Книго

  

 

Елена Долгова

Маги и мошенники

 

Надежде посвящается.

Пролог

 

Однажды, неярким, дымчато-пасмурным днем короткого северного лета, по дороге, вьющейся вдоль голого и неприветливого побережья Великой Империи, ехал верхом безвестный путник. Путь над обрывом то удалялся от кромки крутого берега, то приближался к нему вновь.

Монотонно шумела морская вода. Упитанный мул мирно помахивал метелкой хвоста, осторожно ставя копыта на каменистую почву. Всадник закутался в легкий плащ, надвинул бесформенный капюшон на лоб и, казалось, дремал, убаюканный неспешной ездой.

Дорога лениво петляла, повинуясь неровностям рельефа. У развилки, отмеченной огромным замшелым валуном и кривым кустом можжевельника, всадник остановил мула.

– Отличное место. – Человек отцепил флягу от пояса и сделал два маленьких глотка. – И день не жаркий...

В отдалении, за поворотом уже пройденного пути, в редких кустах рьяно затрещала потревоженная сорока. Человек насторожился, убрал флягу и замер в неподвижности, склонив голову под капюшоном. Если бы не беспокойно переступающий копытами мул, силуэт всадника в этот момент мог показаться наблюдателю каменной статуей, на которую невесть зачем накинули кусок ткани.

Но наблюдателей не было. Шумела соленая вода под обрывом, свежий бриз трепал край потрепанной одежды. Тень можжевелового куста чудесным образом удлинилась. Сорока вскрикнула последний раз и умолкла...

Всадник встрепенулся, тронул шпорами упрямого мула и решительно повернул направо, удаляясь от моря. Он без церемоний пинал животное, беспокойно оглядывался через плечо, тропа сузилась, невысокие деревья обступили беглеца со всех сторон. Еще через четыреста шагов заросли поредели, стали ниже и расступились, открывая обширную каменистую поляну, в центре которой, по-видимому, некогда добывали известняк. Крошеный карьер наполовину осыпался, склоны его заросли колючей сорной травой. Человек спешился, обмотал повод вокруг ствола одинокого мертвого деревца, отцепил от седла сумку и опустился на колени возле большого плоского камня. Аккуратно разложил на плоской каменной грани пергаменты, перья, песочницу и маленькую литую чернильницу.

Со стороны моря уже явственно долетал твердый цокот подкованных копыт по камням. Человек выбрал перо поновее, вздохнул, обмакнул его в чернильницу и поник, склонившись над пергаментом. Маленькая капля сорвалась с кончика пера и разбилась о чистый лист.

– Итак...

Продолжить он не успел. Редкие заросли заколыхались, задрожали, раздвинулись, пропуская на поляну двух всадников на быстроногих, в хорошей сбруе скакунах. Одежда преследователей – накидки из грубого небеленого холста поверх черных от частой смазки кольчуг, делала их похожими как братья. Всадники осадили лошадей, спешились, с волчьей грацией двинулись вперед. Лязгнуло оружие.

– По повелению императора...

Человек, чье лицо оставалось прикрытым, скорчился, не двигаясь и не выпуская пера.

– Чего вы хотите от меня?

– Тебя самого.

Двое как один шагнули вперед.

– А ну-ка, не двигайся. Стой смирно.

– Вы сами не знаете, чем рискуете.

Сыщик – тот, что был чуть-чуть постарше, покачал головой.

– Не пытайся взяться за старое. Отложи перо и встань. На этот раз ты опоздал, твое колдовство нам уже не помешает.

Человек обреченно сник, потом медленно отложил гусиное перо и поднялся с колен.

– Ладно. На этот раз пойду с вами. Милость императора и правосудие да прибудут со мной.

– Так-то оно лучше.

Беглец поплотнее закрыл чернильницу, положил ее в потертую сумку, убрал перья, песочницу, поднял с камня пергаменты. Присмиревший мул терпеливо ждал. Человек в плаще подошел к животному, собираясь забраться в седло. Он поставил ногу в стремя, ухватился за луку седла и неловко подпрыгнул, сумка покачнулась, один из свитков выскользнув, упал на землю. Всадник уже сидел в седле, цепко ухватив повод белыми тонкими пальцами.

– Да пронзит тебя дрот святого Регинвальда! – Один из сыщиков, нехотя ругнувшись, нагнулся, чтобы подобрать потерянный манускрипт.

Скрученный свиток слегка развернулся. Сыщик задержал равнодушный взгляд на витиеватых строках, пытаясь разобрать привлекшее его внимание словцо.

Затрещала сорока, тень мертвого дерева на секунду удлинилась, а потом сжалась опять, соленый ветер с моря ловко пробился сквозь пыльные заросли и свирелью запел в камнях. Страж почувствовал легкое, приятное головокружение и задумчиво почесал висок около уха.

– Странный свиток... Откуда у нас эта штука, Дени? – озадаченно спросил он у собственного товарища.

Второй сыщик, чуть помладше, нехотя пожал одетыми в кольчугу широченными плечами.

– Почем мне знать? Мало ли под небесами хлама? Она валялась в камнях. Вокруг никого не было. Потерял какой-нибудь странствующий монах, наверное. Или старьевщик выбросил. А что там написано?

– Никак не разберу. Должно быть, по-сарацински. – Сыщик отбросил в сторону бесполезный пергамент. – Странное здесь место, чем-то оно мне нравится – тихо тут и приятно. Давай, остановимся, я голоден как весенний медведь.

Императорские сыщики почему-то совершенно забыли об арестованном колдуне, они извлекли кусок окорока, хлеб, бутыль с дешевым вином и расположились прямо на голом плоском камне.

– Ты не помнишь, зачем мы свернули сюда? – сонно спросил тот, что был постарше.

– Вот чудеса, совсем не помню.

– И я не помню. Хотя, постой, я все вспомнил – это от того, что жеребец захромал. Мой славный Хирон потерял левую заднюю подкову. Поедим сперва, потом проверю копыто. В северных провинциях такие негодные кузнецы. А вот южане...

Две статные лошади в хорошей сбруе переступали чуть в отдалении. Мула и след простыл. Человек в капюшоне непонятным образом исчез, словно растворился в неярком пейзаже.

Сыщик Дени, не обращая на этот факт ни малейшего внимания, внимательно выслушал разглагольствования товарища и согласно кивнул.

– Точно. На юге мастера куда как лучше.

И, подумав, размеренно добавил:

– А винцо-то – дрянь, кислятина. Торговец нас надул, клянусь восставшим дротом святого Регинвальда...

 

ЧАСТЬ I. Ловцы чудес.

 Глава I. Ахенские острословы.

 

Адальберт Хронист. Придорожный трактир в Ахене, Церенская Империя. 

...Я, Хронист, начинаю этим листом in-folio новый том своих записок, чтобы странные и удивительные события, участником которых я оказался, не пропали вместе со мной, как исчезает пыль, сметаемая ветром, следы на песке, сглаженные прибоем, и жизнь человеческая, истонченная беспощадным временем. Мой мул, Бенедикт, сейчас стоит у коновязи и, если я выгляну в окно, я могу увидеть на его уродливой морде почти человеческое выражение лукавства. Бенедикт хлещет хвостом, гоняя зеленых глянцевитых мух, мух в Ахене, всеми святыми позабытом поселке близ Терпихиной Дороги, великое множество. Настырные насекомые тучей вьются во дворе над конскими спинами, зудят под низкими потолками гостиницы и с упорством, достойным лучшего применения, не оставляют в покое мою чернильницу.

Я насквозь пронзаю муху пером, словно герой дракона – копьем. Жест символический. Сегодня мой обычно мучительный дар совсем не тяготит меня, хороший сон и ясное утро в Ахене чудесным образом развеяли все тревоги. Я выглядываю-таки в окно и ищу взглядом своего Бенедикта. Мул на месте, зато по единственной пыльной улице Ахена шествует имперский судья Изергим Великий в компании незнакомого монаха. Зачем увязшему в дорожной грязи поселку нужен свой собственный, отдельный судья – великая тайна Имперской Канцелярии. Хозяин гостиницы рассказал мне, что господина Изергима прислали в эти места три года назад, с тех пор справедливый пустил в тощую ахенскую почву прочные и жадные корни. Судья плотен телом, кругл и медлителен, к его лицу накрепко приклеилось брюзгливое выражение. Пришлый монах, в компании с которым шествует блюститель правосудия, напротив, тонок, сух, высок. Впалые щеки и лихорадочный блеск глаз выдают фанатика – такие честны, упрямы и бескорыстны. Череп монаха лыс, край черной рясы истрепался до состояния бахромы.

Парочка скрывается за углом, но я не теряю ее из виду – магическим зрением я прослеживаю путь ушедших. Толстая фигура судьи, прямая, несгибаемая спина его спутника – все это я вижу ясно, словно собственными глазами. Картинка складывается из мыслей встречных прохожих, случайных взглядов людей и животных, тонкой интуиции, обостренной любопытством. Слух в таких делах меня подводит, но я давно научился читать слова по губам.

Странная пара сворачивает к рынку – что бы им там понадобилось? Через несколько минут сомнения не остается, нежная радость утра меркнет, по моей спине змейкой ползет непрошеный холодок. Старик в рясе – несомненный шпион. Доносчик инквизиции не слишком утруждает себя поисками таких типов, как я, он ловит легкую добычу – доверчивых ругателей ближнего. Говорят, два года наш государь Гаген Справедливый, приказал первому инквизитору Церена освободить всех арестованных богохульников и без шума прекратить их судебные дела. Жители южных провинций горячи и в гневе любят призывать черта либо поминать такие атрибуты Господа Единого, которые могут поставить в тупик любого рьяного богослова.

Н-да... Телега правосудия медлительна. В конце концов схваченных сквернословов набралось столько, что императору стало выгоднее скопом изгнать дармоедов из тюрем Империи.

Впрочем, я отвлекся. За три года милосердие Гагена Святоши успело потускнеть, два живых свидетельства чему как раз в этот момент подбирались к бойкой торговке. Прекрасная горшечница (белобрысая девица с могучей талией, широкими бедрами и сильными плечами парня) попала в крепкий переплет. Ее круглые щеки пылали от гнева, который не смог умерить даже отчаянный страх. Толпа горланила и улюлюкала, радуясь развлечению. Немногочисленные стражи с тупыми алебардами теснили торговцев и хозяек, яблоки и репа из корзин раскатились по земле, воины, поскальзываясь, топтали их подошвами стальных башмаков. Куры, гуси и утки вырвались из плетенок и с пронзительными криками метались под ногами, увеличивая сумятицу. В довершении всего, басом ревел перепуганный ребенок.

Я почувствовал зуд в кончиках пальцев – первый предвестник того странного состояния, которое толкает меня вмешиваться в дела, которые меня, в сущности, совершенно не касаются. Я уже знал, что пожалею об этом, быть может, расплачусь за минутную слабость месяцами скитаний по пыльным дорогам боголюбивого Церена, равно как и знал, что снова не удержусь от соблазна. Я словно бы своими глазами видел жесткую, несгибаемую спину монаха, моталась черная бахрома подола рясы, блестел голый череп. Мне почудилось, что клок бахромы сам собой сложился в кисточку, кисточка эта существовала не просто так – она венчала собою тонкий, голый, упрятанный под черным балахоном хвостик. Шишковатый череп монаха в области темени подозрительно взбугрился парой острых холмиков. Я невольно моргнул – иллюзия рассеялась, я не сомневался, что доносчик – самый обычный провинциальный фанатик. И все-таки...

Я решительно отковырнул крышечку чернильницы, обмакнул перо, счистил с острия пронзенную муху и твердо написал в своем in folio:

 

***

 

 “Однажды продажный судья, шествуя на деревенский рынок, встретил дьявола. Служитель правосудия, движимый инстинктивным любопытством и чувством родства, спросил беса о целях прибытия. Уткнувши в капюшон длинное рыло с круглым пятачком, дьявол пожаловался на обильное сквернословие жителей Ахена. Чуть позже он намекнул, что собирается впредь забирать в преисподнюю тех, кто всуе поминает черта.

Жестокий судья возрадовался в душе и предложил бесу услуги, чтобы квалифицированно отделить шутников от истинных сквернословов, мысля про себя всех, кто ни попадется, отправлять прямиком в ад.

Так шли они вместе, когда на широкой и шумной рыночной площади внезапно раздался громкий крик – большая пегая свинья, перепугалась невесть чего, опрокинула тележку с горшками, перебила и растоптала ее содержимое. Хозяин, огорченный убытками, послал свинью к черту и судья, возликовав, предложил дьяволу немедленно исполнять свой долг. Однако, бес отказался, не сочтя приговор основательным.

Тогда они пошли дальше, пока не встретили мать, пославшую к дьяволу ребенка, которой запустил кулачок в принесенный на продажу кувшин со сметаной. Бес и на этот раз решительно опротестовал приговор, чем вызвал сильное разочарование судьи.

Обозленный неудачей судейский и зловредный дьявол вновь продолжили свой путь и шли до тех пор, пока не встретили старуху. Старая женщина, сухая и сморщенная от голода, словно копченая слива, принялась упрекать жестокого вершителя правосудия. Сначала она припомнила, как он отобрал ее единственную корову, потом – как обобрал до нитки ее самою и, наконец, как лишил ветхой лачуги, в которой жила эта несчастная. Распалившаяся гневом старая женщина бранилась и кричала, плакала и грозила сребролюбивому судье кулаком, но не произвела на него ни малейшего впечатления. В конце концов, утомившись, она послала судью к черту и побрела прочь, сгорбясь и едва переставляя костлявые ноги.

