороны  подкатила  еще  одна  машина  с  потушенными  фарами,  и  несколько
милиционеров  оказалось  перед  Крюковым. Он  отлично  помнил, что  обладает
неприкосновенностью как  губернатор  и  депутат,  поскольку  еще  не  сложил
полномочия и в  кармане лежит  еще не сданное удостоверение,  однако все это
сейчас  было неважно, не  существенно.  Сбывшаяся  мечта,  чувство вольного,
независимого человека  казалось выше, чем защитные  бумажки и  наполняло его
лихой, молодецкой отвагой.
     - Шахтеров бьют! -  крикнул  он.  - Мочи легавых!се  произошло сразу  и
жестко - торцом резиновой палки ударили поддых,  от чего Крюков переломился,
хватая  ртом воздух.  А его нагнули еще ниже, чуть ли не  до  земли головой,
завернули руки, заковали в наручники и повели  так быстро,  что едва успевал
перебирать  ногами. Сопротивляться  он не мог, и когда раздышался, всю силу,
страсть и волю к сопротивлению вложил в отчаянный крик:
     - Менты поганые!  Козлы вонючие! Волчары позорные! Петухи вы  драные!..
когда  его  толкали  в машину,  Крюков  ощутил  спирающее  гортань  знакомое
напряжение,  заикнулся  и  оборвался  на полуслове.  Он  силился  закричать,
напрягал  язык,  рот, однако мускулистый комок,  всплывший откуда-то  из-под
ложечки,  напрочь  запечатал  горло  и  лишил дара  речи. следующий  миг  он
внезапно вспомнил, что это  уже было - и боль, замешанная на яростном гневе,
и  задушенный  в  глотке  крик,  и  тоскливо горькое ощущение бессилия.  Все
повторялось с точностью  до мельчайших деталей, только в прошлом происходило
это не с ним, а с отцом,  когда его пьяного и разбушевавшегося, забирали  из
дома.  А  он, Костя, бегавший на почту, чтобы  вызвать  милицию, прятался за
угляркой  и, замерев, смотрел,  как  орущего родителя  тащат  за  ноги через
грязный  осенний двор  и  причитающая мать  семенит рядом, пытаясь поправить
задравшуюся рубаху...начала его посадили вместе  с  телохранителями,  в одну
клетку, но через несколько минут спохватились, развели  по разным камерам, и
Крюков  оказался с  пьяным  шахтером, который орал  и тряс решетку. Но в тот
момент было все равно, что происходит с  ним  и вокруг  него,  поскольку  он
никак не  мог  избавиться от судорожного ощущения  в гортани и сморгнуть эту
давнюю, детскую картину, как забирают отца.огда он отсидел пятнадцать суток,
пришел тихий, смирный и спросил у матери:
     - Что же ты меня сдала?
     - Я не сдавала, - трясясь от страха, забормотала мать. - Должно, соседи
услышали и позвонили или кто мимо проходил...
     -  Ну и ладно, - как-то  быстро  согласился он. - Собери  тормозок,  на
смену  пойду.ерез  шесть часов  с шахты приехали  и  сообщили,  что  в  лаве
случился обвал и  всю ремонтную бригаду, где работал  отец, присыпало. То ли
от жалости к матери, из желания поддержать ее, то ли черт за язык дернул, но
Костя вздохнул облегченно и сказал:
     - Вот  мам,  мы  и  отмучились с ним.на же, сроду пальцем  не тронувшая
единственного сына, вдруг с  бабьей неуклюжестью  треснула  его по  затылку,
босая  и  раздетая  выскочила на улицу  и долго сидела на снегу, под стеной,
пока Костя не привел ее домой.
     -  Наши  муки  только  начинаются,  -  сказала   мать.  -  Вдовство  да
безотцовщина - краска черная...римерно через  час Крюкова вывели из камеры и
посадили  возле  дежурки,  самодовольное  настроение стражей  порядка  резко
изменилось;  они  суетились,  перешептывались,  и  по  отрывочным  фразам  и
гнусавым  словам  становилось понятно,  что изъятые  при  задержании  деньги
милиционеры успели поделить и растащить, а водку выпить,  и теперь в спешном
порядке все  это собирали и возвращали в черный мешок.ожно было схватить  их
за  руку,  вызвать  сюда  начальство,  прокурора,  потребовать  немедленного
возбуждения уголовного  дела и ареста; Крюков  же сидел в  прежнем отупении,
глядя в пол. Мысленно он произносил слова,  проговаривал целые фразы,  но не
мог повторить их даже шепотом -  любой звук, даже гласный, утыкался в горле,
как  рыбья  кость.аконец, прибежал  немолодой  толстый  майор,  представился
заместителем начальника отдела, взял со стола мешок с вещами и тоже суетливо
пригласил пройти в кабинет, мол, там будет удобнее. А у самого вид был - дай
волю, напополам  бы разорвал. Крюков равнодушно прошествовал  за ним, сел  в
мягкое кожаное  кресло, а  майор  достал из мешка брючный ремень, шнурки  от
ботинок и документы.
     - Вот, пожалуйста,  Константин  Владимирович, ваши вещички. Посмотрите,
все ли на месте, пересчитайте деньги...
     Было  заметно,  как  у  него  тряслись  руки,  однако  взгляд оставался
малоподвижным, лицо серым и тяжелым - верный признак того, что этот властный
человек  не привык  заискивать  и  сейчас  переступает  через  свое  ранимое
самолюбие.
     -  Начальник  прибудет  с  минуты  на минуту,  - вспомнил он.  -  Чтобы
принести  официальные  извинения.   Вышло  недоразумение...  Наши  работники
никогда не  видели таких документов, решили, подделка... И правда,  сейчас в
любом киоске   купить... На  Сибирской шахте  пацана избили, сотрясение
мозга, а тут  в завокзальном  подозрительная  группа...  У  них  в голове не
укладывается, чтобы на ночной улице, в  Анжерке, можете появиться вы... Нет,
милиционеры о вас  знают, слышали, но  вы же где-то далеко,  в Москве, и вот
так  вас встретить...рюков мог ему ответить достойно, и  заготовленные слова
уже переполняли голову, но не открывал рта, опасаясь, что начнет заикаться и
будет выглядеть,  как перепуганный  мальчишка. Майор не знал, как  расценить
его молчание, еще больше терялся и оттого начинал злиться.
     -  Да,  работников  мы  накажем!  Чтоб  впредь  не  повадно  было!.. Но
извините,   Константин  Владимирович,  вы  сами  спровоцировали  конфликтную
ситуацию.  Вы  кричали, оскорбляли сотрудников. А потом вид у вас, одежда...
этот  момент  Крюков  не  хотел  ни  скандала,  ни даже  извинений,  спрятал
документы в карман, забрал ремень и шнурки. Майор чего-то испугался и сделал
несмелую попытку перекрыть вход.
     - Константин Владимирович! Прошу вас... подождать начальника. Раз такое
недоразумение, первое лицо должно... принести извинения...
     Он  оттолкнул майора плечом, открыл дверь - тот плелся сзади,  пыхтел и
что-то бормотал. Телохранители возле дежурки распихивали по  карманам, вещи,
отнятые при обыске.
     -  Ну  хоть  машину возьмите! - в злом  отчаянии попросил  майор, желая
чем-нибудь угодить. - У подъезда стоит!..а улице вроде бы потеплело, повалил
мокрый снег, залепляющий лицо, и от мерзкой,  гнетущей погоды  Крюкову стало
совсем  тоскливо.  Ему хотелось  побыть  одному,  отвлечься,  расслабиться и
выбить наконец этот кляп из глотки, но телохранители торчали с обеих сторон,
как статуи, и оставлять его не собирались. При них же всякая попытка сладить
со своим еще детским пороком и вновь  обрести дар речи выглядела бы  смешно.
Поэтому  он  сунул руки в  карманы  и побрел анжерскими  переулками,  шлепая
расшнурованными ботинками. Вероятно, молчание шефа настораживало и вводило в
заблуждение спутников: Ефремов несколько раз пытался заговорить и, ничего не
услышав в ответ, замолчал сам, а боксер Кочиневский, потрясенный  необычным,
хулиганским поведением Крюкова,  вроде  бы тоже начал  заикаться,  поскольку
лишь тряс головой и выражался  междометиями.  К дому  они  подходили  далеко
заполночь, однако в окнах горел свет: мать не спала, и это было плохо.
     -  Да где же вас носит-то, господи?  -  запричитала она. - Я от  окна к
окну... У нас в Анжерке  хоть и  тихо  стало,  да ведь  кто знает? Когда ты,
сынок, по москвам живешь, мне спокойней, а приехал - болит душа.н делал вид,
что молчит виновато, Ефремов же приобнял мать, утешил:
     - Не волнуйтесь, Валентина Степановна! Мы вашего сына в обиду не дадим!
Работа у нас такая. она неожиданно зажала ладошкой рот и глаза стали знакомо
испуганные.
     - Батюшки... Да ты же выпимший, Костя.
     - Да нет, мы  не пили, - по-мальчишески стал оправдываться Кочиневский.
-   Это  от  прогулки,  от  свежего  воздуха  родины.  Даже  у  меня  голова
закружилась!
     - Ты  его не покрывай, что  же, я не вижу? Конечно, пьяный! Думаю, чего
это  он  молчит?  Батя  его, покойничек, такой же  был.  Придет  выпимший  и
поначалу  лыка  не  вяжет,  все  молчит,  молчит...то сравнение  еще  больше
сдавливало гортань  и  вызывало  болезненное, тянущее чувство,  будто чья-то
корявая рука, проникнув внутрь,  пыталась вырвать солнечное сплетение.  Мать
действительно обладала поразительным чутьем мгновенно,  сразу же, на пороге,
определять, в каком состоянии пришел с работы отец. Крюков помнил об этом и,
хотя  до  сих  пор  чувствовал  себя  трезвым,  сыграл  выпившего,  нарочито
качнулся, хватаясь за стенку, затем плюхнулся на стул.
     - Ложись спать, Костенька, - голос матери стал весело-заискивающим, что
тоже  было знакомо.  - Вон  как развезло,  пьяней вина.  И как  дошел своими
ногами? Иль ребята привели?.. Дай-ка, я тебя разую!рюков забыл,  что шнурков
в обуви  нет, и когда спохватился, было поздно: она уже стащила один ботинок
и могла догадаться, где побывал сын, ибо не один раз забирала и приводила из
милиции нахулиганившего отца.
     - Господи, да как же ты ходишь? - не догадалась и лишь горько охнула. -
Чуть токо обутку не потерял...
     Второй  ботинок  он  скинул  сам  и раздевать  себя  не  позволил, хотя
телохранители  порывались сделать  это; изображая  пьяного, содрал одежду  и
повалился на расстеленную постель. Мать укрыла его одеялом, выключила свет и
Крюков наконец-то остался сам с собой...

     После встречи  с Кремниным он вернулся домой около  полуночи, вышел  из
машины возле  ворот,  чтобы  поскорее  отпустить  Лешу,  и внезапно попал  в
объятия собак.  Лайки  прыгали  на него спереди и сзади, цепляясь  лапами за
одежду,  лизали  лицо и затылок,  кепка слетела и куда-то укатилась, от  лая
зазвенело  в ушах,  и  от  этой  беспредельной собачьей  радости,  абсолютно
бескорыстной  любви,  возложенный  на него груз  вдруг  стал  легче. Зубатый
засмеялся, схватил псов в охапку и потащил во 
     -  Милые мои! Откуда  же вы?  Сбежали?  Домой пришли?...о охотхозяйства
только  по трассе  было девяносто  километров, а там  еще по свертку  добрых
тридцать. Под светом фонарей, уже во дворе, он вдруг увидел кровь на руках и
на одежде и сразу же понял, что это кровоточат стертые об асфальт лапы.
     -  Что же вы так? - спросил растерянно.  -  Ну, простите меня, хотел по
справедливости. Думал, какой я вам хозяин?...убатый открыл дверь и пропустил
их вперед.
     - Катя, собаки вернулись! Это же надо!..
     Но спохватился: в передней  было темно,  жена почему-то выключила  даже
ночник, воз, уснула...
     -  Тихо,  не   шуметь!  -  предупредил  он   и  повел  лаек  к  себе  в
кабинет.ыметав  первую  радость,  собаки  повалились на  ковер  и  принялись
зализывать  лапы. Зубатый спустился на кухню, нашел в холодильнике мороженые
пельмени и потом смеялся и смотрел, как лайки их глотают.
     - Да вы хоть жуйте,  гады!еожиданное  появление  собак он расценил, как
добрый знак, казалось,  сейчас начнется возврат утраченного и потому схватил
телефон и набрал номер Маши. Втайне все-таки думал услышать ее голос, однако
ответил  Арвий. Этот меланхолик  тоже  не  очень владел английским,  поэтому
разговаривали, как  два глухих.  Зубатый понял  лишь несколько слов, и часто
повторяемое -  hospital -  потом еще долго стучало в голове вместе с биением
крови,  хотя было  неясно, то ли Маша уже находится в  больнице,  то ли зять
лишь  собирается ее положить. Чуда не случилось...н  запер собак в кабинете,
пробежал  коридором  и  осторожно  приоткрыл  дверь спальни.  Света с улицы,
падающего  сквозь узкие старинные  окна,  вполне  хватало,  чтобы разглядеть
пустую  супружескую  кровать.  И  все  равно  он  вошел,  включил  торшер  и
осмотрелся: если Катя заходила в комнату хотя бы на минуту, то уже начинался
творческий  беспорядок.   Судя  по  всему,   она  вообще  здесь  сегодня  не
появлялась, и все было  заправлено и убрано так, как  обычно по утрам делала
домработница. Он  пожал  плечами и спустился  вниз, в комнату Маши, где жена
изредка  оставалась допоздна, осваивая компьютер,  и бывало, что засыпала на
коротком диванчике. Однако и тут оказался идеальный порядок.бходить весь дом
не имело смысла: несмотря на  свой мятущийся характер, Катя трудно привыкала
к  вещам, к дому и  спать  могла лишь  в  строго  определенных,  обжитых ею,
местах. Зубатый  открыл  шкаф  в передней  и  сразу  же обнаружил отсутствие
осеннего кожаного пальто  и  сумочки. Однако собранный  в  Финляндию чемодан
стоял  тут же,  под  одеждой.собой тревоги он  не испытывал,  поскольку жена
частенько уходила на ночные прогулки,  особенно когда занималась постановкой
спектакля - на ходу и в тишине заснувшего города ей хорошо думалось. Правда,
после гибели Саши она вообще перестала выходить куда-либо,  не хотела никого
видеть  и по  ночам  сидела  дома.ожет, начала  оживать?..убатый вернулся  в
кабинет -  собаки  безмятежно  спали,  растянувшись на  ковре,  хоть на  уши
наступай.   Их  равномерное,  очень  похожее  на   человеческое   сопение  и
похрапывание действовало расслабляюще, и он тоже решил прилечь на диван, но,
убирая пальто, вдруг увидел в кармане скрученную в трубку пластиковую папку,
переданную  Кремниным.ризрачное  успокоение разом слетело,  бумаги  источали
тревогу  и  будто  возвращали  его в  то  состояние, в котором  он находился
последние полтора месяца. К историям болезни прилагалась подробная справка с
указанием полных данных на исчезнувших  из больницы четырех  дебилов, номера
их могил и адреса родственников, а также перечень тех,  кто и у кого работал
в рабстве. На отдельном листке была информация о юродивом старце, только без
указания  имени, но с номером фальшивой могилы и адресом фельдшера "скорой",
которая отвозила долгожителя в Кащенко.н еще не закончил изучение документов
в папке, как мертвецки спящие собаки вдруг разом вскочили, бросились к двери
и  залаяли,  будто по  зверю.  Несмотря на охотничьи качества,  а  воз,
благодаря им, они вообще не реагировали на человека и  никогда не показывали
своих способностей к охране.
     - Ну, кто там? Зверь? - он открыл дверь, и лайки устремились сначала по
коридору, затем по лестнице и уже залаяли у входной двери.убатый спустился в
переднюю и  сначала увидел серые, картонные чемоданы на полу и только потом,
за распахнутыми  створками шкафа, жену  и эту девицу Лизу - снимали  верхнюю
одежду.  Собаки  лаяли на нее, причем остервенело и чуть  приседая, поджимая
хвосты, будто на волчицу.
     - Убери собак!  - возмутилась Катя. - Зачем ты опять их привез? И в дом
запустил?
     -  Ничего,   я  собак  не   боюсь,  -  низко  пропела  Лиза.   -  Какие
симпатичные...убатый взял лаек за ошейники, а  женщины подхватили чемоданы и
направились через зал вглубь дома.
     - Маша в госпитале! - запоздало сообщил он вслед.
     - Я знаю, - на ходу и  как-то равнодушно обронила  Катя. - Тебе  Межаев
звонил,  что-то  важное сказать хотел...то неожиданное безразличие к дочери,
напоминание о перебежчике да еще появление Лизы с  чемоданами и среди  ночи,
вывели его из равновесия.
     Он терпел многих  знакомых жены, даже  если чувствовал неприязнь, и  на
многие ее выходки, продиктованные движением  творческой души, смотрел сквозь
пальцы.  Но  сейчас  его  заело: несколько  часов  назад  говорили  об  этой
"бесприданнице" и чуть не рассорились, а Катя назло привозит ее в дом вместе
с вещами! И это когда дочь попадает в больницу!
     Он  закрыл  собак  в кабинете  и вернулся вниз.  Из распахнутых  дверей
гостевых апартаментов падал свет и доносился негромкий голос жены - кажется,
проводила экскурсию.
     - Объясни пожалуйста, что все это значит? - спросил Зубатый.
     - Только то, что  Лиза теперь  будет жить у нас, - легко и даже  весело
проговорила она.
     -  Нетрудно  догадаться. А  не скажешь,  с  какой  стати?атя  удивленно
развела руками.
     - Лиза жила в общежитии завода, а там ужасные условия! Ты хочешь, чтобы
она там  рожала? Я этого не  допущу! К тому же, там нет возсти работать
над ролью. Она получила главную роль в "Бесприданнице"! Будет играть Ларису.
     -  Это я  слышал. И  что  же, ты перетащишь  в дом всю студию?иза вдруг
сделала брови домиком и моляще уставилась на Зубатого.
     - Толя, ну не нуди! - вместо нее попросила Катя. - Что ты в самом деле?
Терпеть не могу,  когда  становишься нудным. Да, у  нас в драме  не  хватает
репетиционных и  учебных площадок. Потому что твой друг-директор все сдал  в
аренду бизнесменам! А  наш зал  в  сто  десять  квадратных  метров позволяет
играть целые спектакли.
     -  Нам   нужно  выселяться  отсюда,  а  ты  приводишь  чужих  людей,  с
чемоданами...
     - Для тебя все чужие! И мы чужие... Ты не умеешь делать добро, за это и
наказание нам! Ты ненавидишь людей!.. Я стану искупать твой грех! Все возьму
на себя и каждый мой поступок будет посвящен добру. И тогда я спасу... спасу
от  гибели дочь...убатый попытался  вспомнить, из какой пьесы этот монолог -
не вспомнил.
     - Если ты выгонишь из  дома Лизу - я уйду вместе с ней! -  предупредила
она своими словами.
     -  Зачем  же?  Уйдешь  только  ты.  А  вот  бесприданница  может  здесь
остаться.евица вдруг насторожилась и прикусила губку, а Катя оставила всякую
игру и стала подозрительно серьезной.
     - Интересно!  Почему?н едва сдерживался, чтобы не взять девицу за космы
и не вытащить на улицу.
     -  Потому  что ей  негде жить.  Она бездомная,  несчастная  и одинокая,
вынуждена подрабатывать ночами. А у нас есть квартира на Химкомбинате.
     Лиза  ждала чего-то подобного, поэтому  отреагировала почти  мгновенно,
схватившись за ручки чемоданов.
     -  Екатерина  Викторовна!  Я немедленно  уйду  отсюда! Я не  могу здесь
оставаться! Вы меня обманули!
     - Нет,  ты останешься! -  жена отняла чемоданы, что  сделать было очень
легко. - Если мы уйдем, то вместе. И это не каприз!
     И только сейчас Зубатый вспомнил о спящей Маше и ощутил, как сплетенные
между  собой  гнев и червь самолюбия начинают остывать и цепенеть: может,  и
надо делать добро по-христиански, даже своим врагам?...
     - Хорошо, пусть будет так, -  натянуто, чужим голосом  проговорил он. -
Живите, играйте, рожайте детей.
     - Теперь объясни! - взвинтилась  Катя. -  Почему ты  относишься к Лизе,
как к личному врагу?
     - Да, почему? - осмелела, а вернее,  обнаглела бесприданница. -  Если я
подрабатывала в штабе у Крюкова, это еще ничего не значит.
     - А вам лучше  помолчать! - обрезал Зубатый. - Проглотите язык! Чтобы я
не слышал вас. Никогда!
     То  ли  вид  у  него  был свирепый,  то ли своим актерским  чутьем  она
услышала  в  голосе  угрозу,  но сразу  все  поняла, отшатнулась и в  глазах
мелькнул  неподдельный испуг. Видимо,  и Катя  сообразила, что хватила через
край, взмолилась жалостно:
     - Как ты не понимаешь, мне одиноко! Я все время в этих стенах, со своей
памятью... Неужели не видишь, я тихо  схожу с  ума! А Саша!.. Он хотел, чтоб
Лиза жила  у нас.  Когда узнал о  беременности. Он не раз мне говорил...  Но
боялся  подойти  к тебе и  сказать.убатый  молча ушел в кабинет, заперся  на
ключ, сел на диван и обнял поскуливающих, настороженных собак...
     * * *
     Утром он тихо оделся  и,  когда  повел лаек  в вольер, увидел во  дворе
почти  новую  "Ауди":  эта  девица оказалась  не такой уж  и бесприданницей.
Машина  по-хозяйски  была  припаркована к  подъезду,  однако  поставлена  на
сигнализацию  -  а  так хотелось  пнуть ее лакированный бок!  Зубатый  запер
собак, после чего вернулся,  взял  папку с  историями болезни и  на лестнице
чуть не столкнулся с Лизой - явно шла в кабинет.
     -  Доброе  утро, - томно пропела она, прижавшись к перилам. - Вы почему
так относитесь  ко мне, Анатолий Алексеевич?убатый обошел  ее  и  устремился
вниз.
     - Я слишком  поздно родился,  чтобы  жить с вами, люди, -  будто  петля
просвистела над головой.н остановился и обернулся.
     - Что вам нужно?
     - Почему вы так не любите меня? И даже своих близких?
     Вообще-то он считал  себя человеком хладнокровным, умел управлять собой
при любых обстоятельствах, но тут вскипел мгновенно, вернулся на две ступени
вверх,  готовый сбросить ее с лестницы и удержался в последний момент, зажал
и увел себя на улицу.
     По правилам безопасности  машина должна  была стоять боком  к подъезду,
чтобы перекрыть  выход из дома, но  сделать это мешала "Ауди", поэтому  Леша
поставил  джип  задом и своей  широкой  фигурой заслонил пространство  между
машинами.
     - Знакомая тачка, - заметил он, когда выехали со двора.
     - К Савчуку, - выдавил Зубатый, не желая ничего обсуждать.
     Прокурор области оказался на  месте  и, видимо,  готовился к  утреннему
совещанию.  Такого  типа  людей  Зубатый  ценил  и  внутренне  завидовал  их
бойцовской  способности  держать  удар,  оставаться  на ногах и,  даже  если
уложили на ковер,  мгновенно вскакивать и бросаться в  драку.  сказать,
бывший военный летчик проживал  вторую жизнь, поскольку из первой был просто
катапультирован в звании  подполковника, не дослужив полтора года до пенсии.
Но  на то  он и  был  истребитель,  чтобы  мгновенно  оценивать  ситуацию  и
принимать решение: почувствовав, что страна на пороге разоружения. Он вместо
военной академии поступил в гражданский вуз и прежде, чем оказался  на улице
с тремя детьми-школьниками, успел получить диплом юриста.
     Подсаживать таких людей - святое  дело.еперь сидел в кресле, похожем на
пилотское,  в  генеральской  форме,  большой,  красивый  и не по-прокурорски
добродушный.  Однако  заметив  мрачное  состояние  Зубатого,  сам насупился,
вздохнул озабоченно.
     -  Пока  ничего  конкретного  сказать  не  могу,  проверяем,  держу  на
контроле.
     - Кстати, твои следователи опечатали комнату  сына, - вспомнил Зубатый.
- Но так никто больше не приходил.
     -  Такого быть не может! - Савчук схватил телефонную  трубку. - Я давал
задание!...
     - Не может, но есть. Только пришел я по другому поводу...
     -  Погодите,  -  бесцеремонно  оборвал  бывший  истребитель.  -  Сейчас
выясним...орядки в прокуратуре были военные, через полминуты на пороге стоял
следователь - располневшая, какая-то домашне-уютная  женщина. И по тому, как
Савчук  делал  разнос,  а  она  оправдывалась,  Зубатый  понял, что  никакой
проверки обстоятельств  смерти сына и никакого  прокурорского контроля давно
нет. Все  уже  забыто или почти забыто,  поскольку у каждого  следователя  в
производстве  сразу  несколько  дел,  более  срочных  и  важных, чем простая
проверка обстоятельств  суицида.н  не почувствовал обиды или  разочарования,
внутренне  давно  согласившись,  что  даже  самые  скрупулезные исследования
причин  гибели  Саши ничего  нового не дадут и  не  откроют. После встречи с
кликушей  на  Серебряной  улице  Зубатый исподволь  и  непроизвольно начинал
верить, что все это действительно наказание. И теперь надо беречься, чтоб не
отсекли  вторую руку...еспомощный и невнятный  лепет следователя  неожиданно
закончился вполне ясным выводом, зацепившим внимание Зубатого.
     -  Остается темное пятно с Кукшинской. Пришел  ответ на один запрос, из
Тулы. Ижевск, Кинешма и Москва молчат.
     - Пошлите повторные запросы, от моего имени. Я подпишу.
     - Хорошо, сделаю...
     - Что  на Кукшинскую по  Туле? -  недовольно спросил  Савчук.ледователь
покосилась на Зубатого.
     - Да практически ничего. Ее второй муж, Засекин, отбывает наказание  за
ограбление, пять лет  строгого  режима. Кукшинская  умудрилась  продать  его
квартиру, но законность сделки никто не оспаривал.
     - Она что, была замужем? - не вытерпел Зубатый.
     - Дочку  от  первого  брака  сдала в  дом ребенка, -  охотно  объяснила
следователь. - От второго брака детей нет. Хотя кто знает...
     -  Ладно, -  ворчливо  сказал  Савчук. - Сегодня же  посмотрите комнату
Александра. Письма, дневники, фотографии... Разумеется, с вашего позволения,
Анатолий Алексеевич.убатый ожидал нечто подобное  от этой  девицы, но сейчас
вдруг понял, что впускать в дом никого нельзя:  там находилось слишком много
сора, который не выносят из избы, и надо самому разгребать эти конюшни.
     -  Позволения не будет,  - заявил он. -  Екатерина  Викторовна  немного
успокоилась, а тут опять начнется... Раньше надо было думать!
     - И то верно, - согласился Савчук.
     - Сам вскрою комнату и посмотрю, - пообещал Зубатый.  -  Только я не  с
этим пришел.рокурор взглядом выпроводил следователя.
     - Рад помочь, выкладывайте, Анатолий Алексеевич.
     Он начал рассказывать о вчерашней встрече с Кремниным, но едва упомянул
о мнимых могилах на кладбище психбольницы и пропавших  дебилах, как заметил,
что Савчук теряет интерес и слушает вполуха.
     - Два года подряд проверяли анонимки, - чуть ли не зевнул он. -  Ничего
серьезного, врачи друг друга подсиживают, истории болезни прячут...
     - И что? Вскрывали могилы?
     -  Для   эксгумации   нужны  веские   основания.  Например,   уголовное
дело.убатый неожиданно понял, что ему  просто опять отказывают, к чему он не
привык и что происходит это давно - с тех пор, как снял с себя полномочия: в
глаза  говорят одно, обещают  все решить,  помочь,  но  абсолютно ничего  не
делают. Тон и поведение прокурора, которого он  за уши вытащил на это  место
(специально  ездил в Генеральную прокуратуру), Зубатого не  возмущали, он не
ждал  какой-то  благодарности   и   особого   отношения;  его   обескуражило
спокойствие и полное отсутствие желания разобраться в этом деле. И к совести
взывать бессмысленно... еще полтора месяца назад Савчук бы сам подпрыгивал и
свою армию законников на морозе строил...
     - Запрос члена  Совета Федерации  - основание  для  полной  проверки? -
почти  добродушно  напомнил о  своем положении  Зубатый.  -  Или,  например,
распоряжение Генерального  прокурора?авчук  мгновенно  оценил  обстановку  и
попытался откатиться назад.
     - Анатолий Алексеевич! Ну зачем же  так? Сами все решим, проверим,  - и
точно, как пройдоха Шишкин, положил перед Зубатым бумагу и ручку. - Напишите
короткое письмо с просьбой разобраться. А дату не ставьте...
     - Сам разберешься, по собственной инициативе, - он встал и бросил папку
с историями болезни  на  стол прокурора. - Это тебе для затравки.идно  было,
Савчук еще терпит его, но балансирует на грани.
     - Одного не понимаю, зачем это вам? - хохотнул он невесело. - Ладно бы,
в   избирательную   кампанию...   Нет,  мы  все  проверим,  но   в  чем  ваш
интерес?убатый  намеревался  рассказать  ему  о  юродивом  старце  и  вообще
рассчитывал  на душевный разговор,  как  бывало не раз на  охоте, у  костра,
однако  бывший истребитель оказался недостойным  посвящения  в  такие личные
тайны.
     -  Дураков  жалко,  -  серьезно  проговорил Зубатый  и  ушел,  не подав
руки.оведение прокурора он расценил  однозначно и  сразу же вычеркнул его из
круга  близких,  которым доверял.  Он предполагал, что подобное  обязательно
случиться, как только лишится власти, и  заранее мысленно отсортировал  тех,
кто его предаст, однако Савчук  не  входил  в это  число,  и потому  Зубатый
испытывал глухое разочарование. Он пытался  успокоить себя, внушить, что все
нормально,  идет проверка на вшивость, и чем скорее отсеются случайные люди,
тем будет надежнее этот круг. Так ведь уже было, когда в девяностом году его
неожиданно и беспричинно  сняли с должности председателя исполкома закрытого
города-спутника,  известного  под  названием  Химкомбинат,  и  на  несколько
месяцев он оказался безработным. В то время рядом осталась Снегурка,  Марусь
и еще два-три человека, несмотря ни на что сохранивших дружеские отношения.а
последнее  время  он  привык,  что  секретарша  встречает  его   подчеркнуто
внимательно  и ласково,  скрывая под этим свое искреннее сострадание, однако
сейчас Зубатому показалось, будто она чем-то смущена и встревожена.
     - У вас что-то случилось? - спокойно спросил он.
     - Спасибо,  все хорошо, - торопливо  заверила она, распахивая перед ним
дверь кабинета  и будто прячась за нее, -  Хамзат  Рамазанович звонил, будет
через сорок минут.
     - Сразу ко мне...н едва успел раздеться в комнате отдыха, как на пороге
появился Марусь, а за его тучной  фигурой  еще две такие  же -  заместителей
Шумова и Костылева. С тех пор, как Зубатый  сложил полномочия, они приходили
поодиночке, в разное  время, чтобы меньше попадаться на  глаза. И не потому,
что опасались  за свое будущее - не хотели подставлять его,  поскольку и так
бродили слухи, будто Зубатый узурпировал власть. Сравнительно  молодой Шумов
при своих ста  семидесяти килограммах  имел рост метр девяносто и еще как-то
боролся за фигуру - ездил на охоту, пытался бегать и ходить на лыжах; Марусь
с Костылевым при таком же весе,  ростом были метр с кепкой и  на внешний вид
давно махнули  рукой.аместители поздоровались, как-то  несмело потоптались у
двери, после чего расселись  за приставным столом. В  избирательную кампанию
Крюков,  а  точнее, его  журналисты  и  московская  пиар-команда отыграли их
комплекцию  по  полной программе.начала  выпустили листовку  с  изображением
силуэтов     трех     толстяков,     без     всякого     текста,     намекая
избирателям-бюджетникам, дескать, вот  кто  на самом деле правит  областью и
жирует за их счет. Затем эту картинку сделали  заставкой ко всем критическим
материалам и наконец,  ТЮЗ в спешном порядке поставил детский спектакль "Три
толстяка" и  несколько  погожих  вечеров бесплатно  играл  его  на  площади,
собирая  тысячные   толпы.х  открытое  появление   да  еще   втроем,   сразу
насторожило: в  последний раз они являлись в таком составе, чтобы сообщить о
гибели Саши...
     -  Анатолий Алексеевич,  ну я уже стал, как черный  вестник, ей-богу, -
проговорил Марусь.
     И будто под коленки ударил. Зубатый мгновенно подумал о Маше - не может
быть,  вчера  разговаривал!  Жена  утром была дома, жива и  здорова... Отец!
Вернулся и не позвонил отцу!...
     - Ну что, не тяни!
     -  Вчера  из  министерства пришло  сообщение  по  электронной почте,  -
тоскливо  затянул  Костылев,  отвечающий  за  промышленность.  - Генеральным
директором  Химкомбината  назначили варяга.  Какой-то Манукян,  из  томского
почтового ящика.
     -  Не какой-то,  а  физик-ядерщик, доктор наук,  - облегченно  поправил
Зубатый. - Ну и  что?н трижды ездил в Москву  по поводу трудоустройства, два
раза на собеседование в министерство и на согласование к премьеру - вопрос с
назначением был практически решен...
     -  Они  что там,  с ума сошли? - подал  голос Шумов.  -  Что  творится,
Анатолий Алексеевич?
     -  Не  переживайте,  мужики,  - отмахнулся Зубатый. - Работы на наш век
хватит... еще раз прислушался к себе - ни обиды, ни разочарования, напротив,
как-то  легко  стало, свободно.  Не  сказать,  что  его  насильно  тянули на
Химкомбинат, но  и особого желания  не было: предложили  должность -  он  не
отказался,  поскольку  имел   соответствующее  образование,  работал  главой
администрации  закрытого  города,  в общих  чертах производство  знал,  а  в
тонкостях должны разобраться  ученые. Другое  дело заместители обнадежились,
рассчитывая  уйти  на комбинат вместе  с  Зубатым, а  теперь  все повисло  в
воздухе.  А ему  после  тяжких последних  месяцев состояние невесомости было
даже приятно...
     - Ну, у  тебя  и нервы, Анатолий  Алексеевич,  -  заметил  Марусь.  - Я
сегодня ночь не спал...
     - У меня вчера лайки вернулись, - почему-то вспомнил Зубатый. - Посидел
с ними в обнимку, погладил и успокоился.  Говорят, собаки снимают с человека
отрицательную   энергию.аместители  переглянулись  -   не  того  ждали,   не
подготовились и пауза затянулась.
     -  Да,  кстати! - дубовый стул под Марусем выгнул ножки. - Утром Крюков
прилетел. Был  в администрации. Секретарша  говорит,  сумасшедший  какой-то,
глаза вытаращенные, рот не закрывается...
     -  Крюков  привез тяжело больную мать, -  перебил его Зубатый. - Ничего
здесь смешного нет.
     -  Я  не  смеюсь,  - обиделся тот.  -  Подумал, какой  смысл переносить
инаугурацию?  Он  просил  неделю,  а   вернулся  через  два   дня  -  вполне
укладываемся.  Столько  приглашенных из  Москвы, из  соседних областей. Надо
перед всеми извиниться...
     - Значит, не переноси, ты же хозяин.
     -  Тогда инаугурация послезавтра, - трагично произнес Марусь и встал. -
День  простоять  да  ночь  продержаться  ..  Да,  и  еще,  тут Крюков бумагу
оставил... Дело щепетильное ..
     - Ну, говори!
     - Требует освободить дом губернатора. Сегодня... Все-таки его вынуждали
выносить сор из избы...
     -   Считайте,  я   уже   съехал,   -   отрезал   Зубатый.  -   Остались
квартиранты...арусь все понял и горячо заверил:
     - Мы этот вопрос утрясем, Анатолий Алексеевич.
     Они встали из-за стола, но сразу  не ушли - пожалуй,  минуту  топтались
молча, выказывая желание  что-то еще спросить или  сказать, однако почему-то
никто не  решился заговорить,  хотя взгляды  их  слов не требовали. В глазах
стоял один, давно знакомый вопрос - что же с нами будет?..

     Ему  приснилось, будто  спит в  курсантской  казарме, только  почему-то
один, все койки  вокруг  пусты, и  тут  его будят две красивые и  совсем  не
знакомые  девушки,  вроде  бы  из  текстильного  института.  Однако  Крюкову
откуда-то  известно, что они не студентки, ищущие  себе мужей-военных,  а на
самом деле одна из них - переодетая и перевоплощенная бывшая жена, а  вторая
- студентка  Лиза,  которая  подрабатывала  в  штабе во время  избирательной
кампании.  И обе  они  -  ведьмы,  а явились  под  другими  личинами,  чтобы
забраться к нему под одеяло и умертвить каким-то ядом, исходящим от их кожи.
Зная такие  намерения,  Крюков  стал отбиваться  и,  чтобы не  прикасаться к
обнаженным  телам, хватал за распущенные космы, отрывал от себя, откидывал в
стороны, и в пальцах оставались клочки липких волос, которые он с омерзением
стряхивал. А ведьмы снова тянулись к нему руками, лезли  под  одеяло,  и  он
опять  драл  их  за   космы,  чувствуя,  как  слабеет   и  скоро  не  сможет
сопротивляться.  Но и они будто  поняли, что просто  так Крюкова не  взять и
пошли на хитрость, вроде бы заплакали, ушли куда-то и подослали мальчика лет
шести  с беленькими  кудрявыми волосенками. И  этот херувимчик будто  бы его
внебрачный сын, которого родила и бросила студентка Лиза, и теперь он плачет
и просится  к отцу под одеяло, чтобы согреться.  Крюков изловчился,  схватил
его  за волосы  и отбросил,  потому что  из его  тела тоже  сочился  яд,  и,
наверное, закричал, потому что увидел склонившуюся над ним мать.
     - Что ты, Костенька? Что с тобой, сыночек?
     -  А  что  они  ребенка  подсылают!  - возмущенно  проговорил  он,  еще
окончательно не проснувшись.
     - Какого ребенка?
     -  Не  знаю, ерунда  какая-то,  - Крюков  слышал свою  отчетливую,  без
малейшего заикания, речь. - Это мне приснилось, мам, все в порядке.
     -  Напугал-то как! - тихо засмеялась мать. - Ой,  спишь ты не спокойно,
всю  ночь руками  махал,  ворочался, мычал... Батюшка  родимый. Он тоже, как
выпьет, бывало, так и...
     - Сколько времени? - умышленно перебил он. - На улице еще темно...
     - Шестой час,  сынок, рано, спи, - взяла его за руку.  - А я  посижу  с
тобой рядом,  сон поберегу да хоть насмотрюсь на тебя. Не то ведь вскочишь и
улетишь, как всегда. Поди, больше и не увижу...
     - Ты поедешь со мной!
     - Тише, тише, чужие люди в доме, разбудишь...
     - Они не чужие...  Я без  тебя не уеду, мам, это решено.на примолкла на
минуту, потом вздохнула и погладила руку.
     - Думаю и так, и сяк... И надо бы с тобой доживать, чтобы не чужие люди
схоронили. А вдруг мешать буду, под ногами путаться?
     - Кому мешать-то, мам? Мне, что ли?
     - Жене твоей...  Я ведь сама всю жизнь хозяйкой в доме была, характер к
старости неуживчивый сделался. Одной ногой в могиле, а что не по мне, так не
стерплю...
     - Нет  у меня жены, - сразу решился и сказал Крюков. - Я давно развелся
и живу один.
     - Вот  оно  как, -  протянула  мать  и выпустила его  руку.  - Хоть  бы
отписал, предупредил, я ведь ничего не знаю... А почто разошелся-то?
     - Понимаешь, мам, она  просто оказалась  дурой. Такая крикливая уличная
торговка, невыносимо скандальный хара
     - Когда брал, не видел?
     - Я  ведь  тогда  служил еще, другие интересы,  и вообще... Показалось,
бойкая девчонка, да и в военном городке выбирать было не из кого...
     - Подождал бы, чего торопиться?
     -  Ты знаешь, какая жизнь, в гарнизонах? Или от  тоски свихнешься,  или
сопьешься.  Холостому  там  нельзя, смерть.  Я  же  не  знал,  что  все  так
повернется...
     - А оно повернулось, и жена сразу дурой стала?
     - Мам,  но  я теперь  живу в другом  обществе! - Крюков сам нашел  руку
матери.  -  Нужно ходить на приемы, встречи,  презентации,  а  с  ней нельзя
появляться в высшем свете. Один позор, больше ничего!
     - На карточке видала, вроде миловидная, симпатичная...
     - Симпатичная, пока рта не открывает...
     - Не знаю, дело, конечно, твое, - после паузы проговорила она. - Тебе и
впрямь  жена нужна  умная, обходительная да  к  людям ласковая. Коль  теперь
губерн.. Да ведь я о  своем пекусь, мне внука жалко,  так на руках и не
подержала... А ты с женой не пробовал поговорить? Если она одумалась, потише
стала,  поскромней? Мы ведь, женщины,  не понимаем, с кем живем, потом локти
кусаем... Может, и у нее ума прибавилось?
     - Наоборот,  последний растеряла. Против  меня пошла,  позорила  на всю
область.ать опять надолго замолчала, но  рука ее немного потеплела  и  стала
мягче.
     - На примете-то есть кто?
     - Да есть,  мама.  От невест теперь  отбоя нет,  - Крюков  вздохнул.  -
Только спешить не буду.
     - Но и тянуть нельзя. Не дело это, губернатор и разведенный, бездомный.
Люди не станут верить.
     - Ну, дом  у меня есть! Настоящий губернаторский - старинный, красивый.
Четырнадцать комнат! Вот приедешь - увидишь.
     - Господи, зачем же столько? - ужаснулась и обрадовалась мать.
     - Как барыня будешь жить! - засмеялся Крюков. - Хватит этих бараков.
     - Ничего пока  не скажу, - мать встала,  поправила одеяло. - А ты поспи
еще.  Может, последний раз в отчем доме... Ох, беда, и так думаю,  и эдак...
Жалко бросать, столько лет прожили, молодость в этих  стенах прошла, в  этом
городе. И отец твой здесь остается, на могилку бы надо сходить... Да ведь, с
другой стороны, и тебя одного оставлять - худо. Советчица из меня никудышная
да хоть рядом буду, и то польза...
     За  разговором, за радостью  от  обретенного дара речи Крюков незаметно
забыл дурной сон с  ведьмами, закрыл глаза, вздохнул облегченно и уснул сном
праведника. А разбудил его Кочиневский, чем-то встревоженный и озабоченный.
     -  Тут  соседка приходила,  - доложил  он.  - С  Валентиной Степановной
поговорила и обе куда-то ушли.
     - Как ушли? - Крюков потряс головой, просыпаясь. - Когда?
     - Полтора часа назад. И до сих пор нет.
     - О чем говорили, слышал?очиневский пощупал подсохшую ссадину на губе.
     -  Не  знаю,   верить   или  нет...  Будто  этот   вчерашний  парень...
Фильчаков... Скончался в больнице.
     - Ты что? - Крюкова подбросило. - С ума сошел?
     - Может, сплетни. Это же не город - большая деревня...
     - Надо немедленно выяснить!
     - Ефремов пошел выяснять...
     - Куда пошел?! В больницу?!
     -  Не знаю,  может,  и в больницу.  Ну, или  в милицию.  Где еще  
получить точную информацию?
     - Идиоты!  Этого  нельзя делать! - не сдержался  и закричал  Крюков.  -
Любой интерес вызовет подозрения! Ты понимаешь это?!
     - Константин  Владимирович, но мы  уже  были  в  милиции, - Кочиневский
заговорил в сторону. - На нас и так подозрение. Ситуация гнилая...
     - Кто тебя просил бить этого наркушу? Я?
     - Нет, вы не просили...
     - Зачем же ты ударил?!н посмотрел куда-то мимо, пожал плечами.
     - У вас как-то получалось... Не солидно. Нет, я  не отказываюсь, ударил
я. Если что, все возьму на себя. Вы только не забывайте обо мне.
     Его спокойный тон как-то сразу вразумил, отмел  панику. Кочиневский был
профессиональным телохранителем  и до  сих  пор  работал  в частном охранном
предприятии  -  создать  свой  штат  Крюков  мог  лишь  после  вступления  в
должность, однако этот парень сам  пришел  в  избирательный  штаб, предложил
свои услуги и хорошо поработал  во время кампании. Вопрос о его зачислении в
личную охрану был решен.
     - Ты что же, думаешь, я тебя  отдам? За какого-то ублюдка?очиневский на
сей раз посмотрел прямо.
     - Спасибо, Константин  Владимирович, но труп - это серьезно. Тем более,
нас там видел мальчишка.
     - Какой мальчишка?
     - Да уголь воровал. Вы еще сказали, чтобы он ничего не боялся
     - Не помню...
     - Потом вы еще начали рассказывать о профессоре Штеймберге.
     -  Ладно, все  равно.  Все  было  в  пределах  необходимой  обороны,  -
отрывисто  проговорил Крюков. - Фильчаков  напал с  ножом,  требовал деньги.
Угрожал зарезать. Был в состоянии наркотического опьянения. Понял, да?
     - Понял, но ведь ножа не было...
     - Менты найдут.  У них после вчерашнего поджилки трясутся. А ты  просто
исполнял свой служебный долг.
     - Я этого не забуду, Константин Владимирович...
     -  Да  уж,  пожалуйста, не  забудь,  -  он  быстро,  по-армейски,  стал
одеваться.  - Ефремову все  растолкуй, чтобы  не было разноголосицы. И  еще.
Позвони  в администрацию области,  закажи четыре  билета на вечерний  рейс и
машину  в  аэропорт.елохранитель накинул пальто и вышел -  мобильный телефон
работал  только в одной  точке на  огороде, среди неубранной капусты. Крюков
откинул занавеску,  встал к окну  и в то  же время увидел, как напротив дома
остановились  две  машины  - черная  "Волга" и  желтая  милицейская,  откуда
выскочили двое в  форме и следом за ними  Ефремов.ловно под коленки ударили,
первой  мыслью  было  - сдал!  Пошел и  заявил, чтобы  самому выкрутиться, и
теперь приехал с милицией арестовать! Крюков инстинктивно отпрянул, встал за
косяк, ощущая,  как знакомый болезненный спазм сжимает горло,  потом и вовсе
задернул занавеску. Вдруг возникло детское желание спрятаться, как  прятался
от  пьяного  отца:  втиснуться, например, под диван, забиться там в  угол  и
замереть. Но диван  был  настолько низкий,  что  и  голова бы  не  пролезла,
поэтому он заметался по комнате, выскочил  на кухню, заглянул  в пристройку,
где  увидел  свой  пиджак со значком депутата  Госдумы.  В следующий миг  он
стряхнул  с  себя  наваждение:  депутатские  полномочия  прекращались  после
инаугурации  и никто  не имел права  арестовать  его! этот  момент на пороге
очутился Ефремов.
     -  Доброе утро, Константин  Владимирович! - сказал самодовольно. -  Вся
местная  верхушка  пожаловала!  Глава  администрации,  начальник  милиции  и
прок Принимайте!
     - З-зачем? - быстро спросил Крюков, чтобы не заикаться.
     - Хотят принести извинения за вчерашний инцидент! Просят выйти!
     - Й-я не пойду!  - совсем  беспричинно  крикнул  он.  -  Мне  не  нужно
извинений!
     -  Надо, Константин  Владимирович, - твердо сказал помощник.  -  Это  в
наших интересах.
     - Какие к  черту интересы? Не хочу никого видеть! Я приехал за матерью!
Ничего не хочу!
     - Это я их сюда привез.
     - Кто просил? Зачем?
     -  Лучший способ обороны - нападение, - ухмыльнулся бывший спецназовец.
- Как  военный  человек, вы должны понимать.  Этот пацан умер в больнице,  а
слух по городу пошел, будто чем-то стукнули. Теперь судмедэкспертиза причину
смерти  установила  -   передозировка  наркотиков.   Они  какую-то   гадость
отваривали и кололись.
     Крюков отвернулся, чтобы справиться с судорогой лица, помял щеку, потер
подбородок.  Обычно он все  схватывал  на  лету, что помогало и выручало всю
жизнь, но сейчас прилив сильного волнения поколебал, смутил сознание и смысл
сказанного  Ефремовым дошел  не  сразу. К тому же, он имел привычку говорить
иносказательно,  намеками, показывая свой острый, подвижный ум, и это всегда
раздражало.  Однако  Крюкову захотелось как-то поблагодарить  его,  выразить
признательность, чего он искренне никогда не делал и делать не умел, поэтому
унял подергивание лица и обернувшись, проговорил:
     - В-ворюга, сволочь... На глазах  у больной  старухи... На кайф сменял!
Вот тебе и н-наказание!
     - Константин  Владимирович, надо выйти к  местному  бомонду, - напомнил
помощник. - Принять повинную.
     Одна мысль, что придется стоять перед начальником милиции, прокурором и
мэром города, слушать их слова и что-то говорить в ответ, заклепывала горло,
и тянущее, отвратительное чувство закипало под ложечкой.
     -  Н-нет,  - сказал он. - Не пойду! Что  я буду л-лепет слушать?  Пусть
наводят порядок! Милиция обнаглела, ч-чистят карманы, такие же ворюги!
     - Вот и скажите им в лицо! Прокурору!
     - Я не выйду  к ним.  Пусть останутся в напряжении, - Крюков подтолкнул
помощника  к двери. -  А ты пойди и скажи: я извинения принял.фремов работал
помощником депутата третий год и хорошо понимал шефа.
     - Ну что же,  это вариант, - согласился он. -  Подержать  в  напряжении
совсем  неплохо.адел шапку и скрылся за дверью.  А Крюков  бросился к окну и
выглянул, отодвинув  край занавески. Помощник в  таких  ситуациях  держаться
умел,  стоял расслабленно  и надменно, словно генерал перед подчиненными; те
же  пытались  принять  стойку  "смирно",  говорил  только  один  милицейский
полковник,  и все  слушали внимательно, кивали  согласно.  Наконец,  Ефремов
небрежно подал руку и все ее пожали крепко, с удовольствием, будто совершали
приятную  и  полезную работу. Глядя на  все  это,  Крюков неожиданно испытал
удовлетворение, пожалуй, еще большее, чем если бы сам принимал извинения. Он
непроизвольно засмеялся, стукнул кулаком по ладони.