Едва женщина удалилась, как дьявол оживился и, признав, наконец, что слова следует понимать буквально, тут же выполнил желание старухи.

Он взмыл в воздух, отбросил плащ, обнажил крепкие лапы с длинными когтями, схватил судью в охапку и скрылся вместе с ним, словно коршун, уносящий жирную курицу”.

 

***

 

Я закончил краткую запись, поставил точку и прекратил магическое подглядывание за событиями. В этом более не было никакой нужды. Смятение, панику и тайное ликование жителей Ахена, на глазах у которых судья Изергим отправился к черту, и так можно себе представить без труда.

Как только дело было сделано, я ощутил нечто вроде скуки и усталости, тонкое, но еще неоформившееся подобие разочарования. Я вышел из гостинцы, бросив на столе монету и недоеденный завтрак, отвязал мула, вскочил в седло и неспешно поехал прочь, оставив за спиной пыльный обезумевшый Ахен и еще не зная, какую расплату за эту шалость назначил мне рок.

 

Глава II. Искушение чародейки.

 

Магделена. Местечко Тинок, Церенская Империя. 

Густые струи едкого дыма косо поднимались над крышами. Высохшее дерево потрескивало, легкие рыжие языки огня лизали стены. Под горячим солнцем полудня деревня сгорала дотла. Выла от страха спрятавшаяся собака, бестолково металась жалкая стайка гусей. Коровы не мычали, хлева давно опустели. Люди тоже не кричали, улица оставалась пустой и безжизненной – ни лязга оружия, ни плача, ни бесполезной запоздалой молитвы.

У глинобитной стены уцелевшего крайнего дома застыл в мертвой неподвижности человек. Он скорчился, обнял собственные колени и уронил голову, лицо прятала шапка взъерошенных черных волос. Человек просидел в этой позе уже несколько часов. Над оцепеневшей фигурой вилась стайка ярких мух.

Из маленького хлева, пристроенного к задней стене глинобитного дома, осторожно выбралась женщина. Сильную поджарую фигуру скрадывало бесформенное синее платье, полотняная косынка сползла на плечи, длинные пряди черных волос в беспорядке спадали на плечи, разметались по спине. Удлиненное лицо, покрытое едва заметной сетью мелких морщинок, сильно загорело, под густыми бровями сверкали раскосые черные глаза.

Черноволосая помедлила, не решаясь войти в дом. На пороге, поджав лапки, валялась тушка мертвой крысы. Женщина отступила, перекинула через плечо тощий узел и пошла прочь, осторожно ставя босые ноги в густую дорожную пыль.

Она успела отойти на пару десятков шагов – маленький отряд конной стражи выскочил словно из-под земли, крутой поворот окруженной густыми кустами дороги позволил всадникам подобраться незамеченными.

– Магда, стой!

Женщина застыла в окружении спешившихся солдат. Десятник в белой холщовой накидке нехорошо усмехнулся и крепко ухватил ее за плечо.

– Твоя работа?

Та отрицательно помотала лохматой головой.

– Я говорил тебе, женщина, брось ты свое черное, богопротивное колдовство, а не то пожалеешь. Ты ведь не послушала меня, а?

Монахи, покинув спины мулов, тем временем проворно облачались в балахоны мортусов, натягивая их прямо поверх ряс.

– Я не виновата.

Десятник расхохотался:

– Клянусь яростью божьей! Все вы, ведьмы, болтаете одно и то же.

– Это не я. Крысы принесли черную заразу.

Мортусы тем временем, вооружась длинными крючьями, уже выволакивали из глинобитного дома тела двух стариков и подростка. Солдаты сосредоточенно копали яму прямо в мягкой земле разоренного огорода. Остатки подожженных построек догорали, крыши заваливались, выбрасывая напоследок снопы проворных кусачих искр. Толстый мортус тронул багром плечо мертвого мужчины, подцепил завалившееся набок тело и отволок в общую яму.

– Закапывай и поехали.

Женщину взгромоздили на запасного мула, монахи стащили с себя оскверненные прикосновением к колдовству верхние балахоны и с молитвой их побросали на раскаленные угли пожара, тщательно обожгли в пламени использованные крючья.

Кавалькада тронулась в путь, уходя на север, свежее дыхание хвойного леса развеяло, прогнало призрак чумы, повеселевшие солдаты грубыми голосами затянули походную песню. Женщина неловко тряслась в седле, ее лицо осунулось и сделалось старше, в уголках губ залегли жесткие морщинки.

Ночной привал устроили на поляне. Солдаты уснули, распробовав дешевое вино, монахи разбили стоянку в отдалении – пение молитв становилось все глуше. Кричала сова. Десятник усмехнулся, подбрасывая толстые сухие стебли в жаркий костер:

– Смотри, Магдалена из Тинока – видишь, как славно полыхает пламя?

Женщина зябко повела плечами, заставляя синее платье сползти пониже. Десятник расхохотался:

– Ты много воображаешь о своих чарах, черноволосая. Впрочем, быть может ты и вправду по уши в меня влюбилась, а? Говорят, дьявол, с которым имеют дело все ведьмы – чертовски неприятный парень.

Ночная птица пролетела в темноте на мягких бархатных крыльях, теперь ее крик раздавался совсем с другой стороны. “Наплевать. Только бы он развязал меня”. – подумала Магдалена. Сыщик помедлил.

– А ведь ты врешь. Хотя... я польщен. Всегда мечтал встретить девку, у которой я наверняка окажусь последним.

Птица прокричала еще три раза, заунывно, протяжно. Легкое облачко отползло в сторону, открывая мутную половинку луны. Добродетельный сыщик вздохнул и убрался подальше от костра и соблазна в плотную темноту. Колдунья зажмурилась – бесполезно, слезы ярости и отчаяния все равно градом покатились по впалым щекам.

Утром отряд двинулся в путь, солдаты ухмылялись, исподтишка поглядывали на сумрачную колдунью, она сердито сверкала в ответ темными как полированный агат глазами. Кавалькада с топотом ворвалась под сумрачную арку городских ворот – никто не посмел остановить ищеек имперского сыска.

Узкие улочки, зажатые в тиски стен, кишели людьми. Из совсем уж крошечных переулков тянуло нечистотами. Ближе к центру стало попросторнее, отряд задержался возле тяжеловесного, из тесаного камня дома.

Ведьму отвели в подвал и водворили в клетку, она аккуратно расправила платье, села в углу и погрузилась в бесконечное ожидание – неподвижная словно статуя и терпеливая как дикий зверь.

Десятник зашвырнул клетку чей-то шерстяной плащ:

– Прикройся, ведьма, ночами здесь не жарко.

Шли часы, в конце концов совсем стемнело, маленькое зарешеченное окно тюрьмы почти не пропускало света, во дворе, прямо под ночным небом, кто-то то ли палил факелы, то ли разложил огонь – алые отблески падали на стены. Сначала стучали солдатские сапоги и раздавались грубые голоса стражников, потом шум утих, мерцание огня становилось все слабее, скоро черный квадрат окна совершенно слился с темнотой, воцарившейся под сводами подвала. Вместе с темнотой пришла настороженная тишина. Колдунья, обладавшая нечеловечески острым слухом, прислушалась – в узком переулке по соседству тихо пел ночной ветер, пофыркивали в конюшне кони лучников. Скрипел старый флюгер на шпиле, потрескивали, догорая, угли в жаровне палача.

Где-то за толстой каменной стеной, в самой глубине здания, раздались негромкие шаги. Неизвестное существо двигалось с неторопливой уверенностью хищника, хотя ритм шагов, несомненно,

выдавал человека. Женщина прильнула было к решетке, но тут же испуганно забилась в самый дальний угол клетки – неведомое существо возилось, отпирая дверь...

Ведьма из Тинока моментально успокоилась, обнаружив, что вошедший не имеет общего с потусторонними силами – это был человек средних лет, с холодными светлыми глазами, в черной рясе инквизитора.

Лицо святого отца, за исключением глаз, прикрывала традиционная маска,  холодноглазый внимательно и без особой приязни оглядел колдунью.

– Ты Магдалена из Тинока?

Ведьма выпрямила спину, но вставать не пожелала.

– Ну я. Чего хочешь, пес?

Человек не выказал гнева, он попросту пропустил оскорбление мимо ушей.

– Раз ты Магдалена, не будем терять времени – его мало. Поэтому слушай меня внимательно и не перебивай. Во-первых, я знаю, что ты настоящая ведьма.

– Не заносись. Вам меня два раза не сжечь, смерть – это только смерть, и ничего более.

Инквизитор сухо усмехнулся.

– Смерть можно отсрочить. Надолго. Но жизнью это не будет все равно.

Ведьма постаралась не выказывать страха.

– Ха! Веревка и вода ничем не хуже огня. Я не красавица и уже не молодка – лет через тридцать моя плоть и так распалась бы в прах.

– Не сомневаюсь. Но только недалекие тупицы сами ищут бесполезных страданий.

Ведьма хрипло рассмеялась:

– Странная речь для инквизитора.

– Зато я сказал истинную правду. А теперь слушай меня внимательно. Я знаю, что ты настоящая ведьма – это тоже правда, не отрицай. Равным образом, я знаю, что ты не насылала на Тинок чуму, у морового поветрия имеются иные, естественные причины. И все-таки ты выжила – одна среди всех. Почему?

– Я знаю целебные травы, я принимала их горький сок.

– Верю. Ты выжила не благодаря черной магии, а лишь за счет собственного искусства врачевателя. А теперь я спрашиваю, спрашиваю голосом твоей совести, Магдалена – почему ты не помогла Тиноку?

Инквизитор невольно отпрянул – ведьма змеей метнулась вперед, грудью ударилась о прутья клетки, вытянула руки, стараясь дотянуться до врага.

– Ты спрашиваешь, пес? Мою мать спалили заживо. Ее платье тлело, трескалось лицо, а проклятый Тинок... Тинок только смеялся. Потом пепел ссыпали на блюдо и выставили в храме. Меня пощадили, их лживый бог учил милосердию. Поэтому я бегала голодным щенком, получая больше колотушек, чем сухарей. Когда я выросла, они приходили ко мне – о да! Приходили. Когда болели их детишки, они шли ко мне под покровом ночи и валялись у меня в ногах. Если я отказывала, они уходили с ненавистью в душе. Если помогала – оставляли деньги и ненавидели меня вдвойне. Ты знаешь, каково было мне жить среди убийц моей матери? Да, я не пожелала спасать этих тупиц. Но я их не убивала...

– Твоя мать умерла тридцать лет назад. Чем провинились перед тобою юноши? Дети, младенцы?

– Я их не убивала.

– Тот, кто убил, и тот, кто не спас, хотя мог бы спасти, оба они равно преступны. Они обрекли живое на гибель, быть может, вечную. В подобных вещах перед лицом Господа нашего нет разницы между деянием и бездействием.

– Ты лжец, как все попы. Люди Тинока презирали и меня, и мое искусство.

– Разве ты сама не была в этом повинна?

– В чем повинна? В градобитии или нашествии блох? В сгнившем урожае брюквы? Пусть так – да, виновна, да! Я делала это, искусство познания имеет оборотную сторону, монашек. У тебя, как я погляжу, поседели виски, да не прибавилось мудрости в пустой голове. А ты хочешь знаний без страдания, чуда без боли? Видно, тебя мало секли в семинарии...

Седой инквизитор криво улыбнулся.

– Вполне достаточно. Но дело не в этом, можешь не сомневаться, я хорошо знаю, что такое страдание, причем не в форме умеренной порки или укусов блох.

– Ты инквизитор.

– Я человек, этого достаточно, чтобы узнать боль, страх и тому подобные эмоции.

– Твое знание и твое страдание – только жалкий огрызок моего. Мы, ведающие, мы иные, не такие, как все. Познание доступно только избранным.

– А гордыня всегда противна Богу и приятна дьяволу.

Ведьма вернулась в свой угол, снова села, расправила платье и сказала грустно:

– Да, знаю я все это. Хватит притворяться, выкладывай, святой отец. Я не поверю, что ты заявился ко мне глухой ночью просто так, лишь для беседы задушевной. Хочешь приворотного зелья? Или ты болен?.. Хотя нет, ты здоров и дух твой горит ярко, как светлая лампада в ваших храмах – это cмог бы заметить даже слепой крот.

– Приворотное зелье можешь оставить для себя.

– Говори или уходи. Я спасть хочу. Женщина, обреченная на смерть, хочет напоследок воспользоваться ночным покоем.

Ночной пришелец задумался, колдунья заметила эту заминку, хотя молчание длилось совсем недолго.

– Ты слышала легенду о подметных гримуарах, Магдалена?

– Была такая баллада, в Тиноке ее любили тянуть эти попрошайки, бродячие менестрели. О беглом семинаристе, сумасшедшем грамотее. Он по ночам писал свою книгу, и все, что он ни напишет там, являлось ему на самом деле.

– Именно так.

Инквизитор опять задумался, вспоминая земли севера, можжевельник, холмы, и другую женщину, которой он некогда рассказывал ту же самую историю.

– Эй, монах! Ты не уснул?

– Вовсе нет.

– Тогда рассказывай. Я на своем веку выслушала немало вранья, но еще не утратила интереса к поповской брехне.