     - А  что вы  думали!акончив  ритуал  рукопожатия,  помощник  немедленно
развернулся и  пошел  в дом,  а прощенная  местная  власть,  чуть  помешкав,
расселась по машинам и покатила прочь. Крюков смахнул улыбку с лица, но душа
продолжала смеяться, и смех ее был заслуженным,  праведным,  ибо  эта  свора
местных начальников, привыкшая унижать  и  растаптывать, сама была унижена и
растоптана.фремов  вернулся первым,  за  ним  - Кочиневский,  все это  время
торчавший на  огороде, оба с трудом  скрывали  радость.  И  лишь  слушая  их
доклады, Крюков вспомнил, что матери до сих пор  нет, а вызванная машина  из
Кемерово  придет через три часа.  Ни слова не говоря, он пошел к соседке, но
дома оказался  лишь внук, пацан лет двенадцати, который таращился на Крюкова
и  бормотал,  что  не знает, куда  ушла бабушка. Поднимать тревогу  было еще
рано,  однако  она  как-то незаметно  и  быстро вытеснила искристое  ребячье
торжество  и защемила  душу. Он не подал виду,  что встревожен, распорядился
приготовить завтрак  и  собираться  в  дорогу. Однако  телохранители  что-то
почувствовали,  а воз,  оценивали  ситуацию и  Кочиневский,  ничего  не
объясняя, вызвался  взять  такси и съездить на шахту Сибирская. Также ничего
не  уточняя, Крюков  после  завтрака отпустил его, а сам еще  раз заглянул к
соседям. На  сей раз и внука не застал, хотя дверь была открыта. Он просидел
на скамеечке возле крыльца четверть часа, пока не пришел Ефремов.
     -  Может, в  больницу позвонить?  -  предложил он. -  Или  в  "скорую".
Валентина Степановна совсем слабенькая, с палочкой отправилась...
     - Нужно было не пускать! - огрызнулся Крюков. - Меня разбудить!  Или на
худой случай, выяснить, куда и зачем пошла.
Помощник достал  телефон  и направился в огород, на капустную грядку. Спустя
некоторое время  он прибежал  и доложил, что полтора  часа назад в городскую
травматологию   поступила  старушка   с   открытым   переломом  ноги   и   в
бессознательном состоянии, по приметам очень похожа на Валентину Степановну.
На улице сильно подтаяло и  было  так скользко, что и  здоровому-то человеку
переломаться -  раз  плюнуть,  поэтому  Крюков  наскоро  оделся и  вместе  с
Ефремовым  побежал к почте ловить машину. Около получаса  они махали  руками
всем  проезжающим  автомобилям,  и   Крюков  физически  чувствовал,  что  он
опаздывает. Наконец кое-как поймали частника и приехали в травматологическое
отделение  городской  больницы.  Но  там,   в  приемном   покое,  его  будто
нокаутировали, сообщив, что безымянная  старушка  только что скончалась,  не
приходя в сознание, и тело перенесено в морг.
     Какая-то  женщина  в фуфаечке  поверх  белого  халата  проводила  их  к
каменному  сараю,  отомкнула дверь  и  включила  свет.  Затык,  возникший  в
гортани, будто черная,  заразная болезнь, расплывался по всему телу,  руки и
ноги становились несгибаемыми, и все-таки Крюков перешагнул порог. Несколько
обнаженных трупов лежало на железных  столах  без всякого  покрова,  источая
страх смерти. Хотелось зажмуриться, но веки не закрывались.
     - Ваша бабушка?  -  настойчиво спрашивал кто-то возле самого уха. - Что
вы молчите? Ваша или нет?т остывающего, безобразно  и бессовестно брошенного
старушечьего тела шелн увидел лицо и мгновенно прорезался голос:
     - Нет! Нет! Не наша!..
     Или  это  Ефремов  сказал  вместо него? Крюков попятился  назад,  потом
развернулся и чуть  не наткнулся на стол с покойником. Худосочное, костлявое
тело, огромный кадык на горле и открытые - косые! - Фильчаковские глаза!
     Все остальное он помнил смутно. Неизвестно почему, из каких побуждений,
откуда это вдруг взялось, всплыло в душе, но Крюков вроде бы пытался закрыть
Фильчакову  глаза,  или только подумал сделать  это. Однако ладони запомнили
холод плоти, прежде  чем  чьи-то  сильные,  горячие  руки  выволокли  его из
сарая.а улице он пришел в себя от того, что Ефремов протирал ему лицо мокрым
снегом.
     -   Зрелище   ужасное,  -   гудел  его   голос.  -  Ничего,  Константин
Владимирович,  без  нашатыря  обойдемся... Я тоже чуть не  сломался. Нет,  я
всякое видел, но тут...
     - Там Фильчаков, - отчетливо произнес Крюков.
     - Да нет  его!  -  раздраженно сказал помощник, словно  отвечал уже  не
первый раз. - Это старичок какой-то лежит.
     - Я видел - он! Глаза...
     - Ничего ты не видел! - вдруг грубо закричал Ефремов. - Ну все, хватит!
Слюни тут распустил, пацан! тем самым будто ледяной водой окатил.
     - Ты как разговариваешь? - встрепенулся Крюков. - Что это значит?
     - Простите, Константин Владимирович, -  тут же повинился он. - Что вы в
самом деле? Ну так же нельзя!
     - А где Фильчаков?
     -  В суд мед экспертизе,  -  помощник повел  его с больничного двора. -
Прокурор сказал. Поедем домой!
     - Поедем, - сразу согласился он. - Главное, мамы тут нет...ока ехали на
Шестую Колонию, Крюков почти освободился,  отряхнулся от навязчивых видений,
как  отряхиваются  от  пыли, и все-таки в сознании осталось  легкое и тайное
убеждение,    что   косоглазый    покойник   на    столе   -   Фильчаковский
поскребыш.очиневский с шахты  Сибирской  еще не приехал, но зато в  соседнем
дворе копошилась соседка. Крюков выскочил из машины и сразу  же устремился к
ней.
     - Тетя Поля, а где мама?оседка отчего-то заскочила на крыльцо и взялась
за дверную ручку.
     - Что тебе? - спросила, пугливо тараща глаза, как ее внук.
     - Я маму ищу! Ехать пора!
     Он знал тетю Полю  с раннего детства, сколько помнил себя. Сердобольная
соседка  жалела  Костю и часто прятала в  своей квартире,  когда пьяный отец
устраивал дебоши, и потом всегда  радовалась, если Крюков приезжал  к матери
погостить, зазывала к себе, угощала и в шутку  обещала  отдать  за него свою
младшую дочь, которая еще училась в начальной школе.
     Сегодня ее поведение обескуражило.
     - Не  знаю,  где  твоя  мама! Не  знаю!  - спрятавшись  за  дверь,  она
выглядывала, словно боязливая птица.
     - Вы же утром вместе ушли?
     - Ушли...
     - Где же мама осталась?
     - На кладбище! - соседка затворила дверь и заложила засов. - Там ищи!
     Только  сейчас  он вспомнил, что мать  упоминала о  кладбище, и, должно
быть,  поехала туда, чтобы попрощаться с могилой отца. В тот же миг он забыл
о тете Поле и выбежал на улицу, но оказывается, Ефремов отпустил  такси. Они
снова вышли  к  почте  и  на сей раз голосовали около часа, пока не  увидели
подъехавший к дому микроавтобус - тот самый, что встречал в аэропорту.
     Крюков отлично помнил  место,  где похоронили бригаду ремонтников, хотя
бывал на  кладбище  и на могиле  отца  всего дважды  - на похоронах  и перед
отъездом в суворовское. Искать было  легко:  всех погибших шахтеров хоронили
на специально  отведенном, почетном  участке,  в самом центре,  и  памятники
ставили  за счет  шахты,  по  тем временам  богатые,  из черного  мрамора, с
эмалевыми портретами. По старой памяти он вошел через центральные ворота, по
широкой дороге, завернул за каменную сторожку и сразу понял, что заблудился,
и  могилы не  найти.  Сотни  черных  надгробий  распускались  веером во  все
стороны, заполонив все проходы и дорожки, так что и наступить некуда. И само
кладбище уже сползло со склонов холма и захватило  все видимое пространство,
став размером  чуть  ли не с город.  Крюков  забрел в это волнистое,  черное
море,  покружил  возле берега и выбрался на сухое. Среди могил  не  было  ни
единой живой души, если не считать воронья, будто  чайки,  плескавшегося над
безбрежным простором.ожалуй, от растерянности  и  отчаяния он  бы закричал -
мама! - но перед взором нарисовался Ефремов.
     -  Где?  Я  сейчас  найду, Константин  Владимирович! Укажите  примерное
направление.
     -  Там,  - неопределенно  махнул  рукой Крюков. - Где-то там. сам снова
шагнул в волны.
     Фамилии  на табличках были  знакомые,  с  детства  на слуху; лежали тут
бывшие  известные хулиганы и стахановцы, директора шахт и короли поселков, и
даже одноклассники - все вместе,  но  могилы  отца не было, сколько  они  ни
бродили средь  заросших травой и присыпанных осклизлым снегом могил. И вдруг
Крюков, как недавно в морге, натолкнулся на знакомое,  узнаваемое косоглазое
лицо, и механично имя прочитал вслух:
     - Егор Михайлович Фильчаков...
     -  Вот  он!  Вот  он!  - закричал  непроизвольно.  Подскочивший  к нему
помощник взял его под руку и повел на центральную дорожку.
     - Домой поедем,  Константин Владимирович. Нет ее здесь...рюков послушно
поплелся за ним в микроавтобус.
     На  обратном пути он тупо смотрел в  лицо водителя - меланхоличного, ко
всему привычного  и готового на все, человека - ну хоть  бы  мускул дрогнул,
хоть бы веко дернулось!
     - Ну ты и сука, - сказал ему Крюков,  однако тот  не  расслышал  или не
обратил внимания.очиневский  поджидал у калитки, взъерошенный и одновременно
какой-то прибитый.
     -  Валентина  Степановна  попала в больницу, -  сообщил  он,  почему-то
дергаясь. - Сейчас приезжал мэр города...
     - В какую больницу?! - мгновенно взорвался Крюков. - Когда, почему?
     - Пока  в нормальную,  - хладнокровно ответил охранник.  -  Но могут  и
упрятать в  кемеровскую,  если  сейчас  ее не  заберем. У  нее  неадекватное
поведение.  Она хотела  мужа  своего  из  могилы  выкопать,  чтобы  с  собой
взять...янущая,  мучительная  боль   в   солнечном  сплетении   вдруг  разом
оборвалась, и один ее конец, будто отпущенная праща, стеганул по глазам...

     Зубатый отрешенно посидел несколько минут,  затем вспомнил, что надо бы
осмотреть комнату Саши, схватил с  вешалки  пальто, кепку и  остановился  на
пороге.
     Если сейчас уйти, то завтра вряд ли удастся вернуться, а  послезавтра -
инаугурация, и этот кабинет уже будет  занят. Так что и отсюда уходить нужно
навсегда.
     Он  вернулся  к столу,  выломал из  большой  рамки  и  сунул  в  карман
фотографии  Саши  и Маши, подергал  ящики - мелочь  всякая, ненужный  мусор,
который выбросить  не жалко. Потом прошел вдоль длинных шкафов с сувенирами,
из доброй  сотни  блестящих  безделушек  выбрал холщовое полотенце  с тканым
узором - память о пивной  ярмарке, и успокоенный, плотно притворил за  собой
дверь.
     -  До  свидания, -  обронил  секретарше.о дворе дома, возле  парадного,
стояла  еще  одна  машина, с  московскими номерами, так  что приткнуть  свою
оказалось  некуда.  Войдя  в  переднюю,  он услышал  из  распахнутых  дверей
столовой воркующий баритончик Ал. Михайлова и  тихий,  виолончельный  распев
бесприданницы. И эти непривычные уху голоса как-то сразу сделали  обстановку
неузнаваемой,  возникло  чувство, будто Зубатый пришел в чужой дом и  теперь
по-воровски подглядывает за чужой, существующей  без него жизнью, а своя тем
временем  отделилась  от общего течения и ушла, как  дорога,  в бесприютное,
осеннее  поле.радучись, он  поднялся на второй этаж, на цыпочках пробрался в
кабинет  и  там  долго  стоял, прислушиваясь и  вспоминая,  зачем пришел.  И
вспомнил, когда снизу донеслись голоса - кажется, обнаружили его присутствие
и  теперь  искали. Зубатый  достал ключи от комнаты  Саши и так же осторожно
пробрался  к двери. И лишь когда открыл замок, увидел,  что полоска бумаги с
печатями  аккуратно  разрезана  -  кто-то  открывал,  кто-то  уже побывал  в
комнате, причем  тайно, с отмычкой, поскольку ключи  все время находились  в
сейфе.  Предупрежденная  прокуратура  сюда не  сунется,  жена хоть и просила
открыть  комнату, но  сама  бы никогда не  решилась, поскольку  относилась к
опечатанной двери  с  каким-то  опасливым благоговением  да и не  смогла  бы
подобрать ключи. Значит, сюда забралась бесприданница. Воз, для  того и
появилась  в  доме,  чтобы  убрать   из  Сашиной  комнаты  компромат...щущая
редкостное состояние  гнева  и  беспомощности, Зубатый  переступил  порог  и
закрыл за собой дверь на  замок, поскольку в коридоре уже послышались шаги и
громкий возглас Кати:
     -  Странно,  нет  нигде!..н  не  знал,  что нужно искать  -  наркотики,
фотографии,  письма  или еще какие-то свидетельства  образа  жизни  сына; он
просто двинулся вдоль стен, всматриваясь во все вещи  и предметы аскетически
обставленной  комнаты. Зубатый  не  помнил, когда был здесь в последний раз,
воз, полгода или даже год назад,  и потому не мог знать, что было и что
могло  исчезнуть. В школьное время Саша увлекался бодибилдингом (этот период
совпал с  охотничьим азартом), качался каждый день, соблюдал белковую диету,
и с тех пор у него остались тренажеры, штанга, гантели, но почему-то пропали
снимки  Шварценеггера и прочих знаменитых качков,  развешанные в ту  пору по
стенам.  Вероятно,  снял,  когда  изменились   увлечения,  да  и   фирменное
никелированное и черненое  железо  превратилось в груду тусклого и  пыльного
металлолома, сваленного  в  углу,  как некие материальные  остатки  далекого
прошлого.а, период  мужских устремлений сына  был еще  виден,  но  почему-то
никак  не  отметился другой,  актерский - ни  фотографий  знаменитостей,  ни
каких-либо чисто театральных предметов и вещиц, например, афиш и программок,
если не считать засохший  и  почерневший  букет  роз. Кто  его преподнес? За
что?.. коридоре опять  простучали шаги,  но мимо двери.  Зубатый прокрался к
столу,  сел и  подвигал  ящики: еще собранные в  детстве камешки,  стреляные
гильзы,  тут   же  сломанная  электронная  игрушка,  Несколько  зажигалок  и
множество авторучек,  фломастеров, пустых  и давно засохших -  одним словом,
ничего, никаких записей, дневников и тем  более, писем. Или кто-то, вошедший
сюда  раньше,  все забрал?.. Компьютер в комнате  был, однако тоже напоминал
материальные  останки и  стоял  на полу  за диваном,  покрытый пылью времен:
увлечение этой  игрушкой у Саши прошло очень  быстро,  еще  в школе, и после
этого он  к  нему  вряд  ли прикасался. И  вообще, он  всегда  быстро чем-то
увлекался, просил купить те же тренажеры, собак  или ружье, но как-то  очень
уж  быстро терял интерес и остывал.убатый еще раз обошел комнату,  посмотрел
на корешки книг за стеклом шкафа - приключения и фантастика, давно, пожалуй,
с седьмого класса  не читанные. Учебники и книги  по театральному искусству,
которые  должно  быть,  он  иногда  открывал,  почему-то валялись  на  полу,
наверняка брошенные  незадолго до гибели. Две открытых книжки  лежали справа
от кресла, друг на дружке: верхняя,  "Жизнь растений", развернулась веером и
было не понять, в каком месте Саша читал, второй книжкой оказался Геродот, и
открыта она  была на странице, где  древний  историк описывал гиперборейцев,
которые  жили очень долго и когда  уставали от жизни, поднимались на скалы и
бросались  в  море...н  вздрогнул и замер - Саша искал способ расквитаться с
жизнью? Потому  забрался  на чердак девятиэтажки?ет,  не  может  быть! Книги
брошены  давно, все покрылось пылью. Если и  читал, то  уж  никак  не  перед
смертью...н  сел  в кресло и  стал  смотреть в сводчатое окно, выходящее  на
реку:  Саша сидел  вот  так же  и смотрел на воду,  зимой и летом;  и на  ту
сторону смотрел, где стоят  похожие дома, как на Серебряной. И о чем-то ведь
думал, воз, и решение уйти из жизни было принято здесь...
     -  Я  слишком  поздно  родился, чтобы  жить  с  вами, люди...о почему?!
Закончилось  увлечение  жизнью? Много что попробовал, испытал на себе, в том
числе  и  наркотики, после чего  потерял  интерес  к  существованию.  Поздно
родился! Мир и образ жизни в этом мире не устраивали его,  и не потому ли он
ринулся  в  театральную  студию,  в  актерскую,  придуманную,  наигранную  и
иллюзорную жизнь?днако  и она  оказалась нестерпимой, ибо существовать в ней
 лишь  имея характер и повадки Ал. Михайлова...  все-таки,  кто  входил
сюда  и  что вынес?  Следов обыска  незаметно, впрочем, если здесь  побывала
бесприданница, то наверняка знала,  что и где  лежит, взяла компрометирующие
ее бумажки или  предметы и вышла. Кажется,  рылись в платяном  шкафу, дверца
приоткрыта,  торчит  рукав пиджака...отя у  Саши всегда был  беспорядок, сам
убирал  редко, а мать или домработницу не впускал, запирая комнату на  ключ.
Постельное   белье   выдавал  раз   в  неделю   и   получал  новое,   как  в
общежитии...ачем он это  делал? Что скрывал? Может, какие-то  тайные  детали
своего  существования?..  Зубатый открыл  шкаф -  мебель во всем  доме  была
антикварной,  отреставрированной,  однако  сохранившей запах  старины  -  по
крайней мере, так казалось. Вместе  с рубашками, свитерами  и брюками  висел
костюм магистра - черная мантия и четырехугольный  колпак с  кисточкой. Вещь
для  сына странная, неожиданная, но если вспомнить, что учился в студии,  то
все объясняется: принес из театральной костюмерной, к примеру, для репетиций
и  забыл  сдать...  Но  что  он  репетировал?од  одеждой,  внизу,  оказалась
картонная  коробка,  замотанная  скотчем,  и  довольно  тяжелая  -  пожалуй,
единственный  закрытый  предмет,  и  потому  Зубатый достал  складной нож  и
разрезал  упаковку...о,  что  было  там,   в  руки  брать  не  хотелось,  но
одновременно и  не открывало никакой тайны. Побуревший от времени, наверняка
выкопанный  из  могилы  череп,  лопаточная,  скорее  всего,  кость  и  муляж
скованных  наручниками, отрубленных гипсовых  рук  со струйками нарисованной
крови.  Тут же лежал явно бутафорский кинжал с красными пятнами на лезвии  и
настоящая  фашистская  бляха  полевой  жандармерии.о, что  Саша  одно  время
увлекался  сатанизмом, Зубатый  узнал  лишь  после  его смерти от начальника
УФСБ, который в общем-то и успокоил, что это лишь веяние  моды, дурь золотой
молодежи и  ничего  серьезного.  По-видимому, так  оно  и  было:  коробка  с
атрибутами,   впрочем,   как   и   черная   мантия,   находились   в   шкафу
невостребованными и напоминали сваленный в угол металлический хлам тренажера
-  символа физической  силы.убатый  сунул  коробку  назад, закрыл  шкаф и. в
задумчивости еще раз обвел  взглядом комнату. Вывод уже  зрел, в подсознании
крутилась по спирали мысль-догадка, но где-то на последнем витке срывалась -
чего-то  недоставало,  какой-то мелкой  и важной  детали. Он пошел снова  по
кругу и будто споткнулся, вспомнив слова блаженной старухи:
     -  Ищи Бога,  а  не власти!..а  ведь Саша  Бога искал! Но, оказавшись в
безбожном мире, не увидел его, не почувствовал, и не потому ли в его комнате
нет ни единого  христианского символа, как и прочих религий? Все есть, следы
самых разных его увлечений, вплоть до черной магии, но нигде ни крестика, ни
иконки, ни божка.н действительно родился  слишком поздно, чтобы жить. Боги к
тому  времени  уснули...а  минуту  Зубатый  почувствовал себя  беспомощным и
слабым, но потом встрепенулся, вспомнив о Маше.  Закрыл комнату, по-воровски
вернулся в кабинет и  заперся  на ключ. Внизу  по-прежнему слышались голоса,
причем  веселые   -  Ал.   Михайлов  рассказывал  что-то  забавное,  смеялся
бархатистым баритончиком,  будто  кот  мурлыкал.  Но  Катя вроде  бы все еще
бродила по  дому и искала, потому как время от времени раздавался ее громкий
и театрально удивленный голос:
     -  Куда он делся?..убатый достал мобильный телефон, набрал номер дочери
- Финляндия ответила короткими гудками. Прислушиваясь к голосам, доносящимся
из зала, он еще дважды повторил звонок, но на том конце кто-то плотно  сидел
на телефоне. Тогда он включил автодозвон, прилег на кушетку и прикрыв глаза,
стал мстительно думать, мол, пусть кричат, ищут, пусть с ног собьются,  а он
и звука  не подаст, кто  бы  ни  постучал.  В дверь на самом деле  стучали и
окликали,  однако Зубатый  жмурился и  таил дыхание. Он не уловил мгновения,
когда  задремал, вернее, даже уснул, потому что  с уголка губ  сбежала нитка
слюны, и резко вскочил: возле уха заверещал телефон.
     - Маша? Маша! -  спросонья спросил  он громко,  забыв о конспирации, но
услышал голос Хамзата.
     - Я приехал, стою у вашего дома. Надо говорить.
     Зубатый встряхнулся и отер лицо.
     - Сейчас спущусь.
     Набросил  плащ и  не  скрываясь,  протопал  по  лестнице.  В  зале  его
услышали, сразу стихли голоса, и жена спросила вслед:
     - Толя! Ты откуда? Где был?..н даже не оглянулся и вышел во 
     Судя по всему,  Хамзат только что вернулся  из командировки, ждал возле
крыльца и от нетерпения копытил землю.  Небритый,  черный, с воспаленными от
бессонницы глазами, в заляпанном дорожной грязью камуфляже, начальник охраны
напоминал чеченского  боевика. Он  демонстративно  оглядел  чужие машины  во
дворе и кивнул на ворота.
     -  Говорить надо  там.ели  в  его  машину,  Хамзат  снял берет  и сходу
доложил:
     - В Новгородскую область ездил. Деревню Соринская  Пустынь нашел.  Есть
такая.
     -  Разумеется,  есть, - спокойно  проговорил Зубатый, хотя ощутил тихий
душевный трепет. - Как там дороги?
     - Дороги нет,  а  дорожный знак сам  видел.  Только  какая область,  не
понял.
     - Как это - не понял?
     -  С одной стороны  - Псковская, с другой - Тверская, а я заехал  через
Новгородскую. Где был, сказать трудно, границы не видно,  карты нет. Местные
жители  сами не знают, в какой  области  живут. Одни пенсионеры,  никому  не
нужны. Мобильник не берет, мертвая зона.
     - Ну, а место найдешь?
     - Как не найду? С закрытыми глазами найду. Поехали!
     -  На  себя-то  посмотри?  - урезонил его  Зубатый. -  Тебя милиция  не
останавливает?
     - На каждом посту под автомат ставят. Я привык...
     - Езжай домой, приведи себя в порядок. Нечего народ пугать.
     -  Думал,  надо  срочно, -  Хамзат не умел  расстраиваться  и сразу  же
злился. - Ехал всю ночь, машину толкал, телефон в лужу уронил...
     - А что со старухой?
     - Как что? Я старуху не искал. Вы сказали, деревню искать.
     - Хоть что-нибудь узнал о ней?
     - Одни  говорят -  хорошая бабка, лечит людей, и  как это  по-русски...
Роды принимает.
     - Повитуха.
     - Другие говорят - ведьма, нечистая сила...
     - Ты скажи, кто она? Зовут как?
     - Бабка Степанида зовут. Фамилии никто не знает.
     - Ладно, сначала в Соринскую Пустынь.
     - Когда поедем?
     -  Ты  сейчас  другим займешься,  -  Зубатый помедлил.  - Возьми  наших
хозяйственников, транспорт и вывези вещи из дома.  Пока  из моего кабинета и
Сашиной комнаты.
     - Я не понял, Анатолий Алексеевич. Какие вещи?
     - Мои вещи!
     - Как  твой  вещи?  -  взволновался  Хамзат.  -  Зачем? Из дома не надо
уезжать! Кому отдашь дом? Этой свинье?
     -  Ладно,  тихо!  - прикрикнул Зубатый. -  Делай, что  сказано!ачальник
охраны засверкал черными глазами.
     - Не буду! Не повезу!  Сказал: деревню срочно найти - я  нашел!  Сказал
ехать - поеду!
     -  Погоди,  Хамзат!  -  он заговорил примирительно. -  Понимаешь, в чем
дело... К  сожалению,  на Химкомбинат взять  с  собой не смогу.  Генеральным
назначили другого... Понимаешь, о чем речь?...
     - Конечно понимаю! А вещи не  повезу.  Сказал, в деревню  ехать  надо -
правильно сказал.  Я  же  знаю, зачем деревню искал!  Зачем  старуху  искал!
Поедем и найдем!
     - Можешь показать на карте или нарисовать схему, сам найду.
     -  Где найдешь?  -  он вскинул и затряс руками, подыскивая слова. - Без
меня  не найдешь!  Машину бросил,  пешком через лес  шел.  Людей  нет,  одну
женщину  встречал,  сказала -  туда иди. Я здесь  не покажу, куда  иди,  там
покажу! А деревня за рекой, река широкая, брода нет. На чем поплывешь? Лодки
есть - не дают, говорят, иди  отсюда,  черный!  Ты белый, и тебе не дадут  -
плохой народ.
     - Ну, хорошо, - сдался он. - Спасибо, Хамзат Рамазанович.
     -  Зачем  -   спасибо?  Я   службу  знаю!  Спасибо...  забухтел  что-то
по-ингушски.
     Зубатый вернулся в дом, поднялся в  кабинет и открыл шкаф  с охотничьим
снаряжением. Баритон переместился наверх, и скоро в дверь постучали.
     -  Анатолий  Алексеевич?  к  вам?идеть и  отмалчиваться теперь  не
имело смысла, он зашнуровал охотничьи ботинки и открыл.л. Михайлов относился
к  тем мужским  особям  в театре, которых  называют  Актер Актерыч - понять,
когда он  живет  и когда  играет уже  было невоз.  Сейчас он  изображал
скорбного близкого, переживающего за  своего друга -  будто несколько  минут
назад не мурлыкал с девицей за столом.
     -  Примите  мои соболезнования...  Только  что вернулся из  Соединенных
Штатов... и  был  потрясен, не мог поверить. Смерть - явление  таинственное,
загадочное, но  гибель  Саши и особенно эта  записка... Мы все виноваты,  не
уберегли... А  воз, не  смогли  бы уберечь.  Мы  предполагаем,  Господь
располагает... последнее время  Зубатый много  раз  слышал подобные слова от
самых разных людей и всегда терялся, не  зная  что ответить. Сказать спасибо
вроде  бы  не  к  месту:  разве    благодарить  за такие  чувства,  как
сострадание, стоящее  рядом  с  чувством любви? Стоять  молча и кивать  тоже
вроде  бы  нехорошо...  сейчас   он  выслушивал  знаменитого   режиссера   и
одновременно не внимал его словам, потому что  сознание зацепилось  за слово
"смерть" и сразу же вспомнился  врач Кремнин,  вернее, его  утверждение, что
где-то в Москве  существует  институт  бессмертия.  Конечно, Ал. Михайлов не
настолько состоятельный человек, чтобы тратить деньги на будущее долголетие,
да и не такой еще старый,  но  с его  способностями проникать во все круги и
сферы жизни,  просачиваться сквозь самые толстые, неприступные стены и силой
своего  таланта воздействовать  на  сознание сильных  мира  сего, он  должен
получить, а точнее,  вкусить благо бессмертия бесплатно. Его могут угостить,
как угощают с  барского стола крепостных актеров. И  если  еще не предложили
попробовать  столь  экзотического яства, в  любом случае,  вращаясь  в среде
политиков и олигархов, он должен был слышать об этом институте.олько вот как
спросить,  как объяснить  свой интерес,  не выдавая  существование юродивого
старца?росто так, в гости, Ал. Михайлов никогда  не приезжал,  поскольку вся
его  жизнь, кроме  того короткого  времени, когда  он находился на съемочной
площадке или охоте,  была отдана  поиску людей,  готовых финансировать новый
фильм. Что бы он  ни  делал, какие бы  слова и речи  ни произносил, каких бы
депутатов ни протаскивал в Госдуму и за каких  бы олигархов  ни вступался  -
все было посвящено добыче денег. Причем, он не скрывал, не стыдился этого, и
будучи хвастливым, в узком  кругу с  удовольствием рассказывал, как "обувал"
известные  нефтяные компании, газовиков и люберецких  бандитов.  По первости
Зубатый  даже спорить с  ним пытался, мол,  этично ли  снимать на  "грязные"
деньги фильмы  о  чистых и  вечных  чувствах,  однако  у режиссера в  запасе
имелось десятки философски и  исторически обоснованных  аргументов, которыми
неопытных собеседников он сбивал с ног.
     - Вы, как патриот,  согласны, переливать колокола на пушки допустимо. -
говорил он. - Представьте себе, возможен  и обратный процесс. Причем, порох,
кровь  и  страдание насыщает медь особым, русским национальным звучанием.адо
полагать,   и  на  сей   раз   он  явился  не  для  того,  чтобы   высказать
соболезнования, не исключено,  познакомиться  с  новым губернатором  и через
него обновить связи со своими меценатами.
     Пока  Зубатый размышлял,  как  завести речь о  таинственном  институте,
посвященный во все его дела Ал. Михайлов  сам  предложил свои услуги, мол, я
знаю,  цепь  неприятностей  не закончилась,  вновь открыт  вопрос с работой,
однако по поводу Химкомбината не поздно все переиграть.
     - А вы знакомы с Кузминым? - вдруг спросил он.
     - Кто такой?
     - Если спрашиваете,  значит не знакомы, - задумался  режи - Ладно,
берусь вас  свести с ним  и многие  вопросы отпадут. Наверное, вы чем-нибудь
его разозлили.
     - Я много кого разозлил...
     - Но только бы не Кузмина!
     - Он что, святой?
     -  Пожалуй, святой. Нет, даже апостол. Вот его раздражать и,  тем паче,
злить категорически воспрещается.
     Ал. Михайлов будто бы даже  загоревал, но про Кузмина больше не поминал
и стал убеждать перебраться в Москву, где открываются большие перспективы, и
не нужно поддаваться ложной скромности.
     - Скромность,  дорогой Анатолий Алексеевич, - с  удовольствием повторял
он,   -  прямой  путь  к  неизвестности.менить   место  жительства,  работу,
обстановку - лучший выход  из вяло текущей  депрессии. Этот город  все время
будет  напоминать о трагедии с сыном, о собственном поражении. Дескать, если
есть какие-то  мысли относительно своего будущего, надо их озвучить:  в горе
мы  обязаны  помогать друг другу.ак  обычно говорят с потерпевшим, с больным
или  с  человеком, безвинно  попавшим в тюрьму - в общем,  с людьми, которые
вызывают жалость.
     - Мыслей много, - проговорил  Зубатый. -  А озвучить нечего.ажется, Ал.
Михайлов  решил,  что  он  страдает  провинциальной стеснительностью,  решил
разговорить, отвлечь.
     - А вы никак на охоту?
     -  и так сказать, - отмахнулся Зубатый.
     - В  таком  случае,  я  с вами!  Карабин  и амуниция всегда со мной,  -
режиссер  засуетился  и вдруг пожаловался.  -  Как  только сменилась власть,
сразу изменилось отношение. Какие стали люди! Начальник охотуправления выдал
всего две лицензии на медведя! Всего две! Как быстро все перекрашиваются!
     - Это верно!
     - Так берете меня? У вас же наверняка лицензии не отстреляны? Когда вам
было... А мы бы вместе поехали и закрыли все бумаги!
     - На сей раз не получится, я по делам еду. А вот вернусь...
     - Когда?
     - Через два дня.
     - Ловлю на слове! - засмеялся Ал. Михайлов. - Буду ждать!
     Посмотрел  на  сборы,  что-то  вспомнил,  вмиг   сделался  вальяжным  и
продолжил тоном старой барыни:
     - Полно  вам,  Анатолий  Алексеевич!  Вы не стесняйтесь. От души  готов
помочь, похлопотать, ей-богу!
     - Это вы о чем?
     -  Да  о  помощи, о  помощи! Ситуация-то  не простая...убатый  про себя
ухмыльнулся и подыграл.
     - Впрочем, вы можете помочь...
     - Разумеется, могу. Даже с Кузминым познакомлю.
     -  Знакомить не  надо. Сделайте милость,  отыщите  мне  адресок  одного
учреждения.
     - Какого учреждения?
     - В  Москве или где-то в  Подмосковье  есть частная клиника. Занимается
проблемами долголетия. Ее называют клиникой бессмертия...
     - Боже правый... Вам-то зачем?
     -  Мне-то  не к чему, да есть  одно  обязательство.  Близкому  человеку
помочь.
     -  Вам  бы  в  пору  сейчас  о себе подумать!  -  назидательно  и  чуть
растерянно проговорил Ал. Михайлов.
     -  Только  адрес клиники и  к  кому там обратиться, -  нажал Зубатый. -
Думаю,  вам  не  составит  труда...н  не  сказал  ни   да,  ни  нет,  как-то
неопределенно рукой махнул, выскользнуть хотел.
     -   Клиника,  клиника   бессмертия...  Что-то   не  припомню,  Анатолий
Алексеевич...
     - Скажите прямо, найдете клинику? Или кого-то еще попросить?
     Знаменитый  режиссер  ставил  фильмы и играл  в них  героев  широких  и
великодушных, поэтому сделал вид, что обиделся.
     - Что вы, право!.. Сейчас я  не готов ответить. О клинике ровным счетом
ничего не слышал... Да отыщу вам адрес!
     - Спасибо, - Зубатый руку  ему  пожал. - Я приеду дня  через  два-три.н
подхватил рюкзак и пошел в двери.
     - А ружье? - вслед спросил Ал. Михайлов. - Вы забыли ружье!

     Соринская Пустынь открылась внезапно  и сразу  от  края  до  края.  Она
стояла  на противоположном покатом  берегу,  среди высоких холмов,  покрытых
сосновым  лесом,  обращенная  окнами  на реку  и  задами  на всхолмленные  и
зарастающие  поля. Может,  оттого,  что день был  ясный,  а  осенний  воздух
прозрачный  и звонкий,  может,  потому,  что  смотрел издалека  и с  высокой
террасы,  но  вначале  деревенька показалась акварельным рисунком в  детской
книжке - чистенькая, с берендеевскими домиками, квадратиками огородов  и еще
зелеными выпасами, по которым  бродили кони. И все это с размытыми, неясными
линиями, призрачно, будто отражение на зарябленной воде.
     Он готовился к  этому мгновению, ждал: вдруг затрепещет душа, проснется
генетическая  память,  шестое  чувство или хотя  бы  покажется  знакомым это
место,  однако  сколько  не  прислушивался  к  себе  -  ничего  подобного не
происходило, воз, оттого,  что всю дорогу думал и заново прокручивал  в
сознании  последний крутой разговор  с Хамзатом.  Начальник  охраны не хотел
оставаться в  машине,  оставленной  посередине разбитой торфянистой  дороги,
порывался идти с ним, причем так навязчиво,  что вывел  из терпения. Зубатый
обложил  его  матом, приказал возвращаться  домой  и  заниматься  перевозкой
вещей, мол,  приедешь за  мной через двое суток, и когда тот  воспротивился,
объявил об  увольнении, развернулся и  пошел  в  одиночку. Кавказский скакун
запрядал   ушами,  задергал  тонкой  нервной  головкой  и  взял  с  места  в
галоп.ожет, поэтому он шел и ничего в нем не трепетало, разве что в какой-то
момент исчезло ощущение времени, да и то потому,  что вокруг не было никаких
знаков - столбов  электролинии, антенн на  крышах, техники  на  улице. То ли
шестнадцатый, то ли девятнадцатый век. Но  стоило спуститься с горы к реке и
взглянуть на  деревню поближе, как  время  вернулось, и тут же  обнаружились
следы   колхозной   цивилизации.   Сквозь  высокий   засыхающий   чертополох
проглядывали обрушенные  силосные ямы, остовы комбайнов, кирпичные столбы от
разрушенных   коровников,  еще  какое-то  железо,   конструкции,   постройки
неизвестного назначения, и все это уже  врастало и уходило в землю.  большая
часть домов стоит с заколоченными, а то и выбитыми окнами... ладно бы водная
преграда впереди - саму дорогу, связывающую с миром, давно размыло ливнями и
весенними водами, в  глубоких  логах  и  низких  местах она  превратилась  в
болото, и судя по следам, здесь передвигались в основном на конной  тяге.  И
между прочим, ездили вброд  через  реку!убатый пошел  по тележным  следам  и
через двести метров, напротив заброшенной фермы, обнаружил брод. Река в этом
месте  текла быстрее, и от солнечных лучей проглядывало дно. Он нашел палку,
забрел, сколько   было в охотничьих ботинках и  проверил дно - глубоко.
Только на коне или в крайнем случае, на машине, и вода ледяная.
     На той стороне, чуть левее, видны были  деревянные лодки, но ни единого
человека  и при этом, на въезде в  деревню, словно некий знак, занесенный из
будущего,  торчал   дорожный  указатель,  не  простреленный,  не  ржавый,  с
отчетливыми синими  буквами  по белому фону -  Соринская Пустынь.  Вероятно,
поставили, чтобы хоть кто-нибудь  узнал, что еще существует на  свете  такое
место...
     - Эй, люди!  -  крикнул  Зубатый. - Дайте лодку!они  на выпасе вскинули
головы, насторожились и через минуту уже снова щипали увядающую траву.
     - Перевезите! - еще раз  крикнул и успокоился: кричать тут бесполезно.н
ушел  от  брода  вверх по реке, к тому месту, где  на  другом  берегу стояли
привязанными еще несколько лодок, но  и там,  у высоких,  красивых  домов не
было ни  единого  человека, хотя виднелась крыша белой машины.рошло полчаса,
но на улице не появилось ни души. Зубатый ходил по  берегу взад вперед, пока
не заметил бегущего по огородам мальчишку.
     - Эй,  парень! -  крикнул.  - Перевези!от на миг остановился и  побежал
дальше.
     Наконец, возле  фермы  появился  мужчина в дождевике и  с  топором.  Он
пробрался сквозь  крапиву и стал  отдирать доски с высоких деревянных ворот.
Слышен  был певучий скрип  гвоздей,  треск  и непонятное ворчание  - на реке
всегда  хорошо  слышно,  однако  когда  Зубатый  позвал мужика, тот  даже не
оглянулся.  И лишь когда оторвал несколько досок  и взвалил на спину,  вдруг
заметил и повернулся.
     - Чего тебе?
     - Мне бы к вам переехать, на ту сторону!
     - К кому пришел? - строго спросил он.
     - А хоть бы и к тебе. Я тут никого не знаю.
     - Чего же тогда приперся?
     - Родню ищу, - признался Зубатый. - Моя фамилия - Зубатый.
     - Ну и что? Моя фамилия тоже Зубатый, Иван Михайлович.
     - Вдруг мы родственники?
     - Однофамильцы, - отрезал тот.
     - А если нет?
     -  Сейчас, доски отнесу, - подумав, согласился  мужик. - Только у  меня
лодка течет.
     Он нес  доски  вдоль берега, а  Зубатый  шел за ним по  противоположной
стороне, пока он не  скрылся  во дворе крайнего дома.  Появился минут  через
десять, в шляпе, спустился  к реке, не  спеша вычерпал воду из лодки, сел на
весла и поплыл.
     На  вид  это  был  типичный  колхозный  начальник  шестидесятых  годов:
выбритое до блеска  морщинистое  лицо, пиджак, галстук,  шляпа и брезентовый
дождевик - все  старое, протертое  на  сгибах, но  выстиранное  и  наверняка
откатанное  вальком.  А  по возрасту ему  было  за  семьдесят, хотя издалека
выглядел   молодо   и  чем-то  напомнил  отца,  когда   тот  после  освоения
казахстанской  целины переоделся из не модного уже к  тому  времени военного
френча в цивильную одежду, к которой впоследствии постепенно  привык, но так
и не научился носить.тарик оглядел его с ног до головы, хмыкнул.
     - Вроде  и впрямь  Зубатый  по  породе...  Ну,  садись.ттолкнувшись  от
берега, Зубатый прыгнул в лодку и тут же получил матерок.
     - Опрокинешь ведь, леший!
     - Извините...
     Иван  Михайлович поворчал и скоро  успокоился.  Греб он  мощно, умело -
видно сразу, на реке вырос и был еще в силе.
     - Ну и чей ты, Зубатый? - спросил он.
     - Алексея Николаевича сын.
     - Какого Алексея Николаевича?
     - Воз,  вы  его не знаете.  Но  Николая  Васильевича должны знать.
Старик грести перестал.
     - И такого не слыхал... Какой-то ты подозрительный, парень.
     -  Как  это?  Детский  дом  здесь  был?  Ну,  или детская  колония  для
беспризорников?
     - А что тебе колония?н не греб, но лодка уже ткнулась в берег.  Зубатый
сделал паузу, перевел дух.
     - Ладно, а слыхали о Василии Федоровиче Зубатом?
     - Что про него слышать? На том краю живет, - он махнул рукой.
     - Это мой прадед!
     - Кто? Васька прадед?!
     - Василий Федорович Зубатый!
     - Тебе лет-то сколь, парень? Полста уж  всяко есть,  а Васька со мной с
одного года! Прадеда нашел...
     - Тогда мне нужен  другой Василий Федорович,  ему  должно  быть лет сто
десять.
     - Ну ты загнул! Столько у нас не живут. Это где-нибудь на Кавказе...
     -  Неужели здесь не  слышали о старце?  Высокий,  седой,  длинная белая
борода, босым ходил...одка  ткнулась носом в берег,  Зубатый  вышел на сушу,
подтянул  за цепь. Не бросая весла, старик выбрался из лодки, выгнул грудь и
распахнул дождевик, показывая орден Отечественной войны.
     - Все названные тобой граждане в нашей деревне не проживают. Это я тебе
как  председатель  сельсовета говорю,  с  сорокалетним  стажем.  Предьяви-ка
документы!убернаторское удостоверение  он  давно сдал, в  кармане  оставался
один документ - члена Совета Федерации, который он и предъявил старику.  Тот
вылез на  берег, не  забыв приткнуть лодку,  внимательно прочитал вслух, что
написано, и не поверил, поскольку никогда ничего подобного в руках не держал
и о чиновниках такого ранга представление имел смутное. Однако не испугался,
не смутился, а вернул удостоверение и сомнительно покрякал.
     - Кто знает, кто ты есть... Однофамилец.
     - Ну так расскажи про моих родственников, Иван Михайлович!
     - Что я тебе скажу? Ничего не скажу...
     - Говоришь, председателем сорок лет...
     - На моей памяти таких не бывало!
     -  А  жестянщики-медники когда-нибудь  в Соринской  Пустыни  жили?тарик
сделал стойку, но тут же хитровато отвел глаза - что-то скрывал!
     - Да вроде жили... Кто их знает? Жестянщики... Что-то не помню таких. У
нас гончарня стояла, шорная мастерская, обозный цех...
     - А если поточнее? Были медники?
     - Дак это еще до революции, и не у нас, а при  монастыре были кустарные
мастерские,  -  Иван  Михайлович  терял  интерес  к разговору  и  помаленьку
отступал к своему двору. - Я что? Маленький  был, не помню...убатый пошел за
ним.
     - А в каком месте колония стояла?
     - Колония? Так твоя родня в колонии была?
     - Мой дед там воспитывался, Николай Васильевич.
     - Вот оно что, - удивленно протянул старик. - Они ж там все поумирали!
     - Кто поумирал?
     - Да эти, воспитанники. Мор был!
     - Не знаю, мой дед жив остался, потом жил в Липецкой области, оттуда на
фронт ушел и не вернулся...
     - Так он у тебя беспризорник был?
     - Отец рассказывал...
     - Тогда он не наш, не соринский!
     - Но фамилия - Зубатый!
     - Погоди, если твой дед в беспризорники попал, значит, осиротел?
     - Наверное, так...
     -  Что-то я  такой  истории  в наших  краях  не слыхал. Как,  говоришь,
прадеда звали?
     - Василий Федорович.
     - Нет, один есть, а второго не помню.
     - Хорошо, а где была колония?
     - Это не в самой деревне! - чему-то обрадовался старик и махнул рукой в
сторону реки.  -  Тоже  в монастыре  располагалась.  Километров  семь  будет
отсюда! Ты иди, иди, там поспрашивай.
     - Люди-то в монастыре есть?
     - Откуда? Зернохранилище закрыли, так давно пустой стоит.
     - У  кого же я  поспрашиваю? Иван  Михайлович направился в  свой  двор,
Зубатый не отставал.
     - Там что, тоже поселок?казавшись во дворе, он  неожиданно  увидел, что
на верстаке под навесом стоит новенький гроб без крышки.
     -  Ты иди, иди отсюда! - застрожился Иван Михайлович.  -  Некогда мне с
тобой!
     - Ну, ладно, - согласился Зубатый, - Спасибо за лодку. Может, заплатить
нужно?
     - Не надо мне денег, иди!
     - А кому гроб мастеришь?
     - Хоть бы и себе! - проворчал старик. - Давай, вали, Совет Федерации...
     Зубатый пожал плечами  и  пошел  вдоль по улице: власть  тут была не  в
авторитете, а  прародина - если это была она - встречала,  как чужого  и это
вызывало печаль. Он миновал две усадьбы и заметил старушку, выметающую  двор
- маленькая,  седенькая,  в  валенках  с галошами.  Он подошел к  штакетному
заборчику, облокотился и поздоровался, но  хозяйка головы не подняла, шаркая
метлой.
     -  Мамаша,  вас на минуту? - громче сказал он.абушка вроде бы даже
в  его  сторону  посмотрела  и ничего не  заметила,  Зубатый постоял,  пожал
плечами и  двинулся  дальше, высматривая  людей. В  середине  деревни  возле
усадьбы  стоял  колесный  трактор  с  телегой  и чувствовалось: здесь  живет
молодой и домовитый хозяин. Однако на стук вышел мальчишка лет двенадцати  и
на вопрос, где отец, ответил с веселой легкостью:
     -  Собакам  сено косит!асмеялся и убежал.  Часть  домов  в деревне была
заброшена, в  нескольких жили  и с десяток  давно  превратились  в дачи, уже
законсервированные на зиму. Зубатый еще  раз попытал счастья, постучавшись в
дверь ладного,  ухоженного пятистенника с  зеленой  крышей,  возле  которого
стояла чистенькая  "Нива" (как-то ведь проехала  сюда!), но и тут  встретили
хмуро.  По  виду  городской  мужчина,  припозднившийся  дачник,  смерил  его
взглядом,  закинул  в  багажник  полупустой  рюкзак и спросил так, что отбил
всякую охоту разговаривать:
     - Что вам надо? Ну что?
     - Где  тут  дорога в монастырь? - только  и нашелся Зубатый, удивленный
крайним раздражением.от еще раз взглянул с ненавистью и, подчеркивая остроту
ума, язвительно выговорил:
     -  Дорога   в  монастырь   лежит  через   грехи.  -  Сел  в  машину  и,
развернувшись, опустил стекло, сдобрился из мужской солидарности.  - Иди вон
там, вдоль берега, по столбам. это время  на крыльцо вышла пожилая и  с виду
интеллигентная женщина, взглянула презрительно  и бросила  что-то похожее на
"подлец" или "подонок", однако "Нива" уже мчалась вдоль  улицы и  получилось
так, что слова прозвучали в сторону Зубатого.
     - За что же меня-то? - спросил он с усмешкой.
     -  Извините,  это  к  вам  не относится,  - сердито  произнесла  она  и
проводила гневными  глазами удаляющуюся машину.  - Забудьте  к  нам  дорогу,
негодяй!азвивать чужую ссору или даже  присутствовать при ней настроения  не
было, потому Зубатый обогнул усадьбу, направляясь к реке, и  пока не скрылся
за  колхозными  сараями,  все  чувствовал  на себе тяжелый, угнетающий  взор
пожилой  хозяйки пятистенника. Хотелось оглянуться, и  он потом оглядывался,
но  скандальный дом уже  заслонил ржавеющий ангар,  а  зарастающий  проселок
возле заброшенной линии электропередач змеился вдоль высокого берега и тянул
куда-то  в молодые сосновые боры, по вечернему пронизанные солнцем и  оттого
красные.  В лесу было  тихо и сухо,  Зубатый незаметно  перестал  вспоминать
неприветливую  Соринскую  Пустынь и  навязчивого  Хамзата, дышал  по-летнему
хвойным воздухом, рвал и ел переспелую бруснику и постепенно успокаивался. И
когда рядом внезапно и резко зацокала белка, прыгнув с  земли  на дерево, он
неподдельно вздрогнул от испуга, засмеялся и с этого  мгновения заметил, что
идет и непроизвольно улыбается, чего не было давным-давно.н  не заметил, как
и дорога, и длинный ряд деревянных столбов  кончились, вдруг  оборвавшись  у
подошвы высокого,  безлесного  холма, на  вершине  которого  виднелись  явно
церковного вида постройки. Траву  здесь не косили и не выбивали скотом много
лет, поэтому она  вымахала в человеческий рост и стояла непроходимой стеной,
напрямую не  продраться, и он двинулся дальше  по проселку, уходящему  вдоль
подошвы  холма.  Через  пять минут  он  увидел  впереди  какой-то  частокол,
торчащий из травы,  и не сразу  понял, что  попал  на кладбище, сбегающее по
склону к  лесу. Старая  его часть давно заросла, а новая, нижняя, еще белела
свежими крестами, яркими пластиковыми и пожелтевшими еловыми венками.ришлось
вернуться  и  пойти  кромкой леса, огибая  открытое место,  и когда  впереди
блеснуло  широкое,  с тонкой линией  другого  берега  синее  озеро,  Зубатый
наконец-то  рассмотрел  монастырь  -  низкие  строения  красного  кирпича  с
дырявыми  шиферными крышами вместо колокольни  и  церковных куполов. Остатки
стен и построек еще торчали из буйных засыхающих трав  и по их гребню  росли
высокие  и  гибкие  рябины,  нагруженные   ягодами.есмотря  на  старость   и
запустение,  отмытый дождями  кирпич казался алым,  яркими  пятнами,  словно
брызги крови, рдели на солнце гроздья  рябины, и само солнце, заваливаясь за
противоположный берег, горело красноватым  пламенем  остывающего металла. ни
единой живой души! Даже  птица не перепорхнет, мышь  не зашуршит  - воистину
Пустыня.о,  что  он  ждал  всю  дорогу,  покой и душевный трепет,  нахлынули
незаметно, и  когда все это почувствовалось, Зубатый обнаружил, как начинает
стремительно  темнеть,  и  состояние, которое  было назвать благодатью,
улетучивается вместе со  светом. Вдоль берега озера оказалась хорошо набитая
тропа, по которой он и поднялся к ближайшему каменному надолбу. А забравшись
наверх,  понял, что вокруг лишь  руины  и нет места, где  переночевать.