– К сожалению, это правда, а не брехня, как ты изволила сказать, о Магдалена. В одном баронстве, название которого не имеет никакого значения, жил человек. Заметь, не обделенный умом. Назовем его для краткости – Адальберт. Как многие хорошо образованные люди, этот Адальберт отдал дань сочинительству, записал несколько занимательных песенок и сочинял хронику тамошнего сеньора... Он ничуть не смущался, возмещая нехватку правдивости игрой воображения, описывал лица и убранство, одежды, оружие и прекрасных коней, создавая удивительную историю, которая росла день ото дня... Однажды, в галерее замка, отведенной для изображений предков барона, Адальберт увидел статую. Лицо и одежда ее в точности соответствовали описанным в хронике, но главным оказалось не это. Говорят, ужас поразил сочинителя в тот момент, когда он понял, что истукан ранее не существовал! Однако, статуя крепко стояла на постамента и казалась совсем не новой, напротив, мрамор ее чуть потрескался, а работа выдавала резец ваятеля прежних времен. Адальберт придавил свой страх и промолчал, слуги, гости, сам барон – все они не заметили этой проделки, искренне считая, что скульптура стоит на своем месте давным-давно. Легенда говорит, что сочинитель на время отложил в сторону перо, даже хотел сжечь написанное, но стойкости этого человека хватило ненадолго, странные истории, которые писала его рука, казались ему более правдивыми, чем сама правда, а сила, побуждающая его измышлять, оказалась непреодолимой. Он обратился к священнику, но ни молитвы, ни святая вода не помогали. И тогда Адальберт, перестав противиться таинственному зову, и начал описывать все, что приходило ему в голову. Он создавал обольстительных женщин, золото и драгоценности, диковинки со всего света – все это было доступно сочинителю, но, получив свой удивительный дар, этот человек утратил способность радоваться вещам, к которым вожделеет сердце обыкновенного человека. Ни золото, ни любовь его не привлекали, и тоска овладела ученым грамматиком. Волшебный дар казался ему жестокой шуткой, Адальберт тщетно попытался обмануть предназначение. В конце концов, он перестал различать, описывает ли он историю мира или создает ее. Так он превратился в неуловимого скитальца, скрываясь от имперских властей... Инквизиция Церена несколько лет безуспешно ищет его. Но реальны ли эти бесплодные поиски или они описаны самими Адальбертом?

Колдунья из Тинока дослушала до конца и хрустко потянулась.

– Занятно врешь и как будто бы не впервой, словно ты повторяешь по написанному. Ладно, я могу поверить, что где-то далеко бродит сумасшедший грамматик, только какое до этого дело ведьме Магдалене?

– Самое прямое. Твоя жизнь была описана Адальбертом.

 

...На этот раз монах не отпрянул, он позволил ухватить себя полу черного балахона. Ведьма прижалась к решетке, вцепившись в одежду инквизитора, приблизила свои горящие глаза к его холодным глазам.

– Ты врешь, любитель костров и огня. Ты не можешь этого знать наверняка.

– Я говорю правду. Когда-то у меня был дар белой магии, Магдалена. Я потерял его, не важно, как. Но пока этот дар оставался со мной, я все-таки многое успел. Можешь не сомневаться, твоя жизнь, а, быть может, и твоя смерть – только дар Хрониста. Ну как, ты довольна?

Женщина со стоном выпустила балахон инквизитора.

– Ты сам истинный дьявол. Я не верю тебе.

– Как хочешь, но я не солгал ни на маковое зерно. А сейчас и полностью докажу тебе, что ты заблуждаешься, не доверяя мне. Видишь этот ключ? Он от твоей клетки.

Ведьма жадно уставилась на ключ, словно тот был отлит из чистого золота.

– А теперь смотри, Магдалена, я открываю твою клетку, я выпускаю тебя. Ты ведь не ведьма в душе своей, а? Ты лишь послушная глина в руках безумного Адальберта. Ты не нужна Святому Трибуналу. Иди, куда хочешь.

Инквизитор повернул ключ, отпер замок клетки, осторожно отступил на шаг и, не поворачиваясь к колдунье спиной, выбрался из полуподвальной темницы.

Магдалена из Тинока затаилась, шаги инквизитора постепенно стихли, удаляясь. Она выбралась из клетки, темница тоже оказалась не запертой. Ведьма легко преодолела семь ступенек к свободе и толкнула тяжелую внешнюю дверь тюрьмы. Опять не заперто. Во дворе не было ни души, медленно догорал костер – самый обычный, на таких никого не казнят.

Ведьма из Тинока далеко обошла огонь, стараясь держаться подальше от света, а потом словно бы растворилась в ночной темноте.

На втором этаже каменного дома двое людей осторожно, не зажигая свечи, отошли от приотворенного окна.

– Вы уверены, что мы поступили правильно, мессир Людвиг? – спросил тот, что был повыше и поплотнее.

– Не сомневайтесь, Кунц. – Людвиг фон Фирхоф1, доверенный друг церенского императора ловко стащил с себя черную рясу монаха. – В конце концов, когда-то я сам был когда-то членом инквизиционного трибунала и хорошо знаю таких женщин. Она сейчас в гневе и пойдет по следу нашего Адальберта не хуже гончей собаки.

Кунц Лохнер, капитан императорской гвардии Церена, пожал широкими плечами солдата:

– Император мудрее нас. Простите мое любопытство, вы солгали ей?

– И да, и нет. Кое-что из сказанного – истинная правда.

– И все-таки не следовало нам отпускать служанку дьявола.

– Не волнуйтесь, любезный друг мой, дьявол в данном случае совершенно не при чем. Такие женщины из народа интуицией легко постигают то, что нам столь скупо дает наука – она маг и знахарка, медикус посредством данного Богом таланта и собственного упорства.

– А как же градобитие и нашествие блох? – фыркнул капитан гвардейцев.

– Как многие талантливые существа, она помечена легкой печатью ненормальности. Эта женщина, движимая безумной гордостью и местью, внушила себе, что является истинной причиной градобития и неурожая. Увы, друг мой Кунц, жестокие неурожаи не редкость в Церене, град – такое же явление природы, как рассвет или закат, а блох в Тиноке всегда было предостаточно.

Друзья императора приглушенно засмеялись.

– Пойдемте отсюда, государь ждет, нам еще предстоит путь в Лангерташ.

Через минуту они выбрались во двор и, подобно сбежавшей ведьме, бесследно растворились в темноте.

 

Глава III. Семь дней Струса.

 

Адальберт Хронист. Город Нусбаум, Церенская Империя.

В Нусбаум я прискакал близ позднего вечера, когда лиловая проплешина заката уже украсила западную сторону купола горизонта. Окраина городка пустовала, только мальчишка с репьями в волосах брел со стороны леса, неся вязанку сухих веток.

Близ окраины красовалось мрачное, не лишенное назидательности сооружение – капитальная, хорошего камня виселица. Большая часть крючьев пустовала. На двух крайних болтались в петлях весьма печальные силуэты оборванцев в полусолдатской одежде. Мне попалось под ноги что-то мягкое. Сначала я принял это за обычную для провинциальных мест кучку козьего навоза, но, приглядевшись получше, обнаружил смятую груду перьев. Это была раздавленная, почти раскатанная в лепешку птица. Бархатные перья, месиво мяса и легоньких костей кто-то безжалостно втоптал в грязь.

Я подозвал паренька и, угостив его сухарем, показал на висельников:

– Кто?

Мальчишка оказался на редкость словоохотливым, а история – незамысловатой. Повешенным оказались шарлатаны, впопыхах принятые добрыми нусбаумцами за колдунов. Эти незадачливые молодцы то ли неудачно попытались погадать, показывая ручную птицу, то ли попросту не уплатили долг.

Я невольно огорчился, еще раз посмотрев на кучку перьев. Ночная тьма близилась словно прилив океана. Лиловый закат нагонял почти физически ощутимую тоску. Найдя приют на ночь в задних комнатах гостеприимного придорожного трактира, я вновь открыл свой in-folio. Плутовской роман – замечательный жанр. Наверное, на меня подействовало лиловое небо, я зажег огарок свечи и писал долго – почти всю ночь, переделывая по-своему услышанную историю...

 

***

 

...История эта получила свое начало во вновь отстроенном после пожара нусбаумском трактире, что не доезжая пяти лиг до Большой Терпихиной Развилки. Развилку так назвали давным-давно, еще в старые, добрые времена Большого Мятежа. Имя-то дали, да настоящую причину после этого и забыли, как полагается. В Новые Времена Безмятежности воображение добрых путешественников дописывало смутную картину прошлого по-разному. Иногда не без занимательности, чаще как придется, но всегда в согласии с собственными вкусами и разумением рассказчика.

– Болото с комарами, говорю я тебе!

– Я тебе говорю, монастырь там стоял раньше, со строгим уставом.

– Комары!

– Нет, с уставом!

– Я а говорю, что матушка твоя была...

 

Трактирщица Матушка Петра, толстуха с толстым же красным бутоном, приколотым к необъятному корсажу, сердито косилась на зачинщиков спора. Ссорились Хайни Ладер и Рихард Лакомка, солдаты, лишь накануне с почетом уволенные из армии великого и благочестивого императора Гагена.

 

...Вот что уволенные, это все знали. Насчет почета – тут находились маловеры, ничего не понимающие в настоящих геройских подвигах...

 

Завсегдатаи обступили красного как свекла Ладера и нахально осклабившегося Лакомку, с нетерпением поджидая продолжения. Колбасник Шинцель в углу заказал телячьи почки и теперь отдавал дань продукту собственного изготовления, проданному кабатчице как раз накануне. Он уже подсчитал в уме, сколько заработает на каждом купленном Матушкой фунте потрохов. Словом, вечер обещал быть отменным, и ничего не обещало неприятных событий, которые как раз в это время собирались коварно нарушить правильный ход вещей.

 

Судьба стучится в двери по-разному. Иногда бравой рукой войны. Конечно, правой рукой, потому что левой руки у войны давно нет, этот рудимент сохранился исключительно у императорских интендантов. Порой – и куда чаще – судьба пользуется легкой рукой местного сборщика налогов, Лоренца Иеронимуса Нерона Роккенбергера. Но на этот раз, судьба оставила утоптанные Госпожой Привычкой пути и призвала на помощь Его Величество Редкий Случай. После чего явилась нашим героям в образе Коломана Хаушки, по прозвищу Поросенок, каковое прозвище, не содержа в себе никакого поношения, лишь указывало на род занятий вышеупомянутого Хаушки, пастуха беконного стада.

Тщедушный повелитель нусбаумских хрюшек с трудом пробился в тесный круг, в центре которого герои меча как раз сходились в поединке разума.

– ...была последняя шлюха!

– А твоя матушка не сгодилась даже в шлюхи.

Жаркий летний вечер не вполне располагал к драке, и появление Поросенка случилось кстати – как в подпиленные кости сыгралось. Ладер, задрав белесые брови и свирепо выпятив челюсть, уставился на пришельца. Лакомка, чернобородый верзила, ослабил пояс на немалом брюшке и потянулся к оставленной, но не забытой кружке.

– Ну чего тебе, Коломан?

– Старый Анцинус перекинулся!

Новость определенно вызывала интерес – Анцинусом звали ростовщика, в клиентах которого ходила добрая половине завсегдатаев кабака.

– Врешь!

– Не вру, хватил-таки удар старого ящера!

Гуляки подняли кружки, отметив событие, и вечер в трактире Матушки продолжился своим чередом.

 

Новопреставленный Анцинус к тому времени уже полностью утратил интерес к нусбаумским событиям, иначе непочтительная эпитафия Поросенка пришлась бы ему по вкусу. Во всяком случае, душеприказчик популярного ростовщика, местный знаток латыни и книг, обнаружил в доме покойного такое количество разрозненных ценностей, что образ дракона как-то сам собой сложился в изнуренных наукой, но все еще цепких мозгах ученого. Признаться, образ этот немало льстил Анцинусу Хрычу, который при жизни был щупл, мал ростом, кривоног и лыс.

Каждый дракон рано или поздно встречает своего рыцаря, чтобы гордо пасть, оставив груду золота, бриллиант, величиной с кулак, и выводок похищенных принцесс. Принцессы, все как одна, почему-то избегали угрюмой берлоги Хрыча, гранить бриллианты в Империи научились только спустя четыреста лет, но золота в монетах и браслетах все равно оставалось порядочно. А раз так – рыцарь не заставил себя долго ждать, и на горизонте, в пыли Терпихиного Тракта, вскоре замаячила долговязая фигура наследника Ящера.

 

По поводу наследника толково высказался Хайни Ладер, который первым заметил заморского сэра, споро подъезжающего на настоящем рыцарском коне:

– Ух ты! Благородный!

Сметка не изменила наемнику, наследник и не подумал селиться в Берлоге, имущество Ящера назначили к продаже. Сэр Персиваль Анцинус, посчитал доход и объявил, заморски гнусавя, что сохранит лишь несколько “догогих сегцу геликвий” “незабвенного дьядьюшки”. После чего, собственно, наша история и начинается по-настоящему...

 

***

 

Ночь выдалась замечательная. Оловянная луна, накануне как следует начищенная эльфами, светила вовсю, но недолго. Вскоре ее накрыла куча облаков. Возомнившая о себе куча раздулась до размеров горы, и запутавшееся светило окончательно потеряло возможность внести ясность в события, происходящие на земле. Северный ветер тщетно рвал облачную армию. Обнаглевшие тучи перестроились и решительно пошли в атаку, в результате чего заполночь полил дождь, достаточный для того, чтобы прогнать на сеновал влюбленную парочку, с вечера устроившуюся прямо под звездами. Господин Крот, единственный вассал на землях покойного сеньора Хрыча Анцинуса, прервал ночную охоту и укрылся в подземелье собственного замка, поскольку был самым обыкновенным кротом, обитавшим на грядах под окнами Берлоги. Кусты малины и крыжовника нахохлились, трусливо ожидая града.