Вместе с ушедшим солнцем от глубокого потемневшего озера потянуло холодом, и
на  зреющем  темнотой  небе  проступили льдистые  и низкие звезды. Еще минут
десять,  сбившись  с  тропы,   он  продирался  сквозь  заросли,  озираясь  с
мальчишеским  испугом,  пока зарево не  погасло  и землю не  накрыло суровым
сукном солдатского  одеяла. голове  постукивала  назойливая  и будто  кем-то
продиктованная мысль - ночью здесь оставаться нельзя. Нельзя! Подгоняемый ею
и  подавляя желание оглянуться,  он  выпутался из  зарослей и лишь на опушке
леса  обернулся  -  по  всему  открытому  пространству, где  когда-то  стоял
монастырь, откуда-то снизу,  от корней трав поднимались и светились  неясные
огоньки, словно  оброненные китайские фонарики.орога далеко уходила от реки,
и в  бору оказалось настолько темно, что он сначала шел с вытянутыми руками,
боясь  удариться  о   дерево,  и   только  когда  вышел  на  проселок,  стал
ориентироваться по белым песчаным колеям, рыщущим между  столбов.  Он шел  и
думал,  что  обязательно  придет  сюда завтра, днем, все обойдет, посмотрит,
поскольку в этом месте что-то есть, что-то притягивает - память ли о предках
или  сам  разрушенный монастырь, намеленное место, как бы сказала  Снегурка.
Между  тем начало холодать, и когда Зубатый вышел на поле, услышал,  как под
ногами хрустит  подмороженная трава.  Земля под открывшимся  звездным  небом
белела от инея, а на реке у берега шуршал тонкий лед. В темной, непроглядной
деревне горело всего  три огонька, очень похожих на те,  что мерцали в траве
монастырского  двора,  ночь  лишила  пространство  всяческих  ориентиров   и
казалось, эти светлячки парят над землей. Только сейчас он подумал о ночлеге
и вдруг  отчетливо  представил, что ждать утра  придется возле костра  - зря
погорячился и отправил Хамзата! Народ в деревне негостеприимный, вряд ли кто
пустит,  тем  паче, ночью, и все-таки  он  выбрал ближний светлячок  и пошел
напрямую,  переступая через  разрушенные  поскотины.убатый  был  уверен, что
перед ним  тот самый красивый пятистенник с зеленой крышей - кажется, рамные
переплеты  в  светящихся  окнах  те  же,  вычурные,  лучистые,  и   заборчик
палисадника похож, и растворенная калитка  знакома. Желания входить сюда  не
было,  вечером здесь  кипели страсти,  и вряд  ли теперь наступил  покой, но
оглядевшись, он  понял, что  стучаться  больше некуда: пока  шел, два других
огонька  погасли. К  тому же окна  в  доме и  входные двери  почему-то  были
распахнуты, несмотря на конец октября и ночной  морозец. Зубатый поднялся на
высокое крыльцо, прошел темные сени, ориентируясь на светлый дверной проем и
здесь постучал в косяк.
     -  к вам? Здравствуйте.икто не ответил, хотя в  доме чувствовалось
присутствие людей и вроде бы доносился приглушенный, монотонный голос, то ли
напевающий,  то ли  ворчащий. Он переступил порог  и  оказался  в освещенной
передней,  где на полу  сидел к нему спиной и умывался огромный  рыжий  кот.
Деревенский  половичок вел к  дверному проему,  прикрытому вздувающимися  от
сквозняка ситцевыми занавесками.
     -  Хозяева,  пустите  переночевать,  - Зубатый снял  кепку  и раздвинул
занавески.начала он увидел задернутое  простыней зеркало прямо перед входом,
и потом, слева, у распахнутых окон, гроб на табуретках.  Три старухи в шалях
и зимних  пальто сидели возле,  одна у  изголовья покойного  нараспев читала
молитвы  из черной книжки. Все это было настолько неожиданно, что Зубатый на
минуту замер, не зная, как поступить  - поздороваться или тихо уйти, пока не
заметили,  ибо ночевать здесь  нельзя.  Он  не  хотел смотреть на покойного,
однако взгляд сам отыскал его желтое лицо: это был глубокий старик с редкими
седенькими волосами, возраст и смерть сделали свое дело - разгладили и вовсе
убрали отличительные признаки и теперь он просто походил на мертвеца.от кому
делал гроб зловредный  Иван  Михайлович...н бы ушел, но  секундой раньше  от
гроба встала  одна из  старух, и  Зубатый  узнал ту  интеллигентную  пожилую
женщину, что ругалась вслед уезжающей "Ниве".
     - Вы зачем сюда вошли?
     -  Извините, не знал,  - он  почувствовал себя виноватым и маленьким. -
Искал,  где  переночевать...енщина  (назвать  такую   старухой   невоз)
пристально посмотрела ему в лицо.
     - А это опять вы...Что вы тут ходите?
     - Простите, у  вас горе, я не вовремя,  -  Зубатый хотел выйти,  но она
остановила властным голосом:
     - Постойте! Что вы ищете?
     - Переночевать.енщина будто сдобрилась, но тон остался прежним
     - Хорошо, ступайте ко мне в дом. Скажите Елене, я прислала.
     - Спасибо. А где ваш дом?
     - Как где? Вы же были сегодня возле него.
     Он  сообразил,  что  в   темноте  перепутал  дома,   поблагодарил  и  с
облегчением покинул скорбный  пятистенник. И  только оказавшись на улице, он
будто споткнулся от  внезапной мысли: а что если этот покойник - его прадед,
юродивый старец?!
     Было желание  немедленно  вернуться и  спросить,  но  Зубатый  насильно
развернул  себя  и повел  к  калитке  - нет, такое  совпадение невоз! И
вообще невоз, чтобы его  отпустили домой  умирать или  отдали тело, так
необходимое клинике бессмертия для изучения и исследований. И все равно надо
было хотя бы имя покойного спросить...оплутав  в темных лабиринтах изгородей
и заплотов, он наконец-то  выбрался на  центральную улицу, почти сразу нашел
знакомый  пятистенник  и  нащупал  ногами колеи от  "Нивы",  подъезжавшей  к
воротам. Света в окнах не было, однако в доме  топилась печь, из трубы валил
дым и вылетали искры. Хороший хозяин не ляжет спать, пока не протопит печь и
не закроет трубу, значит, домочадцы сумерничали. Зубатый  постучал в дверь и
буквально через секунду загорелся свет, вспыхнула лампочка над крыльцом.
     - Мама, ты? - спросил из-за двери женский голос.
     - Нет,  но она прислала меня к вам, - Зубатый опасался напугать хозяйку
и, кажется, напугал. - Вас зовут Елена?
     - Кто там? Вы кто? - голос аж зазвенел.
     - Меня прислала ваша мама, - совсем уж  бестолково стал объяснять он. -
Я был в доме, где покойник...
     - Что вам нужно?
     - Переночевать.
     - Я вас не пущу! Идите отсюда. А то мужа позову!
     -  Ваш  муж  уехал  еще  вечером,  -  не  задумываясь  о  последствиях,
предположил Зубатый.
     Женщина  тревожно  затихла,  и  голос, раздавшийся  через  минуту,  был
хрипловатый, надломленный, со слезами.
     - Что вы хотите? Ну, что?..
     - Мне некуда идти. Я приезжий.
     - Но почему пришли к нам? Здесь что, гостиница?
     - Я  только  что разговаривал  с вашей матерью. Она сказала,  чтобы шел
сюда, к вам, и попросил Елену впустить.
     - Нет, все равно не открою, - лишь через полминуты  отозвалась женщина.
- Кто вы такой?
     - Моя фамилия Зубатый, Анатолий Алексеевич, - объяснил он, полагая, что
местная фамилия сработает. - Корнями я отсюда, из Соринской Пустыни...
     Она договорить не дала.
     - Пожалуйста, уходите, я не впущу! Не хочу никого видеть.
     - А  на крыльце посидеть? Ваша мама придет и пустит.
     Вместо  ответа послышался  стук двери,  и  все  стихло.  Скоро  в  доме
выключил свет, однако лампочка над головой горела, и оттого казалось, что он
стоит на освещенной сцене и  держит паузу. Зубатый сел на ступеньки, натянул
на  голову капюшон, подобрал  колени и  поджал  к животу  руки:  куртка была
теплая,  но  пока шел  -  пропотел и  теперь спину  холодило.  Одно из  окон
выходило на крыльцо,  за стеклом просвечивалась белая шторка, и он неотрывно
смотрел, не колыхнется ли, не подойдет ли кто, однако внутри дома был полный
штиль.  Минуло четверть часа, и  он  уж подумывал, не уйти ли куда-нибудь за
деревню, где   развести костер и если не поспать,  то погреться,  как в
сенях  снова  хлопнула  дверь. Голос был  негромкий, усталый  и подавленный,
словно у наплакавшегося ребенка.
     - Что вы сидите? Что ждете?
     - Маму, - отозвался Зубатый.
     - Какую маму?
     - Которая сейчас возле покойного. Не знаю, как ее зовут.
     - Она до утра не придет.
     - Буду ждать до  утра, - он почувствовал, что вместе с усталостью голос
женщины подобрел. - Кстати, Елена, а как его звали?
     - Кого?
     - Усопшего?
     - Зачем это вам? Хотите разговорить, вызвать доверие? Чтобы открыла?
     - Нет, я ищу своего прадеда, - неожиданно для себя признался Зубатый. -
Или хотя бы какое-то  известие о нем.  Сегодня увидел  покойного и подумал -
вдруг он?
     - Это не ваш прадед, - уверенно заявила женщина. - Он безродный.
     - Так не бывает.
     - Почему? Илиодор был последним иноком Соринской Пустыни. И в монастырь
попал еще в юности. Детей не имел...
     У Зубатого от предчувствия удачи зажгло под ложечкой.
     - Как его мирское имя?
     - Никто не знает. Да и он сам забыл.
     - Сколько ему было лет?
     - Воз, около ста...
     - Жаль, он должен был знать моего прадеда...
     - Не исключено...
     - А где инок жил все это время?
     Вдруг скажет, по миру бродил, в больницах содержался...
     С той  стороны  ничего  не  сказали, но  ручка  замка щелкнула, и дверь
отворилась. На пороге оказалась женщина лет тридцати пяти в ярком спортивном
костюме,  несмотря на  дачный вид,  с  бигудями, повязанными платочком, взор
такой  же  спокойный, открытый  и  пристальный, как  у  матери.  И такая  же
барственная стойка.
     - Входите, -  обронила она и пошла вперед.епло в доме он ощутил сначала
лицом, а  когда  снял  куртку, то и спиной,  в  передней топилась голландка,
возле открытой дверцы стояла скамеечка, на полу - кофе и сигареты.
     -  Только  тихо, -  предупредила, приложив  палец  к  губам.  - Мальчик
спит...убатый стащил ботинки, на цыпочках  прошел к печке и сел на скамейку.
Елена куда-то удалилась, а он сидел перед огнем, грел лицо, колени и руки, и
через несколько  минут почувствовал, как наваливается сон и падает голова. И
это  в  такой  момент!  Ведь  и  впрямь  подумает,  что  втерся  в  доверие,
выпросился, чтобы поспать  в тепле. Надо  бы расспросить хозяйку о Соринской
Пустыни,  о монахах, об умершем старичке, наконец, о юродивом  старце; он же
сидел,  клевал  носом и ничего не  мог  поделать  с собой,  ощущая бездумное
умиротворение. Даже мысль о  дочери, о  напророченной опасности не  бодрила.
Сквозь  дрему  он  будто  слышал  детский  голос  и  топот  босых  ножек  по
деревянному  полу,  несколько раз  ясно  прозвучала  фраза "Мама, я  не хочу
спать", или сам выговаривал эти слова, пытаясь отогнать  сон? Еще отметилось
в  сознании, как  чьи-то  руки  раскидывают постель  на полу  -  тут  же,  в
передней,  возле  печки,  все  остальное пропало, едва он положил  голову на
подушку.роснулся он от  холода и обнаружил, что спит одетым на матраце,  без
одеяла, за окном уже светлеет, а Елена закладывает дрова в печь.
     -  Наверное,  замерзли?  Дом  у нас  ужасно  холодный,  - сказала  она,
заметив, что ночной гость проснулся. - Низ весь прогнил, из подпола дует...
     - А снаружи такой красивый, - проговорил он хрипловато.
     - Всего лишь фасад... Как зиму перезимуем?
     - Я подумал, это у вас летняя дача, - Зубатый сел и отер лицо.
     - Это и есть дача...
     Он сразу вспомнил вчерашний конфликт возле дома и замолчал. Кажется, на
эту  семью обрушилось сразу  все  - полный  разлад, смерть последнего инока,
должно быть, близкого человека, участь зимовать в холодном доме, а  тут  еще
гость с неба свалился... это время из комнаты выбежал мальчик лет четырех, с
разбега бросился к матери и вдруг увидел чужого.
     - Мама, это кто? - зашептал, прижимаясь лицом  к  лицу.  огромных карих
глазах  было  лишь  любопытство.  Елена  обняла  сына  и  погладила  белесую
головенку.
     - Не бойся, это прохожий...
     - А, прохожий, - успокоился тот. - А где бабушка?
     - Она еще не вернулась.
     - А мы пойдем дедушку хоронить?
     - Пойдем...
     Мальчишка не сводил глаз с чужака и терся о материнский бок.
     - Я у тебя посплю, - сказал он. - Возьми на ручки? Так спать хочется...
     - Ну, поспи, - сидя на корточках перед печью, Елена взяла его на руки и
покачала.  - Каждый  год в  мае папа привозил нас на дачу и  потом забирал в
сентябре.  У  него всегда  было много работы.  А нынче  не  забрал.  Приехал
сказать,  что  мы ему не  нужны...е спуская  сына  с  рук,  Елена  пошуршала
коробком,  зажгла спичку  и подпалила бересту. В ее словах уже  не слышалось
горя, была  только  грусть  одиночества или  ожидание этого  одиночества. Ее
неожиданная   откровенность  перед  чужим   человеком   напоминала  вагонную
исповедь,  когда судьба сводит  и потом разводит незнакомых  людей  в  одном
купе. Ему  бы,  как  мужчине,  как нежданному гостю,  человеку  со  стороны,
успокоить  ее,  утешить,  сказать,   все  утрясется,  ваш   папа  одумается,
спохватится и непременно  вернется и заберет, однако эта откровенность вдруг
вызвала ответное желание, вернее, потребность высказать наболевшее.
     -  А  у меня полтора месяца назад  погиб  сын, - проговорил он, глядя в
огонь.- Покончил с собой. Написал:  "Я слишком  поздно родился, чтобы жить с
вами, люди".лена вскинула свой пристальный взор и испуганно прижала мальчика
к груди. Зубатый встряхнулся, задавил в себе порыв слабости.
     - Простите... Я не хотел пугать вас.
     - Нет, это  вы меня простите... Я  первая начала, -  она встала. -  Все
познается в  сравнении.  Вообще-то  я  не люблю жаловаться...  Поспите  еще,
сейчас будет тепло.
     - Нет, я больше не усну, - Зубатый сел. - Уже светает, мне пора.
     - Знаете, я вас вчера впустила, - неожиданно и тихо рассмеялась  она. -
Чужого, незнакомого человека!.. Боялась, тряслась!  И первую  ночь спала так
крепко и спокойно. Наверное, вы добрый и сильный человек.
     - Не знаю... Бываю слабым и злым, особенно в последнее время.
     - Я тоже бываю... Хорошо вот так разговаривать утром, когда все позади.
     - А я вчера подумал: если не впустит, буду  сидеть на  крыльце, пока не
околею.
     - Ну вот, не хватало нам еще одного покойника!
     Она  смеялась и смотрела ему в глаза, как могут  смотреть  только дети,
еще не  нажившие комплексов  и не  набравшиеся грязи  условностей.  И он, на
минуту  забывшись, смотрел  точно  так  же и  чувствовал,  как  от  неясного
восторга  распирает  грудь. Потом  у Зубатого вырвалась одна  неосторожная и
шутливая, без всяких намеков, фраза:
     -  Вы  спасли меня  от холодной смерти. Просите что хотите!о  она,  как
птица, тотчас  взмахнула крылышками  и отлетела  на высокую ветку. И сказала
оттуда:
     - Я не люблю просить. Никогда и ни о чем.
     - Обиделись?
     - Нет...
     Это  чудесное  пробуждение  и  вспыхнувшее  искристое чувство мгновенно
заземлилось, как молния на громоотводе.
     - Я приготовила завтрак, - как-то  виновато  сказала  Елена. - Идите на
кухню. Там умывальник и полотенце. Ромку уложу и приду.
     - Ну что  вы,  я пойду, - он  схватил ботинки. - И  так ворвался ночью,
напугал...
     - Но я уже приготовила...
     - Спасибо, пора и честь знать. Еще и завтрак!...
     - Просто срабатывает сила привычки, - вздохнула она. - Я  слишком долго
была  женой,  домохозяйкой.  Встаю  и  готовлю  автоматически...ти ее  слова
обескуражили  и  тронули одновременно,  отказываться было глупо и неуместно.
Зубатый прошел на  кухню, обставленную  по-городскому, и только почувствовав
аппетитные  запахи  жареного мяса и лука,  вспомнил,  что  последний  раз ел
позавчера,  в  дороге.  Он  умылся  под рукомойником  и  причесываясь  перед
зеркалом, обнаружил отросшую за двое суток щетину. Обряд сборов в дорогу был
нарушен  Ал. Михайловым,  да и  надолго ли он едет, что брать с  собой в эту
необычную командировку, Зубатый  не представлял и  поехал  налегке,  с одной
расческой  в  кармане. Обычно кейс с бельем и туалетными принадлежностями за
ним носил  Хамзат...лена вошла на  кухню,  не  взглянув на гостя, собрала на
стол.
     - Чем богаты, тем и рады. Прошу.ама села с другого  конца и стала есть,
деловито и аккуратно, не поднимая глаз.
     Только  за  столом Зубатый  вспомнил,  на чем вчера оборвался  разговор
через  дверь, но  повторить  свой  вопрос  -  где жил все  это время умерший
старичок  - язык не поворачивался.  После того, почти мгновенного  взаимного
откровения, всякий разговор выглядел бы светской болтовней за завтраком.  Он
молча съел котлету в сухарях, кое-как выпил огненный чай и встал.
     - Спасибо, все было очень вкусно, - выдавил дежурную фразу. - Мне пора.
     - Вы вчера ходили к монастырю? - вдруг спросила Елена.
     - Ходил, - удивленно протянул он. - Откуда вы знаете?
     - Слышала, у мужа дорогу спрашивали, - в сторону проговорила. - Палатки
на озере еще стоят?
     - Не видел...
     - Если стоят, будьте осторожнее. Там третий месяц  люди живут, четверо,
с  миноискателями ходят, клады  ищут.  Могилы раскапывают, подонки...  стала
убирать   со   стола.олучалось,   однофамилец  Иван  Михайлович   знал   про
гробокопателей и посылал его к ним!убатый надел в передней ботинки, куртку и
заглянул на кухню.
     - До свидания.
     - Всего доброго, - не глядя, отозвалась она, занятая хозяйством.
     На  улице был морозец, бело  повсюду  и заря в полнеба. Кричали петухи,
где-то стучал топор и еще доносился глухой  и  сытый звук, будто  молотом по
разогретому металлу. Иней лежал на  траве,  земле, заборах и даже на  стенах
дома. Пятистенник с обратной стороны и впрямь оказался старым, дряхлым, и из
сопревших от  времени  бревен курился  парок, застывая в узорчатую, махровую
изморозь - из дома  уходило  тепло,  топили  улицу.  Посмотрев  по сторонам,
Зубатый двинулся знакомым путем к реке,  отмечая,  что дорога по  полю стала
лучше, грязь взялась твердой коркой, хотя еще не промерзла. И когда вышел на
берег, вспомнил, какое число и обрадовался - сегодня инаугурация!
     А на Соре отросли тонкие, зубчатые  забереги,  тихо  звенящие от напора
воды, в  унисон им позванивали заиндевевшие кусты  над рекой  и колкий ледок
под ногами...
     * * *
     Часа четыре  он. бродил по разрушенному  монастырю,  а вернее, по  тому
месту, где когда-то стояла Соринская Пустынь, и вид руин навевал неожиданные
чувства - некого облегчения, освобождения от прошлого, ненужных обязанностей
и  обязательств - пыльного и тяжелого шлейфа, который тянулся за ним  многие
годы. Несколько раз он доставал телефон, пробуя позвонить Маше, однако связи
не   было,   весь  этот   край  лежал   в  мертвой   зоне,  не   подвластной
коммуникационной цивилизации.
     Он ничего не искал, ни на чем не сосредотачивал внимания; шел  от одной
развалины  к другой  по натоптанным тропинкам, иногда  стоял, глядя на битый
кирпич, или слушал,  как скрипит  железо в  сохранившихся  фрагментах старой
кровли, стучит дятел или по-зимнему печально кричит синица. Людей не было, и
палаток  на  берегу  не  оказалось,  разве  что  остались  квадраты выбитой,
посохшей травы, мусор да кострище с горой золы. Видимо, кладоискатели уплыли
на лодке, оставив после  себя тропы, сотни полторы траншейных раскопов, ям и
десяток  вскрытых старых  могил на  монастырском кладбище,  где  сохранилась
часовня. Вероятно,  монастырь  стоял на древнем торговом  пути и сохранились
легенды и предания о  несметных  богатствах какого-нибудь  варяга или купца,
зарытых  в  пределах обители. полудню  он прошел  по  всем кладоискательским
тропам и  остановился  на  высоком берегу озера, где из земли торчал остаток
крепостной  башни.  Было  чувство, что монастырь  отдали  на разграбление, а
потом  взорвали  храмы; иначе  невоз было  объяснить  вид  руин.  Стены
сохранились  лишь  у  братских  корпусов  и  каких-то  построек,  стоящих  с
проваленными крышами; церкви же были  словно изрублены вкривь и вкось, и над
землей  высились  угловатые и высокие остатки стен, напоминающих скалы.еперь
здесь добывали не только сокровища, но и стройматериалы, поскольку у  кромки
воды  оказался  бревенчатый причал  и  многоугольный штабель  очищенного  от
извести  кирпича,  приготовленного  к  отправке.  Похоже,  не   дачники  тут
разбирали стены, слишком  велики объемы, впору баржу подгоняй. Отдельно,  на
козлах, лежал полосовой металл  - скрепы,  которые  закладывали в стены. Для
чего добывают их в развалинах, Зубатый  знал давно. По  уверению кузнецов  с
конезавода, это  было железо, выплавленное на  березовом  угле, например,  в
шестнадцатом веке, почти чистое,  не горящее в горне, мягкое, как пластилин,
но  при  использовании особой технологии, пригодное  для получения  булатной
стали.  По  ночам, втайне от  посторонних  глаз,  они ковали клинки из  этих
скреп,  подмешивая  в   металл  порошок   высоколегированной  стали,   потом
оттачивали и  опускали  в  кислоту, отчего  на лезвии  вытравливался рисунок
булата.  Такая шашка на черном рынке любителей холодного  оружия шла по цене
подержанного автомобиля.  для  продажи  была заготовлена  темно-зеленая кипа
листов  кровельной меди, наверняка  выкопанных из  земли, мятых  и  насквозь
прогнивших, да куча  утвари, изготовленной  из меди  -  ковши,  рукомойники,
кадила, лампадки, подсвечники и узорная оковка сундуков.  Пожалуй,  это  был
единственный  след,  воз, оставленный  здесь предками  Зубатого  -  все
другие стерло время.н долго рассматривал  ископаемые поделки, уже потерявшие
первоначальный  вид, выбрал  крохотную  и  почти  целую  лампадку  странной,
нехарактерной  формы  -  в  виде  совы  -  и  спрятал   в  карман.ужно  было
возвращаться: к  шестнадцати часам  приедет  Хамзат. В обратный путь Зубатый
отправился берегом озера  и, когда спускался  с  холма,  вдруг услышал рокот
дизеля,  а потом увидел,  что  внизу,  из  леса,  в  сторону кладбища выехал
трактор с телегой и сидящими в ней людьми. То, что это похоронная процессия,
он понял, когда разглядел белый  деревянный крест,  прислоненный к борту.ока
он шел до леса, а потом по бору до проселка, трактор уже стоял у кладбища, а
гроб  возле отрытой  могилы. Еще издалека  он  заметил среди взрослых  фигур
мальчика  и  вспомнил  - сынишка Елены  собирался на похороны. Значит, и она
там...убатый  подошел,  когда  гроб с последним  иноком  опустили  в могилу,
встал, как чужой, сзади, за спинами. Кроме Елены, ее матери и мальчика  Ромы
было еще три старухи, молодой жилистый  парень, веселый дедок  с  плутоватым
взглядом и  уже знакомый Иван Михайлович,  который  тут был распорядителем -
должно  быть,  вся деревня. Взрослые уже  кинули  по горсти земли  и  теперь
стояли, глядя вниз, и  только  Рома,  присев возле отвала, продолжал бросать
рассыпчатую  глину задумчиво и отрешенно. Потом мужчины  взялись  за лопаты,
женщины отошли в сторону, и Елена, спохватившись, оттащила сына.  У Зубатого
был  сиюминутный  порыв подойти и помочь -  и третья  лопата торчала из кучи
земли,   но   ощущение  собственной   отчужденности  и   присутствие   здесь
однофамильца удержало. Кажется, взрослые чужака не замечали, или не обращали
внимания,  глядя,  как  летит  земля  из-под  лопат,  и  лишь Рома,  однажды
обернувшись,  теперь держался  за  руку матери  и  то  и дело  оборачивался,
стреляя темным  пристальным и недетским  взором. И  вдруг  улыбнулся, словно
пытаясь организовать  игру  в  переглядки.  Но  мать  одернула  его и строго
произнесла:
     - Не вертись.лутоватый дедок поставил крест и закурил.
     - Ну,  спи,  Дорка!  Ты за жизнь  не пивал,  а я  сегодня за тебя рюмку
выпью!
     Парень в одиночку отсыпал холмик, собрал инструмент  и сразу  же ушел в
тра Никто не плакал, не произносил слов, женщины принесли еловый  венок
и поздние,  уже  подмороженные  цветы,  убрали ими могилу, и  чувствовалось,
намеревались  еще  постоять  здесь,  но   распорядитель  затоптал  окурок  и
скомандовал:
     -  Все, поехали!убатый  так бы и отстоялся в стороне, однако мать Елены
неожиданно  подошла  и  поздоровалась,  и  в  тот же момент  другие  старухи
наконец-то заметили его,  заоглядывались и  зашептались. Парень поставил  им
лестницу и приказал забираться в телегу.
     - Если хотите,  поехать на тракторе, - предложила мать.
     -  Спасибо, я пешком, - он  искал взглядом  Елену. - И  спасибо вам  за
ночлег.
     - Дело ваше...
     - Вы знаете, где в последнее время жил умерший?
     - Нигде, по дворам жил, кто пригреет, - она пошла к телеге. - В деревне
машина стоит, какой-то черный ходит, вас ищет...
     Зубатый  увидел  ее, когда трактор  развернулся и затрясся  по  дороге.
Елена сидела  у переднего  борта, лицом вперед, а сын стоял  на ее  коленях,
обняв за шею и махал рукой.
     Показалось, что ему, и он тоже помахал уезжающим.

     За дорогу  до  Новгорода Хамзат не проронил  ни  слова, и его обиженное
молчание  означало,  что  Зубатый виноват. Он и  сам осознавал это  и теперь
искал предлога,  чтобы заговорить  с начальником  охраны, спросить  о чем-то
серьезном, дабы он не  подумал, что  шеф ищет примирения.  Просто извиниться
перед Хамзатом было нельзя,  он бы такого движения души не понял, ибо по его
кавказскому  воспитанию  старший  всегда  прав,  каким  бы  самодурством  ни
отличался,  а младшему остается лишь беспрекословное повиновение. Мало того,
он и виду не должен показать, что обиделся, однако бывший кагэбэшник слишком
долго жил в  России, был женат на русской женщине, пропитался чужими нравами
и теперь сидел за рулем, раздувая ноздри, как запаленный жеребец.
     Зубатый  же ехал в задумчивом, самоуглубленном состоянии, перетасовывая
в  памяти  события  последних   двух  дней,  вспоминал  Машу  и  пытался  ей
дозвониться  -  ничего другого,  более  серьезного,  что бы  связывало их  с
Хамзатом,  в голову не приходило. В Новгород приехали уже вечером, и  Хамзат
сам повернул к ресторанчику, обронив всего два слова:
     - Кушать хочу.
     За  столиком сидели  друг  против  друга,  ели  одну и  ту  же пищу, и,
вероятно, насытившись, начальник охраны немного успокоился и подобрел.
     - Инаугурации не было, - вдруг сообщил он. - Вчера  отложили.о Зубатого
не сразу и дошло, о чем  речь, но  когда он вслушался в смысл сказанного, аж
подскочил.
     -  Как - отложили? Кто?!аверное, Хамзат был  рад, что произвел  сильное
впечатление, самодовольно ухмыльнулся.
     - Марусь распорядился. Кто областью командует?
     - По какой причине? Почему?
     -  Никто  не знает.  Одни говорят,  личная  просьба Крюкова,  другие  -
самоуправство Маруся. Он и в администрацию президента позвонил, доложил.
     - Это же скандал! Накануне отменить инаугурацию?! Люди приехали!
     - Да, много, полная обкомовская гостиница. Вас искали - не нашли. Назад
поехали.убатый  вдруг  мысленно  отмахнулся  - а пошло оно  все! Пусть  сами
разбираются!
Уже в машине, когда выехали за город, Хамзат еще раз окатил ледяной  водой и
на сей раз достало до пяток.
     - Морозова потерялась.  Четвертый  день  ищут -  нигде  нет, а работать
надо. Избирком на ушах стоит.
Он  сжал кулаки,  ощущая, как нехорошая волна предчувствия беды выплеснулась
из солнечного сплетения и застучала в висках. Он вспомнил, что на самом деле
несколько последних дней ничего не слышал о Снегурке, и последним отголоском
был присланный ею на  встречу психиатр  Кремнин.  И лампадку из кучи медного
лома он выбрал для нее...
     - Что, и дома нет? Может, на бюллетене? У нее внучка заболела...
     - И внучки дома  нет. Соседи говорят, не слышали, не  видели...н больше
ничего не спрашивал и весь оставшийся путь ехал, как на иголках.  К тому же,
телефон в Финляндии  по-прежнему не отвечал, а когда он среди ночи  позвонил
Кате, чтобы выяснить, что с дочерью, трубку взяла бесприданница.
     - Але-е!  - пропела  низким,  зовущим  голосом.  - Але,  говорите,  вас
слушают. мгновенно вызвала тихую злобу.
     В город въехали уже на рассвете,  когда  выключили фонари. Прямой  путь
оказался перекрытым, ночами ремонтировали улицы, клали асфальт прямо в воду,
готовились к инаугурации  и приезду столичных  гостей - ничего не менялось в
этом  мире. Хамзат повернул  на  объездную дорогу,  и  надо же  было  такому
случиться  -  поехал  по  Серебряной  улице.  Зубатый  уставился  в  затылок
начальнику охраны, потом и  вовсе  зажмурился,  однако  сквозь веки,  сквозь
тонированное  стекло  "увидел",  как  проезжали  роковую девятиэтажку:  мимо
проплыла черная скала, у подножия которой бурлило штормовое море...
     Надоело  жить,  решил, что  не  вовремя  родился  -  взял  и  ушел.  Не
попрощавшись ни с кем,  никого не поблагодарив, а было бы в нем христианское
начало, этого бы не сделал, поскольку над ним висел бы смертный грех и он бы
знал, что вместе с телом погубит душу.
     -  К  Морозовой на квартиру, - распорядился  Зубатый.амзат оглянулся  и
глянул выразительно: мол, я сказал, ее нет на квартире! Зачем ехать?
     - Нет, погоди. Давай  к храму на Богоявленской.афедральный собор,  куда
обычно ходила  Снегурка, стоял за  железной  дорогой,  рядом с эстакадой, по
которым день и ночь в обе стороны гремели поезда и большегрузные автомобили.
Место было шумное, а Зубатому все  время казалось, что молиться Богу следует
в уединении и тишине - кто тебя услышит в эдаком грохоте? Поэтому, когда  со
скандалом выселяли  отдел  управления  железной дороги, занимавший культовое
здание и передавали его епархии (не без тайного  участия  Снегурки), Зубатый
поделился своими соображениями с настоятелем, отцом Михаилом.
     - Шум молитве не помеха, -  сказал тот. - Молиться  и  в кузнечном
цехе,  и,  прости  Господи, в  аду.  Бог  отовсюду  нас услышит.иша  Рязанов
когда-то был  одним из ведущих актеров драмтеатра, в исторических спектаклях
всегда  играл  митрополитов,  патриархов и государей, хорошо  пел  (в опере,
поставленной  Катей,  пел  князя  Игоря)  и,  видимо,  так  разыгрался,  что
неожиданно  оказался  сначала  в  дьяконах,  а  вскоре  его  рукоположили  в
священники.  За  два года  он  сделал  блестящую карьеру  и  теперь уже  был
настоятелем.тец Михаил  готовился к утренней службе и, вероятно,  по  старой
привычке,  как  перед  выходом  на сцену,  сосредоточенно  и  самоуглубленно
расхаживал по двору.
     - Ох, брат, далеко  она, - вдруг  загоревал он, когда Зубатый спросил о
Морозовой. - Спаси и помилуй!...
     - Далеко  - это где?тарый  актерище выдержал  многозначительную  паузу,
словно царя играл и собирался объявить волю свою.
     - В Свято-Никольский монастырь  поехала,  это в Малоярославце. Внучку с
собой взяла.
     - Что случилось? -  он не хотел выдавать отношений  и  потому спрашивал
без особых эмоций. - На работе ищут...
     - Не  могу я сказать, что случилось. Сам понимаешь,  тайна исповеди.тец
Михаил  по благословлению владыки взялся отпевать Сашу - не каждый священник
на  такое  соглашался.  По  слухам,   смог  убедить  архиепископа,  каким-то
неожиданным образом  растолковав предсмертную  записку, но по другим слухам,
оба желали угодить губернатору, потому и отпели самоубийцу.
     - Когда же вернется?
     - Боюсь, нескоро. А может, никогда.
     - Да что же такое стряслось? - не сдержался Зубатый.
     - Не стряслось - свершилось. А что, сам спроси. Может, тебе скажет.
     Вернувшись  за  церковные ворота, он  сел  в машину и  хмуро буркнул  -
домой. Хамзат вырулил на эстакаду и почему-то свернул не налево, как обычно,
а поехал  прямо.  Зубатый  сидел  в некотором  шоке  от  заявления  Михаила,
мысленно оправдывал Снегурку и маршрут движения отмечал мимоходом.
     Вот выехали  на  центральный проспект,  уже заполненный  машинами,  вот
свернули  на улицу Железнодорожников,  выскочили на  окружное шоссе  и скоро
оказались перед  КПП  Химкомбината. Десяток  лет  назад  ему дали название -
Светлый, но оно так и  не прижилось, переподчинили  области, но сам комбинат
все   равно   смотрел   на  Москву   и   местной   власти   практически   не
подчинялся.убатый будто проснулся и увидел, куда его привезли. только сейчас
его охватило пронзительное, как в детстве, чувство потери. Все кончилось - и
опять Химкомбинат!  Вместе с бременем  власти упала  та жизнь, вернее, образ
жизни, к которому он  незаметно смог привыкнуть. Он не любил  губернаторский
дом,  четыре  года,  прожитые  в  особняке,  принесли  только разочарование,
поражение  и  горе.  Но этот  архитектурный  памятник,  с  музейной казенной
мебелью,  с  правительственной  связью, забором,  охраной  и  прислугой  был
своеобразным показателем уровня его личностного  положения.  машине выскочил
офицер, откозырял и дал команду открыть ворота.  Зубатый сидел в  удивленном
отупении: надо же так, ощущение потери возникло не после провала  на выборах
(тогда был шок  от гибели сына), а  сейчас,  когда он  съехал  со  служебной
квартиры.  Жилье,  крыша  над  головой,  стены, окружающие  тебя -  вот  что
поднимает  и опускает  человека. Из  трущобы  во  дворец  - это  здорово,  а
наоборот? Не потому ли имеющие власть любого уровня, от царей и  президентов
до председателя сельсовета  начинают с переустройства или перемены  столицы,
административного здания,  собственного дома? Ведь и  он,  Зубатый,  начал с
того, что построил новый "белый дом", а потом отреставрировал губернаторский
особняк...н наблюдал за  собой будто со стороны и  ухмылялся:  червь чувства
потери грыз,  но уже не ранил. Хамзат  отомкнул  дверь  квартиры на  третьем
этаже и отдал ключи.
     - Сейчас собак привезу. Они у меня...
     - Зайди, чаю попьем, - предложил Зубатый, хотя испытывал желание побыть
одному.
     - Поеду спать, - начальник охраны жил здесь же, на Химкомбинате. - Куда
пойдете, Примака дам, пусть служит.
     - Ладно, надо  привыкать ходить без охраны, -  отмахнулся он.  -  Собак
привезешь и спи, Хамзат Рамазанович.
     -  Трудно  привыкать! -  Хамзат  поднял  палец  и  стал  спускаться  по
лестнице. - Медленно надо привыкать, не один месяц.
     Будто мысли прочитал...
     В  квартире все  отмыли, оттерли, отчистили,  расставили  вещи по своим
старым местам -  только те, что вывезли из кабинета  и комнаты  Саши.  И все
равно  все было не так, все раздражало, и он начал переставлять вещи.  И тут
наткнулся на не разобранный  чемодан  с бумагами, видимо, из стола домашнего
кабинета.  Зубатый хотел уж  закрыть  его  и сунуть под диван, но неожиданно
обнаружил  фоторобот блаженной старухи. Всмотрелся в  компьютерный портрет -
вроде бы, не такая и зловещая, и морщинки вокруг глаз добрые, и губы сложены
горестно  -  расправил  и  прикрепил  к  обоям  в  зале.  Пусть  висит,  как
икона...отом он еще потаскал вещи из угла в угол  и успокоился: квартира без
женской  руки не могла иметь  жилого  вида и  напоминала гостиничные номера.
Даже  кухня,  хоть и  приведенная  в порядок женщиной-уборщицей,  все  равно
выглядела   холостяцкой.редусмотрительный  Хамзат   заложил  в   холодильник
продукты -  лучше жены знал, что шеф любит.убатый  есть  не  хотел,  включил
чайник, достал коньяк, выпил рюмку и пошел было  в ванную, как сразу по всей
квартире зазвонили параллельные  телефоны - как-то  сиротливо и гулко. Он не
хотел отвечать, полагая, что звонить никто сюда не должен, никто не  знает о
его приезде, вероятнее всего, кто-то ошибся номером. Однако аппараты гудели,
пищали и зуммерили настойчиво,  требовательно и он вдруг подумал, что звонит
жена, воз, есть вести о Маше! В трубке очутился голос Маруся.
     - Анатолий Алексеевич, мы стоим у твоего подъезда.
     - Кто это - мы? - возмутился Зубатый. - И с какой стати?
     - Я, Шумов и Костылев.
     - Слушайте, ребята, а пошли бы вы! Я только приехал, чаю не попил...
     - Попьем вместе!
     - В другой раз.
     - Но мы у твоего подъезда, Алексеич! И есть важный разг
     - Ладно, на десять минут.
Как  они  узнали,  когда  Зубатый  приехал  и где находится?  Неужто  Хамзат
выдал?...
     Лифт  в  доме  был, но  втроем  они бы  не вошли по  объему и  весу,  а
поодиночке долго, да и видно,  хотели  войти все разом, поэтому  поднимались
пешком  и к третьему  этажу выдохлись,  побурели  и  хватали  ртами  воздух.
Прежде, чем выложить суть дела, еще минут пять сидели в зале и отпыхивались,
вытирая  лбы, а  Зубатый  на  правах хозяина разливал чай. А  тут еще Хамзат
привез собак и на несколько минут отвлеклись на них.
     -  Алексеич, ситуация сложилась идиотская, - наконец-то начал Марусь. -
Инаугурация  не состоялась, публика в гневе, разъехалась без  банкета. Ты бы
слышал, как на меня орал генерал!..
     - Какой генерал?
     - Полномочный  представитель  президента!  А  мои  полномочия формально
закончились  вчера.  Бюджет  на  следующий  год не  принят, полный  раздрай.
Правительство разваливается, каждый начальник департамента - удельный князь.
Главы  администраций  городов и  районов  тоже  в  курсе дел  и  был  намек:
подчиняться не будут. Область без власти и управления.  Что  станем  делать?
запыхтел так, словно еще раз пробежал по лестнице.
     - Крюкова в  городе вообще нет, уехал в Москву, повез мать в клинику, -
добавил Шумов. - От встреч отказывается, на звонки не отвечает.
     - А народ безмолвствует, - хмуро заключил Костылев.
     - Ну, а я-то чем помогу? - спросил Зубатый. - Я сложил полномочия.
     - Ты же  знаешь, есть  такое явление, как  инерция властности,  - выдал
заготовленную фразу Марусь. - Сложил, но тебе будут подчиняться. Потому, что
привыкли  подчиняться.  Надо  вернуться на  какой-то  срок,  Алексеич.  Пока
ситуация не расхлебается. Просто присутствовать в администрации! Понимаешь?
     - С ума  сошел?  С  какими  глазами я туда  вернусь? Нет,  ребята,  это
отпадает. Идите и управляйте, с меня хватит.
     - Но и у меня кончились полномочия!
     - Инаугурацию отложили, значит, они автоматически продляются.
     - Где это написано? - взъелся Марусь. -  Ты в распоряжении что написал?
Завтра прокурор опротестует любую мою бумагу!
     Зубатого аж подбросило.
     -  Что  ты мне подготовил,  то я и подписал! Или  ты забыл,  какая была
ситуация в тот момент?
     - Да не забыл я, - он отвернулся.
     - Все вопросы к полномочному представителю, - отрезал Зубатый  и встал.
- И вообще, делайте, что хотите.
     - Ты как будто обиделся, что ли? - тяжело помолчав, спросил Марусь.
     - На что? Или на кого?
     - На жизнь.
     - Да нет, тут другое дело, - он принес бутылку. - Хотите коньяка?
     - С такой заботы хоть в запой, - отозвался Шумов. - Наливайте.
     Несколько  минут все  молчали,  глотали коньяк, переглядывались,  затем
Марусь отчего-то погрустнел.
     - Это  кто у тебя на рисунке? Мать? - спросил он, указывая на фоторобот
старухи.
     - Нет... Мама умерла молодой. Это было лишь отвлечение от темы.
     - Нет,  я тебя  понимаю, Анатолий Алексеевич, -  продолжил он. - Ты все
правильно  говоришь. Возвращаться нельзя... Но по-комсомольски надо. У  тебя
есть моральное право, ты вытащил область из перестройки,  прошел все реформы
без значительных потерь.
     - Эх,  Мамалыга,  не в том дело, - Зубатый разлил остатки коньяка. - На
сороковой день после смерти Саши ко мне подошла старуха... Вот эта самая!  И
пригрозила: Господь и дочку отнимет.
     -  Какая  старуха?   -  осторожно  спросил   Марусь,  переглядываясь  с
товарищами.
     - Да вон на стенке висит! На улице подошла, блаженная, кликуша...
     - Фу, напугали! - дубовый стул под Шумовым заскрипел. - Я уж подумал...
Мороз по коже...
     - И у меня мороз, - серьезно сказал Зубатый. - Вот уж скоро две недели,
а  я  места не  найду. Старец ко мне  приходил, юродивый,  я не  принял,  не
послушал его. А он оказался моим прадедом. Мне его нужно найти. По некоторым
сведениям  он   находится  в  клинике  бессмертия.   Кто-нибудь   слышал   о
такой?аместители  как-то  враз  и  тревожно  затихли: Марусь  вертел  рюмку,
потупив  глаза, Шумов  скоблил скатерть,  а Костылев,  сложив на  грудь  три
подбородка,  сцепил  руки  на животе и неотрывно смотрел на фоторобот.убатый
спохватился,  что  рассказывать  все  это "трем  толстякам"  бесполезно,  не
поймут, и если поймут - не поверят из-за слишком техничного, "промышленного"
сознания, лишенного всякого мистицизма.
     -  Ладно,  мужики,  это  мои  проблемы,  - сказал он. -  Я сам  с  ними
разберусь. Дело в том, что слова старухи... В общем, Маша спит уже несколько
дней. И мне сейчас ничего в голову не идет. Вы уж как-нибудь сами там...
     -  Попробуем  сами,  -  отчего-то  хохотнул Марусь  и встал.  - Тебе бы
отдохнуть, Анатолий Алексеевич.
     - Да, я уже давно не спал, голова разламывается...
     - Извини, что вторглись...
     - Предупреди, чтобы не беспокоили, -  попросил  Зубатый.  - Хотя бы дня
три...роица с ходу направилась в  двери, извиняясь и кивая - через несколько
секунд тяжелая поступь сотрясла лестничные марши...
     * * *
     Он  выгулял  собак  во дворе, заперся, отключил  телефон, в самом  деле
намереваясь хотя бы выспаться,  но едва  лег, как в голове зашуршало - Маша,
Маша, Маша... Повертевшись с боку на бок, он все-таки позвонил в Финляндию и
наконец-то там  сняли трубку.  Ответила женщина, наверное,  домработница, не
знающая по-русски  ни  слова, английский примерно  на его уровне - говорили,
как слепой с глухим, и в результате уже через минуту после разговора Зубатый
усомнился даже в том, что вроде  бы  и  понял - Маша находится в  госпитале,
идет на поправку, а муж дежурит у постели.
     Немного   пометавшись,  он  убедил   себя,  вернее,  переступил   через
собственное  самолюбие,  позвонил  жене  и  услышал  ее  голос  -  нормально
произнесенное "але" и в следующий миг со слезами и тоном заклинания:
     - Толя, милый, я дурной сон видела. Возвращайся домой! Я тебя жду, жду,
от окна к окну. Толенька, приходи!
     -  Я нахожусь  дома,  - отрезал он. - Ты возвращайся. тот  же  миг  она
сорвалась  на крик, и  в трубке вдруг послышался  совершенно трезвый, хорошо
поставленный и  жесткий голос бесприданницы - подслушивала  с  параллельного
телефона.
     - Не смейте  обижать Екатерину  Викторовну! Эй  вы, слышите меня!  Я не
позволю обижать эту святую женщину.убатый положил трубку, ощущая, как жгучая
кровь заливает лицо.  Он пошел в ванную, умылся и, не вытираясь, встал перед
открытой форточкой. В сердцах он забыл выключить телефон, и в квартире опять
разлились трели.
     - Ты  почему  бросаешь  трубку? - на сей  раз  голос жены был  тихим  и
вкрадчивым. - Я хотела поговорить  с тобой. Мы так давно не разговаривали, и
вообще, я редко вижу тебя.
     - Приезжай домой, поговорим.
     - Наш дом здесь, Толя.
     - Скажи мне, что с Машей?
     - Она проснулась, но все еще находится в  госпитале. Толя, ну ты можешь
приехать сейчас?
     - Ей  позвонить в госпиталь? Есть сотовый?
     - Арвий ей привез, - она продиктовала н - Приезжай хоть на  часок,
милый. Ты должен привыкнуть к  Лизе,  она теперь будет жить  с нами. Всегда.
Она прекрасный человек,  поверь  мне,  а  какая актриса!н  был  уверен,  что
бесприданница сейчас подслушивает их.
     - Да, воз, и так. Ей просто не везет в жизни.
     - И я об этом говорю! - подхватила Катя. - Поэтому мы должны помочь ей,
во имя памяти о Саше. У нас будет внук, Толя! Я его чувствую.
     - Все бы ничего. Только нам придется забрать из дома ребенка еще одного
внука.
     - Какого внука?..
     - Лиза сдала первого ребенка, дочку, на воспитание государства.
     - Толя, что ты говоришь? - после паузы ужаснулась Катя. - Как ты смеешь
распространять эти сплетни?
     - А второй ее гражданский муж недавно получил  пять лет строгого режима
за ограбление. Лиза продала его квартиру в Туле и приехала к нам.
     -  Зубатый,  как я тебя ненавижу, -  простонала она. - Все, я  ухожу от
тебя! Ты слышишь?
     - Слышу, ты давно ушла от меня.
     - Да, ушла! Мы больше не муж и жена.
     - Как ты станешь жить?
     - Я снова пойду работать! Мы без тебя не умрем с голоду!
     -  Ты хорошо подумала?  Ущипни себя, может, опомнишься. И  давай решать
это не по телефону.
     - Зубатый, не зли меня! Я и по  телефону тебе скажу - не  хочу с  тобой
жить. Наш брак давно распался! И больше не звони!
     - Я тебе не звонил! Позвонила ты! Она положила трубку.