 

Словом, час был глухой и неприветливый. Со всех сторон – хороший час. На гребне фигурного заборчика, что в меру скромных возможностей защищал палисадник Ящера от поползновений мальчишек, показалась сначала одна плотная Фигура, потом другая – еще немного поплотнее. Непочтительные сапожищи топтали резные завитушки, заборчик жалобно скрипел, но его жалоб никто не слушал. Таинственные Фигуры плюхнулись в палисадник, смяли мальвы, проложили путь сквозь ряды крыжовника и малинника, попрали ленные права крота, оскорбили действием клумбу с маргаритками и, наконец, очутились во внутреннем дворе Берлоги. Здесь Фигуры разом утратили таинственность и обернулись старыми знакомыми – Хайни Ладером и Рихардом Лакомкой.

– Мешок при тебе?

– А как же!

– Думаешь, чародей заплатит?

– Не заплатит – не отдадим. Вперед! И держи язык за зубами.

Возмущенно клацнул и разинул пасть разбитый замок, дверь конюшни тихонько заскрипела – и отворилась. Кобыла Хрыча, Розалия Анцинус, фыркнула, шлепнула жидким хвостом, и повернулась задом, демонстрируя негодяям сугубое презрение. Рыцарский конь сэра Персиваля глянул на широкую физиономию и могучие плечи Хайни – и промолчал.

– Где оно? Посвети, Лакомка!

В углу конюшни, там, где заезжий сэр поместил кое-какие “догогие сегцу“ реликвии, шевельнулся мятый серый комок. Комок вздохнул, немного повозился, подрожал коротким пушистым хвостиком и выпустил на свет шею, увенчанную приплюснутой головой. Голова, с яблоко величиной, поднялась на два с лишним локтя над землей, и робко уставилась на Хайни чудесными карими глазами.

– Ух ты, Лакомка, глянь, ну и шея у этой птички!

Струс мигнул, надернул на глаза тоненькую белесую пленочку, щелкнул клювом, и церемонно поклонился.

– Как ты думаешь, откуда это чудо у Хрыча завелось?

  Странствующий рыцарь какой-нибудь в Сарацинии поймал, а в Нусбауме, пропившись, заложил.

Струс поднялся во весь рост, распрямил длинные ноги. Ноги оказались наподобие журавлиных, только потолще и...

– ...а когти у него здоровенные.

– Зато крылья тощие. И не летучий он. Давай мешок!

Струс покорно топтался на месте, чуть склонив голову набок. Нежно подрагивали метелочки коротких крыльев.

– Хватай его и суй туда.

– Сам хватай.

– Держи мешок, храбрец. А я...

Струс смущенно поджал ноги, оторванная от земли долгопалая когтистая лапа сложилась в подозрительно знакомую фигуру.

– Мешок держи, говорю!

– Ых!

– Вот так! Тепленьким взяли.

Струс повозился, устраиваясь поудобнее. Герои выбрались в разоренный палисадник, вскарабкались на многострадальный заборчик и вскоре очутились на пустынной улице Нусбаума, под мелким назойливым дождем. Град так и не пошел. Словом, как и было сказано, ночь выдалась замечательная.

 

***

 

Ночь сменилась розовым утром, а утро осветило нового героя короткой истории знаменитого скандала в Нусбауме. Герой этот, профессор Парадамус Нострацельс, доктор обеих медицин, астрологии и герметики, поселился в Нусбауме около пяти лет назад после малосущественных событий, которые, однако, заставили его поспешно оставить столицу. Зелья ученого герметика включали порой такие ингредиенты, о которых и не подозревали пациенты – тонкую материю тайны следовало хранить от грубых лап невежественных провинциалов.

Парадамус Нострацельс любовно глянул на хирургические инструменты и желчно посмотрел на гостей – небритый крепыш Хайни тупо мигал коровьими ресницами, а чернобородый толстяк Лакомка выглядел в точности так, как и должен выглядеть неукротимый пожиратель пива.

...Если придерживаться истиной правды, происхождение Лакомкиного прозвища было темно. Пожалуй, поискать причину стоило вдалеке от нусбаумских трактиров – Рихард имел склонность дружески заботиться о попавших в беду юных девственницах. В бурные годы Большого Мятежа эта черта героя проявилась сполна. К немалому огорчению, после мятежа девственницы сделались столь же редки, как Струсы, напитки стремительно вздорожали, а хозяйки таверн грубили и ничего не продавали в кредит...

 

Нострацельс, в качестве престарелого ученого отличался сухостью нрава,  давным-давно сжился со множеством предрассудков, и не имел о вышеописанных качествах Лакомки ни малейшего представления. Однако, наука требовала величия и жертв, а сделка – аккуратности. Парадамус, печально вздохнул, решительно насупил седые брови и произнес не без суровости:

– Ну-с, молодые люди, материал у вас с собой?

 

Через краткое время из чистого, аккуратного домика, выстроенного в готическом стиле, выбрались бывшие солдаты Гагена, достояние которых увеличилось ровно на ту сумму, на которую полегчал кошелек Нострацельса.

Нострацельс остался один.

Если не считать мешка, в котором тихо возился Струс...

 

Беконный капитан Коломан Хаушка, который равно отличался любопытством,  предприимчивостью и способностью незаметно задерживаться под чужими окнами, рассказывал чуть позднее за трактирным столом:

– Чародей ланцеты наточил, огонь в тигле раздул, порошком вонючим в котел посыпал. Мешок открыл, птицу дивную вынул. Шею длинную на край стола над лоханью пристроил. Сверкнул злодейский нож – взлетели перышки.

– Ух ты!

– Их ты!

– Так вот чем нас ланцетник прикармливал!

Хайни и Рихард метали в углу кости, делая вид, что происходящее их не касается. Гости горланили. Матушка Петра протирала кружки.

– Постой-постой, а откуда ты узнал, что порошок вонючий?

– У чародеев все порошки такие.

Лакомка подал голос:

– А где он птицу дивную взял?

– Наколдовал, конечно.

Гости охотно кивали. Ореол безопасной тайны, приятен, он сродни аромату копченых колбас над очагом. Дверь отворилась внезапно. На пороге, на фоне весело раскрашенного заката, нарисовалась тощий, зловещего вида силуэт. Хаушка Поросенок остановился на полуслове и закашлялся.

– Стукните его по спине!

Парадамус, а вошел именно он, гордо держа ястребиный профиль, зашаркал прямо к столу и бросил на самую средину уже знакомый мешок. Обиженно звякнуло блюдо с капустой. Поросенок, получив от приятелей два гулких удара меж лопаток, уставился в окно, по-видимому обнаружив там нечто чрезвычайно интересное. Матушка Петра воинственно приосанилась, на всякий случай убрав со стойки пару лучших, самых новых кружек.

Мешок слегка дернулся. Нострацельс подвигал кустистыми бровями, молча вперил в солдат императора взгляд. Взгляд прожигал насквозь плотные фигуры отставных воителей. Хайни нашелся первым:

– Ы?

– Э!

Избавившийся от ноши чародей потащился прочь, вонзая в щелястые доски наконечник фигурной колдовской трости. На прощание он бросил коротко и совсем непонятно:

– Стыдно обманывать, молодые люди.

Из поспешно развязанного мешка высунулась голова целого и невредимого Струса. Она мигала и кланялась.

 

Хайни покидал трактир под насмешливый ропот приятелей. Присмиревший Лакомка брел следом. Дверь сердито хлопнула и затворилась за спинами героев. Ночь, пока лишь серый ее призрак, готовилась нарыть пыльную улицу, мальвы и черепичные крыши. Мешок за спиной почему-то казался тяжелее, чем накануне.

 

– Хайни... Э-эй, Хайни!

– Отстань.

  И чего чародей взвился?

– Шмель его укусил. Волшебный. Чародеи – они такие.

– Слушай, а деньги назад он не запросит?

– Раз сразу не запросил, теперь уже не запросит.

– Хороший Струс, первосортный, зря он так.

  Зря не зря – а Поросенку я все равно ребра пересчитаю. Чтобы врать не привыкал.

Друзья, не сговариваясь, свернули в тупичок. На вывеске, щедро украшенной орнаментом, напоминавшим следы гусиных лап, красовалась надпись: “Шинцель и сыновья. Колбасы. Потроха. Битая птица”.

Шинцель вышел на стук, без лишних слов принял у Хайни мешок, осмотрел товар, деловито кивнул и отсчитал медяки. Его широкая плотная спина неторопливо исчезла за дверью, хлопнула дверь и наемники великого императора вздохнули с облегчением.

 

Так прошел еще один день.

Следующим утром госпожа Алиса Шинцель, супруга достопочтенного колбасника, пробудилось рано. Тихо, опасаясь потревожить раскатисто храпящего супруга, выбралась на кухню. Поправила чепец, потом лоскут, обмотанный вокруг порезанного пальца. За ночь глубокая ранка налилась болью и дурной кровью. Солнце летнего утра уже бушевало вовсю, заглядывало в окна, жарко играло на чистейших ножах, кастрюлях и сковородках. Пол блестел. Нигде ни перышка. Все, что осталось от зарезанной, ощипанной и приготовленной дичи, госпожа Шинцель еще вчера выбросила в яму за огородом. Алиса вспомнила красивые глаза диковинной птицы и сентиментально вздохнула. Горшок со струсиным жарким под яблоками соблазнительно светился медным боком. Колбасница взяла ложку и приподняла крышку. Внутри горшок оказался тоже очень чистым.

И абсолютно пустым.

 

Никто не мог слышать Алису в пустой кухне – она крепко выругалась и поискала взглядом нашкодившего кота. Кота нигде не оказалось. Зато на полке, между горшочками с сушеными овощами и бутылью постного масла, сидел, поджав ноги, живой Струс. Струс поклонился Алисе и издал звук, должно быть, обозначающий утреннее приветствие:

– Ку-а!. Эхе-хе...

Женщина замерла, потом тихонько позвала:

– Цып! Цып-цып...

Струс повозился, спрыгнул на пол, поднялся, чуть покачиваясь на высоких лапах. На голове дрожал кружевной хохолок. Алиса протянула руку и погладила теплую бархатную шею.

– Ку-а!

Алиса отворила заднюю дверь колбасной. Внутренний дворик в ранний час пустовал. Колбасница дотронулась до упругих перьев и легонько подтолкнула Струса наружу.

– Беги, давай.

Струс расправил крылья, и решительно помотал головой. Алиса припомнила, как ловко ее Шинцель управляется с разделочным ножом и решительно прикрикнула:

– Кыш! Пошел прочь! Убирайся!

Струс тихонько попятился, потом повернулся и неловко затопотал к выходу. Женщина вышла следом, открыла птице калитку и долго смотрела, как серый холмик перьев на длинных ногах бредет вдоль пыльной пустой улицы. За забором Коломана Поросенка взвыла собака. Струс нелепо подпрыгнул и резво пустился наутек.

Алиса проследила путь беглеца до угла, вернулась в дом, переставила пару кастрюль, смахнула пыль с полки, подняла и выбросила за порог одинокое перышко. Потом заперла дверь и размотала лоскут на руке. Палец больше не болел. Глубокий, до кости порез зажил за несколько минут. Остался лишь тонкий розовый шрамик.

 

Начиная с этого утра, события в Нусбауме разворачивались стремительно, хотя так никогда и не приобрели кристальной ясности. Поспешный ход их живо напоминал галоп рыцарского коня сэра Персиваля по пыльной дороге, а сам сэр Персиваль исчез из Нусбаума в тот же день.

Исчез он самым таинственным образом, и мнения горожан на этот счет решительно разделились. Одни утверждали – рыцарь, прибрав денежки покойного Хрыча, поскакал проматываться в Столицу. Другие клялись –заморский сэр добрался лишь до околицы, после чего рассыпался серым прахом и развеялся синим дымом. Вместе с конем. Последнее мнение оспаривали, поскольку мало вероятно, чтобы оставленная при выезде на нусбаумский тракт куча конского навоза принадлежала синему дыму.

 Находились, впрочем, и те, что уверяли – сэра Персиваля и вовсе никогда не существовало. Достоверно установлено одно – сэр Персиваль Анцинус не делал никаких попыток найти пропавшего Струса и, как будто, совсем не интересовался этой частью Драконова Наследства.

Беспокойная птица, восстав из тигля Нострацельса и горшков Алисы Шинцель, сумела наследить на пергаменте нусбаумских летописей. Запись, выведенная острым почерком хрониста, гласит: “...тайным образом завладев упомянутым пернатым животным, пытались его продать, однако, благодаря случаю обнаружив чудесные свойства птицы, использовали оные, дабы...”. Впрочем, вот беспристрастное описание развязки.

 

На третий день, считая от ночи похищения Струса, он обнаружился вновь. А именно – вежливо постучал клювом в окно каморки, снятой бывшими солдатами Гагена. Объяснения, возникшие по этому поводу между героями и колбасником, а также между Шинцелем и Алисой, покрыты мраком тайны. История не сохранила точного смысла речей.

Однако, еще через день над сараем, поспешно арендованным у столяра, на шесте, закачалась укрепленная на дроковой веревке вывеска – грубо выструганная деревянная фигура птицы с длинной шеей и короткими крыльями. К полудню город захлестнули слухи. К вечеру перед сараем выстроилась немалая очередь. Лакомка, скрестив на груди могучие руки, устроился на страже. Среди груды стружек нахохлился привязанный за лапу Струс.

Хайни старался вовсю.

– Дивная птица Струс! Выполняет любые желания. Лечит грыжу, ломоту и прострел! Возвращает третью молодость. Добывает девицам мужей. Избавляет мужей от жен. Медная марка за вход. Детям и беременным женщинам – скидка.