     Зубатый с яростью  выдернул  телефон  из  розетки, сел на пол и подумал
вслух:
     - Этого и следовало ожидать. Одни потери...
     Но тут  же вскочил,  схватил мобильный и  набрал  номер  Маши.  И когда
услышал ее, сразу почувствовал облегчение.
     - Привет, засоня.
     - Ой, папка! А я тебе звоню, звоню...
     - В отъезде был, а там не берет. Ну как ты, рука моя левая?
     -  А ничего,  пап,  проснулась еще позавчера. Домой хочу - ужас! Первая
мысль была...
     -  Сиди там  пока,  - отчеканил  Зубатый. -  Поправляй здоровье и  бери
пример со своего толстокожего мужа.
     - Пап, как у тебя? Назначение получил?
     - Да получил, все в порядке...
     - На Химкомбинат? А то Арвий меня спрашивает. Хотел сменить направление
в  бизнесе,  если ты  будешь генеральным.амек  был ясен: у  зятя  разгорался
аппетит,  должно  быть,  после детского  питания решил  поторговать  ядерным
топливом...
     - Об этом по телефону не говорят, - урезонил ее Зубатый.
     -  Ну ладно, все равно слава богу!  Вот  с мамой  что у нас?н не мог ей
сейчас рассказывать о действительном положении вещей.
     - Ничего, все наладится...
     - Нет, вряд ли. Она звонила мне, о какой-то Лизе рассказывала...
     - Есть там такая...
     -  Только  о  ней  и  говорит.  Внука  ждет... Это  правда?н  не  хотел
беспокоить и пугать ее, поэтому ответил походя:
     - Это мамины фантазии...
     - Я  понимаю, что с ней происходит. Она сейчас как  собака,  у  которой
щенят  утопили.  Может  кормить  и вылизывать  котенка,  волчонка  или  даже
поросенка. Это комплекс такой, невостребованные материнские качества...
     - Ты у меня такая умная стала...
     -  Дура я полная, пап, - вздохнула Маша  и тут же переключилась. - А ты
куда ездил?
     - На нашу прародину, в деревню Соринская Пустынь.
     - Раньше ты ничего не говорил. Это где такая?
     - Между Новгородской и Тверской областями. Там так здорово, нейтральная
территория, забытый мир, мертвая зона...
     - Как интересно! Приеду - свозишь меня?
     - Обязательно!
     -  Ладно,  пап, надо деньги экономить. У Арвия одни  убытки...  Я  тебя
целую!
     Он всегда жалел, что  Маша родилась девочкой...осле этого  разговора он
проспал до вечера и проснувшись, ощутил голод. К холостяцкой жизни он привык
давно - пожалуй, с тех пор, когда был впервые  назначен главой администрации
области и Катя получила возсть  ставить  спектакли. После того, как  из
дому была изгнана прислуга, вообще приноровились обедать и ужинать на работе
или в школе, но завтрак все равно оставался домашним, а поскольку вставали в
разное  время, то каждый готовил сам  себе,  чаще всего, яичницу с колбасой.
Пища  эта, как хлеб, не приедалась.осле ужина за одним столом  с собаками он
побродил   по   комнатам  и   задержался   в  своем  старом   кабинете,  где
хозяйственники под  руководством Хамзата навели порядок. Только  вот сейф  с
оружием поставили за книжный шкаф,  сказать, на виду, что  он не любил.
Зубатый  потрогал  ручку,  нашел  ключи и  открыл  -  вид карабинов и  ружей
неожиданным образом  вдохновил  -  да что я сижу в этих  стенах?  На  охоту!
Сейчас, немедленно! А лайки  услышали его  мысли, увидели оружие - завизжали
от радости, запрыгали и ринулись к дверям.
     На сборы ушло  четверть часа, за это же время подкатил Леша Примак - на
такси.  Второй  джип,  оказывается,  сегодня после обеда велели  передать  в
распоряжение  Шумова,  курирующего сельское  хозяйство,  мол,  ему  надо  по
проселкам  ездить. В общем-то правильно, нечего экс-губернатору  раскатывать
сразу на двух, но ведь мог утром сказать? И защемило - потери, потери...
       было поднять Хамзата, но  он  так за  рулем намаялся за эти дни,
поди три тысячи намотал.
     - Ладно,  заводи  мою  старушку,  - Зубатый  отдал  ключи от  гаража. -
Правда,  в  последний  раз  ее  заводили  лет  пять назад...еша купил  новый
аккумулятор и все равно промучился около часа, прежде чем запустил двигатель
"Нивы". С вещами и собаками кое-как поместились в непривычно  тесной машине,
и,  когда  тронулись,  не  очень-то разговорчивый  телохранитель  неожиданно
спросил, как показалось, с подковыркой:
     - Трудно от хорошего отвыкать, Анатолий Алексеевич?
     -  Трудно,  -  признался  он.  -  Щемит  на  душе...  за  всю дорогу до
охотхозяйства не обронил ни  слова.алов с  егерями весь день гоняли лосей  с
собаками по  чернотропу,  устали и  спать  завалились  рано. Зубатый  сыграл
подъем в  половине  первого ночи и  заметил:  мужики обрадовались,  включили
электростанцию,  потом газ, начали что-то  разогревать, накрывать  на  стол,
несмотря на возражения.
     -  Лося нынче много, чужой пришел,  - нашептывал простывший и  охрипший
Чалов. - Завтра  ГТСку  заведем и в тридцать четвертый  квартал.  На вырубах
стоят. Нас прибыло, так загоном попробуем. Водила твой стрелять умеет? Или в
загон его?
     - В Чечне воевал...
     - Значит, умеет, - с уважением заключил он.
     А потом, когда  выпили  под  строганину  - лосиную вырезку,  мороженую,
мелко нарезанную и пересыпанную луком, Чалова потянуло на философию. Зубатый
сидел среди этих,  давно  ставших  близкими  мужиков,  слушал  их суждения и
впервые за последние два месяца чувствовал себя вольно. И позже, когда егеря
ушли   спать   (дисциплину  охотовед   установил   железную),   Чалов  вдруг
разоткровенничался.  Он  никогда не  лебезил перед начальством, а  напротив,
придерживался правила, что на охоте все равны, кроме него, начальника охоты,
и Зубатый не раз получал от него нагоняй, если случалось, промахивался, стоя
на номере или вовсе не успевал выстрелить.
     - Ну,  так  твою, разэтак! Мужики работали, гнали на тебя зверя  -  вон
употели, хоть выжимай, а ты рот разинул и стоишь!
     - Я тебе скажу так, - сейчас вещал он. - Любой руководитель должен быть
охотником. Если в  человеке нет страсти,  азарта,  способности  выслеживать,
преследовать  дичь,  прицельно выстрелить, наконец, перерезать горло и снять
шкуру,  если ничего этого нет, как он может управлять областью? Если  он  по
природе не добытчик? И  не мужчина? Потому что  нас  от женщин  отличают  не
только штаны и борода, но  и владение этим древнейшим  ремеслом. Даже  нет -
инстинктом.  Ловля   -  вот  что  сделало  нас  сильными,  мужественными   и
удачливыми,  если хочешь. Ведь  на  ловца и зверь бежит.  Вдумайся в  смысл!
Удача идет на истинного  охотника.отом  он  спохватился, проводил Зубатого в
губернаторский вагончик  и  пожелал  спокойной  ночи, хотя шел уже пятый час
утра.хота  началась  неудачно,  на третьем километре  полетела  бортовая  на
ГТСке, пришлось спешиться и двигать  пешим порядком за  девять верст. Первый
загон в квартале оказался чуть  ли  не пустым,  собаки подняли единственного
самца  на  вырубках,  но тот  пошел не  на номера, расставленные  в надежных
местах-переходах, а сначала вдоль  них, после чего  развернулся  и прорвался
сквозь загонщиков.
     - Не  наш был,  -  сдерживаясь,  заключил  Чалов  и организовал  вторую
попытку.а этот раз уже из другого квартала  выгнали корову  с двумя телятами
точно на Лешу Примака, но тот хладнокровно рассмотрел, что перед ним матка с
лосятами  и  стрелять   не  стал.  Начальник  охоты   обложил  его  знакомой
заковыристой фразой относительно возраста и сопливости (однажды точно так же
ругался  на Сашу)  и черт его дернул добавить: мол, с  такими спецназовцами,
как ты, мы и проигрываем чеченцам.еша покраснел, отдал карабин Чалову и ушел
вдоль по  просеке. Таким образом  команда  потеряла стрелка,  и  в следующем
загоне четыре лося  проскочили между номерами.хотовед сыграл сбор, отматерил
егерей, попинал собак и  повел компанию на базу.а следующий  день к всеобщей
радости выпал снег, егеря с раннего утра обрезали ближайшие кварталы и нашли
входные следы стада из шести голов, причем, в километре от базы.
     -  Это наши!  -  подпрыгивал Чалов. - Я тебя  на такой  номер поставлю,
Алексеич!  Все  на  тебя  пойдут.  Стрелять  будешь,  как  в  тире.омер  был
действительно  удачным, на  дне  лога,  по  которому собаки  и гнали  лосей.
Зубатый  стоял   на  отличной  позиции  -  старой  дорожной  насыпи,  откуда
просматривались все окрестности.  Стадо он увидел шагов за двести, звери шли
размашистым шагом, в цепочку, и собаки  гнали правильно  - висели на следе в
полусотне  метрах, отвлекая  на  себя  внимание.  Он  выбрал  момент,  когда
направляющая корова будет перед широкой просекой и остальные лоси подтянутся
к кромке леса, встал на  колено, вскинул карабин и неожиданно  ощутил полное
отсутствие азарта. Ни адреналина в  крови, ни стучащего  у  горла сердца, ни
срывающегося,  едва  сдерживаемого  дыхания.  Будто  переболел  или   что-то
изменилось после гибели Саши, не удается или вообще  не может  расслабиться,
ощутить  охотничье  торжество  и остроту  момента. Не  зажигается, не  горит
душа!н знал,  стрелять надо в любом случае,  чтобы  не опозориться, чтобы не
объясняться потом с мужиками - в конце концов, эти лоси товарные и пойдут им
на  зарплату. Он держал палец на  спуске и шею ближайшего  быка  в прицеле -
тридцать шагов,  какой  будет выстрел! И сознание охотника  уже отрабатывало
варианты, кого  бить  вторым, третьим,  четвертым  - больше  не успеть, если
только  в  угон...  А  сердце  оставалось  холодным,  что  было  хорошо  для
охотника-профессионала, но никак не для любителя.обаки поджимали, бык сделал
шаг вперед и рухнул на брюхо. Вторым выстрелом Зубатый отсек заднего лося и,
когда стадо ринулось вперед,  к  насыпи, бил уже по тем,  кого  было удобнее
бить.з  шести  прорвались два, как и предполагал. Через десять  минут собаки
драли  шерсть  на  тушах,  а  его уже  поздравляли с  полем,  хвалили точные
выстрелы, разливали водку, обещали  выварить череп с самыми крупными рогами;
Зубатый  тоже что-то говорил,  выпивал и даже раскраснелся от  вина,  однако
чувствовал   на  сердце  незнакомый  озноб.  Может,   то  же  самое  и  Саша
почувствовал, когда сдал карабин и  отказался от охоты? И  еще  будто кто-то
сказал на ухо:
     - Теперь это  навсегда.ся  охота заняла не больше полутора часов, егеря
остались шкурать лосей, а они с Чаловым отправились на базу, за транспортом.
Чужая  "Волга" стояла,  приткнувшись  к губернаторскому вагончику,  и как-то
сразу насторожила Зубатого - кого еще принесло?
     - Мать моя, прокуратура  пожаловала, - прошептал охотовед. это время из
вагончика показался Савчук,  наряженный в  генеральский мундир - уж никак не
на  охоту  пожаловал. Чалов  побежал заводить  трактор,  а сам  поглядывал в
сторону Зубатого.
     -  Ну, и что скажешь? - он пожал руку  Савчука. - И здесь нашли. От вас
нигде не спрячешься.
     -   Поэтому   лучше  не   прятаться,  -   озабоченно  улыбнулся  бывший
истребитель.- Потолковать бы надо, Анатолий Алексеевич.
     - Толкуй, - Зубатый повесил карабин  на  дверную ручку.  - Как там наше
дело по психиатрической больнице?
     -  Работаем. Но  фактов для возбуждения уголовного дела пока не  нашли.
Кляузы все, Кремнин - еще тот фрукт, из чужих диссертаций ворует мысли...
     - А что же приехал? Думал, обрадуешь.
     - Давайте по свежему снежку прогуляемся.  А то  этот кабинет...  Ехал и
все за окно смотрел... Как охота?
     - Охота пуще неволи...
     - Свежатинкой угостите?
     - Сначала ты чем-нибудь угости. Ведь не пустой приехал?
     Прокурор  пошел вперед, мимо собачьего питомника,  в березовый лес, еще
шуршащий не облетевшей листвой - к холодной зиме...
     - Приехал посоветоваться, - не сразу  сказал  он. - Ситуация  в области
выходит  из  законодательного  поля. Если не  сказать больше...убатый  сразу
вспомнил визит "трех толстяков" - те тоже начали примерно так.
     - Меня поставили в известность...
     - Замы приходили?
     - Приходили...
     - Но я, собственно, не с этим приехал, -  прокурор шел, как заключенный
на прогулке, руки  назад. -  В  Центризбирком  пришла  жалоба  по  прошедшим
выборам.  Очень  серьезная: подкуп  избирателей,  агитация  в день  выборов,
подмена  бюллетеней   при   подсчете   голосов.  С  указанием   имен,   дат,
избирательных участков. Например, голоса сельских жителей меняли на сахарный
песок. Сначала мешок за пять голосов, потом снизили - полмешка...
     - А зачем  мне  разбираться в сахарном песке?  - ухмыльнулся Зубатый. -
Нет никакого желания!
     - Вы же понимаете, кто за этим стоит?
     - Но мне-то что? Поезд ушел.
     -  Мы можем  возбудить ходатайство  об  отмене  результатов выборов,  -
торжественно произнес Савчук, верно, полагая, что проигравший Зубатый сейчас
на колени плюхнется.
     - Как хотите, мне все равно, - сказал  он. - А если за советом приехал,
то не советую этого делать. Пока еще ни один суд ни разу не отменил итогов.
     - Потому что  ни один судья  не получал веских доказательств  нарушения
закона.
     Зубатый зашел вперед и встал перед бывшим пилотом.
     -  Думаю, получал и не один. Только существует негласная директива: при
гладких победах на выборах не возбуждать электорат, не показывать, насколько
гнилую демократию мы строим. Потом, спустя тридцать-сорок лет, .  Когда
вырастет воспитанное на нынешней эстетике поколение.
     Савчук  не ожидал подобной  категоричности, несколько оторопел,  но как
летчик сверхзвукового истребителя, мгновенно принял решение.
     - Я помню добро, Анатолий Алексеевич. И я  доведу дело до суда и отмены
результатов.
     - Ты спроси, мне это нужно?
     Савчук ответил, как прожженный прок
     - В любом случае, это нужно для установления законности.
     Зубатый  слега  урезал собственную резкость, вдруг подумав, что  бывший
летчик может так считать искренне,  и все его желания и впрямь  продиктованы
слишком прямым пониманием прокурорских функций Они ведь привыкают к  четкому
исполнению всех инструкций, иначе можешь погибнуть или просто не взлететь.
     Только  вот  почему  он  так  холодно и неряшливо  отнесся  к  проверке
обстоятельств  гибели  Саши?  Что изменилось за  это  короткое время? Может,
действительно  получил доказательства подтасовки и сообразил,  что все может
перемениться? А вдруг Зубатый опять будет на коне?
     -  А  если  твоя  затея  провалится?   Крюков   тебя  сожрет  вместе  с
генеральскими погонами?
     - Подавится, -  мгновенно отозвался  Савчук.  - В жалобе указаны  имена
людей, которые работали в его избирательном штабе и  готовы дать  показания.
Кстати,  там есть  и  некая Кукшинская,  проходящая  по материалам  проверки
обстоятельств  гибели вашего сына. Она подрабатывала и лично возила сахар по
деревням. За это ей купили иномарку.н поймал себя  за язык и, чтоб не выдать
своего состояния, схватил горсть снега и утер лидо. Поворот был неожиданным,
поведение  бесприданницы  странным,  логика непонятной.  Но  в любом  случае
Савчук  вроде  бы и  в самом деле  схватил птицу  за  хвост. И приехал он не
посоветоваться, а ввести в курс дела, показать, что он с ним, за него  и еще
не все потеряно.
     -  Знаешь, Валерий Николаевич, мне приятно осознавать, что  я в тебе не
ошибся.  Но извини, я в губернаторы больше не пойду.  А вот в  одном деле ты
можешь помочь.
     - Со всей душой, Анатолий Алексеевич.
     - Когда мы в последний раз виделись,  я не открыл тебе одной детали,  -
подбирая  слова,  заговорил Зубатый. - Эта Кукшинская  живет в моем  доме, в
губернаторском  доме.  Чем-то очаровала и  обманула  мою  жену,  вселилась и
живет.  Обмануть  ее  сейчас очень просто,  после  гибели сына она  в  таком
состоянии... -  ничего не нашел, как повторить слова  Маши. - Как  собака, у
которой щенков утопили. Готова пригреть и обласкать волчонка...
     - Я  знаю,  -  вдруг  перебил  Савчук.  -  Но  выселить  ее  просто так
невоз.
     - Почему?
     - Потому что Екатерина Викторовна ее прописала в вашем доме.
     - Как прописала?..
     - Привела за руку в паспортно-визовую службу и потребовала,  - прокурор
приподнял  и опустил погоны  на плечах. -  Так  и прописали,  под остаточным
давлением власти. Знаете, что  это такое? Начальника давно  нет, а авторитет
или страх сохраняются долго. И  это уникальное явление есть только в России.
Опротестовать  регистрацию  я не могу, выписать  и выселить   только по
решению суда. Хотите посудиться с мошенницей? Испортить отношение с женой?
     Зубатый недооценивал бывшего истребителя.
     - Конечно, я вызову Кукшинскую по жалобе, побеседую, - поправился он. -
Но освободить от ее влияния Екатерину Викторовну  вряд ли получится.  И еще,
Анатолий  Алексеевич,  вы случайно не  знаете,  где находится Морозова?  Все
первичные документы  по выборам  у нее, вторую неделю  не выходит на работу.
Хоть сейфы вскрывай.негурку выдать прокуратуре он не  мог ни в  коем случае,
потому пожал плечами.
     - Не  знаю, -  детектор лжи  зашкалил от собственного  вранья.илот  был
чувствителен к человеческим приборам.
     - А вы ей доверяете?
     Этот вопрос напоминал удар в спину...

     Он никогда не посвящал начальника охраны в суть и причины своих частных
поездок. И  в этот  раз он  ничего не сказал,  а лишь  назвал конечный пункт
назначения - Малоярославец. И Хамзат ни о чем, как всегда,  не спросил, лишь
глянул на карту, как ехать, и отзвонил  жене, чтобы  скоро не ждала. Похоже,
не  зря  государи набирали охрану  из кавказцев: они  умели верно служить, и
служить до конца, даже когда, с точки зрения обывателя,  невыгодно и пора бы
уже сдаться  новому господину вместе  с головой хозяина. В  последнее  время
Зубатый  заново  открывал  для  себя  Хамзата,  но  как  человек искушенный,
насмотревшийся на  подлость  и  вероломство,  не  мог толком  объяснить  его
преданности. Что это - результат горского  воспитания или бывший чекист,  не
утративший старых связей и обретший новые, что-то знает и потому держится за
экс-губернатора обеими руками? И  чем хуже развиваются события, тем  вернее,
молчаливей и безропотнее становится.
     Хамзат не знал об их  истинных отношениях с Морозовой, по крайней мере,
Зубатый  так   считал,  одновременно  понимая,  что  утаить  от  всевидящего
начальника  охраны,  помощников,  секретарей и референтов,  которые  на него
работают, свои личные  встречи трудно или невоз. Было чувство,  что  он
уже  знает,  куда  они едут и  к  кому,  и  оно  после восьми  часов  дороги
неожиданно  подтвердилось, когда заехали в притрактовое село  и остановились
возле высокой, каменной башни, назначение которой вначале Зубатый не  понял,
ибо  повсюду  видел  лишь православные  церкви. Оказался  минарет,  а  рядом
новенький мусульманский храм, украшенный в арабском стиле и с полумесяцем на
куполе.
     - Анатолий  Алексеевич, давай зайдем, -  предложил  Хамзат, доставая из
своей сумки кавказскую шапочку.
     -  Зачем?  -  подивился  Зубатый, даже не  подозревая  о  религиозности
начальника охраны.
     - Сейчас как раз вечерний намаз.
     - Нет уж, ты иди, а я не пойду.
     - Почему не пойдешь?
     - Я ведь не мусульманин.
     - И не христианин.
     - Но это мне ближе...
     - Я вижу, ты Бога ищешь?
     - Ищу?
     - Конечно, ищешь.  - блеснул взором Хамзат. -  Только христианства тебе
мало,  не  подходит. Ты сам большой человек, а  вера тебе  короткая, тесная.
Зайдем в мечеть, посмотришь, послушаешь.
     - Но я не понимаю языка, - слабо воспротивился Зубатый. - Что я услышу?
Там ведь на арабском служат?
     - Все  поймешь, услышишь, только душу открой.  А не откроется,  головой
подумай, почему слуха нет, глаз нет?
     Он  еще колебался, однако любопытство  брало верх  -  никогда  не был в
мечетях.
     - Я же неверный, - усмехнулся настороженно. - Говорят, не впускают...
     -  Говорят, в Москве кур доят,  - русской  пословицей ответил начальник
охраны. передней Хамзат сбросил туфли и почти приказал:
     - Снимай обувь.
     Зубатый  разулся,  пошли  в  носках  по  каменным  плитам  в  зал,  где
полукругом стояли, а точнее, сидели на коленях  несколько стариков  и  людей
средних лет. Пристроились  сбоку, и Зубатый  услышал  легкий  ропот крайних,
однако  Хамзат  бросил  лишь  одно  слово,  воз,  на  арабском,  и  все
прекратилось.  Потом вышел священник в белой  чалме  и обыкновенном костюме,
открыл    и  начал  читать.  Ни  икон,  ни  свечей,  ни кадила  -  одна
непонятная,   звучная  стихотворная  речь,  возгласы  и   ответные  возгласы
молящихся. Первые десять минут он пытался сосредоточиться, вникнуть в обряд,
услышать  и ощутить некую  его святость, но слышал  и  ощущал лишь восточные
ритмы и гортанный голос - почти как в православном храме: Христос воскресе -
воистину воскресе...
     Потом  до  конца  службы  стоял  и  думал, что  он -  типичный  продукт
безбожного времени,  случайно  попавший  в некий исторический период  поиска
Бога.  Как  во  времена Владимира, который  прежде чем принять христианство,
испытывал веры. А поиск - это еще не сама вера и  не религиозность - скорее,
попытка через  обряд, через строгое  и  точное его исполнение приобщиться  к
идеологии  и, может  быть, обрести относительный  покой.  То есть  человек в
конечном итоге думает о себе, а не о  Боге. Он испытывает веру, он выбирает,
и это уже есть  ложь, ибо  вера - явление, изначально лишенное права выбора.
Она есть или ее нет.н вышел из мечети  с таким же чувством, как  выходил  из
православных храмов -  без ощущения  покоя и  благодати.  Ничто  не сотрясло
душу,  не  пронзило  ее божественным дыханием; и  те, кто приходил совершать
намаз,  тоже выходили  с  обеспокоенными лицами  и  уже  переговаривались  и
переругивались по-русски - механизаторы и доярки спешили на колхозную ферму,
где закончилось сено  и придется опять давать солому...амзат ни о чем его не
спросил - своим  пронзительным  чекистским оком  все увидел, а скорее всего,
сам находился в состоянии испытания веры и отлично понимал, что происходит.
     - Бог нас не слышит, - заключил он. - Безбожники мы.
     - Может, они спят, боги? - предположил Зубатый.
     В любом случае, начальник  охраны укрепился и вел машину почти до утра,
пока не  приехали в Малоярославец. Зубатый дремал и, когда вскидывал голову,
видел напряженное и сосредоточенное лицо Хамзата.
     - А пожалуй, спят,  - сказал он однажды. - Как  бы тогда терпели, видя,
что  на  земле  делается.становились в  местной  полупустой гостинице,  едва
достучавшись до дежурной, и когда расходились  по номерам, Хамзат неожиданно
подтвердил догадки Зубатого.
     - Я завтра с тобой пойду.
     - Куда?
     - В монастырь, - сказал уверенно.
Встали  около  одиннадцати,  наскоро  умылись,  позавтракали  и  отправились
пешком. Свято-Никольский монастырь отыскали  скоро,  вернее,  пока  еще  его
исторические ворота  с  надвратной иконой Богоматери. Тут же рядом оказалась
женщина  с  одутловатым  лицом,  самодеятельный  и   добровольный  гид.  Она
рассказала,  как в эту чудесную икону  французы  стреляли из ружей  во время
знаменитого  сражения под Малоярославцем, но попасть ни разу не смогли, пули
ложились  рядом и до  сих пор видны следы - их не заштукатуривают, чтоб люди
помнили о чуде.
     - А что часто тут чудеса случаются? - спросил Зубатый.
     - Как же! Явление Божьей матери тем же французам было, они испугались и
побежали. Господь  это место держит под  неусыпным наблюдением.оворила очень
чисто, культурно, выдавая свое прошлое воспитание.
     -   Значит,  боги  не  спят?  -  спросил  Хамзат.  Женщина  задумалась,
поддергивая концы платка, после чего тяжело вздохнула.
     - Знаете  что? Дайте на бутылку  и идите-ка отсюда!убатый дал ей денег,
на что Хамзат блеснул взором и замахал руками.
     - Зачем дал? Это  не женщина! Не человек! Зачем пьет? Женщина  не может
пить вино!
     Сам монастырь стоял  на склоне холма,  и его территория, от центральных
ворот до развалин на задворках, была покатой, и лишь возле палат игуменьи ее
выровняли и превратили в клумбы, на которых  еще торчали помороженные цветы.
Встретила их монахиня средних лет, как выяснилось,  мать-экономка, выслушала
и пообещала спросить настоятельницу, примет ли она и когда.
     Хамзат получил разрешение осмотреть монастырь и, чтобы не мешать, сразу
же отправился вдоль  крепостных  стен,  а Зубатый остался  на скамейке среди
клумб. Он  сидел  и  высматривал Снегурку,  однако все  женщины,  молодые  и
старые,  обряженные в  черное,  казались  на  одно  лицо. Были тут и  совсем
молоденькие,  в  серых,  бесформенных  одеяниях  -  то ли  прислуга,  то  ли
послушницы,  ходили мимо туда-сюда, таскали ведра,  что-то копали на  заднем
дворе и пробегая мимо,  стреляли глазками на  чужака,  тогда  как  женщины в
черном  передвигались,  не  поднимая  взора.убатый  просидел  около  часа  в
ожидании приема настоятельницей, однако быстрее вернулся Хамзат.
     - Я видел ее.
     - Кого?
     - Морозову. Она здесь, в коровнике навоз чистит.
     Он знал, к кому ехал Зубатый! И сейчас просто в разведку сходил...
     - Ты что, разговаривал с ней?
     - Зачем разговаривал - так видел.
     - Ну иди, погуляй еще.
     Игуменья вышла к нему  через два часа - женщина за пятьдесят,  веселая,
улыбчивая и взгляд открытый.
     - Что же вы на улице-то? - спросила так,  что он  сразу  простил долгое
ожидание. - Вас не пригласили в помещение?
     - Мне здесь было хорошо...
     - С чем же вы пришли?
     - У вас находится женщина, Зоя Павловна Морозова...
     Веселость настоятельницы вмиг улетучилась.
     - Кто она вам?
     - Сотрудница, работала председателем избиркома...
     - Что вы хотите?
     -  Встретиться,  поговорить. Остались незавершенные дела и вопрос о  ее
работе...
     - Сейчас с ней лучше не  встречаться, - заявила настоятельница. -  Да и
вряд ли она сама пожелает. А с работой... Да,  я понимаю, но все равно взяла
ее. Через некоторое время приедет и уволится.
     - Что  с ней  случилось? - Зубатый не знал, как  продолжать разгна
ответила неопределенно:
     - Что?.. А что случается с людьми в безбожном мире?
     - Где же ее внучка?
     - У нас в приюте.
     - Все-таки,  что  произошло?  Я знаю Морозову тридцать лет, всегда была
честным, верующим человеком...
     - Не нужно это обсуждать, -  перебила настоятельница.  -  У  нее сейчас
очень тяжелый период...
     - Могу ей чем-то помочь?
     - А вы хотите этого?
     - Она близкий мне человек.
     - Ну что же... - она потеребила четки. - Идемте со мной.
     И только  шагая за этой царственной женщиной, он  наконец-то понял, что
Снегурка  ушла в  монастырь. В общем чего-то подобного следовало ожидать, но
почему  именно сейчас?  Что все-таки произошло?  Долгая  болезнь  внучки или
обстоятельства, связанные  с юродивым старцем?орозова уже вычистила коровник
и теперь бросала навоз на разболтанную, хлипкую тележку, в постромки которой
была запряжена  краснолицая девица  лет двадцати в  сером балахоне. Снегурка
даже  головы не  подняла и ни на секунду не  оторвалась  от  работы,  однако
девица кинулась к игуменье, поклонилась, сложив ладошки ковшиком.
     - Благословите, матушка!
     - Где остальные? - строго спросила настоятельница.
     -  А  Вечерка  загуляла, так к быку повели! - с удовольствием объяснила
послушница.- Матушка Антония велела...
     - Что, все втроем повели?
     - Ну да! Интересно же посмотреть!гуменья оставалась невозмутимой.
     - А что же ты не пошла?
     - Я уже видала, - без утайки и как-то по-детски объяснила она.
     - Ладно, ступай.
     Та натянула постромки и поволокла телегу на огород.
     Снегурка  при этом  безучастно  и ловко  орудовала  вилами  -  знакомая
работа, приходилось на конезаводе, когда конюхи запьют...
     - Зоя,  подойди ко  мне, - мягко попросила  настоятельница.на  воткнула
вилы и приблизилась шага на три, склонив голову.
     - Вот этот человек хочет помочь тебе. Примешь?
     Морозова ни разу не  взглянула на Зубатого, казалось, кто пришел к ней,
не знала, однако согласилась.
     - Приму...
     - Вот и славно, - вдруг снова улыбнулась игуменья и ушла из коровника.
     -  Что случилось,  Снегурка? - тихо спросил Зубатый.  - Мне отец Михаил
сказал...
     - Что и должно было случиться, - глядя в землю, отозвалась она. - И так
долго терпела.  Теперь думаю, лет десять бы назад  опомниться да бегом сюда,
навоз чистить...
     - Ничего не понимаю...
     - Да  что ты не  понимаешь, Толя? - вроде бы рассердилась она и тут  же
зажала себя. - Все время думала, догадываешься...
     - О чем, Снегурка? Ты с ума  сошла! Ты что себя мучаешь? За что? Я  все
время думал, ты святая! А на тебя горе валится!
     - Потому оно и валится. Я, Толя, грешница великая, все в наказание мне.
Хорошо,, что ты пришел, расскажу. Мне будет тяжелее, но зато и помощь будет.
     - Может, не нужно рассказывать?
     Она  прихромала поближе и встала,  отшелушивая навоз с  растрескавшихся
рук.
     - Я еще в институте в церковь приходила, из  любопытства, - заговорила,
по-прежнему  не поднимая глаз.  -  Меня  увидели там, сообщили в  деканат...
Пришел  человек и сказал: или ты будешь ходить в церковь и рассказывать нам,
что там происходит, или вылетишь из вуза и комсомола. Я тогда, Толя, еще  не
верила, пустая была и согласилась...
     - Все, замолчи! - оборвал он. - Это неправда!
     - Да, да, лгу. Не потому согласилась.
     - Извини, я сейчас уйду.
     - А ты послушай, это мне надо. Не потому я согласилась. Все кругом были
красивые,  здоровые,  всех  любили,  а я  страшненькая хромоножка,  никто не
смотрел.  А  если и  смотрели,  то как  ты  -  дружески.  Товарищ  Морозова,
Снегурка...  Кто  видел,  как  мне  холодно, как  я мерзла от одиночества?..
Ходила, молилась и слушала, что говорят священники... И так незаметно к вере
пришла. У каждого своя дорога  к храму... Теперь  ты знаешь  мою мерзость, и
мне будет еще труднее. А это и есть помощь...
     - Да какая же это помощь? Знал бы, не поехал!
     - Меня юродивый старец на  это подвиг.  Не  тебе был  знак  - мне. Пора
грязь из души выскребать...
     - Я тебя не узнаю, Зоя!
     -  Скоро и вовсе не узнаешь.  Так  что  больше не  приезжай.  На работе
скажи,  приеду - уволюсь. Уговорила матушку  взять,  я  ведь еще от мира  не
освободилась. Мне  с  сестрами три  года жить нельзя, так она меня в стенную
башенку пустила...н не знал, о чем говорить, стоял и смотрел на нее, пока не
нащупал в кармане пальто лампадку.
     -  Это  тебе,  -  сказал,  протягивая сову  на  ладони,  будто  игрушку
ребенку.негурка глянула  искоса,  мельком  и оценила эту вещицу, но опустила
глаза.
     - Роскошь это... Нельзя.
     - Лампадка  из  монастыря, где был  самый  строгий  устав. Какая же это
роскошь?
     - Она красивая. А что красиво - мне не полагается, отвлекать будет...
     Тем   временем  краснолицая  послушница   прикатила  пустую  тележку  и
уставилась  на  Зубатого.   Снегурка  взяла  вилы,  шепнула  -  прощай  (или
почудилось?) и стала метать навоз...
     * * *
     Несколько дней Зубатый никого, кроме Хамзата, не впускал, не отвечал на
звонки - отлеживался, будто после тяжелой болезни.  Он физически чувствовал,
как вместе  со Снегуркой  отламывается  старая жизнь - комсомольская юность,
которую  он отлично  знал  изнутри,  не идеализировал,  однако  вспоминал  с
теплотой, как вспоминают молодость. И вместе с тем его не покидало ощущение,
что и эта, существующая жизнь, тоже отваливается, как короста с незаживающей
язвы - нарастает и снова отваливается...
     - Я слишком поздно родился, чтобы жить с вами, люди...о ночам ему вдруг
хотелось гостей и звонков, но никто не приходил, и телефон молчал. Он  давно
знал: настоящих  друзей  у него нет,  а те,  что были,  изуродовались  лихим
временем и поддерживали  отношения, когда он был при власти, чтобы приходить
и что-нибудь  клянчить.  Теперь  вместе  со Снегуркой ушло  в монастырь  его
собственное чувство дружбы, и он понимал, что никто не придет.н вспоминал об
охоте, начинал собираться,  открывал сейф, выкладывал карабины,  двустволки,
боеприпасы, доставал подарочный пистолет и играл с ним, как мальчишка. Играл
и  думал о  смерти. Близость  оружия и возсти  легко  уйти  из жизни  в
какой-то  момент  становилось  очарованием.  Он  контролировал  каждое  свое
движение и мысль, не поддавался этим чарам, но в такие  мгновения совершенно
отчетливо понимал, что испытывал Саша перед последним полетом.истолет был не
заряжен, магазин  оставался в кулаке, а ствол у виска не холодил, не смотрел
черным глазом, и в него, как в черную дыру,  не улетала жизнь, как  писали в
книжках  -  просто  ощущался  ствол,  и  всякий раз почему-то  перед глазами
возникала  одна  и та  же  картинка  -  тракторная  телега,  отъезжающая  от
кладбища, и машущий ему Ромка. Если тебе еще машет хоть один человек в мире,
тем паче,  ребенок, то жить, пожалуй, стоит.убатый убирал  оружие с чувством
отвращения и запоздалого стыда, отплевывался от мига  слабости, звонил Маше,
болтал с ней как ни в  чем не  бывало, но  следующей ночью все  повторялось.
Снегурка, этот верный товарищ, как наваждение, стояла перед глазами с вилами
в руках  и чистила  навоз в  коровнике.осле третьей ночной игры  он  спустил
ключи  от  сейфа в  унитаз  и  сразу же успокоился. На утро  приехал Хамзат,
чем-то  озабоченный  и  понурый:  начальник  охраны зря  время не  терял, по
собственной  инициативе  вел  глубокую  разведку, анализировал  происходящие
события и конкретные ситуации, считая своим долгом доложить, что  делается в
мире.
     - Зашевелились, - на этот раз сообщил он. - Все пришло в движение.
     - Что пришло?
     -  Помнишь, прокурор на охоту приезжал? Сначала отскочил от тебя, добро
забыл - тут приехал.
     -  Прокурор  у нас слишком  прямой и  честный человек,  чтоб заниматься
интригами.
     -  Не говори  так. Человек всегда  темный, глубокий, дна сам достать не
может.  Что там  у него  -  не знает.убатый вспомнил  Снегурку  и  внутренне
согласился. Хамзат это увидел.
     -  А  теперь  встречи  ищет  Шишка   (так  звали  за  глаза  начальника
департамента  здравоохранения).  Вокруг  меня  ходит,  трется  - скажи,  где
Зубатый? Надо встретиться. Я сделал, что он  просил... Сам  подумай,  почему
все они стали угождать? Из кожи лезут - хотят помочь.
     - Да Шишкин всегда такой был, семь пятниц на неделе...
     -  Ай, не  говори!  Шишкин знает,  кому лизать,  когда  лизать, сколько
лизать.
     - Когда будет инаугурация?
     - Неизвестно. Один говорит такой срок, другой - такой. Так что делать с
Шишкой? Очень просит  к телу пустить, меня за штаны хватает. Важно, говорит.
Если Шишка суетится - все двигается, меняется.
     -  Давай   встретимся.  Сегодня,   например,  через  час.   Место   сам
определи.осточной  хитрости  у  Хамзата  было в избытке: он  подыскал  место
неподалеку от  старого здания  администрации, где постоянно шастают  люди из
команды Крюкова. Несчастный Шишкин подходил к машине Зубатого, как  шпион, с
оглядкой, вдоль  стенок, чуть ли  не шнурки завязывал, чтобы  посмотреть, не
видит  ли  кто.  Хамзат  наблюдал  за ним в зеркало заднего  обзора  и  едва
заметно,  цинично  улыбался. Начальник департамента  залез в джип, будто  из
воды вынырнул.
     - Анатолий... Алексеевич, здравствуйте!...
     -  Здравствуй,  здравствуй   комсомолец  Коля  Канторщик,-   благодушно
проговорил  Зубатый.  -  Что  скажешь  нам  хорошего?н  давно  заметил,  все
карьеристы  не терпят  фамильярности и  вообще  не понимают юмора, если  это
касается  их  личности. От Зубатого Шишкин бы вытерпел что угодно,  коли сам
напросился на встречу, но  в присутствии Хамзата - слуги, фамильярность  его
будто бы оскорбляла.
     - Сразу и унижать, - прикинулся обиженным.
     -  Юность - это прекрасно, -  вздохнул Зубатый. - Разве тебе не хочется
вернуться в комсомольское прошлое?
     - Не  хочется,  - однозначно обронил он.  - Стареешь, Алексеич, если  в
голову приходят такие мысли.
     - Старею. Потому очень уж хочется попасть в клинику бессмертия.
     Шишкин  все понял и  покосился  на  Хамзата, дескать,  мешает.  Зубатый
похлопал его по плечу.
     - У меня от начальника охраны секретов нет.
     -  Я отыскал вашего старца, -  полушепотом  сообщил  он.  - Вернее, его
следы. Сделал запросы по своим каналам и связям... Его зовут Зубатый Василий
Федорович. - он ждал  реакции - не дождался. - В  общем, его  на самом  деле
увезли в Кащенко,  до сих  пор  не  пойму, зачем  это  сделали,  когда  наша
больница   лучше.   Я   сейчас   провожу   через   Законодательное  собрание
дополнительное финансирование  на  лекарства, питание и ремонт помещений.  С
такими трудами идет!..
     - Ближе к  делу,  Коля...н  начал пересказывать детективную  историю  с
таким азартом и желанием, будто их  последней  встречи и  беседы  никогда не
существовало: у карьеристов было еще  одно качество - быстро  забывать  свои
дурные поступки.
     - Из  Кащенко  больной  исчез при невыясненных  обстоятельствах. Причем
проводилась специальная проверка министерством, неясно, по чьей инициативе -
никаких результатов, но кто-то принципиальный заинтересовался -  как это, не
умер, не переведен,  а  нет  человека!  Возбудили  уголовное  дело, и  через
полгода обнаружили пациента в одной частной клинике. Ну, клиника, это сильно
звучит,  сидят там  три кандидата и  один  доктор,  на чужие  деньги,  прошу
заметить,  большие, проводят исследования,  эксперименты  и гонят рекламу  в
среду  богатых  людей.  Мошенники,  по-другому не назовешь.  Главное  ведь -
создать марку, имидж, как в шоу-бизнесе. Есть результат, нет - кто спросит и
когда?..
     - Короче ? Где старец?
     - Самое поразительное, он сбежал! - воскликнул Шишкин. - При клинике на
полном обеспечении  жили четыре подопытных долгожителя,  два с Кавказа, один
якут и  наш старец. Охрана была, санитарки, всегда  дежурный врач,  а он  на
глазах у всех покинул жилой сектор и куда-то ушел. Его искали две недели, но
безрезультатно.
     - Когда он сбежал?
     - В феврале этого года. Говорят, ушел в тапочках и пижаме.
     - И где-нибудь замерз...
     -  В  том  то  и  дело, не  замерз!  Его видели на  ближайшей платформе
электрички. Был уже одет в пальто и валенки, по приметам он.  Людям что-то о
Боге рассказывал, кричал...
     - Что кричал? - вдруг защемило сердце.
     - Я точно не знаю, только со слов... У него явное сумеречное состояние.
     - Ну, а что со слов?
     - Бессмыслица... Будто все боги уснули. Но ведь боги никогда не спят.
     - Почему?
     - Как могут спать боги? Спят люди...
     - Но мы же созданы по образу и подобию.
     - Да, я как-то не подумал, - Шишкин отчего-то засмеялся.
     - Спасибо за информацию, -  сухо сказал Зубатый, показывая, что встреча
окончена.огда им было нужно, карьеристы намеков не понимали.
     -  Кстати,  Крюков привез мать,  в  очень  плохом  состоянии. Поместили
сначала  в  нашу областную  - что-то  ему не понравилось, увез  в  Москву, в
Кремлевку. А у нас, между прочим, специалисты ничуть не хуже...
     -  Это  хорошо,  что  ты  патриот  своей области, - похвалил  Зубатый.н
издевки не услышал.
     - Да,  а сам-то  он знаешь  где? В Москве  торчит, у него там  квартира
депутатская осталась.  Говорят,  из  Генеральной  прокуратуры  не  вылезает.
Слышал, проверка идет...
     - Это мне не интересно, Николай Дмитриевич.
     -  Как  не  интересно? - перешел  на шепот. - Под вас копает. Ему  мало
низвергнуть противника -  надо  наступить  на горло. Но и этого мало -  надо
плюнуть в лицо. И плюнуть в лицо мало...
     - Я это слышал, восточная классика.
     - Ты  знаешь, что  происходит в руководстве области? Бюджет в этом году
уже не примут...
     - Знаю.о него наконец-то  дошло, что пора заканчивать аудиенцию, глянул
на часы, заторопился.
     -  У меня  же  совещание  с  хозяйственниками! Не  посчитайте за  труд,
подбросьте  до  нового  здания.огда  Шишкина  довезли  до администрации,  он
демонстративно  вышел  из  машины  и  не  спеша  направился  к  центральному
подъезду. Глядя ему в след, Хамзат сказал:
     - Забегали, засуетились, не ладно что-то у  них в ауле... А про  старца
он наврал. Затылком чуял - врет.
     - Не наврал.н обернулся к Зубатому.
     - Почему так думаешь?
     - Сказал - боги спят. Значит, правда.
     Вернувшись домой,  он позвонил начальнику УВД и  чуть ли  не официально
попросил консультации.
     -  Что вы так-то, Анатолий Алексеевич, - виновато отозвался генерал.  -
Ради бога, помогу, что в моих силах.
     -    ли  найти  человека,  преклонного  возраста,  старца, который
переезжает  с  места  на место, странствует? -  Зубатый не мог  его  назвать
бродягой или бомжом.
     - Если есть фотография, паспортные данные - в принципе .
     - А если этого нет?
     -  Тогда  трудно. Ну,  хотя  бы  портретное  описание, приметы,  манера
поведения...
     - Кое-что есть.
     - Кое-что мало, Анатолий Алексеевич. У нас более трех миллионов бродяг,
а  по некоторым данным, в два раза  больше.  Искать придется иголку  в стогу
сена. Но если поставить задачу...
     - Не нужно ставить задачу. Я хотел узнать только возсти.
     - Сказать откровенно, даже с  паспортом и фотографией не найти, - вдруг
признался генерал.  - Исполнительская  дисциплина на местах хромает, а  то и
вовсе  безногая.  этот  же  день,  вечером,  Зубатый вышел прогулять  собак,
одевшись не по погоде  - начался дождь со снегом. За три минуты просквозило,
поэтому он заскочил в свой подъезд, оставив лаек на улице, и тут услышал  за
спиной тихий, незнакомый голос:
     - Анатолий Алексеевич?а  последние годы он привык жить в доме, где есть
забор и охрана, и совсем отвык от улицы, от пеших прогулок, и оклик в первую
очередь насторожил его, холодок пробежал по затылку.
     -  Это  я,  Межаев.убатый  обернулся:  бывший советник  стоял в глубине
холла, руки в карманах плаща, настороженный, даже перепуганный.
     - Что вам нужно?
     - Хотел поговорить с вами, Анатолий Алексеевич.
     - Я с изменниками не разговариваю, - отрезал Зубатый. - Идите отсюда!
После того,  как Межаев  переметнулся, газеты опубликовали не  менее десятка
статей  и   материалов,   надиктованных  советником  -  о  стиле  и  методах
руководства экономикой области, о  финском зяте Зубатого, который  с помощью
губернатора открыл в области фабрику  детского питания  и десяток магазинов,
об  охотах  на медведей,  кабанов  и  лосей,  о банях,  построенных  по  его
указаниям, и подарках иностранным  гостям. Перебежчик нарабатывал себе очки,
валил все в кучу, не разбираясь в тонкостях, которые в общем-то не нужны для
среднестатистического избирателя.
     - Меня прислал Крюков, - вдруг заявил Межаев. - Я по его поручению.
     - А почему Крюков сам не пришел?
     -  С  таким  щепетильным  делом  ему  нельзя... Вы  же  понимаете, есть
вопросы, которые  обсуждать только через посредников.
     - Мог бы кого другого прислать, - проворчал Зубатый. -  У  него  что, в
команде порядочных людей нет?
     Межаев совести и гордости не имел, потому не обижался.
     -  Наверное, мог, но послал  меня. С  вашего позволения,  или выйдем на
улицу, или поднимемся  к вам. Здесь не очень удобно разговаривать.е  хватало
еще в квартиру его впускать...а улице крутила настоящая метель, только сырая
и липкая, под ногами шуршала каша - погодка не для долгих разговоров.
     - Константин  Владимирович не может сейчас  войти во власть,  -  заявил
перевертыш.
     - Это еще почему?
     - Есть  причины  личного характера,  а  потом  состояние  дел в области
плачевно, экономика запущена, бюджета на будущий год нет и не будет...
     - То есть, это я все запустил? Он так считает?
     - Да что вы, нет! - чего-то  испугался Межаев. - Просто таково стечение
обстоятельств, экономическая,  финансовая  ситуация,  смена  руководства  на
Химкомбинате, выборы, конец года...
     - Так  пусть берет вилы и разгребает! Так рвался к власти, а когда  она
пришла в руки, не принимает. Что это? Детские игры?!
     - Константин Владимирович предлагает сделать это вместе.
     - Что сделать?
     - Очистить авгиевы конюшни.
     - Крюков мне уже предлагал, и я отказался.
     - Нет, это  другое  предложение. Вариант такой: Константин Владимирович
вступает  во власть и назначает  вас исполняющим обязанности губернатора  со
всеми  полномочиями.  И в  течение  года работает  возле вас,  если  хотите,
учится.  Поймите, он гордый, и  пойти на такой шаг для него - это показатель
его роста, как личности, как молодого, разумного политика.
     - Ребята,  я в такие  игры  не играю,  - усмехнулся  Зубатый и подозвал
собак. - Передайте ему мой пламенный комсомольский привет.
     - Не отказывайте  так категорично, - Межаев пошел за ним. -  Константин
Владимирович просит у вас  помощи. У него  сложное положение, тяжело  больна
мать...
     - Разжалобить хотите?
     -  Если  откровенно,  то Константин  Владимирович  сейчас  не  способен
руководить областью.
     -  Вот это новость! А за каким хреном он ввязался,  пошел на выборы? Из
спортивного интереса, что ли?
     - Одно  дело  в Думе глотку рвать, другое  управлять и хозяйствовать на
территории.  Мы  же   с  вами  знаем,  из  начальников   гарнизонных  клубов
губернаторов сразу не получается.
     - И это вам поручили сказать?
     - Нет, я так считаю. Нужно спасать положение, Анатолий Алексеевич. Если
хотите,   молодого   перспективного   политика.   Он  полагается   на   ваше
благородство.
     - Слушайте, Межаев, о чем вы говорите? Три месяца полоскать меня на всю
область и  полагаться на  благородство? Использовать против меня даже гибель
родного сына?.. Вы что, с ума сошли?
     -  Константин  Владимирович  готов  публично  принести  извинения.  Это
поднимет ваш имидж...
     - Да мне нас...ть на ваши с ним извинения!
     - Поймите, если он провалится  в области  - погибнет, как политик,  как
человек. Он умеет быть благодарным, я убедился в этом.
     - Что, получили благодарность за предательство?н был непробиваем.
     - Вы же сильный человек, Анатолий Алексеевич. Настало время переступить
через себя, через свои амбиции, через  обиды. Для  Константина Владимировича
это урок, путь к  зрелости. Кстати,  он готов оставить за вами дом, оформить
это законодательно, провести через собрание...
     - Комсомольцы не продаются! -  засмеялся Зубатый и пошел в подъезд. - К
тому же, не люблю жить в музее.
     -  Вам   нужно  встретиться   с   самим  Константином   Владимировичем.
Необходимо!
     - Не нужно, не хочу, - бросил он и закрыл за собой дверь.