Толпа нерешительно гудела.

– А клады эта птица не указывает?

– А чтобы крышу починить...

 

Вперед, прихрамывая, выбрался невысокий, лысоватый человечек, впалые щеки нездорово обтягивала веснушчатая кожа. Он потоптался возле Хайни, потом приник к волосатому уху наемника.

– ...

– Все обустроим в лучшем виде!

Клиент не пробыл за дверью и двух минут. Когда лысый выбрался наружу, глаза его весело блестели, он нервно облизнул сухие губы и нырнул обратно в толпу. Люди учащенно задышали, задние напирали на передних, кого-то впопыхах прижали к сучковатой стене сарая. Обиженный сдавленно возмущался. Дурнолицая девица с огромным носом, громко вопила, разбрасывая толпу.

– А чтобы бородавки вывести...

– А мешок золота...

– Сын чтобы остепенился...

Хайни приосанился:

– Мешок золота добывается сообразно натуре, лишь там, где он есть, то есть у нас его нету. Все прочее – сообразно желаниям, за обычную плату.

Горожане толкались, стремясь пробиться к заветной двери, дрожащей или твердой рукой протягивали монеты, скрывались в сарае, шептали, облекая трепет мечты в слова, касались рукой пернатой шеи или крыла. Выходили – веселые или смущенные, удовлетворенные или растерянные. Их сменяли другие. Лица, бледные, смуглые и румяные, веселые, грустные, дерзкие, робкие светились надеждой, горели вожделением, искажались тревогой, страстью и отчаянием. Попавшие в центр толпы с трудом удерживались на ногах, не в состоянии ни пробиться вперед, ни выбраться наружу. В задних рядах вычурно ругались.

Солнце село – толпа все еще ждала. Люди разошлись глубокой ночью.

Усталый Хайни присел на корточки, пересчитывая монеты.

– ... а этого ты слышал, который захотел и т.д.?

– Ага.

Никогда бы не подумал, что такое бывает. Где возвышенный разум, где забота о всеобщем благе? Разврат и суетность. Суетность и разврат. Нет, я решительно перестаю уважать человечество. Двести тридцать пять марок, двести тридцать шесть...

Лакомка подозрительно посмотрел на странно разглагольствующего приятеля и протянул Струсу орех. Струс вежливо взял подношение, покатал его в клюве и проглотил целиком.

– Хайни, дружище... Давай, закажем себе настоящий замок на востоке. Заведем винный погреб, псов, охоту, заживем как следует. Опять же там все девушки – красавицы. Не то, что в Нусбауме.

– Дивны земли востока и далек туда путь! Двести восемьдесят две медных марки, двести восемьдесят три...

– Попросим нам с тобой по жеребцу. Быстрых и ладных. Как у сэра Персиваля...

– Ты неумелый всадник, мой друг. Забыл, как две недели назад с мула сверзился? И как сказано в романах – “засим был наш благородный Рихард повергнут наземь”.

Лакомка поежился.

– Ты что-то говорить чудн? стал, случаем, учености Струсу не заказывал?

– Триста одиннадцать... Триста двенадцать марок. Нет, учености не заказывал. Только дар красноречия на семь дней и вечное излечение мозолей.

Друзья умиротворенно помолчали.

– Может, проще было сразу врезать – хотим, мол, триста марок, и точка?

– Ты же сам знаешь – проверено. Ежели кошелек у нас появится, он тут же у другого исчезнет. Ну, скажем, у Шинцеля, или у Хаушки. Закон сохранения звонкой монеты. Поросенок еще так-сяк, а Шинцель за грош задавится. Словом, завопит – украли и стражу кликнет. Зол он на тебя.

Лакомка задумчиво почесал волосатые костяшки толстых пальцев и зевнул.

– А что, если...

Смутная мысль забрезжила в неторопливом разуме Рихарда. Она тревожно помигала болотным огоньком, потянула по спине холодным сквознячком беспокойства и исчезла. Бывший солдат Гагена устроился на ворохе свежих стружек, хрустнул суставами и провалился в сон, решительно отмахнувшись от дурных предчувствий.

 

А между тем – зря. Беда подкралась незаметно. Вначале мерный ход событий не предвещал недоброго. С раннего утра возле вывески топтались посетители – пара десятков зевак, изнывающих от нетерпения. Заспанный Хайни отворил дверь и запустил по одному: конопатую девчонку в белоснежной косынке, худую женщину с младенцем на руках, писца нусбаумского нотариуса, косоглазого бродягу в полумонашеской одежде и почтенного благообразного старичка с юрким взглядом мышиных глаз. Ладер совсем уж было собрался заняться очередным клиентом – незнакомым парнем, по виду конюхом, как его труды оказались грубо прерванными. Такой внезапностью как правило обладает пресловутый небесный гром. Впрочем, гром – он на то и гром, чтобы, сея ужас, оставаться явлением благородным. Чего нельзя сказать о пронзительном женском визге, который в самый неподходящий момент осквернил слух наших героев. Вопила вчерашняя носатая девушка, расплатившаяся медной маркой за вывод бородавок. Бородавки на ее лице, действительно, исчезли, но это почему-то не произвело должного умиротворения. Рассвирепевшая девица стояла, грозно уперев руки в плоские бедра, и, по-видимому, не собиралась уходить. Лакомка невольно поискал взглядом, чем бы заткнуть уши, ничего не нашел и использовал для этого дела собственные пальцы. Хайни скривился:

– Чего тебе, добрая девушка?

Дурнушка взвизгнула на самой пронзительной ноте и, наконец, умолкла. Лакомка осторожно отнял пальцы от ушей.

– Ну и?

– Обратно хочу.

– Чего обратно? Бородавки?

– Мои деньги, шельмец!

– Постойте-постойте, добродетельная девица!

Хайни с ужасом понял, что волшебство Струса вполне-таки действует, принуждая его выбирать совсем не те выражения, к которым привык закаленный язык наемника.

  Это с какой-такой стати мы должны возвращать вам монету, достопочтенная? Ваши требования, прекрасная дама, противоречат классическому, римскому и естественному праву, нарушают пункт первый, семнадцатый и сто сорок третий законоуложения о свободе торговли, равно как и...

Хайни попробовал замолчать, но красноречие решительно воспротивилось, оно бунтовало, лезло, бурлило и требовало выхода. Девушка заплакала.

– Ыыы... Вы обещали убрать бородавки с лица.

– Конечно. Они и исчезли.

– Нет. Они... – Девица потупилась и густо покраснела – они переместились.

– Куда? – живо заинтересовался Лакомка.

– Туда.

– Туда – это куда?

– Туда, чем на табурет садятся.

– Не может быть! Не верю. А посмотреть можно? – галантно поинтересовался Рихард.

– Мерзавец! Охальник! Давай деньги обратно!

– А вот и не отдадим! Эй, Хайни, не отдадим?

– Не отдадим!

– НЕ ОТДАДИМ НЕ ОТДАДИМ – НЕ ОТДАДИМ!!!

Герои, хором скандируя свой девиз, окружили даму с двух сторон и сейчас аккуратно подталкивали ее, намереваясь позорно изгнать в строну проулка. Девушка вертелась туда-сюда, пытаясь наградить звонкой пощечиной то Хайни, то Лакомку. Пару раз ей это удалось. Девица размазала слезы по щекам и, уже исчезая за углом, погрозила друзьям костлявым кулаком.

– Слушай, Хайни, а может, отдали бы ей монету, и дело с концом? Как же она теперь сидеть будет? На табурете...

– Ну, теперь уже поздно. Sic transit gloria mundi.

 

Отделаться от следующего посетителя оказалось гораздо труднее. Им оказался ражий, широкоплечий торговец. Вчера он явился одним из первых. Желание оказалось вполне заурядным – наложить “заклятие несокрушимости” на дверь склада с ценным товаром. Все было проделано в лучшем виде, но то ли мысли желающего не имели достаточной ясности, то ли Струс на этот раз сплоховал – во всяком случае, на склад с этого момента действительно не мог попасть никто. Хозяин тоже не мог.

До полудня друзей посетили – недовольный лекарь, все больные которого поправились сами собой. Несколько внезапно заболевших – лекарю явно намечался новый заработок. Бывший пьяница, избавившийся от тяги к вину и немедленно жестоко застрадавший от скуки. Пятнадцать человек, испытавших горькое разочарование непонятно почему.

После полудня Лакомка снял вывеску и друзья скрылись в сарае, изнутри подперев дверь колом. Рихард жевал соломинку, растянувшись на груде стружек. Хайни пробовал на ногте острие перочинного ножа и вдохновенно разглагольствовал.

– Нет, я все же был прав – человечество несовершенно. Они все – все желают разного! Разного, но такого мелкого... нет, мелкого-мелкого-мелкого. Один в ущерб другому. Заметь, дружище, тут побывала сотня наших добрых имперцев. Хоть один – ну хоть один пожелал истинно высокого? Людям не нужны высокие материи. Им наплевать на общее благо. Их не заботят милосердие, сострадание, добродетель, разум и благочестие. Они как бабочки, которые летят на огонь собственных пороков, не сообразуя свои желания ни с общим благом, ни...

– Слушай, Хайни Красноречивый, ты бы заткнулся, а? Перестань нести чушь. И без тебя тошно. Тоже мне, нашелся трепач добродетели.

Волшебство Струса все еще действовало, и Хайни попросту проигнорировал увещевания Лакомки.

– ...ни даже со здравым смыслом. Заметь – они могли пожелать чего угодно! Золотой век, скажем, всеобщее умиротворение,

процветание Империи, исправление негодяев, волци в агнцы ну и всякое такое прочее. Но нет! Дырявая крыша наших добрых нусбаумцев беспокоит куда больше.

– Заткнись, тебе говорю. Какого дьявола ты себе пожелал красноречия? Для общего блага или как?

– Чтобы клиентов зазывать.

В двери решительно постучали.

– Кто?

– Открывайте.

– Открывай ты, Ладер!

– Сам открывай.

Лакомка выдернул кол. У порога стоял бургомистр Нусбаума собственной персоной и двое стражей. На румяном, простоватом лице господина Дезидериуса отражалось искреннее огорчение, некоторое беспокойство и почти отеческая печаль. Смущенный Хайни поднялся с земли, отряхнулся от соломы, стружек и попытался принять более-менее почтительный вид.

– Чем можем быть вам полезны, господин бургомистр?

Бургомистр подвигал бровями, достал из-за обшлага свиток, развернул его, зачем-то заглянул в текст, спрятал опять.

  Вы обязаны до заката покинуть наш город. В противном случае на вас будет наложен штраф в пятьсот медных марок.

– Куда мы пойдем?

– Куда хотите, любезные. Но чтоб до заката вас здесь не было.

Лакомка почесал затылок, рассматривая удаляющуюся спину господина бургомистра.

– Чего это он сам приперся, как ты думаешь? Мог бы кого попроще прислать.

– На Струса посмотреть захотелось.

– Куа! – Струс встал на лапы и попытался достать клювом сломанное перо из хвоста.

– Что делать будем, птичка?

– Нашел кого спрашивать. – ощерился Хайни – Будем ноги уносить.

Птица слегка подпрыгнула и отбила подобие чечетки.

 

Сборы оказались короткими. Все вещи уместились в одном мешке. Мешок принял на плечо Ладер, Лакомка ухватился за веревку, другой конец которой обмотали вокруг лапы Струса. Улица встретила друзей полуденной жарой и настороженным молчанием. В десятке шагов от сарая топталась пятерка угрюмых субъектов, потрепанная одежда которых, казалось, была намеренно испачкана пылью. Лицо одного детины украшала свежая ссадина в ореоле лилово-зеленого синяка, а нос, похоже, не раз был сломан, пока не сросся самым причудливым образом. Трое других, крепких и белобрысых, казались похожими как близнецы. Внимание привлекал последний, пятый, он держался сзади – острые скулы, тусклые серо-седые волосы, большие хрящеватые уши. Нетопырь. Хайни привычно пошарил рукой у пустого пояса и красноречиво выругался – прижимистый Гаген давным-давно  ввел порядок, по которому у отставных солдат в первую очередь отбирали хорошие казенные мечи.

 

– Куда торопитесь, дрозды-ы-ы... – дурашливо пропел первый громила.

Второй в это время как будто бы лениво огибал беглецов, отрезая им путь назад. Остальные, кроме Нетопыря, разделившись, маячили справа и слева.

– Спокойно, премногодобрые люди! Мы уходим. Нам ничего не нужно от вас, вам ничего не нужно от нас. Лады?

Слова Лакомки не произвели на пятерку ожидаемого благоприятного впечатления.

– А он хамит, предводитель. – заявил Безносый, полуобернувшись к Нетопырю. – Что будем делать?

– Будем учить – не дожидаясь ответа печально констатировал второй.

Белобрысые довольно заржали. Нетопырь молчал, оставаясь за спинами четверки.

Лакомка отступил назад и влево, прижался спиной к доскам сарая, поднял кол, подпиравший двери сарая.

– Ну так как – начнем?

Здоровяк с синяком придвинулся вплотную к Ладеру, распространяя запах чеснока, и Хайни, не долго думая, ткнул его кулаком под ложечку. Громила согнулся пополам – и немедленно получил удар коленом под челюсть. “Синяк” обвалился. Второй налетчик поспешно выхватил нож, спрятанный в рукаве.

– Бей их, ребята!