     Потом,  в тепле и  тишине, он  заново перебрал,  перетряс в памяти весь
разговор  и  пришел  к выводу,  что Хамзат,  этот  старый  кагэбэшник, чутко
уловил, что  происходит  в  стане  противника.  Скорее  всего, там  случился
крупный  раскол, предательство  всегда порождает  предательство. Видимо,  не
смогли  поделить  портфели в  правительстве,  и в результате  в  Генеральную
прокуратуру пошла жалоба. Об этом стало известно, и Крюков засуетился, начал
искать компромиссы.  Самый  надежный -  это помириться с Зубатым  и встать в
одну  упряжку.  Очень уж не  верится,  чтобы  этот  молодой, самоуверенный и
властный  человек испугался  войти во  власть, которую  жаждал. В Думе,  как
человек  военный,  он занимался оборонной политикой, много ездил по войскам,
выступал в штабах и часто попадал в телекамеру. Наблюдая за ним,  искушенный
в  человеческих  характерах  Зубатый  отчетливо   видел  в  нем  политика  с
организаторскими способностями. Слышно было, генералы от него отплевывались,
как от чумы, но за спиной, а в глаза одобряли его речи и смотрели в рот, что
говорило   о   притягательности  личности.  Судя   по  размаху  и   поступи,
губернаторство  для  Крюкова  всего лишь трамплин, чтобы  вернуться назад, в
Москву, уже в новой ипостаси.
     Да,  что-то  случилось  в  команде,  неслучайно  прокурор  вдруг  снова
приблизился  и   проявил   принципиальность,  пройдоха   Шишкин  прибежал  с
информацией  о старце, уже  готовый  служить, а  комсомолец  Коля  Канторщик
всегда держал нос по ветру. Это только он, Зубатый,  самоустранился и ничего
не знает... и знать не нужно - отрезанный ломоть! Уйти,  как отцу, на ферму,
разводить коней, жить на природе, например, в  Соринской Пустыни...спомнив о
своей прародине, он ощутил теплое, приятное жжение в груди: наплевать на все
и махнуть месяца на два. Заколоченные, бесхозные избы есть, подремонтировать
печь, заготовить дров. В конце концов, десять лет не был в  отпуске, если не
считать весенних  охот,  когда  уезжал  на три-четыре дня,  и то  в  майские
праздники.о  там  мертвая зона, даже не  позвонить будет,  не узнать, что  с
Машей.  Да  ведь   выехать  туда, где  есть  связь...убатый так увлекся
мыслью  уехать,  что   наутро   непроизвольно   стал   собираться,   вернее,
присматривать, что взять из зимних вещей, однако примчался  Хамзат, необычно
возбужденный и веселый.
     -  Я  сказал,  мы  будем  на горе! Еще посмотрим  сверху!  Помнишь  мои
слова?убатый  перебирал в  шкафу теплую  одежду  и  молчал. Начальник охраны
немного сбавил н
     - Сегодня ко мне прибежал этот...  плохой человек Межаев.  Просит  твою
встречу с Крюковым организовать. Я должен убедить тебя, встреча необходима.
     - Не убеждай, Хамзат Рамазанович. Встречаться не буду.
     - Как  не буду? Надо встречаться, говорить,  надо на гору идти!  Дорога
есть! Крюков слабый, толкни пальцем - упадет. Я знаю, у меня человек есть, у
него работает.
     - Межаев, что ли?
     - Зачем Межаев? Хороший человек есть! Верный! Сам туда посадил.
     - Не твой ли верный человек организовал жалобу в Центризбирком?
     - Почему  мой? Не мой! Он сам не знал, откуда жалоба, кто стучал! Никто
не знал! Друг друга проверяют, допрашивают.
     - У них что там, раскол?
     - Какой раскол? Жалоба пришла - объединились, все как один, стоят.
     - А говоришь, Крюков слабый!
     -  Слабый.  На людях крепкий, воля  есть, а  так слабый.  Мать  болеет,
наказание,  сказал, мне.  Если человек  так думает - пропал  политик, пропал
л Начальник никогда не должен думать, как наказали, кто наказал, за что
наказал. Для политика /Бога нет и греха нет. А греха нет, кто накажет?
     - В таком случае, и я слабый, - признался Зубатый.- Все время только  о
наказании и думаю.
     - Э-э! Ты плохо думаешь! Встречайся с Крюковым и говори.
     - Нет, Хамзат, не о чем говорить. Надоело мне все  это, ничего не хочу.
Мне правую руку уже отсекли - левую бы уберечь.
     - Какую руку? - опешил он.
     - Старуха так сказала. Помнишь, на Серебряной улице? Вон она, на стенке
висит.  Та самая, которую ты так и  не нашел.убатый достал с антресолей  два
пустых рюкзака и распахнул дверцы шкафа.
     - Просьба есть... Отвези собак на охотбазу. Не то я их совсем испорчу в
квартире...

     На сей раз он ехал один, испытывая удивительное, почти  ребячье чувство
свободы,  легкости и каких-то  увлекательных, приятных  предощущений. Дорогу
хорошо  подморозило,  и  по обочинам, а  то и  по болотным  кочкам и кустам,
объезжая  грязи и глубокие колеи, он пробился на берег Соры. И тут, у брода,
перевел  дух, еще  не веря,  что добрался, и  Соринская  Пустынь вот она, за
рекой. Зубатый переобулся в бродни и  с палкой  в руках пошел промерять дно.
Осенние  дожди сделали свое дело, вода поднялась, и теперь было не переехать
и не перебрести. А  был  вечер,  едва село солнце,  как  начало стремительно
темнеть, деревня и на сей раз казалась вымершей, и надежда перебраться на ту
сторону медленно растаяла. Он не переживал,  собрал сушняка,  развел  у воды
костер и повесил походный котелок.  Не успела  закипеть вода,  как  на  реке
послышался плеск весел и потом забористая ругань:
     - Никита? Мать твою! Я говорил, это  мое место! А ну  к такой-то матери
отсюда! темноте даже лодки не было видно, лишь движение воды. И этот висящий
в воздухе голос. Наконец,  шаркнула  галька под  днищем, и  в отблесках огня
Зубатый увидел, как на берег  выскочил мужик с острогой в руках. Увидев, что
перед ним совершенно  чужой человек,  а еще и машина  тут же, мгновенно унял
ретивость и заговорил с легкостью:
     - Думал, опять Никита! Молодой, так что ему около деревни рыбачить? Всю
жизнь  брод  старикам оставляли! Ехал  бы  вон  на  Митинский  перекат.  Там
налима-то,  а  щучья -  прорва!  Ленивый, гад,  грести неохота, а  ребятишек
полный дом настрогал. Это ему не лень! Еще и  Ванька сюда с вечера метил, да
только  кто  первый  занял, того  и  брод.  Ванька  моложе меня, пускай выше
гребет.н был примерно отцовского возраста, и энергия брызгала из  него,  как
вода   из-под   весла,   причем  беззлобная,   веселая.  Наконец-то   старик
спохватился, воткнул острогу черешком в берег, пригляделся.
     - А  я тебя уже  видал,  помню,  -  свел  брови. - На  кладбище,  Дорку
хороняли, верно?
     - Верно, и я тебя заметил...
     - Опять приехал?
     - Опять.
     - Правильно. Тогда давай лучить? Гляди, вон рыба на твой костер пришла.
     Припай  был разбит лодкой, и Зубатый разглядел  в светлой воде  неясные
тени, напоминающие коряги, но дедок подкрался к береговой кромке, прицелился
и ударил острогой.
     -  Во! Так надо рыбку ловить! вытащил килограммового  налима. Сразу  же
заспешил,  засуетился, набросал смолья в стальную корзину, свисающую  с носа
лодки, выхватил головню из костра, разжег огонь.
     - Раз у тебя вода кипит, уху вари! - приказал, -  А я  прокачусь  вдоль
песка.  Жалко,  подморозило, забереги схватились...оявление  этого  человека
как-то  сразу  сняло дорожное  напряжение.  Зубатый вычистил рыбу, положил в
котелок, и сразу же  запахло  ухой,  детством. Костер высвечивал красноватое
пятно на воде, напрочь скрыв  весь остальной мир,  а на незримой реке плавал
яркий светлячок, слышался звонкий  треск  льда,  тихий  мат и плеск весел. У
жаркого  огня не чувствовался  мороз, и потому чудилось,  будто еще лето  на
дворе, вот сейчас еще пару часов -  и рассветет,  над  рекой появится туман,
пролетят  утки,  и  выкатится  горячее,  казахстанское  солнце.а рыбалку они
ездили с отцом всегда с вечера, от целинного совхоза до ближайшей речки было
сто двадцать верст. Отец всю жизнь презирал  охоту, но с речки  его было  не
вытащить.ха давно сварилась,  Зубатый накрыл импровизированный  стол, достал
бутылку,  а  дедка все еще не  было  - судя  по звукам, бултыхался  где-то в
полукилометре выше. До знакомства дело еще не дошло, он не знал его имени, а
кричать  просто "эй!"  было нехорошо. Прождав еще часа  полтора, он все-таки
отошел от костра и крикнул:
     - Уха готова! вдруг услышал из темной реки совсем рядом:
     - Не ори. Рыба тишину любит. В лодке  у дедка оказалось мешка два битых
налимов и щук, а он не радовался, кряхтел:
     -  Забереги,  мать их... Зубья все погнул... сам  был мокрый до  ушей и
насквозь  промерзший, однако  взглянув на  стол с водкой и ухой, жадности не
проявил, погрелся у костра, побалагурил насчет того, как  раньше острожили и
как сейчас, выкурил сигарету, вынул из сумки ложку и лишь тогда подсел.
     -  Ну,  вот  и  горяченького   .алил   себе  полный  пластмассовый
стаканчик, оговорился, мол, я один  раз пью, и было понес ко рту,  но  вдруг
вспомнил:
     - Говоришь, ты тоже Зубатый?
     - Зубатый...
     - Ишь ты! Фамилия одна, а не родня.
     - Родня, только очень далекая, - ему стало тепло. - Из одного корня...
     - Должно, так... А меня Василий Федорович зовут.
     - Значит, ты и есть тот самый Василий Федорович Зубатый?
     - А откуда ты знаешь?
     - Моего прадеда зовут Василий Федорович.
     -  Ванька что-то говорил, дескать, прадеда искал... Но  я уж  никак  не
твой прадед! - засмеялся он. -  Ну,  давай,  выпьем не  пьянки ради, а чтобы
вкус не забыть! Да ухи похлебаем...
     Ели прямо из  котелка,  но  осилили всего  половину. Зубатый чувствовал
неясное волнение, пока варил уху, на слюну изошел,  а тут в рот не лезла. Он
понимал, что это всего лишь полное совпадение имен, и все-таки в душе что-то
изменилось,  хотелось притронуться  к этому веселому  и  мгновенно  ставшему
близким человеку, чем-то угодить, но  от выпивки он отказался  и засобирался
домой.
     - Так тебе тоже на ту сторону надо? - вдруг хватился Василий Федорович.
- Садись на весла,  поехали! Машину оставь, кладоискателей нету, а  наши  не
тронут.убатый  греб,  а он  раскладывал  рыбу по  мешкам и, когда наугад,  в
полной темноте, подчалили к берегу, скомандовал:
     - Бери мешок и во-он к тому дому.
     На земле  все  сливалось в  один  темный  пласт,  где  он  увидел  дом,
непонятно, и все-таки  Зубатый взвалил ношу и пошел в гору наугад. Через три
минуты полный тезка прадеда догнал его и пошел рядом, на его спине был точно
такой же мешок с рыбой,  а шел легко, без одышки.  Когда  вплотную подошли к
дому, Зубатый неожиданно узнал его  - тот самый, где отпевали усопшего инока
Илиодора.
     - Ночевать будешь у меня, - определил Василий Федорович.
     - А удобно?
     -  Чего  же  неудобно?  Женьшеня моего  нет,  один сейчас.  Куда  ночью
пойдешь?
     - А кто это - женьшень?
     - Жена моя. Это я ее так ласково называю. Ну что стоишь? Заходи!
     - Да я хотел найти какой-нибудь брошенный дом, подремонтировать...
     -  Подремонтировать!  Ты   глянь,  ни  одной  печки  нет,  дачники  все
разобрали. А потом дома-то  вроде  брошенные,  а поселись,  так враз хозяева
найдутся.окряхтел, включил лампочку  и сощурился -  то ли от света, то ли от
хитринки.
     - Может, к Зубатым девкам пойдешь?
     - К каким девкам?
     - А  у которых  уж  ночевал. Они ведь зимовать в  Пустыни остались, две
Елены-то. И мальчишка с ними...
     - Как они живут? - с осторожным безразличием спросил Зубатый, чтобы  не
выдать чувств.
     - Да как?.. Изба у них холодная, - Василий Федорович  отсыпал из мешков
рыбу  и  сортировал, раскидывая  по  тазам. - Старшей-то, матери,  говорил -
подите ко мне, что ж  вы будете  там  мерзнуть,  да  еще  с  ребенком?  Изба
большая,  места  хватит...  Нет,  дома  хотим.  Ты  нам только  дров  помоги
напилить...  Настырные девки,  что  матка, что  дочка.  Это они  назло Генке
делают,  мол,  и  без тебя проживем. Генка-то,  как  с бизнесом  связался  -
начисто  затаскался  по  бабам.   Ох,  и   дура-ак!  От   такой  женщины   к
проституткам!..   Завтра  сходим,   рыбы   отнесем,  попроведуем.   Мы  тоже
однофамильцы вроде, а  роднимся.  У младшей-то, Ленки, Генкина фамилия, а  у
старшей наша осталась. Она тоже разведенка, судьба у них такая.
     Наутро  Василий Федорович  не спешил, топил печь,  чистил и солил рыбу,
отдельно закручивая  в  стеклянные банки  налимью печень, потом  выправлял и
точил зубья у остроги, а сам поглядывал на  гостя, испытывал и  одновременно
говорил   без   умолку.  Оказывается,   он  всю  жизнь  проработал  учителем
физкультуры,   сам   был    спортсменом-лыжником   еще   с    армии   и    в
шестидесятые-семидесятые  годы, в  пору расцвета колхоза, создал в Соринской
Пустыни спортивную школу лыжников со специальным интернатом, откуда выпустил
в свет аж двух мастеров международного класса,  дюжину мастеров спорта СССР,
три  десятка кандидатов  и  несчитано перворазрядников. Трех  своих  сыновей
сделал мастерами, один уехал за  границу на  тренерскую  работу, два  других
шалопаи, стали бизнес  на  спорте делать.  Сам  получил звание  заслуженного
тренера и когда-то гремел на всю страну, и немного даже поработал в области,
на руководящей должности в спорте.
     - Вот ты член Совета Федерации? А я был председателем Федерации! Понял?
Так-то!делать  чиновничью  карьеру  не дала очень  уж неблагонадежная  жена,
Женьшень  - женщина  простая,  когда-то дояркой  работала,  но  характерная,
своенравная  -  оторви  и брось.  Однажды  приехавшему  высокому  начальству
сказала в глаза  все, что думает -  грубо говоря, отматерила всех, вплоть до
Брежнева. Василия  Федоровича не то что в область  -  из  партии  поперли, в
школу  нового  тренера назначили,  и тот  ее  благополучно  ликвидировал.  А
вообще-то жена у  него хорошая, славная, человека  плохим словом  никогда не
обидит, хозяйка рукодельная, но связалась тут с одной старухой из Митино, та
ее научила дурному, ну  и пошло...увствовалось, что он переживает разлуку  с
женой: передник снимет с гвоздя, погладит  - ее  передник, ухват  из-за печи
достанет  -  ее руками отполирована  ручка.  Или стал  обедом кормить, вынул
кастрюлю со щами, попробовал и погоревал:
     -  Нет,  у  моего  Женьшеня  вкуснее  получаются...убатый  старался  не
тревожить  его  расспросами о жене  и стойко помалкивал.осле  обеда  Василий
Федорович напихал торчком налимов в ведро, выходную куртку надел, шапку.
     -  Ну,  пошли,  рыбки  снесем.  Ведь  не  терпится?бе  Зубатые  "девки"
конопатили тыльную сторону своего  красивого с фасада дома, Ромка путался  у
них под ногами,  подавал  свежий,  недавно  из  леса, зеленый  мох.  Женщины
Василию Федоровичу  обрадовались, взвеселились, но  с Зубатым  поздоровались
холодновато  и вежливо, как с незваным  гостем. Однако  Ромка  подал руку  и
деду, и ему, посмотрел в глаза знакомым пристальным взором.
     - Нет, девки, так не пойдет, так вы тепло не нагоните, - заявил Василий
Федорович. - Дом этот надо перекатывать,  подрубать, бревна менять.  Вон же,
прогнил с ветреной стороны, подоконники вываливаются.  Говорю: идите  ко мне
на  зиму!  Жена  до  весны  вряд  ли  придет,  а  весной,  по  теплу, к себе
уйдете.енщины  стояли виноватые  и все-таки  веселые, Ромка таскал  рыбу  за
хвосты.
     - Спасибо, Василий Федорович, - сказала  старшая  Елена. - Ничего, мы и
здесь  перезимуем. младшая неожиданно  посмотрела  на  Зубатого и  вроде  бы
улыбнулась.
     - Вы опять к нам?
     - Да вот, приехал... Хорошо у вас.
     - Надолго?
     - Как поживется! - встрял Василий Федорович. -  Что ему, вольная птица.
Пока лед не встал, на рыбалку поездим. А встанет, заманы поставим на озере.
     - Деда, а меня на рыбалку возьмете? - серьезно спросил Ромка.
     - Почему не взять? Возьмем! В сани посадим, тулупом укроем...
     - А в лодку?
     - Нет, в лодку тебе рано. Плавать не умеешь.
     - Может, вам помочь? - неловко спросил Зубатый. - Дом утеплить?..
     - Спасибо, сами справимся, - безапелляционно отрезала  старшая Елена. -
Вы отдыхайте.
     - А что? Пускай помогает! - вдруг заявил Василий Федорович. - Он хоть и
бывший губернатор, но вроде мужик.
     Про него тут уже знали все...
     - Сам подумай, Василий Федорович!  -  застрожилась старшая.  - С  какой
стати мы примем помощь незнакомого человека? Он отдыхать приехал, а здесь...
     -  Да мы  ж родня! - засмеялся тот. - Он ведь тоже Зубатый! Может, эдак
лет двести назад наши предки были братьями?
     - Нет, не нужно, спасибо, - проговорила младшая.- Мы как-нибудь сами.
     - Эх,  девки! Сами с  усами...  -  вздохнул  Василий Федорович. -  Ну и
одичали вы в городе! Человек на работу просится, руки чешутся, а вы?  Ладно,
еще подождем. - он  толкнул Зубатого  в плечо. - Это они еще не поняли,  тут
парового отопления нету. Мороз треснет, вмиг созреют. Пошли!
     - Не обижайтесь! - вслед сказала младшая Елена и что-то шепнула сыну. -
Приходите в гости!
     - Я с тобой, деда! - Ромка  догнал Василия Федоровича и взял за руку. -
Покажи, сколько рыбы поймал?
     В  его  присутствии  было  неловко задавать  вопросы,  но  когда  Ромке
показали засоленную рыбу и посадили на горячую печь, где он через три минуты
засопел,  Зубатый  осторожно  спросил,  дескать, а  почему  бы  "девкам"  не
вернуться в Новгород?  В конце  концов, их трое, а бывший муж один, мог бы и
уйти,  как мужчина.  А  они  ему оставили  квартиру и  сами на холодной даче
живут. Ему сейчас там еще лучше стало, освободили.
     - Да Генка там квартиру эту опоганил, -  как-то неохотно сказал Василий
Федорович. -  Баб туда  водил... И  ладно бы,  каких-то там, чтобы никто  не
знал,  а  то  Ленкиных подруг, с  работы.  Со всеми  переспал! -  уточнил  с
восхищением и тут  же  погас. - Мастер спорта... Как  ей туда  возвращаться?
Когда и подруги - сучки? Она же Зубатая, гордая, щепетильная.  И матушка  ее
такая же...омка проспал  на печи  около  четырех часов, попытались разбудить
перед ужином, чтобы накормить - лягнул ногой.
     - Сон  вижу... только сели за стол, как  пришла Ромкина  мать и сразу к
печи.
     - Вставай, мальчик. Что ночью станешь делать?
     Голос  был  такой  нежный,  вкрадчивый   и  знакомый,  что  у  Зубатого
закружилась голова: точно так же в детстве его будила мама...
     - Пускай сон досмотрит, - зашептал Василий Федорович. - Садись с  нами,
потом разбудишь.
     - Нет, мы тоже рыбы нажарили, - заспешила Елена. - Нас бабушка ждет.
     Подняла, одела  полусонного и унесла на руках. Василий Федорович искоса
наблюдал за Зубатым и, когда за Еленой закрылась дверь, сказал с чувством:
     - Бывают же такие женщины на свете!..
     - Что, нравится? - усмехнулся Зубатый.
     - Мне  мой  Женьшень нравится, -  он  опрокинул стопку, утерся  широким
жестом. - Я со стороны на Ленку любуюсь, как на картину...
     Эти его  разговоры,  намеки или шутки неожиданным образом  заводили,  в
груди становилось жарко.
     - Ромку они приводят, чтоб  мужское  воспитание было, - пояснил Василий
Федорович. - А то у него деда нет, теперь и отца нет... А ты женатый, нет?
     - Женат, - сухо ответил он.
     - А не видать!
     - Почему?
     -  Женатого  человека  сразу видно,  на  лице  написано.  Ты все  время
грустный, задумчивый, будто горе случилось.
     - Случилось, Василий Федорович. Я недавно сына потерял.
     - В Чечне?
     - Да если бы... Покончил с собой.
     - Все! -  он  пристукнул кулаком по столу. - Забыли.  Давай на рыбалку,
Зубатый.
     * * *
     Целую неделю они ездили лучить, после чего  утром чистили,  солили  или
подмораживали  налимов  и  щук,  и  потом,  как  ритуал,  Василий  Федорович
накладывал  ведро  или оставлял  целый  мешок  рыбы и просил  снести Зубатым
"девкам".  Это была основательная причина зайти в гости, хотя каждый раз обе
Елены просили  больше не  приносить, мол,  уж  на  целую  зиму запасли  - не
съесть. Но Зубатый повторял им фразу, сказанную Василием Федоровичем:
     -  Пока удача  на рыбалке, надо делиться, а не будет, так ни  у кого не
будет.днажды утром они обнаружили, что забереги выросли до самого фарватера,
и осталась  полой лишь узкая полоска  на середине реки. В тот же  день после
обеда  задул ветер, потеплело и пошел сильный снег, Сора окончательно  стала
белой и  студеной, так  что на берег уже  не манило. В  пятом часу откуда-то
прибежал встревоженный Василий Федорович и с порога крикнул:
     - Прячем рыбу! Зубатый приехал, на той стороне стоит.
     - Какой еще Зубатый?
     - Рыбнадзор! Я уже девкам сказал!...
     - Ну и пусть стоит. Как он сюда переберется?
     -  Ванька перевезет! Он хитрый, рыбу уже попрятал.  А они родственники,
Зубатый его зять.
     - Ничего, он нас не тронет.асилий Федорович невесело рассмеялся.
     - Удостоверение покажешь? Да рыбнадзору чихать! Он тут хозяин, прокурор
и  судья. Его  хлебом  не корми, дай  состряпать бумагу на  начальника.  Чем
больше начальник, тем он азартней становится. Он охотится на вашего брата. А
от тебя вообще забалдеет! Таких ему не попадало. Ты от жизни отстал.
     - Скажешь тоже...
     - Ладно, потом растолкую, в чем отстал. Давай рыбу прятать!
     Тайник у  Василия Федоровича  был устроен на крытом  дворе  - небольшой
погребок с западней, куда и поставили бочки с соленой рыбой и  сложили мешки
с мороженой. Сверху набросали дрова  из поленницы  и,  успокоенные, пошли на
огород, выходящий к реке, вроде бы посмотреть, кто это там пожаловал. На той
стороне,  рядом  с   "Нивой"  Зубатого  стоял  "УАЗ",  и  несколько  человек
разгуливало вдоль берега. Иван Михайлович уже прорубался на  дюралевой лодке
к середине реки.
     -  Гляди,  как Ванька старается!  - ухмыльнулся Василий Федорович. - До
чего же человек  скользкий, ну  прямо налим!  Только  если  зять у него рыбу
найдет - обязательно протокол составит.
     - Ничего себе, родственные отношения...
     - Жизнь такая стала!
     - И в чем же я от нее отстал?
     - Ты сидел там, наверху, и думал: выпущу закон, и  сразу будет порядок.
Верно?  - он покряхтел и достал  сигареты. - А  мы  ведь не американцы,  нас
законом не напугаешь. У нас есть свои, неписаные, мы к ним привыкли. И будем
по ним жить,  потому что мы  их знаем, нам с детства их втолковывали. Вы  же
нам все новые и новые спускаете - прочитать и то не успеешь.
     - Потому рыбнадзор охотится на начальников?
     -  А как же? Он  ведь тоже  Зубатый, вот  и протестует,  сопротивляется
власти с помощью того же закона. Серьезная  штука, скажу тебе. Ох, будет еще
отрыжка! Я вон  с уздой стану к своему  мерину подходить,  он  сначала морду
воротит, а потом  задом ко  мне поворачивается и лягнуть хочет. А ведь я его
кормлю,  сено кошу,  овес сею. Подумаешь, за  зиму  раз  десять запрягу,  за
пенсией  съездить,  да за  его  же  сеном!.. Нищий никогда не примет закона,
написанного богатым, да еще тем, который его ограбил. Неужто не говорил тебе
отец?
     - У меня отец был двадцать два года секретарем райкома партии, - сказал
Зубатый.
     - Тогда понятно, у вас наследственное....н хотел еще что-то сказать, но
в это время Иван Михайлович протаранил лед на ту сторону, и, похоже, начался
разговор со  стоящими на берегу  людьми. Причем, старик  остался  в лодке  и
что-то показывал руками, а приехавшие  уже  мельтешили  на льду, намереваясь
забраться в лодку.
     - У тебя бинокля нет? - спросил Зубатый.
     - А зачем? Я так вижу, рыбнадзора там нету.
     - Тогда кто такие?
     - Хрен знает... Но машина Зубатого.
     - Ложная тревога?
     - Да нет, там вроде начальник районной милиции мелькает.
     - Тоже Зубатый?
     - Нет, он с  Западной Украины, вредный - страсть. И трусоватый. Небось,
когда могилы  раскапывали эти...  Сколь ни говорили, никто  не приехал, даже
участкового не прислали. Не наша область, говорят! Обращайтесь в Тверскую, а
там  спрашивают, вы по  какому берегу живете? По  правому? Значит, езжайте в
Псковскую. А до ближайшего райцентра там ни дороги,  ничего. Девяносто верст
пешкодралом.  Так мы  пенсию получаем в Новгородской, должны бы и  приписаны
быть там. Нет... Ладно, может, не  по нашу рыбацкую  душу  приехали,  может,
опять  свет  отрезать. Давно  грозились. Пошли домой!  Покуда  не  отрезали,
чайник вскипятим...
     Чайник они  вскипятить  не успели. Василий Федорович выглянул  в окно и
объявил:
     - Какой-то мужик к нам идет.
     Пока Зубатый шел к окну, мужик уже  завернул во двор и скрылся из виду.
Через несколько секунд постучали, и дверь тут же открылась.
     -   к вам?а  пороге стоял  Кочиневский,  помощник и  телохранитель
Крюкова. Увидел Зубатого и будто бы обрадовался.
     - Анатолий Алексеевич! Как хорошо, что застал!
     -  Зашел  в  дом,  шапку  сними, -  хмуро  проворчал он.о  своей  новой
должности Кочиневский пытался возродить  в области казачество - там, где его
никогда  не бывало, и пороги обил в  правительстве, называя себя атаманом  и
показывая какие-то бумаги.
     - Извините, - он сорвал  шапку. - Константин Владимирович  прибыл, ждет
вас.
     - Я его не приглашал.
     - Да, понимаю, но он хочет с вами встретиться.
     -  Какого черта! - взорвался  Зубатый. - И здесь нашли! Чего  вам надо?
Что вы носитесь за мной по пятам?
     Василий Федорович,  с  любопытством  наблюдавший  за разговором,  вдруг
отвернулся к окну, будто застыдился, но продолжал слушать спиной.
     -  Вам необходимо встретиться, - словами Межаева  сказал Кочиневский. -
Это очень важно для области.
     -  За  глотку берете!.. Ладно, встречусь,  -  он перевел дух, сдерживая
эмоции. - Но чтобы только отвязаться от вас!
     - Тогда прошу пройти на берег.
     - На какой берег? Хлеб за брюхом не ходит!
     -  Хорошо,  я  передам!  -  атаман  по-военному  развернулся и исчез за
дверью.
     Минуту в избе висела полная  тишина, слышно было, как летают над печной
лежанкой ленивые осенние мухи.
     - Вы тут говорите, а я пойду, - вдруг заскромничал и засмущался Василий
Федорович.
     - А зачем? С чего это вдруг пойдешь из родного дома?
     - Да как-то неудобно...
     - Не уходи, Василий Федорович.
     -  Как хочешь,  - легко согласился  он, не скрывая желания послушать. -
Может, чай собрать?
     - Обойдется!
     - Кто этот Крюков?
     - Вновь избранный губерн..
     Крюков  явился через  десять  минут, в  сопровождении  телохранителей и
начальника милиции, однако всех оставил на  улице  и  вошел один.  Пальто от
какого-то  модельера,  шапка  чуть  ли  не генеральского  серого  каракуля и
покроя, словно папаха, брючки отутюжены, туфельки-корочки - картинка! Только
на  лицо  бледный,  вымороченный,  глаза  стоят,  ничего  не  видят,  и  сам
заторможенный,  будто промерз  насквозь.  Поздороваться  от волнения  забыл,
сразу приступил к делу.
     - Н-нам нужно п-поговорить, без свидетелей.
     -  У  меня от Василия  Федоровича секретов нет,  - отчеканил он.  - Вон
лавка, садитесь.н был  готов на все, о присутствии третьего мгновенно забыл,
снял шапку, оголив  красные  уши,  аккуратно расстегнул  пальто  и сел,  без
единого лишнего движения, словно на приеме у короля.
     -  Да вы не напрягайтесь, - посоветовал  Зубатый. - Мы в деревне, здесь
все просто.н и в самом деле  опустил плечи и шапку на коленях  перевернул на
бок. Однако проговорил с какой-то обидой:
     - Вам легко говорить, вы свободный человек.
     -  Итак, зачем  вы посетили нас в эдакой глуши? Кстати, как вам удалось
меня    отыскать?   Признавайтесь,    вы   переманили    к   себе    Хамзата
Рамазановича?асилий Федорович демонстративно отвернулся.
     - Разговор оч-чень важный,  - он никак  не  мог начать, будто  в  любви
хотел объясниться.  - Заранее прошу у вас  прощения,  независимо  от  исхода
разговора.  И  требую  серьезного отношения.  Как  нашел, не имеет значения.
Искал и нашел...
     -  Ну,  говорите,  говорите.рюков  поднял   глаза  к  потолку  -  будто
помолился.
     - Вам известно, в Центризбирком поступила жалоба по итогам выборов.
     - Мне известно. Дальше?
     -  Жалобу передали  в  прокуратуру  на  предмет  проверки фактов. А они
подтвердятся. Потом суд, и далее следует отмена результатов выборов.
     - Так всегда делают, оппоненты непременно что-то оспаривают, - объяснил
Зубатый. - Вы приехали  спросить, не я ли пожаловался? Не я! И никто из моих
людей этого не делал.
     - Я знаю...
     -  В  таком случае,  не понимаю цели визита. Он собрался  с духом,  как
мальчишка у доски.
     - Все, что  изложено в жалобе, правда. Должен признаться, я использовал
многие... элементы черного пиара, подкуп избирателей, замену бюллетеней.
     -  Так  вы приехали  покаяться?  -  Зубатый  сдержал усмешку, глядя  на
оттопыренные уши.
     -  В  каком-то  смысле  - да.  Но  в  основном, спросить вашего совета,
Анатолий Алексеевич. Как мне поступить? Что мне делать?
     По его психотипу,  если говорить о театре, эти  вопросы  он должен  был
задавать с отчаянием, как загнанный в угол. Пока же этого  не чувствовалось,
сидел, как картежный  игрок с  козырями. И  внутренний детектор лжи  начинал
позванивать.
     - Что вам посоветовать? Не знаю... Отошел от дел, проблем, успокоился и
вылетел из темы.
     - Что бы вы сами сделали в такой ситуации?
     -  Немедленно  бы  вступил  во  власть.  Начал  интенсивную  работу,  а
прокуратура?..  Проверять  факты  будет  долго  и  нудно,   как  раз  полный
губернаторский срок.  А при выборах  на второй   сыграть на этом,  мол,
преследовали,  находился  в  оппозиции к власти.  Сейчас любят оппозицию,  а
через четыре года станут любить еще сильнее. Голосуют ведь не за человека, а
за  того,  кто  против этой  власти,  таким  образом  ограбленный  электорат
выражает свою  ненависть, а  не  любовь к кандидату.  Так что не  тяните, не
откладывайте инаугурацию. За всю историю демократии в  России не отменили ни
одних  результатов  выборов  губернатора, ни в  одной  области.рюков  молчал
минуту, затем пошевелился, поднял взгляд и посмотрел в глаза.
     -  Анатолий Алексеевич, прошу вас, помогите мне выйти из этой ситуации.
Мне больше не к кому обратиться. Только вы можете спасти положение.
     - Я все вам сказал!
     - Нет, ваш совет не подходит. Вы же сейчас говорили неправду? Вы бы так
не сделали.
     - Мы что обсуждаем? Меня?
     - Простите...
     -  Почему  я  должен  советовать? Вы взрослый человек,  прошли Госдуму,
научились политике, знаете, как реформировать экономику, сельское хозяйство,
армию. А я отставной губернатор, старой комсомольской закалки,  могу открыть
лишь банальные истины.рюков встал, снял пальто  и,  скомкав его, положил  на
лавку.
     - Дело в том, что... У вас есть что-нибудь выпить?
     - Выпить?
     - Да. Помощники работают отвратительно, ничего с собой не взяли.
     -  Выпить есть, -  Василий  Федорович подошел к горке и достал  початую
бутылку. - Тебе рюмку или стакан?
     - Стакан. Нет, рюмку.
     - Дай ему рюмку со стаканом, - не удержался Зубатый. - И мне тоже.
     - Тогда и я выпью! - он расставил стаканы и разлил водку. - А за что?
     - Каждый за свое, - Зубатый сделал глоток, наблюдая,  как Крюков осушил
стакан залпом и даже не поморщился, но уши почти сразу побелели.
     -  Дело  в том,  что жалобу в Центризбирком инспирировал я,  - на одном
дыхании признался он. - Вам интересно узнать, с какой целью?
     - Теперь не интересно.
     - Почему?
     -  Потому, что это было ясно с самого начала.  А когда прибежал Межаев,
все окончательно подтвердилось.
     - Ну и хорошо, - Крюков глядел в пол.  - Не придется долго объяснять...
Я  не  могу  вступить  в должность  только  по  одной  причине  -  не  хочу.
Руководство областью - не мое дело. С самого начала не хотел и не стремился.
На  выборы  пошел  из  спортивного  интереса.  Поэтому  у  меня есть  вполне
конкретное  предложение к вам,  Анатолий Алексеевич.  Я инспирировал жалобу,
чтобы выборы признали  незаконными. Назначают  новые, где  на  финише  опять
будем мы с вами. Перед днем голосования я сниму свою кандидатуру.
     - И  выйду сухим из воды? - ухмыльнулся Зубатый, поскольку детектор лжи
зашкаливал.
     - Я приехал и покаялся перед вами искренне,  чтобы  вы помогли мне.н не
заикался, но губы дрожали, и нос заострился, как у покойника.
     - Однажды хотел помочь, - Зубатый вздохнул. - Но вы меня не послушали.
     - Когда? Не помню...
     - А когда  говорил, чтобы никогда и ни при каких условиях не упоминали,
что ваш отец - алкоголик и бил вас головой о стену.рюков вскинул голову.
     - Но он действительно был алкоголиком и бил.
     - Ничего вы не поняли!
     -  Анатолий  Алексеевич,  я предлагаю вам нормальный  вариант. Максимум
через  полгода  вернетесь в свое кресло, а после  отмены результатов  будете
исполнять обязанности.
     - Не хочу, - бесцветно произнес Зубатый.
     - Что вы не хотите?
     -  Ничего  не  хочу.оказалось,  Крюков  усмехнулся,  и  губы  перестали
дрожать.
     - Такого  быть не может. Должность губернатора для вас  сейчас выход из
положения. Особенно после того, как не назначили гендиректором Химкомбината.
Вам лучше принять мои условия, они взаимовыгодны.
     - Да я за выгодой не гонюсь, - отмахнулся он. -  Не купец же... Так что
вступай во власть через не хочу. Выбрали - руководи!
     - Вы что, на самом деле отказываетесь? - чему-то удивился Крюков.
     - Категорически.
     У  него  искривился рот, на  тонком  горле  вспыхнули  розовые пятна, и
только  сейчас  Зубатый  подумал,  что  он  может  быть серьезно  болен,  но
признаться  в  этом не хочет,  и потому  окольными  путями пытается  уйти от
должности первого  лица  области - лицо-то будет  на виду! И не с матерью он
ездит по больницам, а сам пытается хоть как-то поправить здоровье...
     -  М- еще подумать, - вялым, неуправляемым языком пролепетал он. -
Й-есть время...
     - Нечего тут думать. Неужели вы надеялись на что-то еще?
     - Да, я надеялся, - он ломался на глазах, и казалось,  сейчас заплачет.
- М-мне говорили, вы благородный, ум-меете прощать. Вы  же понимаете, если я
не  вступлю  в  должность  без  веских  причин,  к-конец  всему.  С  отменой
результатов  будет скандал, н-но скандал - это не гибель. Даже наоборот... У
вас есть возсть все уладить.  В администрации президента имеете хороший
вес,  там  согласятся  на  м-мирное  решение.  Я  надеялся,  но  вы  человек
м-мстительный!н  не  заплакал,  а напротив, вдруг  встал, вскинул  голову  и
глянул  сверху  вниз. Где-то в гортани  у  него клубился рой слов, воз,
резких и обидных, но  спазм перехватил горло, и вырывалось лишь мычание, как
у глухонемого. Василий Федорович обернулся и замер, а Крюков схватил пальто,
шапку и выскочил из дома, оставив распахнутой дверь.асилий  Федорович выждал
паузу, после чего захлопнул дверь и сказал горько:
     - Плохи дела. Проклятье на нем, и сдается, родительское.

     В машине он принял таблетку, пришел в себя, немного успокоился, но стал
хмурым  и  молчаливым.  Помощники  знали  его  нрав  и потому  не  доставали
вопросами, хотя  чувствовалось, что  едва держатся,  задавливая любопытство.
Через  сорок  минут Крюков съел еще одну  таблетку, откинул спинку сиденья и
прикрыл глаза.
     Он мог давно избавиться от своей болезни, нужно было лечь  в клинику на
месяц-полтора,  пройти  курс  лечения, в том  числе,  и  гипнозом,  что  ему
несколько раз предлагали во время депутатского срока, и после этого забыть о
головных  болях,  заикании,  спазматических  приступах и  прочих  неприятных
вещах,   доставшихся   от  детства.  Пожалуй,   он  сделал   бы  это  еще  в
военно-политическом училище, где для  курсантов важной  считалась правильная
речь  с  хорошей  дикцией,  спокойное  и  уверенное  лицо,  а  не  гримасы и
подергивания,  но  во время очередной  медкомиссии,  когда решался вопрос об
отчислении  по  состоянию  здоровья,  Крюкову попался  профессор  Штеймберг,
который  тщательно  осмотрел,  изучил  медицинскую   карту  и  протестировал
курсанта.
     -  Учитесь, молодой человек, - сказал  он. -  Ваша болезнь не  помешает
службе.  А  скорее,  наоборот,  ей  поможет.  Счастливых  обладателей такого
заболевания помнит все человечество. От нее страдали и благодаря ей покоряли
и удивляли  мир Александр Македонский,  Юлий Цезарь, Петр Первый и, наконец,
Адольф  Шикльгрубер, более  известный под  псевдонимом Ги Нет,  история
лжет, у  них  не  было  пошлой эпилепсии, у них  была болезнь  гениальности.
Представляете, если бы нашелся  какой-нибудь медик и  забраковал  их? Как бы
повернулась история?ичего  подобного  Крюкову  никогда  не  говорили,  и  он
вначале смутился, подумал, профессор смеется, издевается над ним и физически
ощутил, как его судьба висит на кончике профессорского пера. Но  тот написал
в  заключении  "годен  без  ограничений"  и   тем  самым  освободил  его  от
унизительных  комиссий.  И   если   кому-то  в  голову  приходили   сомнения
относительно здоровья - а такое случалось в обеих  избирательных кампаниях -
то  поднимали документы, обнаруживали  авторитетное заключение профессора, и
все вопросы отпадали.
     Задатки  гениальности  и  способности  к  великим  делам  чувствовал  и
испытывал не только  он  сам,  когда за одну  ночь, в одиночку, мог написать
закон  по  реформированию  Вооруженных  сил,  чтобы  утром  представить  его
председателю  комитата  по  обороне. Или,  например, при  первом  обсуждении
какого-нибудь законопроекта,  очень нужного  президенту  и уже  негласно  им
одобренному,  мог выйти на трибуну и за отпущенные десять минут доказательно
разложить проект на лопатки и вернуть в комитет на доработку.
     Все  эти  возсти  однажды  были  замечены Кузминым,  человеком, на
первый взгляд, далеким от политики и Думы. Чем конкретно он занимался, никто
толком не  знал,  однако встретить  этого хромого на левую ногу  седовласого
мужчину  было где угодно, от официозных концертов и богемных тусовок до
приемов  в посольствах  и кремлевских  коридорах. О нем  обычно  не говорили
вслух, а лишь шептались или  обсуждали в кулуарах, но толком ничего о нем не
знали. Одни считали,  что он  журналист, работающий  на  дорогие  журналы  и
просто светский блатной,  другие уверяли, что он какой-то  бывший  партийный
деятель,  тайно  помогавший   демократам  в  начале  перестройки   и  потому
заслуживший  всеобщее уважение, третьи  относили его к  неким сверхсекретным
спецслужбам, следящим за  высокопоставленными  мужами. Были и  такие, что не
верили  в  могущество  Кузмина, мол, фонд,  которым  он руководит  -  пустое
занятие,   а  сам  он  ходит  и  надувает  щеки.н  был  общительным,   любил
знакомиться, представляясь просто Кузмин, с ним уважительно здоровались люди
высшего  света, где бы он ни  появлялся, считали своим долгом  о  чем-нибудь
поговорить, что-то спросить, иногда его  было  увидеть среди знаменитых
певиц, которым  он  что-то шептал,  а они  взрывались  смехом,  или рядом  с
именитыми музыкантами. Несколько  раз  он  мелькнул по телевизору в обществе
президента  и  однажды  появился  на   экране  с  обозначением  профессии  -
политолог.   началом  депутатской   эпохи  Крюков  проходил   курс  молодого
политбойца  на всевозможных  презентациях  и  приемах,  знакомился  с самыми
разными людьми, часто  видел  Кузмина, однако в течение трех лет политолог в
его сторону даже не посмотрел. А взгляд сам притягивался к этому  красивому,
стареющему мужчине и сразу  же вспоминалось отрочество, когда  он с завистью
смотрел на чужих отцов и с  ненавистью  на своего, вечно пьяного  и орущего.
Потом  это стало  что-то вроде  игры, когда  он смотрел на взрослых мужчин и
выбирал   себе  отца,  всегда   высокого,  красивого,  благородного...   это
подростковое чувство всякий раз просыпалось, едва он видел Кузмина, и в душе
вскипала  полузабытая   обида  на  мать,   за   то,  что   выбрала  в  мужья
шахтера-алкоголика, и  на  саму судьбу. Ведь все могло  быть иначе,  окажись
отцом вот  такой  человек!  Но  политолог знакомился  и  разговаривал  с кем
угодно, только не с ним.то  чувство  ненужности, неизвестности  преследовало
Крюкова в то время всюду, а ему очень хотелось быть замеченным, оцененным. С
затаенной  злостью  он думал: стоит ему  подняться  из низов,  с глубокого и
грязного  дна всплыть  на  поверхность,  как вся эта  свора чинных, сытых  и
ухоженных подонков будет колготиться возле него. Или возле кого-то еще - ей,
своре, все равно,  был бы всесильный и всемогущий  кднажды  на вечер  в
честь Дня независимости  Крюков нарядился в военную форму, поскольку все еще
тайно любил ее и недавно получил  звание майора - старшего офицера, погоны с
двумя просветами!  Встал в  сторонке,  где было  меньше  течение  сверкающей
бриллиантами  публики и  так  стоял,  высокий,  красивый и  надменный. И тут
показалось,  Кузмин  заметил его, оставил какую-то дамочку  и  направился  к
нему,  с  широкой  улыбкой, с расставленными руками - как к старому приятелю
или собственному сыну! Так он и  знакомился с теми,  с  кем хотел,  и Крюков
тоже  разулыбался,  однако  светский  блатной  в  последний  миг отвернул  в
сторону, прохромал совсем  рядом и  обнял  какого-то невзрачного мужичонку в
мешковатом смокинге.отом они долго ходили на пару, а Крюков вдруг разозлился
и ушел из Кремля. А на следующий день в думской столовой он случайно услышал
разговор,  где  как раз  и  обсуждалась  личность Кузмина.  Вообще-то  о нем
никогда  не  говорили вслух  и тем  более,  в  таких публичных  местах;  эта
личность не подлежала пересудам в принципе.  Тут же выяснилось, что ни  одно
назначение  в  правительство  и  администрацию  президента  не  проходит без
личного  одобрения  политолога,  собственно,  почему  он  и существует,  как
священная  корова. вот за  год до  окончания депутатского срока, когда стало
ясно, что он так и остался незамеченным и теперь самому следовало заботиться
о  будущем,  когда  Думу  уже  поколочивало  от  тех  же  забот  и  нервного
напряжения, Крюков встретил Кузмина в Министерстве  обороны. Узнал издалека,
по  примете, которая  позволяла узнавать  его  всем - политолог  припадал на
левую ногу, а в военном министерстве  хромых не держали. Рядом семенила пара
генералов, на ходу в чем-то убеждая, а он двигался как подбитый, с креном на
один борт, ледокол.
     -  Константин  Владимирович? Добрый день,  - вдруг остановился и сказал
он, будто вчера расстались. - Как дела, воин?
     -  Все  в порядке,  -  бодро ответил  Крюков. Кузмин что-то  вспомнил и
поднял палец.
     - Зайдите сегодня вечером. Например, к семи часам.
     И сунул визитку, на которой было написано -  Кузмин, политолог, адресом
же значилась Старая площадь.
     С шести  часов он уже  бродил напротив, в сквере, и прикидывал, что ему
скажут.  Если они  встретились  в Министерстве обороны  и  Кузмин назвал его
воином, то есть, знает  откуда он и чем в Думе занимался, поэтому, вероятнее
всего, предложат послужить. Но в какой должности? Простым начальником отдела
вряд ли,  министром тоже.  А  вот начальником какого-нибудь  главка - вполне
подходит.т  предчувствий начинало сводить судорогой лицо и  опасаясь, как бы
не загримасничать в присутствии политолога, он делал дыхательную гимнастику,
которой  научил его еще  профессор Штеймберг.  Со стороны, конечно, движения
выглядели странными,  чем он и обратил на  себя внимание  милиции - пришлось
показывать  депутатский  мандат,  отчего  лейтенант  взял   под   козырек  и
удалился.аконец, без пяти  минут семь  Крюков  вошел  в  здание, поднялся на
третий этаж и отыскал указанный в визитке кабинет.  Ничего особенного там не
было, маленькая приемная с  женщиной-секретаршей, и сама хозяйская комната с
длинным  приставным столом, как  у  руководителя  средней руки.  Сам  Кузмин
появился  через  несколько секунд,  видимо, из смежной  комнаты,  но  совсем
другой,  без   обыкновенной  вальяжности,  приветливой  улыбки  -  с  маской
курсового офицера.
     - Садитесь,  - указал дальнее место  за приставным  столом.рюкова,  как
человека  военного  и   привыкшего  к  уставу,  строгость  отношений  всегда
дисциплинировала, он послушно сел и замер в ожидании. Политолог же хромал по
кабинету, отчего-то потирая руки.
     -  Мы давно наблюдаем за вами,  -  проговорил он  так, что    было
подумать, будто он  и впрямь из спецслужб. - На вашей работе, в быту...  И у
нас  сложилось весьма  благоприятное впечатление. Наверное, уже подумывали о
том, чем станете  заниматься после  окончания работы в Думе?н находил в себе
признаки  гениальности   не  от  того,  что   был   просто  самоуверенным  и
самовлюбленным идиотом; эти признаки проявлялись внезапно и  всегда в нужный
момент -  что-то  вдруг  переворачивалось  одновременно  в мозгу и  душе, и,
оставаясь  внешне  похожим,  он  менялся  по  сути.  Такое  необыкновенное и
незримое  превращение напоминало  игральную  карту,  например,  короля,  оба
изображения  которого  -  зеркальное отражение, и как  ни крути, кажется все
совершенно одинаково. Но в том-то и дело, что  этот переворот незаметен лишь
для окружающих, а он чувствовал,  как все резко меняется,  неизвестно откуда
приходят  нужные   слова,  новые,  оригинальные  мысли,   а  разум  светлый,
подвижный, искристый -  до состояния прозрения, когда  точно угадываешь, что
скажет собеседник. Но самое главное, в  таком  состоянии никогда  и никак не
проявляется  болезнь,  существуя  только  в  другой его  ипостаси. И если бы
сейчас этого переворота не случилось, то  на вопрос политолога он бы ответил
как человек военный:
     - Так  точно, думал! Куда прикажете. потом бы мозги заклинило, и Крюков
бы лишь кивал и соглашался. Он же ответил не сразу и открыто.
     - Да, разумеется.
     - И как же вам видится будущее?
     -  Пока неконкретно. Знаю только одно:  не нужно возвращаться туда, где
тебе было хорошо.
     - Где вам было хорошо? В Думе?
     - В беззаботной офицерской юности, в небольшом военном гарнизоне.