Третий извлек из-под полы дубинку. Налитая свинцом – определил Хайни наметанным глазом. Нож второго расписывал воздух восьмерками. Больше всего Хайни не нравился четвертый налетчик – он на безопасном расстоянии вовсю накручивал ворот маленького арбалета. Ладеру хотелось чуда – пусть, скажем, палка, которой подпирали дверь, превратится в меч. Если чей-то меч из-за этого станет палкой – не беда. Вернее, не его беда, и не Лакомки. Каждый за себя, иначе придется сдохнуть прямо здесь, среди стружек, соломы и полуденного зноя, уткнувшись мордой в убитую ногами землю...

Пусть будет меч – мысленно попросил он. Бесполезная просьба – Струс, вырвав наконец веревку из рук Рихарда, отбежал в сторону и спокойно выклевывал что-то среди полувытоптанной травы. Дотронуться до перьев птицы не было никакой возможности В крайнем случае, пусть явится стража, подумал Ладер. Стражники – лисы, они не отпустят с деньгами. Но пусть пируют лисы, только не смерть.

Белобрысый неуловимо качнулся влево и сделал первый выпад.

 

И Срус ударил. Кол не превратился в меч, просто бок белобрысого оказался располосованным ударом когтистой лапы. Удар разорвал грязный плащ, рассек кожу и мышцы до ребер. Налетчик взвыл, прижимая к ране мгновенно поалевшие ладони.

– Кончай его!

Щелкнул арбалет, охотничий болт взметнул фонтанчик пыли. птица развернулась, подпрыгнула, и ловко полоснула клювом. Второй налетчик едва успел прикрыть рукой лицо. Жестокий удар пришелся в тыльную часть ладони. Двое других бандитов остановились на почтительном расстоянии. Кто-то попробовал метнуть воровской нож – тот подозрительно легко отскочил от гладкого пера.

– Заколдованный!

Оставшийся на ногах владелец дубинки с суеверным ужасом

отступал прочь. “Безносый Синяк” отполз в сторону, к забору прижимая обрывок тряпки к разбитому рту. Владелец ножа встал рядом с ним, тщетно пытаясь остановить кровь. Невзрачный белобрысый арбалетчик с располосованной рукой тихо сбежал. Один только Нетопырь все так же стоял неподвижно – не нападая и не убегая.

Лакомка положил руку на спину птицы – просто так, не прося ничего, но битые налетчики отшатнулись.

– Уходите – бросил Хайни. Он отер юркую, горячую капельку, скатившуюся по расцарапанной ножом Безносого щеке.

– Проваливайте.

Синяк встал, сплюнул, отер губы и сквозь пеньки выбитых зубов просипел:

– Мы-то уйдем. А вот вы – вы побежите. Далеко будете бежать. В землю зарыться захотите. Только вам это не поможет.

Троица медленно побрела прочь.

Оставшийся Нетопырь помолчал некоторое время, оценивающе рассматривая противника. В тусклых глазах мелькнуло что-то вроде интереса и понимания. Ладер был готов поклясться – хрящеватые уши шевельнулись. Потом Нетопырь улыбнулся тонкими губами и, спокойно повернувшись, пошел прочь. На пальце человека, под коркой серой грязи, что-то блеснуло.

– Чего это он, Ладер? – cпросил непривычно серьезный Лакомка.

– Они правы. Уносить ноги надо из города, да побыстрее.

– Стражу звать будем?

– Нет, не будем. Видел у него кольцо на пальце? Это сотрапезник инквизитора.

– Этот?! Этот кусок дерьма?! Инквизитор?

– Тихо, не ори. Не инквизитор, а сотрапезник инквизитора. Ну там, брат двоюродный конюха секретаря инквизиции, скажем.

Инквизитор слуг своих кому попало бить не даст. Простой суд таких не судит, только святой трибунал. Понял теперь – почему они такие смелые? А что нам стража скажет, соображаешь?

– Теперь сообразил. А я думал – это было чудо.

– Ага. А это чудо и было. Большое чудесное избавление. Сказка кончилась. Пошли отсюда...

И они пошли. Струс побежал следом, хлопая на бегу короткими, нелетучими крылышками, забытый на лапе обрывок веревки смешно волочился по земле.

 

...Толпа нагнала их на самой окраине. Масса обезумевших людей, волосы, выбившиеся из-под чепцов, сжатые кулаки, черные провалы кричащих ртов.

– Воры! Отравители! Будьте вы прокляты!

Первый камень ударил Ладера в плечо, второй сорвал с головы клочок волос. И тогда они побежали. Камни тяжело стучали по дороге, покрывая землю оспинами ударов. Толпа дышала за спиной беглецов, пока последняя черепичная крыша не осталась далеко позади. Самыми упорными преследователями оказались мальчишки и собаки.

Отрывок из нусбаумского архива сообщает по поводу удивительной истории Струса Бессмертного еще одну, последнюю небезынтересную подробность: “... Находясь в опасении за свою жизнь, двое бродяг покинули городские стены, укрывшись в лесу, именуемом Терпихиной Пущей. Спустя два дня для поимки беглецов был отряжен отряд, составленный как из вооруженных людей мессира Кардье, так и из достойных доверия местных жителей, сведущих в лесных тропах...”

Вот и все.

Шестая ночь пришла. Такая, как всегда. Лаяли псы, в домах лишь изредка мелькали огоньки, зато вовсю светили звезды и заглядывала в окна вновь начищенная кем-то луна. Господин Крот почти отстроил разрушенный замок. Кобыла Розалия Анцинус, забытая всеми, неторопливо жевала остатки сена, подобранные на дне кормушки. Спал колбасник Шинцель. Беспокойно металась во сне Алиса. Парадамус Нострацельс только что закончил запрещенный опыт и потихоньку-помаленьку выбирался из секретного погреба, помогая себе фигурной тростью и разгоняя тени свечой. На постоялом дворе в ожидании утра горланили охотники.

Все шло своим чередом, почти ничего не изменилось. Но были те, кто чувствовал – безвозвратно уходит чудо, на миг задевшее их добрым крылом. Осмеянное, униженное, жадно раздерганное, оно истаяло, исчезло, и смутны были сны, и звезды – только тусклые крошки, а волшебная луна – лишь старое оловянное блюдо, забытое кем-то на стене.

Пуста жизнь без чуда.

 

Прошла ночь, и еще день и близился вечер седьмого дня. В самом центре давно пересохшего Комариного Болота двое загнанных людей на минуту присели на кочковатую землю. Неподалеку устроилась долговязая несуразная птица.

  А, может, молиться попробовать?

 Хайни пощелкал зубами. Левый нижний клык шатался.

– Давай, попробуем.

– Патер ностер квис2... – ты не помнишь, как там дальше?

– Лучше бы я пошел в монахи, а не в солдаты, тогда бы точно помнил.

Струс, вытянув шею, положил голову на плечо Ладера и печально вздохнул.

Собаки лаяли в отдалении. Круг загонщиков у Терпихиной Развилки сомкнулся. Хайни погладил серые кружевные перышки.

– Если бы ты, приятель, умел летать...

 

...Рыцарь Эбенезер Кардье вел облаву. Загонная охота на беглецов близилась к концу, нетронутым остался лишь небольшой клочок пущи. Конь встал на краю поляны, всадник поднял усталые, слезящиеся глаза – в них слилось черное мелькание ветвей, пестрый узор листвы, яркие пятна диких цветов. Кардье не стал снимать железную перчатку, чтобы отереть веки. Он повернулся на восток и поднял разгоряченное лицо к успокаивающей темной голубизне предвечернего неба.

– Что это?

Низко, почти над головой, мелькнула легкая стремительная тень. Птица миновала поляну, сделала полукруг, взмыла вверх и сильным рывком ушла ввысь.

– Как?

Над лесом, над густыми кронами дубов, над пыльной дорогой, красными черепичными кровлями, соломой, лошадьми, детьми, над запрокинутыми ввысь изумленными лицами, летел, вытянув длинную шею и трепеща короткими крылышками, Струс.

 

Летел, пока не скрылся клочком тумана в опаловой дымке южного горизонта...

 

***

 

.Я проснулся поздним утром, огарок догорел и превратился в лужицу застывшего сала, гримуар оказался изрядно исписанным

историей о приключении бывших наемников императора. Я убрал книгу, уложил дорожный мешок и вышел в общий зал трактира. Лица завсегдатаев повернулись в мою сторону. Я легко узнал Шинцеля. Человек, похожий на нетопыря, в компании двух дюжих молодчиков деловито завтракал за лучшим столом. Нетопырь проводил меня цепким, оценивающим взглядом. В его глазах не было ни злобы, ни симпатии – только холодный расчет. Я поежился, словно дело было не летом, а в разгар январской стужи.

Охота, высланная вслед беглецам, по-видимому, вернулась ни с чем. Я втайне испытал истинное злорадство. Пара-тройка пыльных псов все еще слонялась у окраины Нусбаума.

Виселица опустела, веревки исчезли. Южный край неба застилала нежная дымка. Я не искал Струса, меня не прельщали подаренные кем-то чудеса – мне достаточно было моей тайны и моих гримуаров. Бенедикт выспался, поел и бодро уходил на восток.

Я на минуту задумался о судьбе наемников Гагена –своих случайных созданий. Где теперь эти загнанные людьми и судьбой бродяги? Идут, вздымая дорожную пыль, или прячутся в чаще?

Хотя, а какое мне, в сущности, теперь до них дело? А не добр и не зол, я только свободный Хронист Вымысла. Пусть убираются себе на все четыре стороны. Хватит с меня и того, что я подарил им чудо, избавление и жизнь, хотя бы в этом сравнявшись с самим Творцом...

  Глава IV. Кристалл императора.

 

Магдалена, Император. Столичный город Эберталь и окрестности. 

Широкая лента Лары отливала черным перламутром. Луна еще не зашла, бледные крошки светил звезд еще тлели на предутреннем небе, шумели тростники под прохладным ветерком.

Ведьма бросила весла и огляделась – широкое русло Лары осталось позади, нос лодки глубоко зарылся в прибрежный песок. Женщина выпрыгнула на берег и зашагала в сторону густых зарослей ракитника. Далеко-далеко, за холмом, неуверенно провыл молодой волк, прибрежном тростнике возилась выдра. Колдунья пробралась упругие заросли и остановилась на краю большого луга. Крона старой ивы образовала здесь подобие шатра, через редкий полог листвы местами просвечивали звезды.

Магдалена с сожалением подумала о мешке, который отобрали солдаты, не оставив ей ни единого амулета. Она легла навзничь, раскинула руки, прильнув спиной к сырой земле. Влажная от росы трава сквозь рваный балахон холодила кожу, волосы колдуньи тут же намокли, но она не обращала на сырость и холод никакого внимания. Магдалене казалось, что под сводом ее собственного черепа полыхает жадное пламя, она с закрытыми глазами всматривалась в пляску несуществующих языков огня. Постепенно воображаемый костер умерил горение, а потом и вовсе погас, осталась только небольшая груда багровых углей.

Умирающие угли светились наподобие звезд, а, может быть, это и были звезды. Жар развеялся, уступив, наконец, место влаге и прохладе.

Ведьма закрыла глаза. В неизмеримой высоте тонко пел свободный эфир. Она не ощущала собственного веса, спустя какое-то время знахарке показалось, что земля, трава, ива, луг – все это исчезло, осталось далеко внизу. Легкое и прозрачная, словно сплетенная из воздуха Магдалена взлетела, оставив на земле ту, прежнюю, не настоящую Магдалену. Призрачное тело колдуньи стремительно летело на головокружительной высоте, мчалось, подгоняемое струями холодного воздуха.

Во все небо занимался роскошный розовый рассвет, тьма трусливо отступила на запад, в лицо летунье светило нарождающееся солнце. Далеко внизу, на самой земле суетились крошечные фигурки людей. Лошади казались размером с жуков, овцы – не более козявок. Поля раскинулись буро-зеленым ковром, вдоль них кое-как лепились коробочки домов.

Знахарка видела, как взмыло тело судьи Изергима, распахнутые полы плаща трепетали, словно крылья летучей букашки. Первую букашку тащила другая – рогатая, покрупнее. Эти двое поднялись почти так же высоко, как и ведьма. Магдалена хорошо рассмотрела мертвецки бледное лицо грузного мужчины и злобную харю демона. Странная пара летунов, косо перевернувшись в воздухе, потянулась на запад.

Близ утонувшего в пыли городка, под толстой перекладиной каменной виселицы, качались в петлях двое оборванцев, потом они странным образом исчезли. Летучая Магдалена пронеслась мимо, но возле твердыни поэтерского монастыря, ее словно бы толкнула в грудь невидимая рука.

Ведьма сделала в воздухе пируэт, уходя от опасности, эфир снова полыхнул грозным огнем, опаляя незримые крылья. Звон и хохот сотрясли небосвод...

Она так и мчалась на восток – словно легкокрылая ласточка, пока близ проселочной дороги не заметила миниатюрную фигурку человека. Человек ехал верхом на таком же крошечном муле. Бесплотная и невидимая колдунья опустилась пониже, потом совсем низко и малиновкой затаилась в придорожном кусте.

Легкий дорожный плащ с капюшоном совершенно скрывал фигуру и лицо путешественника, но видимый облик не интересовал Магдалену из Тинока – этого человека она узнала бы под любой личной.

Вскрикнула птица в кустах. Человек вздрогнул, будто почуял близкую опасность. Едва ли он заметил душу колдуньи, но легкое прикосновение чужой власти опалило ведьму как раскаленные клещи палача.

Магдалена ахнула и метнулась в сторону, спасаясь. Потревоженный эфир гневно гудел, вихрь холодного воздуха остудил боль ожога, хаос пел и хохотал, воздушный шторм мимоходом скомкал парящего орла и шутя разогнал стайку безвредных духов...

Она очнулась там, где лежала – под шатром ивовых ветвей.

Совсем рассвело. Луна истаяла, не было звезд. Тростники шелестели, только лодка почему-то исчезла.

Знахарка из Тинока встала с трудом, как будто у нее болело жестоко избитое тело.

– Ну что ж. – сказала ведьма сама себе. – я знала, на что иду, и добыча того стоила. Теперь я видела твою душу, Адальберт, и узнаю тебя из тысячи. Берегись. Днем и ночью, в дождь или под солнцем, я буду гнаться за тобой. Я стану твоим кошмаром и твоей тенью, собакой, бегущей по твоему следу. Я найду тебя, убийца и лжец. И тогда ты заплатишь за все, ты узнаешь, что такое месть Магдалены...

 

***

 

Как раз в этот момент в двое мужчин в замке близ северного моря, отстранились от магического кристалла.

– Как ты умудряешься проделать это, Людвиг? – спросил полный, внешне добродушного вида каштанововолосый, гладко выбритый тридцатитрехлетний человек, известный всем в своем качестве императора Великого Церена. – Я не ожидал, что ты сумел сохранить кое-что из прежних способностей.

– Я не сохранил ничего, государь. – спокойно ответил Людвиг фон Фирхоф. – Просто этот кристалл изготовлен еще в прежние времена и не требует от владельца никаких дополнительных усилий. Мы зашили осколок кристалла в край ее плаща и теперь можем без помех наблюдать за Магдаленой из Тинока. Настанет день и она приведет нас прямиком к Хронисту.

Император слегка нахмурился.

– Тебе виднее, друг мой, я ценю твой ум и полностью доверяю тебе. Однако, если бы ты в прежние времена поменьше увлекался сомнительными опытами, твой дар остался бы при тебе, и нам не пришлось бы пользоваться услугами ничтожнейшей из моих подданных... Кстати, она не обнаружит в плаще осколок?

– Ни в коей мере, государь. Для любого человека, кроме вас и меня, кристалл ничем не отличается от простого слитка стекла. Его осколок мал как песчинка, она ничего не найдет.

– Это звучит обнадеживающе. Позаботьтесь, друг мой, чтобы злобная ведьма не прикончила ненароком этого Хрониста. Конечно, мне противно присутствие столь великого грешника в стенах резиденции короны, но государственная необходимость – прежде всего. Он нужен мне живым. Я бы хотел добавить и невредимым, однако, понимаю, что и у твоей ловкости есть пределы.

– Я сделаю все, что в моих силах, государь. Однако, не лучше ли попросту прикончить этого Адальберта? Женщине присуща сообразительность простеца – возможно, она права...

Гаген Справедливый встал и подошел к окну, скрывая приступ беспричинного гнева. Эти приступы в последние годы все чаще стали посещать безраздельного властителя Церена.

– Нет. – резко произнес он, помолчав. – Нет. Ты обязан доставить его живым. Ты умен, Людвиг, ты умен и талантлив, я обязан тебе многим, но ты не император. Твой хребет не знает, что такое тяжесть Империи. Иногда я просыпаюсь по ночам, волны молотом бьют в основание скалы Лангерташ, и мне страшно – ты понимаешь? Мне страшно, я боюсь, но не за себя. Я боюсь не выполнить предначертания моего отца Гизельгера. Хронист, преступен он или нет, безумен или в здравом уме – неважно, он все равно способен изменить облик Империи. Или, напротив, оградить от изменений. Так вот. Я хочу, чтобы изменения или их отсутствие свершались или не свершались по моей и только моей воле. Ты понимаешь меня, Людвиг?

– Да.

– Тогда действуй без промедленья. И пусть святые даруют тебе победу. Я, твой император, буду молиться за успех нашего дела. А сейчас нам следует расстаться – я устал.

Император не стал придерживаться этикета, он махнул рукой и вышел, не дожидаясь почтительного поклона советника.

Людвиг остался один. Он помедлил, собираясь с мыслями, а потом грустно покачал головой.

– Все течет, все изменяется, по воле императора или нет – какая нам, в сущности, разница? Меняется сам Гаген, и дай Господь, если в лучшую сторону.

Фон Фирхоф повернулся и вышел. Дождливый рассвет занимался за стрельчатым окном пустого кабинета императора.

 

Глава V. Сага о медведе.

 

Хайни и Лакомка. Окрестности города Поэтера, Церенская Империя.

Нежно-голубое, цвета лучшей эмали небо накрыло окрестности словно перевернутая миска, маслянистый диск солнца, казалось, таял в зените. Сыпучий песок дороги, обрамленный нежно-зеленой травкой, еще хранил почти сгладившиеся ямки следов – конских, ослиных и человеческих. Тишь знойного безветрия не нарушало ни единое дуновение, только в придорожных кустах надсадно кричала птица. Вдоль по дороге медленно брели двое путников, припорошенных пылью до самый бровей, один из них – белобрысый крепыш Хайни Ладер, жевал на ходу соломинку, второй – Рихард Лакомка, чернобородый верзила с изрядным брюшком, цепко озирал окрестности.

– Прощай, Нусбаум. Прощайте, неблагодарные нусбаумские толстосумы. Есть хочется, ежа бы съел. Вместе с колючками – буркнул он, с интересом прищурившись на светило.

Хайни нехотя отозвался:

– Дойдем до города – там и поедим.

Иволга на всякий случай перепорхнула подальше, в кустах испуганно затаился маленький ежик. Дорога пошла под уклон, лес кончился, уступая место широкому лугу. Серебряная река ласково обнимала поле, рассекая надвое город.

Город, судя по надписи над воротами, назывался Поэтер и разительно отличался от Нусбаума, аккуратная стена, не очень высокая, но в хорошем состоянии, окружала скопище опрятных домов. Город платил налог монастырю св. Регинвальда – белая громада монастырских построек высилась рядом.

Привратник городской стражи, по виду и акценту – из альвисов, остановил Ладера резким окриком, требуя пошлину за вход:

– Пошли вон, оборванцы. Безденежных пускать не велено.

Друзья попятились. Тонкий ручек более состоятельных пришельцев обогнул их, упрямо устремляясь в ворота.

– Пойдем отсюда, прогуляемся.

Они свернули в сторону и устало побрели вдоль стены. Через каждые сто шагов ее украшали аляповатые изображения Святого Треугольника. Кирпич местами осыпался.

– Может попробуем?..

Хайни поставил сапог в одну выбоину, нащупал другую и подтянулся на руках.

  Перелаз это не вход, за него пошлину не берут.

Он как следует устроился на гребне стены, ожидая, пока вскарабкается грузный Лакомка.

Города Империи не отличаются чистотой, но Поэтер в этом отношении оказался приятным исключением. Улицу, по которой шли бывшие наемники, только что подмели. Горбатый седой метельщик как раз заканчивал свою работу. Он остановился и с невежливым любопытством уставился на незнакомцев. Потом махнул рукой и вернулся к прерванной работе:

– Медвежатники...

– О чем это он? – поинтересовался Ладер.

– Сейчас узнаем... Эй, почтенный горожанин, на что ты намекаешь?

Смущенный метельщик измерил взглядом ширину лакомкиных плеч и ответил чуть более вежливо:

– Всем об этом рассказывать – дня не хватит. Сходите до монастыря св. Регинвальда, добрые люди, спросите брата Медардуса, а уж он вам объяснит. Может быть, и работу даст. – добавил горбун с двусмысленной улыбкой.

Улица дальним концом упиралась прямо в ворота монастыря. Над скопищем построек из белого кирпича возвышался остроконечный купол храма, крытый красной черепицей. Лысоватый, с горящими глазами, глубоко упрятанными под выпуклые надбровные дуги, брат Медардус встретил посетителей без особой приязни.

– Готовы ли вы послужить богоугодному делу, чада мои? – спросил он без предисловий.

Лакомка замялся, намереваясь выспросить о сути служения, но более сообразительный Хайни ловко ткнул его кулаком в бок. “Молчи”.

– Готовы, святой отец!

– Да хранят вас все святые, ибо ужасный медведь Трузепой вот уже два месяца опустошает окрестности Поэтера. От поступи его содрогается земля, шерсть его густа, а шкура его столь прочна, что ее не берут мечи и копья, чудовище это похищает людей, коров, свиней, овец, младенцев, разоряет ульи и овчарни, оскверняет огороды и дороги, подкапывает устои мостов...

Лакомка вцепился в собственную бороду и незаметно пнул ногой невозмутимого Ладера. Тот даже рыжей бровью не повел.

– Мы пришли издалека, проделали трудный путь, узнав о беде Поэтера, святой отец, не приютите ли вы на ночь двух странников, идущих на смертельно опасный подвиг?

Монах, почувствовав подвох, сурово нахмурился.

– Вам дадут место в странноприимном доме. Не желаете ли исповедаться, чада мои? Ваш путь темен, ваши плечи осыпаны прахом суеты, а души, должно быть, изнемогают под грузом прегрешений.

– Охотно, святой отец. Перед самой битвой, дабы не успели мы накопить нового греха. А поначалу узнать позвольте, нету ли в обители редкостных реликвий, благостное влияние которых поможет управиться с медведем?

Брат Медардус подозрительно уставился на бывших солдат армий Гагена и Гизельгера, но честная, широкая физиономия Хайни Ладера не выражала ничего, кроме благочестия.

– Ступайте за мной. Но не вздумайте осквернять святые реликвии прикосновением, а попросту – держите язык на привязи, а руки подальше от сундуков.

Хранилище располагалось в просторной палате, многочисленные поставцы и лари рядами выстроились подле стен. Монах чувствовал себя здесь как рыба в воде.

– Amat victoria curam3. Реликвии, чада мои. – проникновенно произнес брат Медардус. – делятся на две разновидности, рекомые “истинная” и “апокрифическая”. К истинным относятся те, святость которых не подлежит сомнению, к примеру, малая фаланга мизинца св. Регинвальда или стоптанный башмак св. Иоанна. Святой же Никлаус в пору странствий своих владел вон той кольчужной перчаткой...

Рихард Лакомка с недоумением воззрился на бесформенное мятое скопище мелких стальных колец, выставленное в особом ковчежце, и спросил:

– Правая перчатка или левая?

– Правая. – не задумываясь ответил Медардус и продолжил как ни в чем не бывало:

– К разряду реликвий апокрифических относят те, которые при ценности несомненной святость имеют сомнительную, как то серебряный питейный рог, владение которым ошибочно приписывают св. Никлаусу, чернильница, коей св. Иоанн поразил беса, явившегося ему в образе куртизанки прельстительной и пышной, зуб злого еретика Адальберта, который могучей дланью своей вышиб св. Регинвальд...

– Святой отец. – почтительно вмешался Ладер. – могу я поближе осмотреть  зуб столь великого грешника? Не сомневаюсь, поучительное это будет зрелище.

Монах нехотя повернулся к друзьям широкой сутулой спиной и потянулся к поставцу. Когда он обернулся спустя полминуты, круглая загорелая физиономия Хайни довольно сияла. Медардус недовольно насупился и ткнул коробочку с желтым клыком неизвестного происхождения едва ли не в самые носы наемников.

– Адальберт сей, рекомый Хронистом, мерзостный зубоскал был и злоязычный богохульник. Semper percutiatur leo vorans4.

Лакомка и Ладер не вполне поняли монаха, но на всякий случай осенили себя знаком треугольника и набожно, в один голос произнесли:

– Да будет так...

– Ну а раз так, то хватит бездельничать, таращиться и праздно шататься, испытывая терпение Господа.

Посуровевший Медардус упрятал подальше футляр с зубом и без лишних церемоний вытолкал друзей за дверь.

Ночь в странноприимном доме прошла спокойно, но голодно – скудный ужин паломника состоял из вареного ячменя.

Утром недовольные наемники, пересчитав оставшиеся после Струса медяки, заглянули в трактир. Несмотря на летнюю жару, огонь в большом камине полыхал вовсю, мальчик-слуга вращал вертел, в углу разбойного вида продавец мулов торговался с отцом-келарем монастыря. Через час пьяный Хайни угрюмо размазывал пивную лужицу на крышке стола – пятно податливо приняло форму вставшего на дыбы медведя.

– Сколько они обещают? Двадцать серебряных марок? У нас даже мечей нет. Разве что самострел смастерить...

Торговец, уже распрощавшийся с монастырским управителем, завязывая кошелек, непочтительно заржал.

– Медвежатники... Хотите завалить Трузепоя?

– Ты что-то хочешь предложить, ослятник?

Заводчик мулов довольно осклабился:

– Сразу понял, что вы не здешние, дороги Церена вымощены дураками.

– О чем это ты, почтенный? – разом насторожился Ладер.

– Вы не первые, кто попытался срубить легкие денежки в Поэтере. Первым за это дело брался наш лейтенант стражи, как первому, ему, должно быть, повезло больше всех – старину Андреаса медведь гнал до самых городских стен, так что мокрая задница героя мелькала навроде штандарта битого полка. Второй был из благородных, тут неподалеку имение фон Финстеров. Барон сам – вылитый медведь, но старине Трузепою это не помешало, пока он драл господина барона, слуги фон Финстеров всадили в косматого с десяток арбалетных болтов, только все болты ломались как соломинки. Говорят, кто-то из этой компании промазал и вместо Трузепоя самого господина барона и подстрелил, только медведь так обработал благородные останки, что правды теперь все равно узнаешь. Монахи пытались пугать зверюгу молитвами и псалмами, но медведь от них только жиреет и наглеет. Потом была мода на девственниц...