     - Да, вы уже не  юноша, - согласился Кузмин. - Но еще очень молоды, что
не может  являться  недостатком.  А вернуться  необходимо. Правда, теперь  в
качестве губернатора.
     - В губернаторы идут  обычно отставные генералы, - заметил Крюков.  - Я
всего лишь м
     -  Это  не  помеха. Основательно  подготовьтесь  к  выборам,  подберите
команду - и в  добрый  путь.  Вам нужно  его пройти. Соперник  у  вас  очень
серьезный,   чтобы   одолеть  его,  необходимы  оригинальные   мысли  и  ряд
неожиданных  ходов.  С  вашими  задатками  и  упорством,  думаю,  успех  вам
обеспечен.
     Встреча  заняла  не  больше четырех  минут.  Кузмин  пожал  ему  руку и
отпустил. Уже в  коридоре все перевернулось снова, и в тот же миг искривился
рот. Зажимая его платком, он спустился вниз, но охранник на дверях заметил.
     - Вам плохо?
     - Нет, мне хорошо, - выдавил он и вышел из здания.
     Находясь  в обычном  состоянии, с неустойчивыми нервами и болячками, он
понял, что политолог лишь идею  ему  вложил, а все остальное придется делать
самому, без всякой помощи. Буквально со  следующего дня он взялся за дело, в
Думе  появлялся  редко  и  еще  реже  на  политтусовках,  поэтому  несколько
оторвался от жизни. Кузмина  не видел полгода  и, когда встретились, даже не
спросил  ни о чем, только  поздоровался за  руку и  неожиданно сказал фразу,
понимать которую  было как угодно:
     - А какие сейчас  лещи  на Оке  клюют!еред выборами  политолог никак не
проявил себя,  бросив  Крюкова  на произвол судьбы, и тогда  впервые у  него
возникла мысль, что подсказанная идея  губернаторства -  что-то вроде опыта,
эксперимента, испытания, сможет  ли он исполнить то,  что  ему прикажут.  Он
смог, пусть не в первом туре, но во втором и с хорошим отрывом. Спустя сутки
после  подсчета   результатов  Кузмин  позвонил,   поздравил   и   предложил
встретиться.  Крюков  полетел   в   Москву   на   собственных  крыльях,   по
эмоциональности состояние  было  сходным с  тем моментом, когда  он  получил
офицерские погоны.а сей раз встреча произошла не в  официальном  кабинете, а
на  даче политолога, тоже весьма скромной и  запущенной, где постоянно  жили
две  женщины  среднего  возраста с неясным  отношением  к  хозяину  - то  ли
служанки,  то ли сестры,  то  ли  одна  из  них жена.  Крюкову  всегда  была
интересна личная  жизнь  этого  человека и  не из-за любопытства: он пытался
понять, каким образом и откуда берутся такие влиятельные, сильные и странные
люди. Почему они при своих возстях и связях не занимают никаких высоких
постов, живут публично и одновременно скрытно, что ими движет? Но сколько он
ни присматривался,  не выискивал говорящих деталей  и  примет, ровным счетом
ничего не обнаруживал и еще сильнее заблуждался.осле тривиального чаепития и
пустых  разговоров  на  холодной  терраске  Кузмин  будто  вспомнил,   зачем
пригласил гостя и еще раз между прочим поздравил с победой.
     - Значит,  вы теперь губернатор, - уточнил он. - Это замечательно. Если
бы  вы  не победили  на выборах, эта  встреча  бы  не состоялась.  И  вы  не
состоялись, как перспективный политик, которого я в вас вижу. Политик, скоро
необходимый России.
     - Я это понимаю...
     - Пока  вы ничего  не понимаете,  - перебил политолог.  -  Сейчас у вас
другая задача, нужно выйти из этой ситуации.
     - Из к-какой ситуации? - заикнулся Крюков, хотя понял, о чем идет речь.
     -  Отказаться от  инаугурации,  уйти, не вступая  в  должность.ереворот
карты  уже  чувствовался,  но после такого заявления  близкое к гениальности
состояние начало стремительно  отдаляться.  Он  достал платок, прикрыл рот и
тупо спросил:
     - З-зачем?
     - Хочу убедиться в ваших способностях, - признался политолог.
     Он  всегда думал  о  будущем и  никогда  бы  не  посмел даже  возразить
Кузмину, но в тот миг  его предложение показалось  настолько абсурдным, даже
безумным, что в первый момент возникла страшная догадка о чудовищном обмане.
И еще стало  так жаль своей победы и губернаторства, что он,  нарушая всякую
субординацию  и   собственные   правила,  выработанные  за  нелегкую  жизнь,
закричал, словно доведенный до отчаяния солдат. И ни разу не заикнулся.
     - Да что я  вам, подопытный кролик?! Что вы испытываете меня?! Не уйду!
Я  победил, между прочим,  без вашей помощи! Я  достиг  всего сам! Отработаю
срок и потом делайте, что хотите!олитолог символически похлопал в ладоши.
     - Браво! Слышу голос мужа. Мне это нравится.  Но что вас так возмутило?
Мое предложение?
     -  Мне   наплевать,  что  вам  нравится,  а  что  нет!  Я   не  позволю
манипулировать собой в каких-то ваших сумасшедших интересах.
     - Интересы у меня не совсем  обычные. Но  и вы человек не  простой. Что
вас смущает? Кризис в области? Но она была слишком благополучной в последнее
время, и  пора бы разворошить  там осиное гнездо, чтобы  поработали и  свили
новое. Что еще? Неудобство перед избирателями? Полагаю, такого политика, как
вы,  это  волновать не  должно.  Вы  же  использовали черный  пиар,  подмену
бюллетеней?... Что вас может сдерживать?
     - Я офицер!олитолог встал и побродил по террасе, отчего-то улыбаясь.
     - Да...  С вами невоз играть  в темную. Хорошо, открою секрет.  Вы
мне были  нужны, чтобы свалить Зубатого. Он засиделся там, почувствовал себя
удельным  князем... Мне это  не нравилось. В общем, достаточно причин, чтобы
убрать его.  Но то, как вы это  сделали, вызвало  у меня восторг. Поэтому на
вас есть другие виды.
     Он уже  понимал,  что упрямиться не нужно,  лимит противления исчерпан,
однако натура, воспитанная на шахтерских улицах, выпирала наружу.
     - Использовали меня вместо киллера? Кузмин лишь развел руками.
     - Ну что ж, идите, коли вас устраивает должность губернатора. Больше не
задерживаю.рюков вскочил  и будто головой о  потолок  ударился: да ведь этот
политолог и месяца не даст поработать! И даже если даст, то выше губернатора
ему уже никогда не подняться. Это приговор, смерть.
     - Ну  вот, уже  лучше, - политолог будто  прочитал его мысли.  -  Каким
образом  вы  это сделаете,  меня не  интересует,  думайте  сами. Но выйти из
ситуации  необходимо  с  такой  же  убедительной  победой.  Когда  научитесь
достигать всего, что пожелаете, мы подумаем, куда вас определить.н уходил от
Кузмина на костяных ногах и с перекошенным ртом.
     * * *
     И  сейчас  ехал  к  нему в таком же  состоянии,  одну  за  одной глотая
таблетки. Ко всему прочему,  никак не отступала головная боль, и если машину
потряхивало,  в  затылке  будто  смола  кипела -  лопались  огненные пузыри.
Кочиневский все  замечал, но с  вопросами  не приставал, лишь раз  предложил
остановиться где-нибудь в гостинице и отдохнуть, однако Крюков велел ехать в
Москву. В какой-то момент вроде бы полегчало, и он почти мгновенно уснул, но
проспал  всего двадцать  минут, после чего  голова  словно распухла, и треск
смоляных пузырей уже не прекращался. Он пожалел, что не послушал помощника -
обычно после нормального сна все проходило, и не решился лететь самолетом из
Новгорода, намереваясь по дороге обдумать предстоящий  разговор  с Кузминым.
Однако  боль  не  позволяла  сосредоточиться,  и  в результате  он  оказался
неготовым к встрече,  а  ситуация  складывалась тревожная. По  всем расчетам
прокуратура обязана возбудить уголовное дело,  и ничего в этом опасного нет,
но едва она это сделала, как сработал  врожденный инстинкт самосохранения  -
Крюков сильнее смерти  боялся тюрьмы. Он  отлично понимал, что никто  его не
арестует и  никогда не посадит, однако вдруг стало страшно: что если в самое
последнее  мгновение  Кузмин   откажется  от  него?  Произойдет   что-нибудь
невероятное, непредусмотренное?
     У него  было чувство, что  он висит  на волоске еще и потому, что время
летело  стремительно, а конкретный  результат  отсутствовал.  Политолог  мог
посчитать,  что  Крюков  не в состоянии  выполнить  поручение  и снять  свою
отеческую  заботу, и  что будет с ним завтра, никому неизвестно.  Поэтому он
намеревался встретиться,  доложить  обстановку,  убедить,  что все  идет  по
плану, хотя  о таких встречах они не договаривались и существовала опасность
- неожиданно себе  навредить. сомнениями и с  головной болью он  оказался  в
Москве,  а  поскольку определенного решения  не  было, то, оттягивая  время,
вначале поехал в  Кремлевку, где  лежала мать. За последний месяц дело пошло
на  поправку,  она стала  разговаривать,  только  мало  и тихо,  в  основном
просилась назад, в Анжерку,  понимая,  где  находится,  и уже узнавала сына,
однако смотрела на него молча,  немигающим взором, и иногда махала рукой. Ею
занимались опытные врачи, и Крюкову было  обещано, что  еще через  месяц они
снимут остаточный  стресс,  подлечат  легкие,  сердце и  кучу  сопутствующих
заболеваний, но ее придется свозить,  куда она  просится, чтобы это не стало
навязчивой  идеей.н  не был у  матери уже две  недели,  временный  пропуск в
больницу  оказался   просроченным,  в  проходной   начали  как-то  назойливо
спрашивать, кто,  откуда, почему  посещение  в неурочное  время. Слушая  эту
бестолковщину, Крюков неожиданно заподозрил самое страшное, просунул руки  в
окошко и схватил служащего за грудки.
     - Что с матерью?!
     - Да откуда же я знаю? - залепетал тот, стараясь вырваться.
     На  помощь  ему  подскочили  еще  двое,  а  со  стороны  Крюкова -  оба
телохранителя, и чуть не  завязалась  драка. В это время к вертушке выскочил
милиционер,  за  ним  -  мужчина, явно из  ФСБ.  Крюкова  с  телохранителями
оттеснили от бюро пропусков и потребовали документы.
     - Что вы в  самом деле?  - добродушно  спросил  потом мужчина. -  Нервы
сдают?огда проверили по журналам, оказалось,  все в порядке, больная Крюкова
на  месте,  выздоравливает.  Ему  выписали  новый   пропуск  и  впустили  на
территорию  больницы.  Он  шел   к  корпусу,  где  лежала  мать,   запоздало
раскаивался,  что повел  себя не как государственный муж, а будто  анжерский
пацан,  и  одновременно  чувствовал и  понимал,  что  никогда  от  этого  не
избавится.  В  отношениях  с  матерью  он  всегда  будет  мальчишкой,  малым
ребенком, для которого ее смерть  неприемлема,  как своя  собственная.ать  в
палате оказалась одна, соседка ушла на процедуры. Она лежала в одежде поверх
одеяла и на стук двери среагировала не сразу.
     -   Здравствуй,   мама,   -  сказал  он  возле  постели.  Только  тогда
заторможенный взгляд сдвинулся в его сторону.
     - А, Костя, - она медленно села. - Жду, жду, все нет и нет...
     - Ну как ты, мам?
     -  Хорошо...  Здесь  хорошо  лечат,  не  то,  что у  нас  в  Анжерке. И
обхождение...Ты что-то совсем похудел, бледный. Работа тяжелая?
     - Тяжелая...
     - Вот бы и тебе полежать здесь, полечиться.
     - Да я пока здоров,  - он вспомнил, что ничего не принес, хотя бы яблок
купил. - Когда обещают выписать?
     - Здесь ведь выписывают, как попросишься. Я не прошусь пока, раз попала
сюда,  надо лечиться...  Ты, Костя,  подумай, может, ляжешь,  пока я  здесь?
Вместе было бы хорошо...
     - Зачем мне, мам? Ты что это вздумала?...
     - Как же, у  тебя с детства нервная болезнь, - жалостно произнесла она.
-  В  Анжерке  не  лечили,  а  здесь  ведь  могут. Сроду бы  не подумала,  в
кремлевской больнице лежать буду... Я  тут с врачом  разговаривала, про твою
болезнь ему рассказала. Он и говорит: месяц-два - и вылечим...
     - Мне эту болезнь лечить нельзя.
     - Это еще почему?
     - Говорил тебе как-то. Такой болезнью болеют только гении.
     - Ой, да что ты придумал? Какие гении, Костя?
     - Например, Александр Македонский.
     -  Но какой из тебя-то гений?  Да тебя отец  по голове  бил, от  того и
болезнь эта. Ведь говорила же, кричала, по жопе бей, по голове не надо, а он
и меня...
     - Да нет,  моя  болезнь  врожденная, я чувствую задатки,  - он старался
говорить мягко. - Много раз проверял...
     - Ну, не болтай,  хватит,  - вдруг застрожилась она. - Заикаешься, лицо
вон дергается, что тут от гениев?
     Крюков на мгновение ослаб, но в следующий миг воспрял.
     - Ты сама подумай, кто у  нас из Анжерки в  люди выбился? Ну,  кто  еще
стал губернатором? Много таких? А из нашей части много в депутаты прошли?
     - Да уж правда, немного, - согласилась мать. - Да ты  что  тогда, не по
болезни, а от гения человека убил?
     - Какого человека?..
     - Витьку Фильчакова.
     - Что ты говоришь? - его охватил озноб. - Я его убил?!
     - Кто ж еще? Вся Анжерка говорит,  ты. За  телевизор убил, а? Да на что
он  мне, все равно я по нему только  тебя и смотрела. Что  там еще смотреть,
одна война да убийства.
     -  Мам,  я его не  убивал!  -  взмолился он.  - Об  этом знает милиция,
прокуратура...  Он  умер  от  передозировки  наркотиков.  Есть   официальное
заключение!
     - Они напишут, - она протянула руку и заботливо погладила по волосам. -
Сам  же понимаешь, простого  человека в лагеря  бы  загнали, а  тебя нельзя,
шишка на ровном  месте.  А ты знаешь: не  посадят, вот и  убил. Милиция, она
даст заключение, рука руку моет...н отдернулся, отскочил от кровати, и в это
время в дверях появилась соседка - женщина средних лет. Тихо поздоровалась и
хотела тут  же уйти, чтобы не мешать  свиданию,  но мать вдруг  потянулась к
ней.
     - Светлана Михайловна, не уходи! Останься!
     - Извините, - сказала та, взглянув  на Крюкова. - Я забыла полотенце  в
массажной... выскочила за дверь.
     -  Видишь,  люди  не хотят  с тобой  в  одном  помещении находиться,  -
пожаловалась  мать.  -  Я  ей  рассказала  про  тебя,  вот  она  и  боится.н
почувствовал,  как судорога стаскивает  кожу с лица  и  скручивает  шею.  Он
пытался сопротивляться ей, и от этого темнело в глазах.
     - Да ты с ума сошла, мам!.. Ты что про  меня говоришь?.. Ты что сплетни
распускаешь про родного сына?!
     - Какие сплетни,  Костя? Ведь так и было.  А у  меня на душе  накипело,
Поли рядом нет, поделиться не с кем...
     -  Но я  его не убивал! -  рот  уже стягивало вниз, и слова вырвались с
мычанием. - Я скажу, скажу....  Всего  несколько раз стукнул. Понимаешь?.. И
то не сильно. Кочиневскому от меня больше досталось!
     - Люди  видели... Ребятам своим  приказал  бить, а  это ведь  еще хуже,
чужими руками-то. Сам убивал и другого человека заставил, за собой  по крови
потащил...н знал,  что судорога может скрутить все тело, и, чтобы удержаться
на ногах, схватился за  спинку стула. Речь  отнялась, язык вздулся, сделался
деревянным, а мать сидела, качала опущенной головой и говорила.
     -  Я  все  боялась, когда  ты пацаном был.  Думала: ввяжешься  в драку,
пырнешь кого ножиком - вот беда-то будет. А ты как-то пережил, спасся - и на
тебе! Когда уж  радовалась  за  тебя, по телевизору  смотрела  и  думать  не
думала. Ты за  молодость и наверстал, взял  и парня убил.  Ох, знать бы,  не
пустила, на руках и ногах повисла...рюков хотел крикнуть  ей: "Замолчи!", но
лишь стонал, а она смотрела себе на колени и ничего не видела.
     - Да как  знать-то?  И как тебя удержишь,  раз  пошел за свою молодость
счеты сводить? Не догадалась я, зачем ты в люди выходил,  в депутаты. На что
вам эта неприкосновенность, раз  вы там все хорошие да справедливые? Вон для
чего, оказывается. Всем закон пишете, а  вам не  писан. Уж лучше бы умереть,
чтобы не знать, не  видеть...отом мать лишь шевелила губами -  терялся слух,
но Крюков этого не понял и думал, что она молится. Он хотел поднять стул, но
перекладина  спинки выскользнула из скрюченных рук. Тогда он схватил  ее  за
горло и прижал  к кровати. последний миг  перед глазами мелькнуло лицо чужой
старухи с пеной у рта, и больше он ничего не видел. Все остальное  было  как
во сне: кто-то его скручивал на полу, стягивал руки за спиной, выламывая  их
из тела, а он думал, что скоро проснется и этот кошмар кончится...

     Дня три после встречи с Крюковым Зубатый места себе не находил, не один
раз и  покаялся, что разговаривал  резко, а с ним надо было, как с ребенком,
как  с больным,  и  не раз  оправдал себя  -  как  же еще  говорить  с таким
человеком? Который  даже  смерть  сына использовал против него?  После этого
что, в уста его целовать?
     И Василий Федорович,  ничуть  не смущенный услышанным, в зависимости от
настроения Зубатого, поддакивал ему и изредка повторял:
     -  Думал я, у  многих там с головой беда,  но не до такой  же степени.а
Соринскую Пустынь, забытый  властями угол,  куда  в  последний раз  приезжал
начальник в  ранге председателя сельсовета лет десять назад, появление целой
компании  высоких чинов произвело сильное впечатление, и разговоров  было на
две недели.  Каждый день к Василию Федоровичу  кто-нибудь приходил, вроде бы
по  делу,  но  на  самом  деле  порасспросить  его  гостя  и  пересказать  в
собственной интерпретации всю историю с приездом  главы администрации района
(который  оказался в  свите), начальника милиции  и  налогового  инспектора,
которого  никогда  в глаза не видывали.ока  Зубатый разговаривал с Крюковым,
местное  начальство прошло  всю деревню вдоль и поперек, проверили паспорта,
переписали жителей  поименно  и даже  хотели огороды  померять,  но  длинной
рулетки  не   нашлось.  А  потом  собрали  народ,  выбрали  старостой  Ивана
Михайловича и объявили, что  жители еще с советских времен не  платят налоги
за землю и  недвижимость, поэтому следует наложить на всех штраф и обязать в
течение короткого времени погасить задолжность. Дескать, в Америке вы бы уже
все сидели в тюрьме за такую провинность. И каждому сумму назвали, но,  мол,
в  связи с  крайней  нищетой  населения налоговые  органы  прощают  неуплату
прошлых лет тем,  кто  живет здесь постоянно,  а дачникам  никакого прощения
нет, и если не заплатят, опишут имущество по суду. Но в любом случае с этого
дня и впредь платить будут  все поголовно без всяких скидок  на старость.  А
кто  откажется, вычтут  из  пенсии.о есть, получилось  так, что появление  в
Соринской  Пустыни Зубатого  навлекло  беду,  о  чем ему,  не  стесняясь,  и
сказали.  Не  приехал  бы  сюда,  так  бы  и  жили, ни  к какой  области  не
приписанные и  свободные.  Знали бы один рыбнадзор,  а  тут,  выходит, самый
главный начальник -  налоговый  инспектор, который  никому  не  подчиняется.
Теперь  начнут ездить да обирать. А раз ты  из  Совета Федерации, нельзя  ли
похлопотать, чтобы оставили как было?днако скоро налоговые страсти улеглись,
жизнь в  деревне вернулась  в прежнее русло, поскольку встал  лед на Соре  и
надо было возить сено с покосов из-за реки, пока снегу  не навалило.  Каждое
утро Василий Федорович запрягал мерина и уезжал на ту сторону, и в это время
прибегал Ромка погреться на русской печке. Обычно лежал, подперев  головенку
руками, и рассказывал последние новости.
     - Завтра я буду у вас ночевать, - однажды сообщил он. - Мама с бабушкой
пойдут в магазин.
     Ближайший  магазин  находился  в  деревне  Макарьино,  за тридцать пять
километров...
     - Но это же далеко! Как они понесут продукты?
     - На саночках повезут.
     Он промолчал, а  когда Василий Федорович привез сено, и они сметали его
на поветь, взял Ромку за руку и  повел домой.  Обе Елены занимались уборкой,
но идеального  порядка здесь было  не  навести, поскольку везде, где  только
, даже под столом,  лежали дрова -  чтобы  лишний раз  не  выбегать  на
холод. Окна затянуты  пленкой, так что мир виделся мутным и расплывчатым, на
северной стене -  старый ковер с пола, прибитый  досками крест-накрест, а на
полу -  несколько пластин войлока. Все сделано неуклюже,  по-бабьи, но  тема
утепления дома обсуждению не подлежала.
     - Я  завтра  еду  в  магазин,  - между  прочим  сказал  Зубатый. - Вам,
случайно, ничего не нужно?ни переглянулись, и старшая сказала сдержанно:
     - Мы тоже собирались...
     - Тогда часов  в  девять и поедем!  И Романа  возьмем.н сразу же  ушел,
чтобы женщины не передумали.
     Наутро младшая Елена с Ромкой вышли из  дома, едва он появился на улице
- значит, собрались и ждали. Он волновался и  радовался от предвкушения этой
поездки, в дороге  и поговорить, и помолчать, испытывая те чувства, что
возникли,  когда  он  напросился переночевать -  с  того  случая  они больше
никогда не  оставались  один  на  один. То  старшая Елена рядом, то  Василий
Федорович, а деревня маленькая, все на виду.
     Реку перешли пешком,  по санному следу, и  пока  прогревался двигатель,
Елена приблизилась к Зубатому, посмотрела пристально и вдруг спросила:
     - Вам Ромка сказал, что мы собираемся в магазин?
     - Ромка, - признался он.
     - И вы решили сделать жест?
     -  Я  ничего  не решил, я просто хочу в магазин.  Рыба  надоела.лена не
поверила, сказала в сторону:
     -  Прошу  вас, больше не  делайте  таких  жестов. ему вдруг  стало  так
обидно, что в челюсти защемило.
     - Знаете,  это уже  ни  в какие ворота!.. Вы что  же, решили,  я  стану
спокойно  смотреть,  как  вы с матерью ходите  в магазин за тридцать верст?!
День  туда и  день  назад? Да еще  с санями,  когда машина есть?! Все  имеет
пределы, в том числе и самостоятельность. Гордость без разума - гордыня!
     Хорошо, что Ромка сидел в кабине и ничего не слышал.
     -  Я привыкла. Вы думаете, это первый раз? Все лето ходим, когда  сухо,
ездим  на велосипедах. Прошу вас,  не  старайтесь угодить. Угодливые мужчины
обманчивы.
     - Угодить? Вы считаете, я хочу угодить?!
     - А что еще?убатый выдержал ее взгляд.
     - Мне показалась, тогда, утром, между нами проскочила искорка...
     - Это от тоски и  одиночества, - грустно  и как-то уж больно продуманно
сказала она, будто диагноз поставила.
     - Вы кто по профессии, Елена?
     - Архите
     - Мне показалось, до Хирург. Вам нравится резать по  живому, чтобы
потом узнать, отчего умер больной.
     - Что-то не понимаю...
     - Например, с чего вы взяли, что я одинок?
     - Вы в деревню приехали, здесь ничего не спрячешь. Тут за тобой незримо
наблюдают,  слушают,   анализируют   каждое  слово.убатый   развел   руками,
соглашаясь, однако тут же воспротивился.
     - Но я не тоскую! Мне здесь хорошо.
     - А мне плохо, - вдруг призналась она. - Так холодно... Но я привыкну.
     Она  села на заднее сиденье  вместе  с Ромкой,  который будто  бы точку
поставил:
     - А у моего папы такая же машина, только лучше.
     Потом  он  болтал без умолку, а они  всю дорогу молчали  и лишь изредка
переглядывались  через  зеркало  заднего обзора.  Когда подъехали  к  селу с
полуразрушенной церквушкой, Елена сказала со вздохом:
     - Сейчас случится то, чего я больше всего боюсь.
     - Что случится? - тревожно спросил Зубатый.
     - Нас увидят вместе. А здесь меня с детства знают.
     - Чего же вы так боитесь? Пересудов?
     - Не знаю...
     - Если  хотите, оставим  машину в кустах.  И пойдем с разных  сторон.на
снова засмеялась, глядя в окно.
     -  Это еще хуже!.. Родина, Анатолий  Алексеевич,  тем  и  отличается от
других мест, что мы живем здесь, как обнаженные,  даже без пеленок. Вот и вы
здесь без помощников, без свиты, без охраны...
     И словно напророчила!е скрываясь и не прячась, они прошли по  магазинам
и вагончикам, приспособленным под магазинчики, закупили продукты,  загрузили
в машину и отправились в  обратный путь.  В голове вертелась мысль позвонить
Маше,  телефон  здесь  работал,  но в  последний миг передумал:  очень уж не
хотелось в этот день услышать что-нибудь неприятное. неприятность уже шла по
пятам. Едва  Зубатый выехал на дорогу, как сразу заметил широкий след джипа,
замявшего   его  утренние  следы.   За  селом  остановился,  осмотрел  следы
протекторов и сел грустный.
     - Вот вам  и  охрана! Похоже, мой  телохранитель...  А может, еще  кого
принесло. Она искренне и весело рассмеялась.
     - Какое смешное слово - тело-хранитель! А душехранители бывают?
     - Наверное, он один на всех. И это Бог, - серьезно сказал Зубатый.
     Джип стоял на берегу, а возле уреза  воды чернела широкая полынья: судя
по следам,  горячий  кавказский  скакун пытался перескочить реку по  льду  и
провалился, благо, что на мелком месте. Они нагрузились рюкзаками  и сумками
и пошли к дому Елены. Из окон Василия Федоровича перехода через реку не было
видно,  и  в  голову  пришла  мальчишеская  мысль, спрятаться  где-нибудь  и
отсидеться, пока начальник охраны не уедет.
     -  Мы приехали! - объявила  она, переступая порог.  это "мы", воз,
сказанное о ней и Ромке, неожиданным образом согрело и его.
     - Ну, я пойду, - разгрузившись, засобирался он.
     - Почему они вас преследуют? - спросила старшая.
     - Власть - она как рыболовная сеть,  - объяснил Зубатый.  - Попадать  в
нее легко и даже приятно, а самому потом не  выпутаться. Ты  уже никто,  а в
тебе еще тысячи крючков, того и гляди, возьмут за жабры...
     - Может, вас спрятать? - предложила младшая.
     -  Куда?  - махнул  рукой и пошел,  будто  на казнь.асилий  Федорович с
Хамзатом сидели за столом и пили чай.
     - Кто показал дорогу Крюкову? - без всякой подготовки спросил Зубатый.
     - Кто показал?! Сам нашел! - сразу взвинтился начальник охраны. - Долго
искал, ко мне подходил, спрашивал - я не сказал. Кто-то другой сказал.
     - С чем приехал?от начал тоже без подготовки.
     -   Три   толстяка   власть  взяли.  Сказали,   область  не  может  без
руководителя, без ответственного, триумвират сделали. Будем отвечать за все,
объявили. Законодатели  поддержали, говорят, новые выборы  объявим, Марусь -
губернатор!...  Одна  часть народа  поддержала,  вторая  против, за  Крюкова
кричат. Три демонстрации было возле администрации, каждый раз драка, милиция
палками  разгоняла,  пожарной  машиной.  Арестовали  сорок  человек.  Москва
недовольна,  прокуратура недовольна,  все  отменяет, а  три  толстяка  опять
пишут, пишут. Кризис, Анатолий Алексеевич.
     - Где Крюков?
     - От  тебя приехал -  в  больницу  лег.  Мать  его лежит,  он  лежит...
Симулянт! Выкрутится хочет.  Зачем  на  выборы  пошел? Зачем  воду  мутит? А
Марусь что делает? Зачем против закона  идет? Кто его в Москве поддерживает?
Кто защищает?убатый на минуту проникся беспокойством и возмущением Хамзата и
уже думать начал, анализировать ситуацию, и  вывод  напрашивался: Марусь всю
жизнь при нем был на вторых ролях, и вот появилась возсть стать первым.
Последняя  возсть.  Если сейчас  на  волне беспорядка  и безвластия  не
поднимется, не  выскочит - падение  будет  сокрушительным.амзат,  как пряха,
захватил и уже начал  впрядать его мысли в свои, но на глаза Зубатому  попал
Василий  Федорович,  спокойный  и  одухотворенный.  Сидит,  попивает  чай из
большой кружки вприкуску с сахарком и смотрит куда-то в пространство.
     - А что ты  от меня хочешь? - опомнился он. - Ты же не проинформировать
явился?
     - Конечно,  нет!  За  тобой приехал, все ищут,  все ждут. Центризбирком
ищет, Генеральный прокурор, Савчук-прокурор, журналисты московские, местные,
всякие партии - все!
     - Я никуда не поеду! - отрубил он.
     -  Как не  поедешь? Когда  бардак,  измена,  путч -  ехать  надо!  Тебя
послушают, ты авторитет, люди уважают!
     -  Что же они  меня прокатили-то,  люди? Что же  они поверили,  будто я
родного сына до самоубийства довел?
     - Не надо обижаться! Простить надо!
     - Ты по чьей инициативе уговаривать приехал? Кто послал?
     - Сам приехал! Никто не послал! Я слышу, что люди говорят. Они говорят:
при  Зубатом порядок был, а Крюков знает: ему  не сделать, как  при Зубатом,
боится,  не хочет губернатором. Ему в Москве нравится, а как надо в  области
руководить, чтобы  назад  взяли?  Он сейчас  думает,  как  из драки выйти  с
красивым лицом...
     - Меня это не интересует, - прервал его Зубатый. - И больше не приезжай
с такими разговорами.
     - Как приезжать?
     -  На  рыбалку,  например, мы  скоро заманы поедем ставить.  Или просто
отдохнуть, в бане попариться.
     -  За  полторы  тысячи  километров  в бане  попариться? У-у,  какой  ты
нехороший стал,  совсем  ничего не понимаешь. Я тебе дурного советовал? Хоть
раз подставил? Под монастырь подвел?
     - Я  сам под него подвелся, - засмеялся он. - И знаешь, спокойно стало.
Вот сегодня  в магазин  съездил -  так радостно было,  такое событие...амзат
обиделся серьезно, чаю не допил, встал, надел куртку и сказал с порога:
     - Как   сидеть  в деревне? Там власть сама  в  руки идет, на  гору
подниматься не надо. Он сидит!..
     * * *
     На следующий день  с утра Елена привезла  Ромку с корзиной на саночках,
завела его в дом поздоровалась и сразу обратно.
     - Вы не за грибами ли нацелились? - спросил Зубатый.
     - Так  рябина поспела! - спохватился Василий  Федорович и засуетился. -
Мы всегда  после первых  морозов  берем. Ну-ка, Алексеич, запрягай  мерина и
езжай! Пока птица  ягоду не спустила, да пока наши старухи не сбегали. А  то
всю вытащат! Рябина у нас редкость сладкая, наравне  с земляникой идет. А по
природе греческая, говорят, ее еще Арсений принес и посадил.
     - Кто такой Арсений? - торопливо одеваясь, спросил Зубатый.
     - Греческий монах, монастырь основал.
Ранее   он  подобных   разговоров  не  заводил,  хотелось  расспросить   его
поподробнее,  но  на  пороге  стояла  Елена.  Она  собиралась  отказаться от
компании Зубатого  - видно было  по  движению губ и  рук -  но почему-то  не
смогла. Может, потому, что  не он напрашивался, а вроде бы Василий Федорович
посылал.
     - А ты не поедешь с нами? - спросил Зубатый на всякий случай, чтобы она
не заподозрила сг
     - Я с Ромкой останусь. Да и мне сегодня нельзя из дому выходить.
     - Это еще почему?
     - Сон видел, будто мы с Женьшенем рыбу ловим и ругаемся!.. Как ее увижу
-  за дровами выйду  хоть за щепкой, но поцарапаюсь до  крови. Это из-за  ее
вредности...  И сена  в  сани бросьте! Ладно,  закрывай  дверь, не  запускай
мороза!
     Зубатый запряг коня и выехал со двора.
     - Ну и куда же мы едем? - спросил, залихватски сбив шапку на затылок.
     - В монастырь, - сухо обронила она. - Только там рябина растет...
     Мерин  у  Василия  Федоровича  был редкой соловой масти,  с  извилистым
ремнем по хребту и  экстерьера прекрасного,  но  колхозные конюхи  испортили
хорошего  производителя.  Теперь  это  бесполое  чудо  плелось  вразвалку, с
совершенно отрешенным  видом,  невзирая  на  свистящий пастуший  кнут. Когда
физик-ядерщик Зубатый работал директором  конезавода, один цыган научил его,
как  разогнать  самую  ленивую  лошадь:  под  обшивку  хомута вставляли  или
привязывали большую  осиновую ветку с сухими листьями. Тень  над  головой, а
главное, неотступный шорох  так пугали коня, что еще сдерживать приходилось.
Подобную ветку  Зубатый по пути  отыскал и привязал,  как  надо, но, похоже,
конь не  знал  о  цыганских  приемах  или  давно  обиделся  на  весь свет  и
откровенно  презирал его - ни  толику  шага не увеличил. Брел  по  целинному
снегу,  фыркал и  ни на что не обращал внимания.у и пусть!   было долго
ехать  вместе,  сидеть на сене, опираясь  спиной на прясло и  почти  касаясь
плечами, делать  вид, что занят понуканием коня и вожжами, и, даже от самого
себя  втайне, испытывать почти  электрический  ток,  бегущий  между ними. Он
понимал, что Елена вынуждена принимать помощь, и это ее будто бы  оскорбляет
или, по крайней мере, принижает  самостоятельность, поэтому  она  всю дорогу
смотрит в одну сторону,  провожает глазами сосны и выразительно  молчит.ерез
полтора часа тишины,  нарушаемой  шорохом снега  да редким посвистом  зимних
синиц, мерин притащил сани к монастырскому холму и встал на опушке леса, как
вкопанный. Елена взяла саночки  с корзиной и  ушла к разрушенным стенам, где
поверху, зацепившись за камни корнями, росла рябина. Так и не сдвинув коня с
места,  Зубатый  привязал  его к  дереву, отпустил чересседельник  и  бросил
охапку сена. Когда он поднялся в гору по следам Елены, она  уже отшелушивала
ягоды в  корзину.  На  вкус они  оказались  действительно сладкими,  а  сами
уродливые,  низкорослые кусты совсем не походили на рябину,  поскольку росли
лишь по гребням  полуразрушенных  стен и  напоминали что-то пустынное, вроде
саксаула, только листья и гроздья рябиновые.
     - Неужели и правда занесли из Греции? - спросил Зубатый, чтобы нарушить
молчание.
     -  Воз, -  обронила  она  и  добавила:  - Если  Василий  Федорович
говорит...
     - И когда же это было?лена пожала плечами и ответила так, будто хотела,
чтобы отвязался:
     - Не знаю... Спросите у него.
     Он  уже  решил больше  не приставать с расспросами,  полагая, что Елена
обиделась  на  них обоих,  но через  несколько минут  заговорила  сама и без
всякой обиды.
     -  Василий  Федорович  многое  знает.  Он как-то рассказывал  нам  и  о
монастыре. У нас здесь слаломная трасса была, на обыкновенных лыжах катались
вон по тому склону. Я  у него  два года в школе тренировалась... Вот  здесь,
где  мы  стоим, было языческое капище, и где-то глубоко  похоронен священный
камень,  которому  люди молились многие  тысячи  лет.  Его  этот самый  грек
Арсений  и похоронил, когда окрестил местное  население. Точно не  помню, но
будто бы сказал: как боги уснут, этот камень сам поднимется из земли и снова
встанет.убатого охватил озноб.
     - Боги  уснут?  Мой  прадед говорил,  боги уснули.  Значит, камень  уже
поднялся?
     - Не знаю...
     Он никак не мог привыкнуть к быстрой  и частой смене ее настроения; она
среди разговора могла сказать "не знаю" и замкнуться. Наверное, воспоминание
о прошлом настолько притягивало ее сознание, что  она лишь редко и ненадолго
вырывалась из него, как из  липкого, сырого тумана. Блеснут улыбчивые глаза,
зазвучит  смех,  нежный  голос,  которым  она  разговаривает исключительно с
сыном, называя  его "мальчик мой", и снова уйдет, как в  осеннюю  тучу...есь
обратный путь молчали и ели рябину из одной корзины, по ягодке. Иногда  руки
соприкасались,  бежал ток,  но  Елена  не  замечала  этого,  погрузившись  в
воспоминания, или не чувствовала, поскольку пальцы были ледяные. Зубатый так
думал, но она вдруг взяла его руку, подержала и выпустила.
     - Не нужно так назойливо. Это ведь не переночевать пустить...
     - Простите, - выдавил он, сдерживаясь, чтобы не засмеяться.
     И  эта  сдавленная  радость  заклокотала  где-то в гортани,  растекаясь
неожиданной  сладостью,  напоминающей  вкус  греческой рябины. И  неизвестно
отчего мерин вскинул свою  красивую голову и  сам, без кнута,  пошел  рысью,
словно укорачивая время их встречи. Зубатый пытался запомнить этот миг, свое
состояние и никак  не мог вспомнить, какой сегодня день и какое число. Мерин
двор свой знал, подкатил сани  к  воротам и остановился, шевеля боками - без
привычки подпалился. Елена поставила корзину на саночки.
     - До свидания.убатый все-таки рассмеялся.
     - Я забыл,  какой  сегодня  день! Представляете?  Забыл! Первый раз  за
последние тридцать лет!
     - Пятница, двадцать девятое ноября, - сказала она и покатила санки. это
время из дома выбежал Василий Федорович, почему-то в пиджаке и белой рубашке
- в той одежде, что был на похоронах Илиодора.
     - Алексеич! Сон-то в руку! Женьшень вернулся! Потом распряжешь, пойдем,
познакомлю!
     - Ну, пойдем! - Зубатый не мог да и не хотел сдерживать смех. - Сияешь,
как новенький полтинник!
     И  прежде, чем войти, они  насмеялись  вволю,  до  слез,  и лишь потом,
держась за животы и постанывая, пошли в дом. Василий Федорович пропустил его
вперед и радостно крикнул из-за спины:
     - А вот и постоялец! Тоже нашей  фамилии. переднем углу, на лавке, куда
обычно садился хозяин, полулежала  блаженная  кликуша  с  улицы  Серебряной.
Только без пальто,  в какой-то буро-зеленой одежине с широкими рукавами, и в
той   же  вытертой,  облезшей  куньей  шапке.о  сведениям  Хамзата  -  бабка
Степанида.н  не мог ошибиться,  потому что запомнил  это  лицо на всю жизнь.
Правда, она  сейчас выглядела иначе,  измученная,  бледная, с полуприкрытыми
глазами  -  краше в гроб кладут.на  не сразу отреагировала  на гостя, однако
веки приподнялись,  и  стало ясно,  что  и  она его не  забыла.  Серые  губы
шевельнулись, собираясь в трубочку, словно чмокнуть его хотела, но  так и не
расклеились.осле  приступа  неукротимого  веселья  в груди будто черная дыра
возникла,   куда   и   улетучилась   с  таким  трудом  накопленная  радость.
Опустошенный  и мгновенно огрузший, Зубатый стащил шапку и поставил корзинку
с рябиной.
     - Здравствуйте...
     Василий Федорович смотрел на них недоуменно и все еще улыбался.
     - Вы что же?.. Знаете друг друга, что ли?
     Как и  тогда, на Серебряной,  Зубатый  ощущал  полную  беспомощность  и
незащищенность. Эта дремлющая  старуха обезоруживала его одним присутствием,
но  разум цепенел  от  другого: казалось, от бабки  Степаниды  исходят некие
волны,  причем,  с  частотой и  скоростью  биения крови  в ушах.  Она  будто
пеленала его, стягивала руки, ноги и  голову так, что он стоял неподвижный и
окаменевший - не зря говорили, ведьма.
     - Ну дела! -  Василий Федорович суетился. - А где это вы встречались?..
Да ты садись, нечего потолок подпирать. На Женьшеня не обращай внимания, она
всегда такая возвращается: ни живая, ни мертвая. Теперь недели две  отходить
будет.  А может, больше.убатый по-прежнему стоял, не в силах отвести взгляда
от старухи, и хозяин что-то заметил, насторожился.
     - Ты что,  держишь его?  - подозрительно  спросил у  бабки Степаниды. -
Ну-ка, отпусти! Его и так тут вяжут по рукам и ногам.
     Старуха  шевельнулась и слегка  двинула рукой, мол, отстаньте, и тут же
Зубатый почувствовал  резкое облегчение, словно путы сняли. Он  перевел дух,
скинул куртку и сел на скамейку  у входа. И вдруг с тоской отметил про себя,
что их беззаботное  и приятное житье с Василием  Федоровичем кончилось, да и
вообще, с появлением этого Женьшеня в Соринской Пустыни все будет не так.
     -  Ну  что ты  сел? - опять пристал  Василий Федорович.  - Доставай вон
тушеную рыбу из печи и ешь. Потом будешь ответ держать.
     - Не хочу есть, - обронил он. - Чаю попью...
     - Ну, пей. А  на нас внимания не обращай. Я  Женьшеню последние новости
рассказываю.убатый потрогал чайник на топящейся плите, налил в кружку густой
шиповниковый  чай  и  присел  у  дальнего  края  стола,  боком  к  хозяевам,
отстранился, чтобы не слышать, но голос Василия Федоровича будто ввинчивался
в уши.
     - Дорка у нас три  месяца прожил. Последнее время лежал, не вставал, ни
есть,  ни пить не  просил. Все тебя  ждал, только сказать не  мог - писал на
бумажке, будто ты  ему какую-то молитву должна принести или заклинание. Мол,
дождусь, тогда и умру, а сил не хватило. Утром просыпаюсь - не дышит. Ну что
делать? Старухи собрались,  отпели, как могли, ну и снесли на погост... Что?
В твоей сумке посмотреть?таруха  не издавала ни звука, но он  как-то понимал
ее, пошарил в полупустой клетчатой сумке и подал тоненькую тряпичную скрутку
- она не взяла.
     - А, это ты для Дорки несла! - догадался Василий Федорович. - Неужто та
самая молитва? Вот  бы почитать... Да ладно,  не  буду. Что  ты сердишься? Я
тебя столько ждал, а ты  сердишься. Давай повременим, зачем сразу в огонь?..
Да кому  она  попадет?  Спрячу, а потом, может, ты сама сподобишься...  Сама
помолишься,  тебя же  учили... Или  человек  какой  появится,  способный...н
нехотя встал, открыл дверцу плиты, но прежде  чем бросить свиток в  огонь, с
оглядкой  развязал  тряпочку и развернул серую  бумажку. Но в следующий  миг
словно подзатыльник получил - швырнул все в огонь и захлопнул дверцу.
     - Да ладно, я только глянул, - оправдался, дуя  на обожженные пальцы. -
Давай-ка  я  тебя в горнице  положу, дремлешь ведь на  ходу... Ну  вот, хоть
поспать согласилась. Проспишься - человеком будешь.н взял ее на руки, унес в
горницу и скоро вернулся, затворив за собой дверь.
     - Ну что, давай рябину откатаем? - спросил весело. - Наконец-то уснула.
Как вернется - просто беда...
     - Что с ней? - шепотом спросил Зубатый.
     -  А каждый раз так!  -  легкомысленно  отмахнулся Василий Федорович. -
Приходит немая, ни  тяти,  ни мамы. Отлежится недели  две, отходит...Ты  мне
скажи, откуда ты ее знаешь?
     - Встречались как-то, на улице, - попробовал увернуться Зубатый.
     - Ладно, не  ври. Что-нибудь  наговорила? Наплела?  - он достал  из-под
лавки деревянный желоб, вытащил из-за печки таз. - Не обращай внимания...
     - Как не обращать? Она мне такое сказала...
     - Забудь.
     -  Не  забуду.  Я  ведь  из-за  ее  пророчества  здесь  оказался.асилий
Федорович рассердился, со стуком поставил желоб в таз и взял горсть ягод.
     - Говорю ей,  не болтай, не  расстраивай людей!..  Человек раз на свете
живет, ну зачем его мучить, зачем ему знать,  что было и  что будет? Нет, ей
не терпится, вот и немеет от этого! Боженька ей язык укорачивает, наказание,
чтобы не дразнила людей!
     Он  бросил  ягоды в  желоб  - мусор  прилип, а  рябина  скатилась в таз
чистой.
     - Дело в  том, что она сказала правду, - признался  Зубатый.  -  Ко мне
действительно  приходил  старец,  юродивый...  Говорят,  босой, в рубахе,  а
зимой...  Кричал у администрации, а я  не послушал  его, не  принял да  и не
видел. А старец назвался моим прадедом, Зубатым, Василием Федоровичем. Потом
его  в милицию забрали, отправили в психбольницу...  В  общем, обрек  его на
геенну огненную.асилий Федорович отложил в сторону желоб и вынул сигареты.
     - Вот оно что... А что кричал?
     - Боги спят. Не шумите, люди. Пробудите до срока - беда будет.
     Он вскочил, метнулся было к дверям горницы,  но тут же вернулся, присел
к печке и закурил от уголька.
     - Что ж ты мне не сказал?
     - Почему не сказал? Говорил, имя его называл, полный твой тезка.
     -  Да по  имени  его  никто  не  знает,  бестолочь!  Они все  там  были
безымянными! Только  монахи, как Дорка, имели имя, да и то не  природное.  Я
про твоего прадеда слышал. И даже вроде его видел, в пятьдесят третьем году.
     Василий Федорович замолчал, потягивая сигарету. Зубатый не выдержал:
     - Ну, говори, говори! Что ты душу тянешь?
     - Да  погоди ты! Я вспоминаю!.. Два раза я этого человека встречал. Или
похожего на него.  Первый  раз когда  из армии  пришел в пятьдесят  третьем.
Тогда у нас в колхозе появился  какой-то пожилой  мужик,  борода седая, ниже
пояса.  Но еще  не старик и одетый, как ты говоришь,  и босиком. Хотя  тогда
многие босиком ходили, у нас с братом одни валенки на  двоих были... Но не в
марте же бегать разутым! А как раз  Сталин помер,  и везде траур был, всякое
веселье  запретили, и  только  одна  музыка  по  радио  играла.  Точно,  как
сейчас...  И вот пришел  он  и  спрашивает: чего вы  скорбите  и ревете? Ему
говорят:  вождь    Он  будто  засмеялся  и сказал: дескать, одурели  вы
совсем,  люди. Боги  спят -  вот горе-то! Оттого, мол, весь этот  бардак  на
земле  творится,  войны,  революции,  болезни,  голодуха.  А  теперь  еще  и
те.. Да  глядите,  говорит, сильно  громко музыку не играйте. Разбудите
богов, еще  хуже  станет.  Слышать я сам не слышал,  но  видел этого мужика.
Высокий такой, худой,  у правления  колхоза  стоял.  Мы  еще посмеялись - во
какую бороду отрастил. Молодые были, веселые, да  и народ после войны всякий
бродил: то  обнищавшие беженцы, то побирушки, то бездомные. Вот  тогда я про
спящих богов  и услышал. Вспоминал потом и  думал:  как это  боги -  и спят?
Вроде такого  не может быть, не люди же. Наш уснул, мусульманский, китайский
- все сразу?  Надо было  у Дорки спросить, но тот бы вряд ли сказал. Хоть  и
монах был, но о Боге не любил говорить и вообще на религиозные темы. И когда
молился - не увидишь, все тайно. Что спросишь - один ответ: думай сам.
     -  А где он жил в последнее время?  - воспользовавшись  паузой, спросил
Зубатый.
     - По дворам ходил, - почти как старшая Елена ответил Василий Федорович.
- Его везде принимали, он как святой у нас был, а говорили - дурачок...
     - Откуда же он появился?
     - Из пещерного  монастыря  вышел. Там  людей когда-то много было, Дорка
последний остался, потому как был самый молодой.
     - Здесь еще и пещерный монастырь есть?
     - Был. Уж  лет тридцать,  как обвалился. Про это надо Ваньку  спросить,
Ивана  Михайловича.  Он  с  милицией  ходил на  обыск.  Думали,  там  золото
спрятано, а там одна медь оказалась, всякие безделушки.  Он оттуда целый воз
притащил этого добра, хотел музей  сделать,  но  так все и  пропало или себе
забрал...
     - Но если боги уснули, значит, камень поднялся?
     - Какой камень?
     - Священный, который Арсений зарыл?
     - Говорят, поднялся...

     По преданию Соринская Пустынь была основана в четырнадцатом веке  неким
греческим  монахом Арсением,  пришедшим с двумя братьями в  глухие  леса  на
берега  озера Сора,  в край,  где еще не  знали  христианской веры и  ходили
молиться в рощенья, раскладывая огни и устраивая пляски бесовские.
     Неизвестно,  по  каким  соображениям,  говорят,  чтобы  язычникам  было
привычнее, но первый деревянный храм и кельи поставили в  месте непотребном,
поганом - прямо на капище, в священной роще  у  озера, на самом высоком яру.
Через тридцать семь лет, когда сменилось поколение и большую часть населения
окрестили и научили молиться по-новому, а  меньшую, несмиренную,  посадили в
сруб  и  предали  огню,  Арсений  собрал  народ и  с его позволения  закопал
священный камень  на большую глубину. Будто бы вскоре после этого грек  лег,
чтобы умереть в страстную неделю, и в  понедельник  благополучно  скончался.
Говорят, в момент его смерти начался сильнейший пожар и деревянный монастырь
за  час сгорел дотла.  Целыми  остались  лишь  косточки  самого  основателя,
которые впоследствии стали святыней.идимо, к тому времени таких подвижников,
как  Арсений,  уже не  было, Соринскую  Пустынь забыли  на  долгие  годы,  а
новокрещеные  вспомнили старую веру,  дескать, Бог  узрел неправду,  покарал
христианское  капище,  и   на  месте  пожарища  снова  начали   раскладывать
огни-сварожичи.ишь  к  концу  пятнадцатого  века в  этом  забытом Богом углу
появился безымянный монах-болгарин, будто бы  искавший святые  мощи Арсения.
Несколько лет рыскал среди язычников поганых, терпел унижения и насмешки  и,
когда нашел останки своего единоверца, перенес их  с мерзкой горы от  капища
вниз, возвел над прахом  часовенку, затем срубил келейку в  устье реки Соры.
Мало-помалу сюда потянулись  другие  иноки,  обжили место,  построили храм и
вновь стали просвещать и крестить строптивых язычников. опять большую  часть
просветили и окрестили, а меньшую, непокорную, богохульную  и ведьмаческую с
помощью новокрещеных вывели на реку, продолбили прорубь  и спустили под лед.
середине шестнадцатого, при Иване Грозном, в Соринской Пустыни насчитывалось
девятнадцать насельников,  семьсот пятьдесят  душ  крестьян и ремесленников,
приписанных к монастырю, много скота, пушных, рыбных, смолокурных, дегтярных
и прочих промыслов. Две деревянные церкви и все монастырские постройки тогда
находились в устье, на низком, в иные годы подтапливаемом берегу.  Место это
было замечательно тем,  что  дважды в год, весной и осенью,  мимо проплывали
купеческие  суда,  по  пути  на  ярмарку  и  обратно,  а  зимой  из  обители
снаряжались обозы с мороженой рыбой. Монастырь быстро развивался, богател, а
скоро  неведомо  за  какие  духовные  заслуги  избавился  от  вечной  судьбы
заштатного,  заложив   каменный   осьмиглавый   собор,  келейные  палаты   и
стену.реческий  митрополит  Паисий Лигарид,  торгующий в Москве табаком (это
уже при  Алексее  Михайловиче), посетил  отдаленную обитель,  вроде бы  тоже
ходил поклониться мощам Арсения, однако возвратившись, написал, что тридцать
шесть  насельников  ее,  в основном, иноки,  пришлые  из разных  монастырей,
пребывают в лени, рукоблудии и чревоугодии, трапезничая с утра до вечера,  с
серебра и злата хмельное зелье пия. А иконы, утварь и облачение там ценности
великой,  ибо украшены золотом  и дорогими каменьями, которых и при дворе не
сыщешь.очно  неизвестно, с  какой целью писался этот  донос, воз, чтобы
призвать братию  к порядку, но  скорее всего, учитывая личность и авантюризм
грека,  с  мыслью  поживиться  за  счет богатой  Соринской  Пустыни.днако ни
патриарх, ни государь навести порядок не успели: Господь сам узрел и покарал
сребролюбцев-чревоугодников  смертью лютой.  Наводнение случилось опять же в
страстную  неделю ранней Пасхи,  во  вторник, и позже сплавлявшиеся вниз  по
Соре купцы обнаружили полностью затопленный и смытый с лица земли деревянный
монастырь, в том числе, снесенные льдом, недостроенные каменные сооружения и
стены. Подобное  наводнение, как  морозы  и засухи, случаются в  этих  краях
примерно  один раз в сто лет.  Кого выловили из полых вод, положили в  землю
без отпевания.о монаху Митрофану, местному уроженцу, знающему характер Соры,
удалось чудом спастись, и он, раскаявшись, вывез на трех  подводах  и где-то
закопал  монастырскую  казну, всю  золотую  и  серебряную  утварь,  оклады и
кресты.  Приняв обет молчания, он возродил обитель  с  жесточайшим уставом и
абсолютным аскетизмом, только теперь на старом месте,  то  есть, в  рощенье,
которое никогда не  затапливалось. И  называться он  стал Арсеньев Соринский
монастырь.  По  преданию,  сам  Митрофан  до   пострига  был  ремесленником,
медником-жестянщиком и потому  собрал  мастеров и  организовал  при  обители
мастерскую, где чеканили и отливали изделия исключительно из меди,  презирая
серебро  и золото.  Торговые же  пути оставались вечными, не подвластными ни
стихиям, ни,  пожалуй, божьим  карам,  поэтому купцы  на  следующую  ярмарку
сбросились  и  в  течение  трех  лет  выстроили  каменные  храмы,  палаты  и
мастерские,  поскольку  убоялись  гнева  Господня,  да и  не  желали  терять
дешевый,  прибыльный товар в виде медных окладов, меднолитых икон, крестов и
прочих  поделок  высокого  искусства  и   качества,  ценной  рыбы  и  мягкой
рухляди.есмотря на  строгость жизни,  здесь  все  равно что-то  происходило,
потому как время от времени  всех до единого насельников рассылали по другим
монастырям,  а  то  и вовсе сажали на цепь в  земляные тюрьмы, а в Соринскую
обитель  посылали  самых  стойких  духом  и   аскетичных  иноков,  чтобы  по
прошествии  десятка  лет  заменить  на  новых. Болтали самое разное: мол, не
выдерживают искушения бесом, не выносят строгости устава, впадают  в уныние,
вызывающее  помутнение рассудка и, как следствие, склонность к ереси  и даже
богохульству. То  им  видение случится,  придет какой-нибудь  святой и давай
проповедовать:  неверно  вы  молитесь,  не слышат  вас  на  Небесах, надобно
по-другому. И научит как. Иноки посчитают это за божье откровение и  молятся
по-новому, то на деревья, то на огонь или на солнце. А  оказывается, все это
погано  и непотребно, и происходит потому, что  монастырь стоит на языческом
капище, и  старые боги все время вредят  новым.ак или иначе, но существовала
легенда,  которую  многие  старики  помнили.  Будто  бы   в  пору   расцвета
возрожденной обители, ровно  за сто лет до событий семнадцатого года, пришел
некий странствующий инок проситься  в общину, однако ему  отказали только за
то,  что  весу в нем  было  за  четыре пуда -  слишком жирным показался,  не
подходил для  худой,  изможденной  братии.  Тогда обиженный  странник достал
мелок,  начертал на железных воротах с коваными крестами пятиконечную звезду
и  удалился восвояси. Говорят, этот  сатанинский знак оттирали всей  братией
целую  неделю и так отшлифовали металл,  что сияющую  звезду  поверх крестов
было видно еще в тридцатых, пока не  заменили ворота. вот спустя ровно век -
день в день,  вскоре  после  февральской революции,  в третий день страстной
недели  произошло событие, толком не объяснимое до сей поры ни атеистами, ни
церковниками: все насельники, включая послушников и даже наемных работников,
в одну  ночь покинули обитель и бесследно исчезли.оринская Пустынь  стояла в
священной  роще,  на горе,  и потому местные жители, помня древние заповеди,
рядом не селились никогда, ближайшие деревни и села  находились в шести-семи
километрах  по  берегам озера, и так получилось,  что  всю страстную  неделю
никто  в  монастырь  не приходил, поэтому исчезновение монахов обнаружилось,
когда  народ стал подтягиваться ко  всенощной  службе.  Каменная  обитель  с
крепостными  стенами  стояла,  как  покинутый  командой  корабль.  Все  было
оставлено так, словно иноки вышли на минуту и сейчас вернутся, еще некоторые
лампадки горели, а  все  требники  в соборе оказались открытыми на  отходной
молитве. Это обстоятельство родило  страшные слухи о  массовом самоубийстве.
Будто бы кто-то видел,  как насельники,  послушники, престарелые  безродные,
жившие при монастыре, приходящие работники и мастеровые - все, кто был в тот
час в Пустыни,  цепочкой вышли  на лед озера и разом прыгнули в  майну.ыло и
следствие, но толком проверить ничего не удалось, поскольку  наступили такие
времена,  что  событие это  растворилось,  будто  капля  в  море.  Монахов и
исчезнувших вместе с ними мирских людей никто больше не искал и нигде они не
объявлялись.днако с тех пор о Соринской обители, точнее, об этой горе, снова
утвердилась  слава  проклятого  места,  и  окрестные  жители  несколько  лет
опасались даже приближаться к монастырским стенам. Рассказывают, до середины
двадцатых все стояло опечатано еще царскими следователями  и в том виде, как
было  в памятную  страстную  неделю, разве  что  масло в лампадках выгорело.
Новая  власть  во  все  религиозные страхи  не  верила, добралась наконец до
лесного  угла  и  приспособила  пустующий  и совершенно  целый монастырь под
колонию для беспризорников. Шпана, собранная с вокзалов трех  губерний, жила
здесь под замком и по  правилам, пожалуй, более  строгим,  чем  монастырский
устав, однако портить и разрушать предметы культа не воспрещалось в связи со
всеобщей  борьбой против религиозных предрассудков. По крайней мере, за  это
не наказывали, и бывало, поощрялись  такие  игры, как например, соревнования
по метанию  камней в  настенные фресковые иконы,  которых  было множество на
храмах и часовнях. Конечно, раскапывать могилы никто не  учил, но  никто  не
учил  и  уважению  к праху предков, потому первое  надругательство порождало
второе.начала  вскрыли  раку  и  растащили  мощи  святого   Арсения,  затем,
воспитывая  в  себе  силу  воли,  а  заодно  с  надеждой  отыскать золото  и
драгоценности, разрыли  все могилы,  где лежали кости игуменов  и монахов. В
захоронениях  именитых людей, кто жертвовал на монастырь,  кое-что находили,
чаще  золотые  и  серебряные  крестики,  перстни, кольца и цепочки,  которые
превращались в валюту -  через караульных покупали табак  и самогонку. Время
от времени устраивался шмон, охрана все  отнимала и забирала себе - потому и
смотрела сквозь пальцы, как  гробокопатели  по ночам роются на  монастырском
кладбище или долбят стены и полы в храмах. По  мере перевоспитания некоторых
беспризорников отпускали на работы за ворота и без конвоя, поэтому в течение
нескольких  лет  перекопали  все  могилы  и  на  приходском  кладбище.  Пока
существовала  колония,  жители  ближайших  деревень   на  топорах  спали,  с
сумерками  девушек и молодых женщин запирали  в  амбарах и спускали собак.се
закончилось в тридцать третьем  году, неожиданно, странно и страшно, причем,
опять в ту же страстную неделю,  по  уверениям  местных  жителей, в четверг.
Событие  это иначе, как божья кара,  не  воспринималось, а все остальное уже
как следствие наказания. Скорее всего, воспитанники вскрыли могилу человека,
умершего  от сибирской язвы, либо от еще  какой-то неясной  и  очень похожей
болезни.  В  течение  нескольких  дней  колония  превратилась  в  госпиталь,
воспитанников в больницы не вывозили, вдвое усилили караул и пытались лечить
на  месте. По словам  редких очевидцев, мальчишки на глазах  превращались  в
скелет, в живую мумию и сгорали  за два-три дня. К страстной субботе в живых
не осталось  ни одного.  Погибли и  охранники,  в основном, жители окрестных
деревень, которых  тоже не выпускал из колонии специальный отряд ОГПУ. Потом
приехали люди  в газовых  масках,  собрали всех  умерших и  закопали в  одну
братскую могилу, залив ее  сверху полуметровым слоем бетона.  Сам  монастырь
обработали какой-то вонючей,  едкой  жидкостью,  заперли ворота  и  повесили
табличку  - опасная зона. Около месяца здесь  стояла  охрана, после чего все
уехали, и  Соринская Пустынь  надолго превратилась в пустыню. Приходили сюда
лишь  на приходское кладбище,  и то  со страхом озираясь  на замшелые стены.
монастыре  вспомнили  ровно через  одиннадцать лет, в сорок четвертом, когда
появилось  много  пленных.  Содержали здесь  только солдат  и  офицеров  СС,
вероятно, полагая, что  они все  вымрут. Но удивительное дело,  за  два года
существования  секретного лагеря военнопленных  от болезней не  умер ни один
немец,  говорят,  только здоровели,  работая на  свежем  воздухе - рубили  и
сплавляли  лес по  Соре.  Ходили они  практически без  конвоя, трудились  на
лесосеках вместе с  колхозниками, и  ничего особенного не случалось, если не
считать, что все немцы были немного не в себе - играют, бегают, хохочут, как
дети.  По некоторым сведениям, они первыми нашли жилище,  а точнее,  убежище
иноков и мирских, покинувших монастырь еще в семнадцатом году. Будто деревья
валили  по склону высокой горы, а снегу  было по  пояс, и глядь -  из  земли
парок  вьется.  Подумали,  берлога  медвежья,  и  попятились,  но  тут  снег
разверзся и встал высокий, белый  старик с крестом. Немцы обмерли от страху,
шевельнуться не могут, а человек спрашивает:
     - Кто вы, люди?
     - Немцы.
     - Почему вы здесь?
     - Мы военнопленные!
     - А что, - спрашивает старик, - война еще не закончилась?
     - Не закончилась, -  говорят, думая, что он говорит о Второй мировой, а
на самом деле старик имел в виду, конечно, Первую.
     - На чьей же стороне перевес?
     - На вашей, - отвечают. - Ваши уже к Германии подходят.
     - Ну, тогда  ступайте с миром, - и будто крестом  их перекрестил.  - Да
больше не воюйте.
     Будто после этого  все они и стали вести себя, как  ребятишки малые:  и
солдаты,  и офицеры:  в  прятки играют,  в догонялки  или в  жмурки - одному
завяжут глаза,  он  и  ловит  других. А поймает, все  хохочут  до упада.тало
известно  об этом от одного колхозника, который  рядом работал и все  видел.
Только  в  эту байку, напоминающую  анекдот, мало  кто верил, ибо  все сразу
задавали вопрос: на каком языке говорили немцы со стариком?
     Когда же  власти решили рядовых эсэсовцев отпустить  домой, а  офицеров
перевести куда-то в Сибирь, в другой лагерь,  произошло событие  редкостное:
солдаты отказались  ехать  в  Германию,  все  поголовно. Они просили  власти
оставить их в СССР и  обязательно в этом месте, мол, готовы  выполнять любую
работу  и  даже сидеть за колючей  проволокой, только чтобы жить в Соринской
Пустыни.  Говорят,  словно  больные  сделались,  разделись  догола,  в  ноги
начальникам кидаются, умоляют, плачут, волосы на себе рвут. НКВД заподозрило
какой-то  заговор,  рядовых вместе с  офицерами погрузили на баржу, зацепили
буксиром и утащили куда-то вниз по течению.
     Скоро сюда нагнали ссыльнопоселенцев - ворье, мошенников,  растратчиков
и прочую мелкую  сволочь.  Они сами срубили несколько бараков,  а крепостные
стены  и  ненужные  каменные постройки начали разбирать  на кирпич,  который
грузили  на баржи  и  сплавляли  по  реке.  И  вероятно,  находили  какие-то
ценности, замурованные в  кладку,  да еще местные нарассказывали  сказок про
борьбу   Митрофана   с   золотым   тельцом   -    короче,   снова   началась
кладоискательская  лихорадка. Еще  раз перекопали не только могилы, но и всю
монастырскую территорию и ближайший лес,  где до сих  пор  остались глубокие
ямы и  траншеи.  Подбирались даже  к  братской могиле беспризорников,  бетон
долбить  пробовали,  но  комендатура  выставила  часового  с  винтовкой.  По
преданию игумен схоронил казну и утварь между  двух  больших камней и сверху
поставил  третий, заклятый  камень:  ежели кто сдвинет  его  с места, тотчас
поражен  будет  гневом божьим. Так  вот,  на десяток километров вокруг,  где
находились  похоже  расположенные  камни,  все  было перерыто,  а  некоторые
подозрительные валуны расколоты на части древним способом:  вокруг разводили
костры,  нагревали,  а  потом  лили  воду.сыльнопоселенцы  тоже обнаружили в
шестнадцати километрах  от  Пустыни ушедших  из монастыря  насельников.  Шли
кладоискатели  в поисках  этих трех камней  по лесу  и  вдруг  заметили  два
огромных  валуна,  а  между  ними  еще  один, небольшой,  если  тронуть,  то
шевелится.  Встали возле, никто  свернуть  этот  камень не решается, боязно:
вдруг правда заклятый? Тогда один ворюга,  лихой парень, отчаянный, говорит:
я  столько нагрешил,  столько людей бритвами порезал, что мне в рай никак не
попасть, а в аду-то все равно. Взял стяжок ну и столкнул камень. Под ним лаз
оказался, такой узкий, что  человеку  не пролезть, а  среди них заморыш был,
его кое-как и  втолкнули в дыру. горе оказалась глубокая пещера, эдак метров
в  двадцать,  с  ответвлениями  и  крохотными каморками  -  вроде  монастырь
пещерный!  Заморыш поплутал  по ходам  и  обнаружил  там восемь человек, все
старики, многие  из  которых уже слепые  от темноты. Куда еще  спрятать
драгоценности? Только  сюда,  здесь  они  лежат!  В  благородство  воровских
законов  заморыш не  верил,  подумал, вынесу им золото,  а они  сразу меня и
порешат!  Вышел наружу и сказал товарищам, мол,  нету  там  ничего  и ходить
опасно, земля над головой шевелится. Они не  поверили, попробовали раскопать
вход пошире, но внутри что-то обрушилось, одному камнем по голове ударило, и
воры ушли восвояси, в других местах искать. А  заморыш потом вернулся, залез
в пещеру с пиковиной, хотел монахов пытать,  чтобы  золото выдали, но с  ним
что-то сделалось: нож упал и рука тотчас высохла, как щепка. Он другой рукой
ножик поднял - и другая плетью. Так  испугался, что кое-как выбрался на свет
и  бежать. Товарищи спрашивают, где был, что с  руками? Он  говорит, баланом
ударило...олжно   быть,   клад  так  и   не   нашли,  поскольку   никто   из
ссыльнопоселенцев насмерть поражен  не был.  Случилась другая напасть,  чему
поверить  было   очень  трудно,  даже  если   рассказывали  самые  правдивые
рассказчики.  Будто в  ночь с четверга на  пятницу страстной  недели  у всех
воров,  как у  того заморыша, напрочь отсохли руки, у  мошенников вылезли из
орбит и вытекли бессовестные глаза, у растратчиков, словно у ящериц  хвосты,
отпали языки, которыми  они слюнили  пальцы, чтобы отсчитывать себе казенные
деньги, а вся прочая сволочь оглохла и онемела. Это им такое наказание было.
Куда  дели последних  сидельцев монастыря, неизвестно, говорят, развезли  по
больницам, некоторых родные забрали, кто милостыню просить пошел или  просто
сдох  под  забором. Но с  тех пор никого сюда не присылали, в обоих каменных
храмах  законопатили  окна  и  двери,  оборудовали  вентиляцией  и  устроили
межколхозное семенное зернохранилище. Говорят, рожь  и ячмень засыпали прямо
через  световой барабан специальным погрузчиком, набивали храм под  завязку,
закрывали, и зерно до посевной не только не портилось, но и втрое повышалась
урожайность.днако  в первый год, как только в храмы загрузили зерно,  пришел
какой-то  старик,  походил вокруг, посмотрел, а потом подошел к кладовщику и
спрашивает:
     - День-то сегодня какой?
     - Вроде, четверг, - говорит тот.
     - А завтра, выходит, суббота?
     - Что ты, пятница!
     - Да нет, - возразил старик. - Пятница уже была, теперь будет суббота.
     И ушел. Кто такой  был, откуда? Говорят, все время кто-нибудь приходил,
являлся, грезился  -  место такое.тот  разговор вспомнили спустя семь лет, а
тогда  забыли  за ненадобностью.  И по-прежнему  дивились  бы  чуду  местные
агрономы, зарабатывая ордена, но перед  самой  посевной,  в  субботу, тот же
самый  кладовщик разговелся  немного  раньше  Пасхи,  напился и не закрыл на
кровле продыхи. А начался сильнейший весенний ливень, вода с крыш потекла на
зерно,  которое довольно  быстро разбухло  и  разорвало храмы снизу доверху.
Часть  стен упала,  часть  осталась  стоять  с  опасным  креном.  Кладовщика
арестовали, на допросах он вспомнил о старике, да только мистику во внимание
не приняли и его посадили. Испорченное семенное зерно стали возить скоту, но
коров пучило от такого корма, начался падеж и потому терриконы ячменя  среди
устоявших стен  проросли и превратились  в сырье для солода.  Местные мужики
кинулись к монастырю варить пиво, поначалу, говорят, возили его по  деревням
двадцативедерными кадками,  но однажды  стена  рухнула и задавила сразу трех
колхозников,   отцов  больших  семей,  кормильцев.  После  этого  начальство
пригнало бульдозеры, которые за два дня столкнули  проросший ячмень в озеро.
будто  этот  же  старик, очень  похожий на того,  что  в  пятьдесят  третьем
молодому Василию  Федоровичу попадался, снова появился в  Соринской Пустыни,
лет  семнадцать  назад  видели.  И  многие  его вспомнили,  даже  заговорить
пытались, дескать, постарел ты, а он ходит и будто не видит  никого. Походил
по улицам, во дворы заглянул, а потом погрозил пальцем и сказал:
     - Вот погодите,  будет вам и воскресенье!ту  его фразу до сих пор никто
растолковать  не мог,  одни  считали,  к  добру,  мол,  наконец-то  наступит
воскресение, другие же ничего хорошего не ждали...
     * * *
     По   скупым   воспоминаниям  последнего   инока   Илиодора   и  в  явно
приукрашенной   передаче   его   рассказов   Василием   Федоровичем,   побег
монастырской братии и мирских из Соринского монастыря в ночь со вторника  на
среду страстной недели  семнадцатого  года произошел следующим  образом: как
всегда  около  четырех утра монахи готовились к  службе  в  летнем Ильинском
храме, а по уставу  все находящиеся в обители  люди обязаны ходить на службу
вместе  с иноками и стоять от начала и  до конца.  Так вот, к  этому времени
возле  церкви  было  уже  человек  десять  мирских  -  мастеров-жестянщиков,
работавших  при монастыре, да и  монахи подтягивались  из  своих келий,  как
вдруг  земля  под  ногами  вздрогнула,  со  стен  храма  посыпалась  пыль  и
штукатурка  и разом погасли зажженные свечи, лампадки и  послышался  низкий,
утробный гул. Вначале никто  ничего не понял, и келарь снова начал возжигать
огонь, но  через минуту  у него под  ногами зашевелился каменный  пол,  а  в
алтарной части  вообще начал вспучиваться мыльным пузырем.  Все, кто  был  в
храме, с ужасом и молитвой на устах выскочили на улицу, земля содрогалась, и
люди едва  держались на ногах, началась паника и беготня, многие попадали на
колени, помня,  что  страстная неделя в монастыре  уже не раз  была поистине
страстной.  В это  время  кто-то и увидел сквозь распахнутые двери Ильинской
церкви свечение в алтаре и первым крикнул - знамение!
     Тут  и пошло -  знамение! явление! откровение! Кто-то  даже  Богородицу
узрел в виде Владимирской иконы.  Теперь все  на колени встали перед храмом,
побежали  за  настоятелем,  престарелым Паисием, взяли под  руки,  подвели к
трясущемуся храму, кричат в уши:
     -  Свет! Свет сияет!аисий  однако почему-то свечу  попросил и один, без
поддержки, на  негнущихся ногах пошел  в  двери. Монахи и мирские замерли от
божьего  страха,  многие, говорят, на глазах поседели, многие мирские, духом
слабые,  взывали  к Небу  с жалобами, мол, почему на  меня кару послал, ведь
дети  малые остаются - хорошего никто не ждал. А  Паисий вошел в храм, и все
нет и нет его, тут и земля перестала трястись, только гул слышится  да ветер
начался сильный,  с  вихрями.  Люди стоят на коленях,  каждый сам  по  себе,
словно перед страшным судом, каждый за свою душу молится, а среди братии был
старец один,  Азарий, тихий, немощный и нрава кроткого, тут же встал с колен
и говорит:
     - Да  полно  смерти ждать! Пора  идти  Паисия  выручать.  Благословите,
братья.го благословили, и он вошел в храм вторым И опять нет и нет,  полчаса
прошло, час, уже  совсем рассвело, ветер поунялся, и люди немного обвыклись,
головами  завертели, перешептываться  начали.  Здесь и  появились на паперти
Паисий с Азарием, и  от вида их  все обмерли: стоят, как два  молодца, спины
выпрямились, плечи  расправились, оба с непокрытыми головами.ут настоятель и
объявил:
     - Боги уснули. Камень из недр земных поднялся!
     А  все  знали  пророчество Арсения, устрашились, сбились в  кучу, будто
овцы в непогоду.
     - Что же нам делать? Что будет, Паисий?!
     -  Беззаконие  будет,  срам великий да омерзение. А  посему  должны  мы
немедля уйти с поганого места в земляные пещеры,  как первые христиане, дабы
веру сберечь, покуда спят боги.е только мирские, но и иноки, люди в духовных
делах опытные, будто зачарованные, слушали настоятеля и потом, по желанию, в
храм  заходили, чтобы  узреть, что в алтаре, где престол стоял, теперь стоит
круглый камень в  сажень  величиной  и от него  свет исходит. Прикоснешься к
нему - все болячки вмиг заживают, старые кости молодеют, да ведь сила-то эта
не  чистая,  поганая!  Тут  и  убеждать  никого  не  пришлось,  побежали  за
настоятелем  в  глухие леса,    сказать,  в  нательных  крестиках  - ни
требника не взяли, ни свечечки, ни инструмента какого.ще царские следователи
и некоторые опытные  люди, говорили, что подобные явления на высоких берегах
рек  и  озер  случаются,  что  бывают  оползни  и  сбросы, когда  часть суши
опускается  вниз и  наблюдается  нечто  вроде  землетрясения и  что еще чаще
бывает - камни выходят на поверхность, выдавленные мерзлотой, дескать, когда
на  полях они  каждую весну оказываются  - неудивительно,  а тут за  явление
приняли. Даже  приезжавший со  следователями архиерей  придерживался  той же
точки  зрения  и  еще обругал  исчезнувших  насельников, мол,  суеверны они,
поверили  в легенду и выдумку. Однако  никто и никак не  мог или, скорее, не
хотел   объяснить,  почему  камень  совершенно   круглый,   на  нем  имеются
начертанные лучи, расходящиеся от центра, а по краям двенадцать углублений в
форме чаш и  какие-то  надписи.ледователи  забрали камень,  как вещественное
доказательство, утащили его лошадьми к причалу,  а  там погрузили на баржу и
куда-то  повезли.  Но ниже  деревни Иловатой  ни  с  того  ни  с сего дно  у
деревянной баржи  треснуло, языческая святыня вывалилась и ушла на дно.  Где
именно, никто не  знал, поскольку баржа еще долго плыла,  покуда  совсем  не
затонула.ноки же вместе с мирскими прибежали к горе, которая прежде названия
не носила и впоследствии была именована Паисием горой Сион. Руками и палками
отрыли сначала яму малую, сгрудились там и просидели с молитвами до светлого
Воскресения, а  тут с раннего  утра  дождь пошел, земля разбухла,  и  пещера
начала заваливаться, двух человек засыпало, остальные едва выскочить успели.
Вот тогда зашли с другой  стороны, отыскали подходящее место и отрыли новую,
а чтобы незаметно  было, землю уносили за версту, как китайцы, в корзинах на
коромыслах. Живут так  месяц,  другой, третий,  немного отошли, одумались  и
появились сомнения, мол, зачем  мы  из обители-то  убежали? Хорошо ли  это -
бросать намоленное место, в земле  жить, хвоей да корой питаться?  Да  и что
значит  -  боги  уснули? Ведь говорят, Господь  не дремлет?  В  общем, смута
началась,  брожение,  мирские  стали  проситься   домой,  дескать,  вы   тут
разбирайтесь,  а нам к  семьям надо, детей  кормить. Иноки  их не отпускают,
однажды ночью связали всех и  закрыли в земляной келье,  мол, вы  свидетели,
пойдете  по миру,  безумные,  и  разболтаете, понесете  ересь в  народ.  еще
всеобщее  подозрение возникло, с чего это Паисий с Азарием, из  опоганенного
храма выйдя*, вдруг распрямились и помолодели? До сей поры самые энергичные,
хотя только воду  пьют? Короче, призвали  настоятеля к  ответу, а он сказать
толком ничего не может, даже среди монахов дискуссия возникла  по поводу сна
богов.  Пожалуй,  их  обоих  бы  кинули к  мирским, но настоятель  предложил
выбрать  созерцателя  и  послать  в  мир:  пусть  походит  и посмотрит,  что
творится. Выбрали такого инока, переодели и послали.оворят, три  месяца этот
созерцатель ходил  от села к городу,  смотрел,  наблюдал и вернулся в полном
отчаянии от того, что узрел. Только ему не поверили и еще одного заслали, но
тот пришел  с  вестями более страшными.  Поведал, что людей  прямо на улицах
убивают,  а священников  так конями рвут,  и  весь  народ живет  в страхе  и
унижении,  поскольку пришла власть иродова. Многие  поверили,  да кто-то  не
согласился,  и  тогда отправили  одного  мирского жестянщика, имени никто не
помнит.
     Ходил он до самой весны,  уж и потеряли его, думали, к семье  сбежал, а
он  возвратился  больной, избитый в кровь,  сказал,  люди теперь в  коммунах
живут,  жены  и дети  общие, в  церковь не  ходят,  но свои псалмы  поют под
сатанинскую  музыку. Самого  его  схватили  служители  власти  иродовой и  в
казематах держали, били насмерть, на раскаленную сковородку сажали, смолу  в
горло лили, потом на расстрел повели. Он же к стенке встал и начал молиться,
и  от этого  у стрелка винтовку заело, дергает, ничего  сделать не может,  а
ворота  были открыты,  и руки у жестянщиков известно, подковы ломают, взял и
задавил его - в общем, из геенны огненной вырвался.
     И все равно не все поверили, чуть ли не каждый сходил в мир, лишь тогда
убедились, что  и в  самом  деле спят  боги, коли  такое на земле  делается,
помаленьку успокоились и стали жить в пещере безвылазно.  Был ли  среди  них
Василий Федорович  Зубатый,  скорее всего, мирской, ибо  малых  детей  имел,
неизвестно.  Илиодор не помнил имен, да они  были и  не нужны в  пещере, где
человек  воспринимался  по образу, а  не по  имени.осле  того,  как пещерный
монастырь  обнаружили, оставшиеся в живых люди сами разбрелись кто  куда, но
порой  некоторые  из  них появлялись на родине,  слух  такой  был,  и вполне
воз,  что  прадед Зубатого не  раз  приходил в колхоз - и в  год смерти
Сталина,  и потом, с угрозой или радостной  вестью  на счет воскресенья.дним
словом,  полный  тезка  прадеда   особых  надежд  не   вселил,  его  старуха
по-прежнему лежала  немая, по  словам Василия  Федоровича, утратив  дар речи
оттого,  что всем говорит правду. Откуда приходил  босой безымянный  старец,
куда ушел, непонятно. Скорее всего, история с поднявшимся камнем  до сих пор
вызывала у местного населения если  не панический страх, то  боязнь, и никто
не  смел  толком  поговорить с появляющимися людьми.  Только как-то  Илиодор
прижился,  но  и  тот  не  знал  ни  имен, ни  мест,  где искать  оставшихся
насельников пещерного монастыря.   было сходить на развалины Ильинского
храма,  где  из земли  вырос священный  камень, или даже  к  Сион-горе, где,
говорят,  остались  на поверхности склона ямы  от  обрушенных пещер, но была
зима,  все было укрыто снегом,  а он казался стерильным и чистым, как  жизнь
младенца. тех пор, как вернулась бабка Степанида, Ромку не стали присылать к
деду,   видимо,   Женьшеня  все   в   деревне   побаивались,   даже  смелые,
самостоятельные  и сильные  Зубатые "девки",  а  воз,  помня  ее  славу
ведьмы, не хотели, чтобы она оказывала на мальчика какое-то влияние. Зубатый
обычно  находил  повод и шел в гости к Еленам, где его  встречали сдержанно,
позволяли немного пообщаться с Ромкой в доме и никогда не выпускали на улицу
вдвоем. А тут ни с того, ни с сего отпустили, поскольку Ромка стал канючить:
гулять  хочу, на  санках  кататься, в  снежки  играть  с  мальчишками Никиты
Зубатого.
     - Только  недолго,  - предупредила младшая.  - И  далеко  не  ходите.ни
успели выйти лишь на берег, где дети катались на  санках, и увидели знакомую
машину, спускающуюся  на  лед: в последние дни  река  промерзла,  и  Зубатый
перегнал свою машину в  деревню,  и сейчас по  его следу  катился  пятнистый
охотничий  джип  Ал. Михайлова.  Поскольку дорога в Соринскую Пустынь теперь
была известна даже ленивому, ожидать  было кого угодно, однако уж никак
не  режиссера,  о существовании которого в последнее  время  и не помнилось.
Зубатый  посадил  Ромку  в  санки, запрягся  и  покатил с берега  в обратную
сторону. Тот визжал от счастья, поскольку так быстро его ни мама, ни бабушка
еще не  катали. По  наезженной  деревне ехать было  хорошо,  однако за избой
Ивана  Михайловича дальше шел  лишь лыжный след, а снег заглубел, кое-где по
колено, и они  стали кататься от  поскотины до леса, по  лыжне.  Не прошло и
пятнадцати минут, как Зубатый увидел бегущую по деревне Елену.
     - Анатолий Алексеевич! - закричала издалека.  - Вы знаете,  кто  к  вам
приехал? Это невероятно!..на была почти счастлива, Зубатый никогда такой  ее
не видел.
     - Знаю, - сказал он.
     -  Что же не встречаете? Ему сказали, вы у нас, и он сейчас стоит возле
дома.
     - Он вам нравится?
     - Я в восторге от его фильмов и от игры! А мама его обожает!
     -  Тогда  придется  идти,  -  обреченно  проговорил  он.  -  Черти  его
принесли...
     - Вы не хотите с ним встретиться?е восторженность осыпалась, как мелкий
блестящий снег.
     - Конечно, хочу! - заторопился Зубатый. - Как же не встретиться, если к
нам в деревню пожаловал сам Ал. Михайлов?
     Она  всегда очень чутко  улавливала тональность  сказанного,  но сейчас
ничего  не услышала, вновь просияла  и забывшись, впряглась  в санки рядом с
ним.
     - Мама сказала, его нужно пригласить домой. Для нее это  будет событие!
Мы же оторваны от мира!
     - Приглашайте.
     Он шел и  не ощущал той электрической близости, хотя ее  улыбчивое лицо
было рядом и парок от дыхания доставал щеки; напротив, в груди забраживало и
пенилось чувство, напоминающее ревность. Он шел и тупо думал: сейчас подойду
и  пошлю его  отсюда,  даже  разговаривать  не буду.  Все,  что  он  скажет,
неинтересно...ни так и подошли к его машине, бок о бок,  с Ромкой в  санках.
Кумир  Зубатых  "девок" выбрался  на  улицу, широко  распахнул руки и  пошел
навстречу, будто  желая обнять сразу троих. Зубатый в последний  миг  бросил
веревку и сделал шаг вперед.
     - Какими судьбами в нашу деревню? Никак, на охоту?
     - Анатолий Алексеевич! Ну вы забрались!
     - Забрался, чтоб не доставали.
     -  Хорошо выглядите! Свежий, румяный! - Ал.  Михайлов словно не замечал
ни Елену  младшую, стоящую  за спиной  Зубатого, ни старшую, которая была  у
калитки.
     -  Сейчас  стану  бледный.  С   чем  пожаловали?звестный  режиссер  был
настолько свободен и раскован, что  когда хотел, то замечал язвительный тон,
а когда нет, то все пропускал мимо ушей. На сей раз услышал.
     -  Не обижайтесь.  Откровенно сказать, потревожил вас не по своей воле.
Давайте сядем в машину, поговорим.
     - О чем?
     -  Вы  помните,  дали мне  поручение  отыскать  клинику  бессмертия?  Я
отыскал.
     Только сейчас он вспомнил, что действительно просил его об этом, но Ал.
Михайлова упредил Шишкин, и интерес к клинике разом пропал.
     Зубатый обернулся к Елене и тихо проговорил:
     - Идите домой, Ромка, наверное, замерз.
     И  увидел в  ее  глазах тихое разочарование: вероятно, она представляла
своего   кумира  совсем   другим,   как  в  кино,  внимательным,  галантным,
благородным,  с  хорошими манерами.  А он  видел  лишь то, что в  конкретный
момент хотел видеть.
     - Да-да,  мы  пойдем,  - прошептала  она.  - Сегодня холодно...н сел  в
машину,  и водитель запустил двигатель,  отъехал от дома и, натянув шапочку,
отправился гулять по деревне.
     - Клинику я нашел, - сообщил Ал. Михайлов. - Это стоило больших трудов,
но она действительно существует. В Подмосковье, в тридцати километрах...
     -  К  сожалению, она уже  не нужна,  - прервал его Зубатый. - Извините,
заставил вас хлопотать...
     -  Разумеется! -  ничуть  не  разочаровался  он. -  В таких благодатных
местах,  на  простой  и  экологически  чистой  пище, на свежем  воздухе  сто
пятьдесят лет проживешь. И без всяких клиник!
     - Если , покороче, зачем вы приехали?
     - Извините, я ворвался в ваш несуетливый мир, - начал он плести  узоры.
-  Но  право же, дело  очень  важное. Если хотите, воспринимайте  меня,  как
посла...
     - Кто послал?
     -  Послали, вот  и  посол! -  рассмеялся  Ал. Михайлов  и угнездился на
сиденье.
     Его   мохнатые  усы   слегка  разгладились,   чуть   выпученные   глаза
подтянулись, углубились в глазницы  и заблестели, будто  смазанные маслом, а
их движения стали плавными и обманчиво ленивыми.
     - Вы  плохо представляетесь в  роли  посредника. Тем  более,  политика.
Свободный творческий человек широких взглядов, ценитель тонкого искусства...
И  вдруг такое  странное увлечение? Зачем это вам?н  замурлыкал, словно  его
погладили.
     - Ну  уж как получится, дорогой  Анатолий Алексеевич! Профессионализм в
нашем деле - это способность играть любую роль.сли его не остановить, лекция
о жизни и театре, а также о театральной жизни могла затянуться на час.
     - Хорошо, хорошо, выкладывайте.
     Он сделал необходимую паузу и вздыбил усы.
     -   Буквально  три  дня  назад,   в  среду,   я   встречался   с  одной
высокопоставленной  персоной из администрации президента. По его инициативе.
Скажу сразу, там знают  о  наших  доверительных отношениях и поэтому решили,
чтобы  я  поговорил  с  вами,  как человек нейтральный  и независимый.  Меня
просили передать: администрация весьма заинтересована в вашем возвращении на
пост губернатора.  Насколько я понимаю, в  области кризис власти. Нужно ваше
принципиальное  согласие.  Взамен,  как  отступные или  премиальные, обещают
крупные   инвестиции,   государственные  заказы   и  налоговые   льготы.   В
администрации  советуют принять  положительное  решение  и  безотлагательно.
Результаты нашего разговора будут доложены президенту.
     - Нужно уйти, чтоб тебя оценили, - усмехнулся Зубатый. - Хорошо, теперь
знаю, не  зря ел хлеб десять лет...  Но! Сюда уже  многие приезжали  с таким
просьбами, в том числе, Крюков. Я всем отказал...
     - Стоп-стоп-стоп!  - будто на  съемочной площадке  закричал  виз -
Причем здесь Крюков? Вопрос поставлен администрацией и конкретно вам.
     - Я  отказываюсь. Есть законно и  всенародно  избранный губерн Вот
пусть администрация с ним и работает.
     -  Так,  объясняю,  -  голос  режиссера  креп.  -  Относительно  вашего
соперника. Кому-то из влиятельных персон  Крюков очень понравился,  полагаю,
Кузмину. Это он плетет свои  тайные интриги... Знаете, некоторые политики  в
преклонном  возрасте ищут  как  бы  свое продолжение в молодежи. Не  хочется
умирать,  когда  достиг  вершин!  А  ваша  эта  клиника  пока  что  ощутимых
результатов не  дает. Вот они и ищут себя в подрастающем поколении, выбирают
нечто похожее и ведут к  власти. Нет, они не наставники,  и  не учителя, тут
другие  отношения  -  где-то  на   уровне  подсознания.   Они  непроизвольно
вкладывают   в  избранника   собственное  мироощущение,  психологию,  нравы,
привычки,  и  я  вам скажу  вещь  потрясающую:  таким  образом  они продляют
собственную  жизнь. Наверняка вы  замечали, сколько  у  нас в  правительстве
таких  избранников?  Посмотришь, ну, кретин натуральный,  глаза  стеклянные,
гримасничает, речь с дефектами, а  кочует из одного правительства в  другое.
Все  от него  плюются,  но сделать ничего не  могут, ибо знают, кто  за  ним
стоит. Почему таких идиотов выбирают? Да  потому, что только  идиот обладает
повышенной внушаемостью, живет подкоркой, способен  впитывать  и нести чужой
образ.  Прошу заметить, образ, в  котором,  собственно, и  сосредотачивается
квинтэссенция жизни.  Крюков оказался таким счастливчиком, а скорее, глубоко
несчастным, чего еще не понимает. Но его уже двигают! Захотелось победить на
губернаторских выборах,  одолеть  такого зубра,  как вы  - победил и  одолел
чужими  деньгами и руками.  Но хватился и понял:  не потянет, начал отходить
назад, на запасные  позиции. Однако не  исключено, изначально перед ним была
поставлена  задача пройти  выборы, обкататься,  обтереться,  поучаствовать в
крупном  скандале  -  своеобразный  тренинг  политика.  Думаете,  он  как-то
пострадает  в  этой  ситуации?  Ничего  подобного!..  Правда,  по  некоторым
кулуарным  сплетням  его  судьба  наказала.  Насколько  мне известно,  с ним
возникли какие-то проблемы, вроде бы со здоровьем.
     Зубатый чувствовал, как хорошо  отработанная,  с правильными смысловыми
ударениями и глубоко артистичная речь очаровывает, притягивает, и  следовало
прикладывать  усилия,  чтобы  не  поддаться  его  таланту.  В  администрации
президента знали, кого посылать...
     - Зачем мне все это? - спросил он. - Должен предупредить, у меня больше
нет желания участвовать во всей этой кутерьме. Никакого. Передайте это своей
персоне.л. Михайлов умел скрывать  истинные чувства. Но когда он это  делал,
голос  у  него  становился  высоким,  каким-то  выпуклым и  прозрачным,  как
увеличительное стекло.
     -  Анатолий  Алексеевич,  ну будет вам,  -  сказал мягенько.  -  Хватит
набивать  себе  цену.  Что  вы  в  самом деле, как барышня? Нет  желания, не
хочу...
     Он  никогда  не  позволял  себе такого тона, и это  могло означать, что
режиссеру  пообещали  финансировать  из  бюджета  новый  фильм.  Иначе бы он
никогда не пошел на оскорбления.
     - Тепло у вас в машине, - похвалил Зубатый и открыл дверцу. - Но пора и
на мороз. Будьте здоровы.л.  Михайлов высунулся  на улицу следом за ним,  но
только чтобы низким, ворчащим басом окликнуть своего водителя...

     Дар речи к бабке Степаниде вновь стал возвращаться за несколько дней до
Нового года, но смысл первых слов, сказанных ею отчетливо, был еще не совсем
понятен.
     - Он... идет...асилий Федорович обрадовался, бросился к постели.
     -  Кто  идет?олее-менее  вразумительно  она ответила лишь на  следующий
день.
     - Вижу... Святой идет...
     После  этого  Зубатый  выбрал  момент  и  попросил  Василия  Федоровича
растолковать заявление Женьшеня.
     - Знаешь, я ведь в ее эти самые дела не лезу, - признался он. - Что она
видит, кто там идет, от меня закрыто.
     - А ты спроси!
     - Ну! Боже  упаси! Слушать надо, что она сама говорит. Больше знать  не
положено.ще через день бабка Степанида произнесла фразу, еще более понятную:
     - Встречайте, святой придет митинской дорогой.
     - Когда придет? - безнадежно  попробовал уточнить Василий Федорович, но
старуха замолчала.
     Говорила  она,  не  открывая глаз, будто во  сне,  и  оказывается,  это
обстоятельство  как  раз подчеркивало,  что  ее устами  говорят высшие силы.
Василий Федорович велел запрягать мерина и ехать по митинской  дороге. Снегу
перед Новым годом  навалило  много, но  без  оттепелей  он не  оседал, лежал
пухлой периной, так что конь брел по брюхо - дороги здесь давно не чистили и
наезживали всего одну,  в Макарьино, где был магазин. Зубатый  проехал всего
версты  четыре,  мерин взмок,  притомился  и встал.ыло ощущение,  что  бабка
Степанида все-таки бредит, поскольку передвигаться по зимнему проселку 
было  лишь на  охотничьих лыжах, и что-то не  верится, чтоб  святые  на  них
ходили. Однако  Зубатый  терпеливо  выстоял до  сумерек, после чего  кое-как
развернул коня  и приехал  домой.а следующий  день  старуха  повторила ту же
фразу, но уже в бодром, а значит, ворчливом состоянии.
     -  Что  вы  сидите? Идите  встречать. По  митинской дороге  идет!асилий
Федорович как-то  отговорился, убедил Женьшеня, что  ему положено дежурить у
постели, но Зубатый еще раз съездил, теперь уже по торному следу, простоял в
лесу до ночи и вернулся ни с чем.
     - Может,  она бредит? - предположил он, когда остался вдвоем с Василием
Федоровичем.
     - Если говорит, значит, правда. Она никогда зря не скажет.
     - Но там снегу по пояс!
     - Так ведь святые,  они и по воде ходят, аки посуху.ера Женьшеню у него
была безграничной.
     Между  тем она  начала  вставать  и  ходить  по  избе,  отчего  Зубатый
чувствовал себя неловко и норовил куда-нибудь уйти. Мало того, однажды утром
приехала женщина с ребенком, которой  бабка Степанида давно обещала лечение,
и  поселилась вместе с  ней в горнице.  Еще через день пришла вторая машина,
привезли  сразу трех  подростков,  и в доме стало  не  развернуться. Василий
Федорович поставил железную печку в летней избе и они с Зубатым переселились
туда,  однако такая роскошь была  не  надолго. На  лечение к Женьшеню стояла
очередь,  многие  ждали  по нескольку  лет, и  сейчас  народу немного только
потому, что мало  кто знает о возвращении  целительницы.  А узнают, и самому
Василию Федоровичу не будет места, сколько раз в стойле ночевал, в обнимку с
мерином.  Ближе  к  лету  вообще  толпами пойдут, в  палатках  жить  станут,
поскольку бабка Степанида лечит не телесные болячки, не суставы  и  кости, а
душу,  душевные  болезни.  Столпотворение  будет  до  сентября,  потом   она
незаметно соберется  и вдруг исчезнет, оставив своих пациентов, которые  еще
неделю будут  колготиться возле  дома,  просить  Василия  Федоровича  самому
попробовать  излечить хворь,  совать ему  деньги и всякие подарки.  Но он не
умеет,  ничего не знает и  даже ни разу  не видел, как это  делает Женьшень,
потому что целительство души - дело тайное.
     Летнюю избу с  одинарными  рамами в окнах было  не натопить,  тем паче,
буржуйкой, которая мгновенно остывала, и  приходилось  кочегарить ее  день и
ночь. Зубатый все чаше  подумывал об отъезде  и  загадал себе: если на Новый
год  ничего не произойдет, первого же числа уедет.н  не ждал  приглашения на
елку к  Зубатым "девкам" и хотел напроситься сам, однако после  приезда  Ал.
Михайлова и разговора  с ним поклонницы заподозрили, будто Зубатый умышленно
выдворил его из  деревни,  мол, потому режиссер  не  зашел в гости.  А  ведь
обещал зайти, пока Зубатого ждали, и очень  мило разговаривал  с  женщинами;
они на  стол  собрали, чтобы попотчевать кумира - полуфразами и полунамеками
об  этом  проговорилась  старшая.  Он  не  хотел  посвящать  "девок" во  все
обстоятельства встречи, сказал  лишь,  что они  рассорились с  режиссером, и
поэтому  он уехал,  не попрощавшись.  Кажется,  это еще  сильнее  подпортило
обстановку,  и теперь он не мечтал встретить вместе Новый год. тут, накануне
праздника,  Елена сама попросила съездить в магазин, и, когда они выехали из
мертвой зоны, Зубатый остановил машину и позвонил в Финляндию.
     - Пап, приезжай ко мне на праздник, - неожиданно попросила Маша. - Я не
знаю, с кем буду в эту новогоднюю ночь.
     - Как не знаешь? А где Арвий?
     - Он мечтал продавать ядерное топливо, но его мечты рухнули.
     - Что стряслось?
     - Потом расскажу.  Не задавай  больше вопросов, а  забери  меня отсюда.
Если сейчас не можешь, то после праздников обязательно. Ладно?
     - Заберу! - пообещал он.
     -  А  что  с  мамой?  Она  что там,  с ума сошла?  Что за девка  у  нее
поселилась? Неужели она в самом деле беременна от Саши?
     -  Привезу  домой,  сама  спросишь!лена  слышала  весь  разговор,  хотя
демонстративно отвернулась, воз, потому  и спросила, мол,  где он будет
встречать Новый год. Он лишь пожал плечами, в ушах еще звучали слова Маши.
     - Если есть желание... приходите, - как-то несмело пригласила Елена.
     - А я ведь не откажусь!
     - Мы будем ждать.
     И вот около полуночи,  за пятнадцать минут до Нового года они сидели за
столом  возле  елки,  когда  прибежал   встревоженный  и  радостный  Василий
Федорович.
     -  Идет!  - закричал  с порога. - Сказала, сейчас  идет!  Только не  по
митинской дороге, а  от  Макарьино! Перепутала немножко... Что сидишь? Беги,
встречай!н не задумывался  ни на  мгновение,  напротив,  сразу  ощутил,  как
забилось сердце  - конечно,  он и  должен явиться в новогоднюю ночь! Схватил
куртку, шапку и в передней услышал голос старшей Елены.
     - Василий Федорович, куда же вы  его посылаете? От стола, до двенадцати
осталось четверть часа!
     - Он идет встречать святого старца!
     - Какого старца?
     -  Своего прадеда!  Он  ведь  ради  этого и  приехал! А  я  с  вами тут
посижу...
     Зубатый выбежал на улицу  и поймал себя на мысли, что суетится. Сначала
побежал за машиной к дому Василия Федоровича, но на ходу сообразил: мороз за
двадцать, вряд ли без  разогрева заведешь,  а  время поджимает.  Если старец
действительно идет и на сей раз бабка Степанида  не  обманула, то по  логике
вещей должен  явиться  ровно в  полночь,  а  остаются считанные  минуты.  Он
развернулся  на  полпути и метнулся к Соре.  На Новый год в деревню приехало
много дачников, поэтому  в домах горел  свет,  почти везде топились  печи  и
откуда-то  доносилась  музыка.н  долго   стоял  на  берегу  возле   брода  и
всматривался  в  противоположный,  глухой и  темный  -  не  появится  ли  на
заснеженной реке человеческая фигура? За спиной, в деревне, взлетали ракеты,
трещали фейерверки,  слышался  смех, пьяные  и  веселые голоса, но  все  это
доносилось из другого  мира, к которому он  был  непричастен.  Зубатый  ждал
чуда, явления и был  уверен: с третьей  попытки обязательно встретит старца,
нужно  лишь терпеливо ждать, несмотря на  мороз,  на то, что вытащили  из-за
стола, из приятной компании.отом  он  спустился на лед,  чтобы видеть кромку
леса на  той  стороне -  где-то  там выходила дорога. От напряжения в глазах
начинало мельтешить и двигаться  все, что как-то выделялось на фоне снега, в
какой-то  момент  казалось:  идет! - и  замирала душа, перехватывало  горло,
однако стоило  отвести  взгляд или моргнуть,  как  призрак  исчезал.  Он  не
замечал времени и лишь чувствовал, как от неподвижности замерзают ноги.рение
устало,   и   Зубатый   уже  переставал  различать  линию  берега,   поэтому
непроизвольно,  шаг  за шагом,  подходил  все ближе и ближе.  И  вдруг холод
окатил спину, а ноги вмиг стали горячими.а другой стороне от леса отделилась
смутная, вытянутая тень - словно тряпка  на ветру полоскалась. И сколько  не
смаргивай, не закрывай глаза - не пропадает, а напротив, увеличивается.
     Через минуту  он  уже точно  различил человека,  который шел  почему-то
враскачку,   припадая   на   одну   ногу   и,   часто   оступаясь,   издавал
нечленораздельные  звуки, будто  пьяный. И  вдруг остановился,  замер, после
чего послышался напряженный голос:
     - Эй, кто  там?  душе  ничто  не откликнулось.  Если бы  старец пришел,
наверное, все было бы не так...
     - Это я, - отозвался Зубатый.
     - Кто - я?
     -  Зубатый!еловек  выругался  и  начал  приближаться.  Скоро  перед ним
оказался Иван Михайлович, с рюкзаком за плечами и на одной лыже.
     - Что ты тут стоишь? - заворчал он. - Народ пугаешь...
     - Новый год встречаю. А ты что ходишь по ночам?
     -  Да, так разэтак, хотел к празднику свежей рыбки  поймать, - он  снял
шапку, от головы валил -  Вечерком побежал заманы проверять на  озеро и
лыжу сломал! Сколько времени?
     Зубатый глянул на часы - шел второй час Нового года...
     - К празднику опоздал...
     - И  хрен бы с ним! Ко мне же гости приехали. Три дочери с зятьями... И
хоть  кто-нибудь  бы хватился, вспомнил  про отца да  навстречу пошел!  Даже
этот,  рыбна..н  заплакал  как ребенок, навзрыд,  и  отталкиваясь одной
ногой, покатился к другому берегу.
     Зубатый  еще постоял, осмотрелся  - чуда  не случилось.  Да и  не могло
случиться. Скорее всего, бабка Степанида  не предсказательница, не  ведьма и
не блаженная, через уста  которой говорит Бог, а  просто бродячая повитуха с
заметными  отклонениями   в  психике.  Собрала   все  последние  сплетни  об
экс-губернаторе, в обилии  бродившие по городу, подкараулила на Серебряной и
выдала.  Он же,  под  впечатлением гибели  сына  и  особенно  от  фанатичных
заявлений Снегурки, поверил. Поскольку в это время копался в себе  и пытался
хоть как-нибудь  объяснить  причину,  поднявшую Сашу  на крышу девятиэтажки.
Поверил  полубезумному вздору старухи, потому  что  очень  хотел  поверить в
нечто необычайное. Когда-то не принял, не обратил внимания,    сказать,
оттолкнул старца, назвавшегося прадедом -  это подходящий грех и,  наказание
за него суровое.  А то, что просто не углядел за сыном, не заметил, когда он
оторвался от него и пошел познавать  мир через наркотическое опьянение, или,
напротив, испытал и  отверг этот мир - для понятия греха и наказания все это
слишком расплывчато, неопределенно.
     Так  он думал  и  бродил по реке вдоль  засыпающей  после  утомительной
встречи Нового года деревне на горе, не зная, к кому  постучаться. У Василия
Федоровича  давно  погас свет,  да  и  не хотелось возвращаться  в  дом, где
находилась  обманувшая  его бабка  Степанида. В  доме  Зубатых  "девок" тоже
оказалось  темно, и лишь  красноватыми  отблесками, будто  лучами заходящего
солнца,  отсвечивали топящиеся печи. Еще раз проситься  на ночлег по законам
драматургии  слишком  навязчиво,  тривиально  и пОшло.  тут  же,  на зимней,
заснеженной  Соре,  в новогоднюю ночь, у Зубатого  созрела мысль  уехать  из
Соринской Пустыни не дожидаясь утра. И не прощаясь. Пусть все думают, что он
встретил старца и с ним куда-то исчез. этой мыслью, как с дитем на руках, он
еще раз прошел  вдоль деревни и лишь  утвердился в своем решении. Потому что
его, как и  Ивана Михайловича, никто не хватился, не встревожился и не пошел
искать. И самое главное, этого  не сделала  Елена...ашина стояла возле  дома
Василия  Федоровича, насквозь  промерзшая  и  заиндевелая  -  страждущие  на
праздник разъехались  по  домам, во  дворе  было  непривычно пусто. Он  сел,
вставил ключ  в  замок зажигания и загадал: заведется без разогрева  - уеду,
пока все спят. Надо вывозить Машу из Финляндии,  в конце  концов, это сейчас
важнее  всего...оказалось, стартер  завизжал на  всю  улицу, двигатель  едва
проворачивался, но  надежда  была, чувствовалось ускорение вращения. Зубатый
подождал, давая восстановиться аккумулятору, после чего снова повернул ключ.
Мотор  начал  уже  схватывать  и  наверняка   бы  запустился,  однако  дверь
распахнулась, и на крыльце оказался Василий Федорович.
     - Алексеич? Ты куда? Мы тебя потеряли!
     Он сбежал с крыльца и открыл дверцу машины.
     - Я здесь...
     - Ну что? Встретил?
     - Только Ивана Михайловича.
     -  Неужели  и на  этот  раз  не  пришел? -  искренне  изумился  Василий
Федорович.
     - Ни по митинской, ни  по  макарьинской. Может, здесь еще  какая дорога
есть?
     - Нет больше дорог...
     - Напутал что-то твой Женьшень.
     - Не  может такого быть! Ни разу  не случалось, чтобы обманула!  Ты где
встречал-то?
     - На реке, по дороге ходил, по снегу...
     - А что там Ванька делал?
     -  С озера шел, лыжу сломал. А потом плакал. Забыли про  него, никто не
хватился. Даже зять-рыбна
     Василию Федоровичу это уже было не интересно.
     - Он и спугнул старца! Ванька, он везде залезет!
     - Неужели святые кого-нибудь боятся? - серьезно спросил Зубатый.
     - И то правда... А зачем машину заводишь? Куда собрался?
     - Никуда, прогреть хотел...
     - Слушай, Алексеич, - он вдруг стал виниться. - Все ведь из-за  меня да
из-за моего Женьшеня.  Сбили с панталыку.  Ты уж меня прости, и на Степаниду
не сердись. Видела она, видела - идет Святой!
     - Да ладно...
     - Мы тебе Новый год испортили, и у Зубатых "девок" все насмарку пошло..
Поругались они с  матерью! Неслыханное дело.  Получается, из-за нас с тобой.
На тебя-то ничего, а нам с Женьшенем попало. Я уж и  так, и эдак каялся... И
ты сейчас поди к Ленке, принеси извинения. Она часа два где-то  ходила, тебя
искала. Вот мать и поднялась...
     - Искала?
     -  Ну!.. Пришла,  всех откостерила и  легла. А  старшая Ромку взяла и к
нам. Ромка на печи спит, а они с Женьшенем сидят в горнице, колдуют. Зубатых
"девок" оказалось не заперто, но в сенях темно, и повсюду поленницы дров. На
ощупь он  пробрался к двери, потянул за ручку,  выпутался из одеяла, которым
был завешан проем, и сразу ощутил тепло. Постоял у порога, присматриваясь: в
просторной и украшенной ветками и игрушками комнате, в свете елочных гирлянд
стоял  накрытый и почти не тронутый новогодний стол, нераспечатанная бутылка
шампанского, неразрезанный торт - следы так и не состоявшегося праздника. Он
присел  возле  голландки  и  открыл  дверцу  -  дрова  догорали,  пол  топки
нажженного угля излучали свет и жар, однако, настывший, он не мог согреться,
и когда  лицо  и руки уже  палило, по  спине пробегала  дрожь. Он расстегнул
куртку  и раскинув полы,  встал к огню. Скоро запахло раскаленной тканью, но
тепло дальше не проникало. Потом он снял ее,  подстелил и повернулся спиной,
как возле  костра.  И не увидел, как из спальни вышла Елена -  почувствовал,
кто-то смотрит. Он глянул через плечо и сказал то, о чем думал:
     - Я испортил вам праздник...
     - С Новым годом, - она встала сначала на колени, а потом села рядом, на
куртку.
     - С Новым...
     - Мне кажется, это не последний праздник.
     - В общем, я тоже так подумал.
     - Да и этот еще не кончился...
     - Тогда принесу шампанское?
     - И закройте дверь на крючок...
     * * *
     Утро  выдалось  тихое, новогоднее,  на улице  немного потеплело и пошел
снег,  на который так  приятно  смотреть из постели сквозь  полузамороженное
окно.  Нужно было встать и подбросить в печку дров, пока еще тлели угли,  но
так не хотелось выбираться из-под  одеяла,  и он оттягивал минуты, ощущая  у
плеча теплое дыхание.
     Первый  раз   постучали  около   одиннадцати,  и   он  машинально  сел,
намереваясь встать, одеться и открыть, но Елена сонно прошептала:
     - Не надо... Это мама... Она все поймет.ще около часа он лежал, глядя в
окно, и в голове  не было ни одной беспокойной  мысли. Потом залаяли собаки,
причем, все  разом, будто по зверю работали, но и это  не  могло встревожить
его  в  то утро. И  вдруг снова постучали - чужой, осторожной  рукой, отчего
Елена  вздрогнула  и  приподняла  голову.  Зубатый встал,  не  спеша оделся,
подбросил  дров в печь и снова  услышал стук.  На  кухне,  откуда было видно
крыльцо,  окно  напрочь  затянулось изморозью,  так  что пришлось протаивать
глазок. У входной двери стоял Василий Федорович.
     - Что там стряслось? - спросил Зубатый через дверь.
     - Выйди сюда, Алексеич.
     Он набросил куртку и вышел на крыльцо: шел снег и одновременно  светило
солнце, делая весь мир пенистым и искристым, как новогоднее шампанское.
     -  Тут две женщины приехали, на машине, -  полушепотом  сообщил Василий
Федорович. - Одна говорит, твоя супруга.
     - Что?..
     - В шубке такой  красивой. А вторая молодая, говорит, сноха... Ну и что
им сказать?
     -  Начинается новый год...  Ни  раньше,  ни  позже.скристый  мир вокруг
лопнул, как  мыльный  пузырь,  остался  только снег,  опадающий на землю  из
чистого неба.
     - А если отправить  их? Они сейчас возле меня, в машине своей  сидят...
Сказать, ты уехал? Но твоя "Нива" во дворе, видели...
     - Ничего не говори, я сейчас приду.
     - Алексеич, конечно, смотри сам. Но, может, не надо?
     - Надо.асилий Федорович покряхтел, подергал плечами и удалился.
При  любых  обстоятельствах Зубатый  не  смог  бы  ничего  сказать  Елене  и
испортить ей  это утро. Лишь  наклонился, поцеловал и  обронил на  ходу, что
скоро вернется.
     Она что-то почувствовала.
     - Я  сейчас  встану...еревня  отдыхала после ночного  гулянья,  и  лишь
кое-где топились печи,  пахло снегом  и  дымком.  На  полпути  ему  попались
старшая Елена с Ромкой, возвращались домой.
     - С Новым  годом,  - вместо приветствия сказал Зубатый.на прошла мимо с
гордо  поднятым подбородком, но  Ромка  вывернул  голову  и  помахал  рукой.
Деревня еще спала, но уже  все  знала...ашина  бесприданницы стояла  к  нему
носом, поэтому его увидели издалека и ждали. Когда оставалось  десять шагов,
дверца открылась, и появилась Катя.
     - С Новым годом,  дорогой муженек! -  сказала она,  застегивая шубку. -
Хотелось встретить  его  всей  семьей, но не удалось.  Мы  с  Лизой проехали
полторы тысячи километров и  застряли недалеко отсюда! Просидели всю ночь  в
лесу!
     Эта  веселое и радостное начало  значило лишь то,  что у  Кати  большие
проблемы и приехала она за помощью. Бесприданница из машины не показывалась.
     - Зачем ты приехала? Мы же с тобой разошлись.
     - Ну и что? Почему мы должны остаться врагами?
     - Что у тебя случилось? Выселяют из дома?
     - Кто  нас выселит?  Мы сейчас  судимся с администрацией,  Ал. Михайлов
помог нанять московского адвоката. А он уверен, дело выиграем.
     - Тебе нужен развод? - догадался Зубатый.
     -  Я не хочу  с тобой  разводиться!  -  засмеялась  Катя,  вводя его  в
заблуждение.  - Так и будем  разговаривать  на улице? Мы замерзли!  Пришлось
экономить бензин, и  в  машине  всю  ночь  было холодно. Мы третьи сутки без
домашнего  тепла,  а Лизе  это  вредно.есприданница,  как  в  спектакле,  на
условленной реплике вышла из машины - несчастная,  замерзшая, брови домиком,
и сладенько, нараспев:
     -  Здравствуйте,  Анатолий  Алексеевич.  С  Новым  годом.убатый  открыл
калитку.
     - Входите...
     В  натопленной  избе они сразу прилипли  к  печи, видно, и в самом деле
перемерзли за ночь. Василий Федорович накинул полушубок, сказал с порога:
     - Чаем напой!  И водочки добавь. Вон как трясет... этом доме без устали
принимали всех,  кормили, поили,  обихаживали,  лечили душевные язвы,  но не
имели представления  об актерском искусстве, которое, как сорняк, прорастает
в  жизнь и собственно ею становится.  Едва хозяин скрылся за дверью, женщины
тут же отошли от печки, скинули шубки и сели к столу  - будто и не  тряслись
полминуты назад.
     - В самом деле, Толя, где чай с водочкой? - засмеялась Катя.
     - Может быть, ты все-таки скажешь,  зачем приехала?н давно привык  к ее
постоянной игре, и если  на сцене  существовал  еще  текст,  всегда с разным
содержанием, то в семейной  жизни слова  и  краски  были  однообразными, и с
первой  же   реплики    было  угадать,  с   какой  драматургией  станут
развиваться  события. Но  странное дело, этот нехитрый  набор  всегда  точно
срабатывал,  действительно  вызывая  искренние  чувства.  Наверное, здесь  и
крылся секрет театрального искусства...
     -  Толя, случилась катастрофа, -  упавшим голосом проговорила она. - Мы
остались без работы.атя ждала реакции, вопросов, каких-то чувств, но Зубатый
стоял  к  ним  спиной,  молчал  и смотрел  в  окно.  Пауза  затягивалась,  и
бесприданница подыграла своей партнерше.
     - Мама, нас не слышат.
     - Ты  же  не знаешь,  твои заместители захватили власть!  -  продолжала
Катя. - В городе  говорят -  три толстяка...  Марусь везде расставляет своих
людей, даже в  культуру залез! Туда, где ничего не понимает! Студию, которую
создавала и  два  года  вела  я,  он  отдал Корневицкому! Этому  проходимцу!
Отлично  зная, что ты его не любил и не  жаловал, как  актера. Значит, назло
тебе,  Толя! А Корневицкий  отчислил Лизу.от почему они приехали!атя сделала
необходимую  паузу, чтобы он  усвоил  положение  вещей,  и  заговорила тихо,
трагично, как одна из чеховских сестер:
     - Знал  бы ты, что  сделали  с театром  за  какие-то два месяца! Во что
превратили  драму, Толя! Сколько ты вложил труда,  чтобы вытащить из  Москвы
Родионова.   Квартиру  ему  пробил!..  И  сюда  вмешался  Марусь!  Репертуар
перетрясли,   выбросили  всю   классику!  Теперь  у   нас  театр  английской
драматургии!  Одна  иностранщина,  с  которой  ты  боролся.  Родионов  ушел,
вернулся в Москву. А Лиза уже репетировала  бесприданницу!то-то подобное уже
было, поэтому Зубатый слушал так,  будто во второй раз смотрел один и тот же
спектакль.  Если  Катя по каким-то  причинам невзлюбила  главного  режиссера
театра, а они менялись чуть ли не раз в год, то начинала каждое утро и вечер
рассказывать  мужу о  том,  что он сделал  нехорошего, непорядочного,  какую
актриску просто  щупал за кулисами,  с которой ночь  провел, что сказал, как
посмотрел;  медленно,  с нарастанием, капала  на мозги теми каплями, которые
камень  точат, зная,  что давить слишком  резко  нельзя,  получится обратный
результат.амое  главное, все  это было чаще всего правдой,  но где же  взять
режиссера, который бы только ставил спектакли и не ругался матом, не выгонял
пьяных  актеров с  репетиций, не пил  сам и  не  спал  с  актрисами, которые
забираются  к  нему  в  постель  ради  ролей  в новом спектакле?се, что Катя
рассказывала, имело  место быть, но  напоминало  пытку  и,  в конце  концов,
Зубатый начинал злиться и спрашивал:
     - Я-то что могу сделать с  ним?тот вопрос становился сигналом. Вскоре в
департамент  культуры  приходило  письмо  с  подписями обиженных  актеров  и
актрис, а таких всегда хватало, но имени Екатерины Викторовны там никогда не
было.чередного  главного  сжирали  живьем.  А  все  это   происходило  из-за
банальной причины -  не  хватало денег на постановки,  актерам  же  хотелось
играть, и шла постоянная драка. Доходило  до абсурда,  когда мужчины  готовы
были играть женские роли и страшно завидовали женщинам, и наоборот...одионов
был ставленником Кати и Ал. Михайлова, потому работал уже года три.
     - Ты должен вернуться, Толя, и навести порядок, - заявила Катя, как все
приезжающие в Соринскую Пустынь.
     - Куда вернуться? Ты думаешь, что говоришь?
     - Есть все условия для возвращения, - вдруг вмешалась бесприданница.
     - Все, это не обсуждается,  - отрезал Зубатый. -  Я никуда не собираюсь
возвращаться.
     - Как  же я буду  без работы? - воскликнула  Катя, что означало близкие
слезы. - Что станет  с  Лизой? С нашим будущим внуком?  Неужели ты ничего не
сделаешь для нее?н не хотел язвить, тем более, издеваться над ними - женщины
и так выглядели жалко, но получилось непроизвольно.
     - Она все еще беременна? - спросил серьезно.
     Пауза означала, что  сейчас  стол обольется слезами,  но заплакала одна
бесприданница, тихо и горестно, как и положено сироте.
     - Как ты смеешь? - прошептала Катя. - Ты потерял остатки  совести.  Она
ехала к тебе, как к отцу. Она полторы тысячи километров вела машину,  тут же
ела,  спала  -  к тебе  стремилась, за  помощью. Потому, что  она  носит под
сердцем твоего внука!  Лизы потекла краска,  отчего глаза будто провалились,
сделались черными и страшными.
     - За что вы так не любите меня?убатый слышал это от нее не первый раз и
опять почувствовал, как внезапный гнев начинает скручивать его судорогой. Он
уже готов  был  спросить,  мол, за что же любить вас, но в это  время  двери
горницы распахнулись, и перед ними оказалась бабка Степанида. Все произошло,
как в театре и, пожалуй, на минуту возникла немая сцена.
     - Вы что, девки,  на мужика навалились? - вполне  мирно спросила она. -
Что  вы все за  глотку берете?  Кто из  вас беременный? Ты, что ли? уставила
палец  в бесприданницу. Та немного сдвинулась на лавке, приоткрыла рот, и на
лице образовалось три черных пятна.
     - Вам что нужно? - спросила Катя.
     - Мне-то ничего. Это вы хлопотать приехали.
     - , мы побеседуем с Анатолием Алексеевичем?
     - Беседуйте да не врите. А то ведь стыд и срам слушать.на бы ушла назад
- уже и двери потянула за собой, но Катя возмутилась.
     -  Что вы такое говорите? Как не стыдно! Пожилая женщина!абка Степанида
оставила двери и перешагнула порог.
     - Ты что это меня стыдишь?
     Бесприданница  отодвинулась  еще дальше,  в  красный угол,  отчего  там
потемнело, и лицо ее с тремя черными пятнами стало напоминать череп.
     - Почему вы сказали,  будто мы врем? - все еще не сдавалась Катя.  - Мы
честные и порядочные люди!
     - Ты же сказала, девка беременная. А она пустая.
     - Как это - пустая? Седьмой месяц!..
     - Ой,  да замолчи! -  отмахнулась бабка Степанида.  - Ты  что,  слепая?
Седьмой  месяц -  пузо до подбородка,  а у нее где?  Дай-ка, гляну?..  О-ох,
девка... Да  у тебя там все вязано-перевязано. Я же вижу. Один раз и родила,
а больше не будет.
     Катю будто бы затрясло.
     - Да это же... Как вы можете?.. Говорить такое?.. Беременной женщине?
     - Ты уж лучше молчи, - посоветовала она. - А то ведь про нее много чего
 рассказать. Несчастная она девка!
     - Нет, это невыносимо! - Катя вскочила, пытаясь заслонить собой Лизу. -
Какое хамство! Какая наглость! Анатолий, почему ты это позволяешь?
     У  Зубатого было  состояние  точно  такое же,  как тогда, на Серебряной
улице.
     - Зря ты меня срамишь, - жалостно сказала бабка  Степанида, уставившись
на бесприданницу. - Не хотела, да придется сказать. Ее первый отец испортил.
Семь лет было. Вот отсюда и проклятие... Отца - в тюрьму, а к матери ухажеры
ходили...
     - Прекратите!..
     - Ох, беда... Как ей тяжко-то было, покуда не выросла. Эвон, шрам-то на
щеке  - от  матери достался. А  выросла, так  вся  во лжи извалялась.  Жизнь
передком  брала, обманом  да хитростью. Свое  дитя хотела вытравить, но плод
крепкий был. Вот и родила.
     -  Господи! Да что  же это творится?! - взмолилась Катя.абка  Степанида
голову опустила и спросила со вздохом:
     - А что может твориться, коли боги спят?

     Эта последняя фраза бабки  Степаниды  засела в сознании,  как солнечное
пятно  в  глазу  -  куда ни  посмотришь, всюду  скачет  перед взором,  будто
лазерная точка целеуказателя.
     Он  старался  думать о  дочери, отмахиваясь от наваждения, вспоминал их
первую поездку в Финляндию, которую Маша в буквальном смысле  выревела - так
ей хотелось побывать за рубежом. Ездил он  тогда на экономический форум, где
кроме   общих   слов   и   поучений  заключались   конкретные   договоры   с
инвестиционными   компаниями   и   где  вертелась   не  одна  сотня  молодых
бизнесменов,  жаждущих  чего-нибудь  халявного  в  России.  Как  и где  Маша
подцепила  этого  Арвия, остается  загадкой,  вроде бы  и далеко  от себя не
отпускал и присматривал; вполне воз, сам Арвий искал себе выгодную пару
и наткнулся на  губернаторскую  дочку. точки зрения Зубатого, что в нем было
любить,  не  совсем  понятно.   Рано   потолстевший,  меланхоличный  и,  как
показалось  вначале, надменный тридцатилетний  человек, едва переплевывающий
свою  губу, не знающий  ни русского, ни толком английского. Но за семь  дней
пребывания Маша потеряла голову и землю под ногами. Тогда она училась еще на
первом курсе, слаще  морковки ничего не едала и носилась  по бывшей  окраине
Российской  империи  с  вытаращенными  глазами.  Он  пытался  осаживать  ее,
показывал,  что и здесь  есть  помойки,  пьянство  и нищие,  что  за внешней
благополучностью кроется бездуховность, тоска и сытая  лень, так не  похожая
на русскую  голодную, однако что ей были отцовские  слова, когда удачливый и
респектабельный   Арвий  стелился  возле  ее   ног   и  намеревался  сделать
предложение. Побыли бы они тогда в стране Суоми с месяц, воз, Маша сама
бы кое-что  рассмотрела в своем избраннике,  но они  скоро  уехали, началась
переписка, воспоминания и  грусть,  которая  и родила любовь. После женитьбы
Арвий больше  проводил времени  с Зубатым и нашими  бизнесменами,  нежели  с
молодой  женой,  поскольку  замыслил построить в  области  комбинат детского
питания.  Его   действительно  построили,   как  совместное  предприятие,  с
современным оборудованием и технологией. Почти сразу же российским партнерам
толстый финн  перестал  нравиться,  и  они начали выжимать  его  из бизнеса.
Естественно, пришлось заступиться за  зятя. Тот  почувствовал защиту и  стал
постепенно  наглеть, выпрашивая то  фанерный  завод, то  мебельную  фабрику.
Отматерить  и выгнать его оказалось невоз: во-первых, могла  возникнуть
ссора  с дочерью, во-вторых,  Арвий  оказался  непробиваемым.  Переводчик  у
Зубатого  был свой,  поэтому все переводил дословно, однако иностранный зять
выдворялся из кабинета и через пять  минут возвращался назад как ни в чем не
бывало и просил что-нибудь еще. Хамзат его ненавидел, но тоже сделать ничего
не мог, опасаясь оскорбить шефа. Зять стал как злой призрак, как наваждение,
и все разговоры с Машей ни к чему не  приводили, Арвий просто не слушал жену
и  со   средневековой  жлобской   упрямостью   опять   что-нибудь   клянчил,
одновременно объясняя  губернатору, что такое рынок.аконец, в очередной раз,
когда  его партнеры еще раз  сделали попытку отнять долю в бизнесе, тайно от
жены и  дочери  Зубатый  специально уехал  на охоту,  и Арвий  вынужден  был
убраться домой, забрав Машу. тех пор они  и  жили в Коувале, где зять открыл
сеть автомоек  и  перебивался  мелким  бизнесом.  Со слов  Маши,  он  мечтал
вернуться  в Россию  и  снова подняться,  но  уже без  помощи  тестя. Однако
последние  вести  говорили   об  обратном:  Арвий  все-таки  рассчитывал  на
Химкомбинат...убатый  прилетел в  Хельсинки в полдень и  из  аэропорта,  как
условились,  позвонил Маше,  но  не  на домашний, а на  сотовый телефон.  Он
полагал,  конспирация нужна, чтобы зять  ничего не узнал раньше времени и не
помешал побегу, но дочь  назвала совсем другой адрес, куда нужно  приехать и
забрать ее.
     -  Я все еще в  госпитале,  пап, - призналась  Маша. - Не  хотела  тебя
расстраивать...
     Пока Зубатый  добрался до Коувалы и отыскал  госпиталь, наступил в
Маша сидела  на узлах в больничном холле, и он не узнал, а догадался что это
и есть его дочь.
     - Ой, пап, как ты сильно изменился!  -  встретила его Маша.  - Какой-то
суровый стал...еред ним стоял живой скелет, обтянутый  кожей череп улыбался.
Он  и спрашивать ничего  не стал,  только приобнял, забрал вещи и  повел  на
улицу. А у Маши рот не закрывался.
     - Что, я здорово  похудела? - трещала она, двигаясь ходульной походкой.
-  Вот такими возвращаются нормальные русские люди с сытого  Запада. Ничего,
теперь я с тобой и буду откармливаться. Буду есть все подряд: сало с маслом,
макароны с  поросятиной, баранину с  гречневой кашей. У меня совсем не  было
аппетита! Я пила только воду и сок.
     - Ничего, ты поправишься, - односложно и почти  сквозь зубы сказал  он.
такси  она  прервала  монолог  относительно  своей  внешности  и  неожиданно
спросила:
     - Мы с  тобой  как-то по телефону говорили...  И  ты  назвал меня левой
рукой. Я все думала - почему?
     Зубатому не хотелось напоминать ей о брате, но иначе не объяснить.
     - Сашка был правой рукой, а ты - моя левая, которая ближе к сердцу.
     Маша на секунду прижалась  к нему - подобная ее ласка  была  величайшей
редкостью,  росла она ершистым ребенком, и,  когда повзрослела, характер  не
изменился,  в  семье  считали, что она в деда  Алексея,  который  всю  жизнь
отличался строгостью чувств.
     - Пап, я так соскучилась  по дому! - снова затрещала она. - Тут все так
же,  сосны,  елки,  березы,  и  снег  такой  же,  но  ты  же  видишь,  какая
вымороченная жизнь! Люди какие-то  примороженные, сонные,  неинтересные. Как
они здесь  живут? Зачем? А  эта  многозначительность, за которой ничего нет!
Знаешь, мне  кажется,  у  них  тут одна  душа  на  всех.  Потому  и ощущение
пустоты...  Как хорошо, что я не приняла гражданство!го подмывало напомнить,
как  еще не  так  давно она  ходила  по  тем  же  улицам  с  разинутым ртом,
восторгалась красотой и удобством жизни, воз, и замуж пошла, чтоб в раю
пожить.о пути в Хельсинки  Зубатый понял,  что эта ее  болтливость - остатки
болезни, сильнейшей депрессии,  которую  она  еще  не  пережила  до конца, и
поэтому старался обходиться с ней поласковее, но Маша заметила это.
     -  Не  узнаю  тебя.  Стал  какой-то  предупредительный,  нежный... Даже
противно. Если думаешь, что я еще болею, то зря. Чувствую себя великолепно!
     Но уже в самолете перестала хорохориться, немного расслабилась, а потом
и вовсе уткнулась в жилетку.
     - Нет,  я его не бросила, пап.  И  не смогла бы сама этого сделать. Все
наоборот, он бросил меня. Стал приходить в госпиталь все реже и реже, иногда
пьяный. Спрашивал, назначили ли тебя генеральным. Я маме позвонила. Она  мне
и  открыла,  что ты безработный и  от всего  отказываешься... Зачем  я Арвию
сказала? Он  потом и вовсе исчез, а  скоро  звонить перестал. Я Новый  год в
госпитале встречала, в одиночку...
     - Не реви, все  будет хорошо, - скупо утешал он и гладил по  волосам. -
Сказала бы это по телефону, сразу бы приехал и забрал.
     - Я еще надеялась, думала, что-нибудь с ним случилось... Дура, конечно.
Все и  так было  ясно, он женился на мне по расчету. Из-за  тебя, пап. Из-за
тебя и ушел.
     -  Все делается только из-за  меня, - обиделся Зубатый. -  И хорошее, и
плохое. Но больше плохого. Я  всем приношу несчастье.  Маме,  потому, что не
принял  ее наперсницу  и первый раз  в жизни не помог  с работой.  А Сашу  я
вообще довел  до самоубийства, потому, что давил на него  своим авторитетом.
Вот и тебе принес горе, моя левая рука....
     - Пап, я не хотела! - слез у  нее не было, только глаза красные. - Все,
теперь мир навсегда! Ты самый лучший на свете!  Что бы я без тебя  делала?то
были ее детские слова, но прозвучали  сейчас совсем не  по-детски. А Зубатый
не стал ее больше щадить.
     -  Нет, Маша,  ты все делала без меня. Я удерживал тебя от этого брака,
помнишь? Ты  поскандалила со мной,  потому что мама была за  тебя. Вдвоем вы
меня согнули. Потом вы  согнули  меня,  когда я  попытался сделать из  Сашки
мужчину.  Только попытался!.. Как же: профессия актера - это публика, цветы,
поклонение... Мне надоело сгибаться перед большинством, и я от вас уйду.
     - Что ты говоришь, пап? - испугалась она. - Куда ты уйдешь?
     - Куда глаза глядят.
     - А куда они  глядят? -  Маша опять по-детски  начала подлизываться.  -
Давай так, куда твои глаза,  туда и мои! Я  хочу жить с тобой. Ты же меня не
бросишь? Буду готовить еду, ходить  в магазин, мыть  полы.  Слушаться  буду,
честное слово!
     - Не ври.
     - Но я же твоя левая рука! Которая ближе к сердцу!
     -  Прежде  всего, я покажу  тебя одной  бабке, - заявил  он. - Она хоть
иногда обманывает, но говорят, толк есть. От народа отбоя нет.
     - Не хочу я к бабке!
     - Не бойся, она настоящая, из глубинки. Пусть она полечит тебя  от всех
хворей. Потом я тебя откормлю...
     - Погоди, мы где будем жить? На Химкомбинате? Мы сейчас куда едем?
     - В Соринскую Пустынь.на вдруг огорошила вопросом:
     - Пап, скажи честно, у тебя там есть женщина?
     - Есть.
     - Поняла  еще  тогда,  по  телефону. Ты слишком вдохновенно  говорил  о
прародине. А вчера увидела тебя, и все подтвердилось. Ты влюблен, потому что
стал ласковый.
     - Я этого не заметил.
     - Тогда мы не поедем в Соринскую Пустынь.
     - Почему?
     - Это станет моим предательством по отношению  к маме,  -  дипломатично
рассудила Маша. - Пусть она  сейчас увлечена этой девкой  и ничего вокруг не
замечает, но  ведь  когда-нибудь  наступит прозрение,  ей  станет  горько  и
одиноко.
     - Ты  стала  совсем взрослая...  Поезжай к  маме.  Ну или в квартиру на
Химкомбинат.
     - А ты в Соринскую Пустынь?
     - До весны буду там. Потом не знаю... Не хочу загадывать.
     Она  долго  молчала, прикрыв  огромные глаза,  воз,  прикидывалась
спящей. Потом, уже на подлете к Москве, вдруг обернулась к нему  и сказала с
детским всхипывающим вздохом, словно все это время плакала:
     -  Поэтому  Санька и прыгнул...  Зубатый смотрел вопросительно, ждал  -
Маша не спешила.
     - Жить стало невыносимо. Везде, всюду. А  он это так остро переживал!..
Такое   ощущение,  что-то  незримо  изменилось  в  мире.  Будто  земная  ось
искривилась. На первый взгляд, ничего не  видно, но привычные вещи незаметно
сдвигаются со  своего  места. Мы  обнаруживаем  лишь невыцветшие квадраты на
обоях  и пустые гвоздики, на которых когда-то висели картины бывшего мира. А
еще  качаются  неподвижные  лампочки  над  головой,  под  ногами  образуются
трещины,  которых мы не видим, переступаем и проваливаемся. Мы не чувствуем,
как  все вокруг трясется, вибрирует - полный дисбаланс. И веет  холодом, как
во время оледенения. Что происходит, папа?
     - Боги  спят,  - сказал он коротко.на  восприняла это спокойно, а может
быть, на ее иссохшем лице уже не видно было ярких чувств.
     - А кто же правит миром, когда они спят?
     * * *
     Пограничник  в  аэропорту взял его  паспорт, как обычно профессионально
взглянул в лицо, сверяя с фотографией, и должен был бы поставить отметку, но
еще раз поднял глаза и посмотрел внимательнее.
     - Что? - спросил Зубатый
     - Нет, все в порядке, пожалуйста!
     Этот повторный взгляд сразу же насторожил, поэтому он взял Машу за руку
и  не отпускал, пока не  вышли за турникет в пустынный VIP-зал.  И только он
перевел дух, как боковым зрением увидел, что  к нему приближаются, а точнее,
надвигаются  две мужских  фигуры.  Зубатый резко  обернулся  и  инстинктивно
толкнул  Машу  за  спину.  И  в  следующий  миг узнал  одного  из  мужчин  -
полномочный представитель  президента,  совсем  недавно снявший генеральские
погоны.  Встречались они всего один раз перед выборной гонкой,  когда  вновь
назначенный представитель  ездил по  областям  знакомиться с  губернаторами.
Впечатление  он  оставил однозначное -  приехал генерал. Он еще  не  сбросил
шкуру всезнающего  и  всемогущего отца-командира, о  всем судил  легко, всем
определял задачи,  любил  проверять  порядок  всюду,  вплоть до  туалетов По
стойке "смирно" хоть  и не ставил,  но в кабинет вваливался, стул пододвигал
ногой, шляпу бросал, как  фуражку, чуть ли  не  под нос, и любил,  когда его
называют генералом.
     Он не  поздоровался и не удостоил  Машу даже взглядом, и стало понятно,
что  встреча  ничего  хорошего  не  принесет.  Все  внимание  генерала  было
сосредоточено  на одной  сверхзадаче, хотя он еще старался  шутить.  Правда,
юмор у него был свирепый, оставшийся от Советской армии:
     -  Что?  Хотел  скрыться от  нас за рубежом? Ха-ха!..  Ищем его по всей
стране, а он к финнам ушел, как Ленин!
     -  Здравия  желаю!  -  Зубатый  ухмыльнулся.  -  Не  ожидал  встречи  с
оркестром. Ну, уважили! Маш, посмотри? Ты видела живых генералов?
     Ему что-то не понравилось.
     - Ладно, хватит придуриваться. Пошли в машину.
     - Спасибо, у меня тут своя на стоянке.
     - Особый разговор к тебе есть.
     - Говорите здесь.
     - Я буду говорить там, где мне надо! - рыкнул он.
     - А я там, где хочу.
     -  Ты чего это, Зубатый?  -  глаза  у генерала  были  немного навыкате,
отчего вид был вечно удивленный. - Сказал, в  машину! Я его ищу тут по всему
земному шару, службы подключил!.. Что встал? Двигай!
     Маша  таращилась  на него и сама тихонько уползала  за спину  -  видно,
все-таки  отвыкла от реальностей  мира  на своем лживо-благонравном  Западе.
Если бы ее тут  не  было, он  бы  сразу загасил хамство,  но она  никогда не
слышала  от  отца  грубых  слов, поэтому  Зубатый  поманил  рукой  генерала,
наклонился  к  его уху и послал на  три  определенных  буквы.  Тот  выслушал
спокойно и даже с некоторым любопытством.
     - Я-то пойду, куда  прикажешь. А вот  если тебя пошлют, будешь бедный и
бледный, - генерал огляделся по сторонам и отпихнул своего спутника, видимо,
охранника.  -  Зубатый,  кончай выдрючиваться! Ты  что в самом  деле? К нему
переговорщиков шлют, послов,  порученцев, а  он  всех посылает! Ждешь, когда
президент сам к тебе придет? На поклон?.. И вообще, что ты хочешь?
     - Ничего.  Я  вот дочку из Финляндии привез.  Видишь,  там  ее  голодом
заморили.  Откармливать буду,  холить  и лелеять.  Она  у  меня единственная
осталась.енерал что-то вспомнил, мотнул головой  и вроде  бы выматерился про
себя.
     -  В  общем,  так.  Президент  назначил  тебя  исполняющим  обязанности
губернатора. Ты понял, Зубатый?
     - А меня кто-нибудь спросил?
     - Будто  не спрашивали! Последний у тебя был, как его?  Ну, опереточный
этот, артист?
     - Он не опереточный - киношный.
     - Да какая разница! Он же тебе все сказал? Ну что ты  ломаешься? Я тебе
по-мужски говорю: надо  помочь президенту. Там же не хрен  собачий - ядерное
производство! Позавчера еще назначил, а ты два дня по заграницам болтаешься.
Зубатого  было чувство,  будто  его насильно толкают  в ледяную  воду.  Маша
стояла чуть сзади, опершись на его плечо, и ему казалось, что дочь попала из
огня  да в  полымя, сильно  переживает  за  отца и от ужаса  не  может слова
вымолвить, но она вдруг взяла его под руку и заглянула в лицо.
     - Пап, я так есть хочу! А вон оттуда вкусно пахнет.
     -  И правда, Зубатый, пойдем,  что-нибудь  съедим,  выпьем? - подхватил
генерал. - Жрать охота...
     - Пойдем.ни сели в кафе за столик, охранник генерала ринулся к стойке.
     - Ну а где же Крюков? - спросил Зубатый. - Не понимаю, что происходит?
     - Ты думаешь, я  понимаю? - у генерала  вспыхнула  застарелая злость. -
Как  этот урод попал в  обойму? Кто  за ним стоит, кто за руку ведет?.. Он в
больницу  загремел,  все  думали  -  кранты.  Из  генштаба  ребята  звонили,
радовались... Хрен, выписался, вчера уже видели на Старой площади.
     - А что с ним было?
     - Неужели не слышал? Он же мать свою в Кремлевке чуть не задушил.
     - Мать?..
     - Едва отобрали... И хоть бы что ему!
     Зубатый согнулся над столом и з Маша потрогала за плечо.
     - Ты что, пап? Тебе плохо?
     - Кажется, я знаю, кто правит миром, когда спят боги.
     -  Вот  такие уроды и  правят! - не понимая, о чем они говорят,  встрял
всезнающий генерал. - Я  на них  в армии насмотрелся. Думал, на гражданке их
меньше... Ладно, давай выпьем  за твое назначение. Хочешь не хочешь,  а указ
подписан.
     - Партия сказала - надо, комсомол ответил - есть.
     - Ну хватит ерепениться!
     - Вы почему  так разговариваете с моим отцом? - неожиданно  возмутилась
Маша.
     -  Как еще разговаривать? - удивился генерал. - Мы друг друга понимаем.
Ты  бы  вот  вместо критики ему помогала! А  то одна за границу  удрала,  за
хорошей  жизнью,  второй  вообще  что  вытворил!..  Взяли  и  бросили  отца.
Молодцы!.. Ешь давай и помалкивай, тебя не спрашивают и не всплясывай.
     Маша хотела еще  что-то сказать,  но  в этот момент в кармане  Зубатого
зазвонил  телефон.  В  трубке   прозвучал  голос  отца...  Тот  сразу  начал
выговаривать, что звонит уже вторую неделю и никак не может дозвониться.
     - Погоди, - оборвал Зубатый. - Я тебе сюрприз приготовил. сунул телефон
Маше.
     - Ой, дед! - запела та. - Как я по тебе соскучилась...
     - Ну, ты что не пьешь, Зубатый? -  спросил генерал, наливая себе вторую
рюмку. - У нас демократия  русская, не хочешь - заставим, не можешь - хвоста
накрутим. Ты на быках ездил?.. Вот, а я ездил в юности,  после войны. Он же,
зараза, встанет - с места  не столкнешь.  Тогда берешь хвост  и крутишь, как
веревку, пока у репицы не затрещит. Глядишь, пошел...  Так мы  до сих пор на
быках  и  ездим.  Президент  мне  крутит,  я  тебе,  ты  кому-нибудь  еще  -
диалектика.  А  иначе  в  России ничего  двигаться  не будет.аша  неожиданно
вернула трубку.
     - Дед тебя требует.
     - Ну что, поговорил с внучкой? - спросил Зубатый.
     - Я еще с ней поговорю,  - сказал отец. - Значит, сейчас  берите билеты
на самолет и ко мне сюда. Машка сказала, вы все равно в аэропорту сидите.
     -  Сейчас  это невоз. У меня  тут возникли  проблемы.  Как немного
разберемся здесь, так прилетим. Маша насовсем вернулась!
     - Да что мне твоя Маша? Ты мне нужен!
     - А что там у тебя случилось?
     - Сам не знаю. В общем,  ко  мне на Новый год старик один прибился.  Ты
приезжай,  посмотри, он  или  нет. Видно, не совсем в себе, иногда ничего, а
иногда говорит что-то - ничего не пойму.
     - Это он! -  закричал Зубатый. -  Он пришел!  Держи его! Не отпускай от
себя ни на шаг!
     - Да откуда ты знаешь? Ты ж его не видел!
     - Знаю!  Если пришел  на Новый год,  значит,  он! Я его  в другом месте
встречал, а  он к тебе!.. Сейчас же вылетаю вместе с Машей! Только  в другой
аэропорт   переедем!..дивленный   взгляд  генерала  помрачнел,  лицо  слегка
вздулось и  покраснело  от  глубокого внутреннего  напряжения,  будто  ему и
впрямь накручивали хвост...
     * * *
     Старец  сидел, как икона  - в  переднем углу, на подушке, обрамленный с
обеих сторон длинными белыми занавесками на окнах. С костлявых плеч крупными
складками свисала широкая серая рубаха, поверх которой лежала почти свитая в
жгут желтоватая борода,  оттенявшая  длинное,  старчески розоватое лицо,  до
бровей  прикрытое сверху  серебристыми  и реденькими волосами. Он спал сидя,
опираясь  костистыми  кистями  рук  на  палку,  опущенные  морщинистые  веки
казались  безжизненными,  ко всему  прочему было совершенно  не видно  и  не
слышно  дыхания. Сон  его  был  настолько  глубок, что отец даже не опасался
разбудить его,  ходил рядом по скрипящим  половицам, звенел посудой и громко
разговаривал.
     - Вот так может целый  день проспать  и  на ночь за  столом остаться, -
рассказывал  он.  -  Я  поначалу  все  вздрагивал,  не  умер   ли?  Подойду,
прислушаюсь или зеркало ко рту поднесу - нет, живой! А потом раздастся такой
длинный вздох, я уж знаю, проснулся. Почти ничего не ест,  иногда утром рыбы
немножко или сухого творогу,  потом воды с медом попьет - и  на сутки. Такая
диета у него.  Ну, ладно, ему уж  за сто лет, а ты-то до чего себя довела? -
отец  вдруг  переключился на  Машу.  -  Это  что,  мода теперь  такая?  стал
заставлять  ее  есть,  подсовывая  лучшие  куски. Было странно  и непривычно
сидеть  за  одним  столом  со  спящим  человеком,  необычный  образ которого
притягивал  взгляд  и  мысли.  Они приехали на  отцовскую  заимку с вечерней
машиной, пришедшей за сливками, и застали старца в глубоком сне.
     - Теперь до утра, - определил отец. - Он ведь не ложится в постель, так
и спит  на ногах. Да ты не торопись,  наговоришься. Речь у  него еще ничего,
только медленно  говорит, иногда не все  поймешь. А начнешь переспрашивать -
не любит,  сердится,  палкой  стучит. Ведь  как  он пришел-то ко мне? Растел
начался, мне не до праздника  было, караулил ходил всю  ночь и слышу: стучит
кто-то  за воротами, а собаки не лают.  Раз вышел -  стучат,  второй, но три
пса, и хоть бы один тявкнул! Фонарь взял, ружье, подхожу к воротам - человек
стоит, сердится, ругается. Весь в рванье  каком-то, на ногах чуни тряпочные.
Что, говорит,  не  открываешь?  Стучу,  стучу!.. Мне чудно  стало -  откуда?
Правда, дорога теперь всю зиму наезжена, так, наверное, с вокзала пришел.
     - Почему с вокзала?
     - Вот кажется, будто я нынче осенью его на вокзале видел.
     - На каком?
     - Да в Чулыме. Вроде похож... Да ведь бродяги-то все на одно лицо.
     - А дальше что?
     -   Открывай,  говорит,  ворота!  Смотрю,  старик,   зла  не   сделает,
запустил.убатого бросало то в жар, то в озноб.
     - А он говорил, что твой родственник? Твой дед?
     - Ничего не говорил.
     - Ты бы спросил!
     - Спрашивал, молчит, только губами шевелит. Должно быть, уже не помнит.
Раз у меня спросил - где жена? Да умерла, говорю, давно. А он: и у меня тоже
умерла... Это помнит. А как зовут, почему сюда пришел - ни в зуб ногой.
     - Сам-то ты чувствуешь, что он родня?
     - Ничего я не чувствую. Старик  да старик, бродяга. Я его в баню водил.
Вшей-то, вшей, как в войну!
     - А ты прислушайся к себе!
     -  Что прислушиваться-то?  Я сам  старый.  Слушаю  вон, как бы  у  меня
сегодня аж две коровы сразу не растелились. В один день покрылись, так поди,
в один  и принесут.  Эти голландки, они ведь как машины... Ты  погоди, утром
сам спроси его. Он рано  проснется.убатый не спал всю ночь, сидел на пару со
спящим старцем за столом и пил водку, если отец уходил в коровник, или стоял
возле постели, где  спала дочь. Старый и  малый никак не  реагировали ни  на
свет и хлопанье двери, ни на шум и громкие разговоры. Отец разгулялся и  был
уже пьяненький,  когда наконец-то под  утро  одна из коров начала  телиться.
Прибежал  на  минуту,   чтобы  прихватить   резиновые  перчатки  и  какой-то
физрастарец проснулся, едва за отцом закрылась дверь. Громко и протяжно
вздохнул и  задышал  нормально.  Веки  поднялись, на  Зубатого глянули почти
слепые глаза.
     - Кто это здесь? - врастяжку спросил он.
     - Твой правнук, - сказал Зубатый.
     - Что это ты говоришь? - он стукнул палкой. - Нет у меня никого.
     - Тебя же зовут Василий Федорович Зубатый?
     - Не знаю...
     - Как не знаешь? Ты работал жестянщиком в Соринской Пустыни. Помнишь? В
монастыре?  Там  мастерские держали.н  беззвучно шевелил бесцветными губами.
Зубатый терял надежду.
     - А потом в  страстную среду, утром,  камень из  земли всплыл, и вы все
ушли в лес, выкопали там пещеру...
     - Не знаю, - рассердился старец, судя по стуку.
     -  Это было  в  семнадцатом году! Ты пришел  утром в храм,  а  там  все
затряслось, помнишь? И  в алтаре появился  камень. Из  земли  поднялся.  Его
закопал Арсений. Легенда такая. И сказал, выйдет, когда боги уснут. Вот боги
и уснули!
     - Не понимаю я... Или не слышу. В ушах гудит. Люди говорят, говорят...
     - Ну,  хорошо,  -  согласился  Зубатый.  - Не  буду  мучить, может, сам
вспомнишь...  Ты мне только скажи - когда боги  спят, кто правит миром?тарец
постучал палкой об пол.
     - Как кто? О-ох, бестолковый... Святые правят, святые.
     - Почему же неправда творится, если святые правят?
     - Так они же люди...
Книго
[X]