Лакомка оживился.

– Это как?

– Отцы из обители св. Регинвальда объявили, что медведь – кара господняя за грехи наши и победить его, стало быть, может только дева пречистая...

– Ну и?..

Мулоторговец неопределенно хрюкнул и почесал кончик толстого носа:

– А никак. Девственниц не нашлось.

– Не может быть!

– Еще как может. Я бы свою дочку на такое ни в жизнь не отпустил. Как монахи о деле с суровостью объявили, так девки, кто покраше – замуж выскочили, кто побойчее – те в шлюхи, а прочие попрятались.

Лакомка с силой ударил кулаком по дубовой крышке стола:

– И ни одной?!

– Ни одной. – печально подтвердил торговец.

Друзья помолчали.

– Пошли отсюда, друг Хайни.

Они вывалились под жаркое солнце полудня. Чистая улица покачивалась под ногами как палуба корабля.

– Что скажешь, друг?

– Безнадежное дело.

Хайни привалился спиной к стене кабака, потер шрам на месте отрубленного некогда уха и вздохнул. Потом хлопнул себя кулаком по лбу.

– Дрот святого Регинвальда!

– Не богохульствуй подле стен монастыря, тупая башка.

– То, что уже случилось, куда как хуже богохульства. Глянь-ка. – Он приоткрыл подвешенную к поясу котомку.

Лакомка отшатнулся.

– Ты украл питейный рог святого Николая!

– Тихо, не ори, я и сам не знаю, как это приключилось. Когда этот брат Медардус отвернулся, чтобы достать зуб великого еретика, у меня рука поднялась и – хвать! И за пазуху. Ночью, когда все спали, в котомку переложил. Потом забыл о нем и сейчас только вспомнил.

Рихард в который раз вцепился в собственную бороду, выдирая ее клочьями.

– Ты, помесь свиньи с отродьем ростовщика, помет бешеного хряка, жаба, поселившаяся в нусбаумском болоте! Ты – кровь скупердяя, пущенная в полнолуние, ты вошь в бороде святого Иоанна! Да поразит тебя проклятие вечного похмелья и чирей на носу...

– Заткнись, пивное брюхо. Никто не поверит, что я провернул такое в одиночку. Соображаешь, чем дело оборачивается?

– Тех, кто тащит святые реликвии, пусть даже и апокрифической природы, не вешают.

– Правильно, за такое либо четвертуют, либо в масле варят живьем. А теперь – лезь в котел с малом заранее, приятель, или слушайся меня.

– Бежать надо.

– У нас лошадей нет – поймают.

– Я нельзя ли этот рог на место положить? Может, пропажи никто и не заметил.

– Медардус нас второй раз в хранилище не пустит.

– Тайком пролезем.

– Поймают. Разве что...

В этот момент, должно быть, сообразительный Хайни Ладер превзошел самого себя, идея, осенившая его, оказалась блестящей словно новенькая монета:

– Убьем медведя. Или хоть попытаемся. Тогда доступ в монастырь снова откроется, положим рог потихоньку назад да и дело с концом.

Лакомка угрюмо скривился и почесал бороду.

– Жить хочу. Я солдат, а не охотник на дьявола.

– Найдем девственницу.

– Их же не осталось в Поэтере.

– Ерунда. Здесь нет, зато в других местах остались. Кто сказал, что девка должна быть местная? Выйдем на дорогу, будем встречать и расспрашивать проезжих...

Лакомка призадумался.

– Чует мое сердце, что затея этакая выйдет боком...

 

 ***

 

Первая девушка была хороша яркой, горячей красотой, редкостной для западного Церена – крепкие как яблоки щеки покрывал свойственный брюнеткам кирпично-смуглый румянец, чистый лоб золотился ровным загаром, блестящие цвета воронова крыла волосы ровными волнами ниспадали из-под крахмального чепчика. Талия у красавицы была тонкой и гибкой, тесная шнуровка выгодно подчеркивала аккуратный бюстик.

– День добрый, славная девица!

Славная девица пристойно улыбнулась, обнажив острые зубки и представилась Гирмундой.

– Не будешь ли любезна, красавица, поучаствовать с нами в богоугодном деле? – расцвел улыбкой Ладер.

Рихард Лакомка серьезно закивал.

– Не подумай чего дурного. Святое дело, как раз подстать такой красавице!

– Не расскажите ли, добрые люди, в чем же именно заключается богоугодность этого деяния? – поинтересовалась дева.

Хайни набожно закатил глаза.

– Наша тетушка, святой жизни женщина, не чая избавления от многолетнего недуга, именуемого прострел, обратилась к сестрам обители святой Гирмунды и было ей дано знамение... Да, знамение.

– Объясните попроще для простой девушки.

– В общем, монашки сказали моей тетке, пусть земля ей будет пух... то есть, я хотел сказать, долгие ей лета, моей тетушке. В общем, сказали, что поправится она, если найдется непорочная девица именем Гирмунда, которая с молитвой трижды обойдет вкруг крепостных стен Поэтера.

– Ну и? – кокетливо спросила красавица.

Лакомка густо покраснел.

– Ну...

– Две марки. – нашелся Ладер.

– Право, я не знаю...

– Вход в город, ужин и ночлег за наш счет.

Гирмунда милостиво согласилась, щечки ее раскраснелись, глаза блестели. Хайни нехотя отсчитал въездную пошлину. В зале гостиницы девушка проворно утроилась за столом.

– Я люблю пирог с поросенком.

Ладер расщедрился и вместо пива заказал местного фруктового вина. Красавица уплетала поросенка не чинясь, облизывала свои длинные гибкие пальчики розовым языком. Перепивший Рихард хриплым голосом тянул заунывную песню наемника:

 

На спинах наших лошадей сидим мы плотно задом,

Таких отчаянных парней не запугаешь адом.

 

Гирмунда, кажется, пыталась подпевать, потом, захмелев, замурлыкала и уронила черноволосую головку на стол. Блестящая прядь отделилась от ее прически и упала в лужицу вина.

– Отведи отважную деву в комнату к служанке проспаться. – буркнул Хайни. – и не вздумай по дороге...

Лакомка честно округлил глаза. Девушка, внезапно сделавшись сварливой, принялась вырываться и даже легонько прикусила наемнику палец. Рихард, насупившись, подхватил на руки легонькую как кукла Гирмунду. Вскоре он вернулся за стол.

Остатки вина друзья допивали в одиночестве.

– Знаешь. – сказал Лакомка другу. – мне будет жаль, если медведь ее съест.

– Он не ест девственниц. – авторитетно возразил Хайни.

Рихард недоверчиво покачал головой и вздохнул:

– Может, отпу?тим ее от греха подальше? Такая красивая... У нее глаза как лиловые маки.

– А рог?

– Обойдется как-нибудь...

– Сволочь ты, Рихард, баба тебе дороже друга.

Наемники заказали себе пива и еще помолчали. Шли часы, день склонился к вечеру и смутно было на душе.

– Пора.

– Может, утра дождемся?

– Ни к чему тянуть. Зови ее сюда и пойдем. Медведь, он вечер любит.

Лакомка встал и пошел, опустив голову и шаркая ногами. В женской спальне не было никого. Общий зал тоже почти опустел, только в углу ужинал вчерашний заезжий мулоторговец.

– Где Гирмунда?!

– Порскнула через заднюю дверь.

Хайни проворно выкатился во двор, оставив за спиной медлительного Лакомку. Длинная, щепастая, грубо сколоченная лестница оказалась приставленной к круглому отверстию чердака, в пыли двора смущенно почесывались куры. Ладер легко одолел полтора десятка скрипучих ступеней.

– Эй, что там?

Лакомка, наконец, выбрался наружу и едва не прыгал на месте от нетерпения.

– Э...

– Ну, что ты там увидел, разрази тебя святой Регинвальд?

– Заслони мои глаза золотуха, если я вижу там не...

Хайни почесал обрубок уха и густо покраснел – его белесые брови прямо-таки зазолотились на фоне багровой обветренной физиономии. Он еще раз оглядел открывшуюся картину.

Все пространство чердака занимала огромная копна сена. Колкие стебли люцерны перемежались высохшими, темно-синими венчиками васильков, смятыми одуванчиками, плоскими, сухими листьями подорожника. Копна подсыхающих трав шевелилась как живая. И не зря.

– Мессир Персиваль – ласково щебетала Гирмунда. – вы такой доблестный рыцарь! С вас еще три марки.

Хайни скатился с лестницы и угрюмо побрел в гостиницу, Лакомка сменил его на наблюдательном посту у чердачного отверстия. Он некоторое время осуждающе покачивал головой в такт, потом присоединился к приятелю.

– Раззява. Ты ее просмотрел.

Хайни грустно вздохнул – мрачное растрепанное солнце висело над излучиной реки, казалось, оно комком разгневанного пламени собирается покарать город. Чистые и тревожные краски небесного огня опалили усталую землю. В умирающем дне наемнику почудилось нечто трагическое. Он неповоротливым разумом поискал подходящие слова, но не нашел и на всякий случай добавил:

– Я сам не лучше, тупая башка. Вот так благородные господа по праву благородства урезают наши доходы. Он предложил ей больше, чем мы. Три марки – цена девичьей добродетели! Ты знаешь, друг, что опечалило меня больше всего?

– Нет...

– Он даже не снял доспех.

– Ну, я просто так не сдамся! – внезапно рявкнул Хайни. – Должна же в этой дьявольской дыре найтись хоть одна девственница?

Он, сурово выпятив челюсть, зашагал вдоль чисто подметенной улицы.

Смеркалось. Возле лавки гончара, в кучке пыли, играла черепками худая некрасивая девочка лет восьми. Ее руки до самых локтей покрывали царапины.

– По-моему, подходит.

– Башка дырявая, это же младенец.

– Вот и хорошо. Вот и правильно.

Ладер подхватил девочку на руки.

– С нами пойдешь.

Девчонка, разинув треугольный ротик, неожиданно басисто заорала.

Ладер извлек из кошеля комочек жевательной смолы и засунул ей в рот.

– Молчи – героем будешь.

Дверь лачуги отворилась настежь.

– Соседи, на помощь! Жгут! Убивают!

Рослая бабища, видом вылитая фурия, вылетела наружу и ловко вцепилась в рыжую бороду Хайни Ладера. Тот вырвался, от неожиданности и боли уронив ребенка. Девчонка ловко приземлилась на ноги и что было сил ухватилась за материнский подол, продолжая реветь. Фурия в рваном чепце, выпятив могучую грудь и плотно сжимая сильные кулаки прачки, шла в бой. Наемники отступали. Шум стоял невообразимый, в нем слились бранные выкрики, обращения к святым угодникам, рев дочки гончара и уханье избиваемых смутьянов.

Друзья бежали. Прачка под неистовый хохот стражи преследовала их до самых городских ворот...

 

Лес за воротами мрачно шумел, почти совершенно стемнело, в зарослях горели огоньки звериных глаз.

– Хайни, Хайни, здесь кто-то есть.

– Не вижу.

– И я не вижу, я его слышу. Он дышит.

– Трузепой... – брякнул Ладер.

Туша медведя в кустах с заворочалась, с треском ломая ветви.

– Господи! Помилуй нас в прегрешениях наших!

Медведь чихнул, у Лакомки не выдержали нервы, он бросился в темноту, но, кажется, убежал не далеко, Ладер услышал звук падения тяжелого тела.

– Эй, друг, ты жив?

– ...

– Не богохульствуй. Медведь тебя не задрал?

– Это не медведь.

Ладер подпалил сухую ветку. В траве ворочалось существо.

– Это женщина, бродяжка.

Наемник, ругаясь, сгреб сухие ветви в кучу и разжег костер. Круг света и треск огня внушали уверенность.

– Дождемся утра. Садись с нами, женщина. Я благодарю святого Иоанна, что ты не Трузепой.

Толстая, белесая девица растянула в улыбке толстые губы, обнажив нехватку переднего резца.

 

Они так и просидели до утра. Трузепой так и не появился. Девица-перестарок оказалась дочерью покойного лесника из соседнего графства. Вопрос о ее девственности даже не поднимался. Озлобившийся на весь свет Лакомка мастерил незаконченный арбалет.

– В конце концов. – заявил он Ладеру. – попытка не пытка. Пускай деваха рискнет, я не против.

Девушка, говорившая лишь на своем местном диалекте, едва ли наполовину понимала, о чем речь. Она кивала и глупо улыбалась. Ладер подавил угрызения совести.

– Красавица страшна как смертный грех, сирота и наверняка не девственна. Ее никто не хватится. Быть может, мы вообще совершаем благо. Лучше геройски помереть, чем под ореховым кустом тешить по дешевке негодяев.

Лакомка вздохнул.

– Отведем ее к отцу Медардусу, скажем, мол, вызвалась на подвиг чистая дева. А так – как получится, Главное, попасть в кладовку с реликвиями.

Они печально помолчали. Девушка что-то лопотала.

– Как хоть тебя зовут-то?

– Ханна.

– Это имя, созданное для славы. – заявил расхрабрившийся Хайни Ладер.

 

К утру погасли в кустах огоньки звериных глаз...

 

***

 

Итак, еще одна история близилась к закономерному финалу.

Занималось теплое утро. Широкое поле, простиравшееся по обе стороны ручья, от опушки леса до самых стен монастыря, заполнила редкая, но пестрая толпа – горожане собрались получить удовольствие от редкостного зрелища. Ждали долго, трава успела высохнуть от росы, когда, наконец, в пыли дороги показалась двуконная повозка. Девушка в белой рубашке девственницы неловкой грудой сидела на тележке, держа на коленях узелок. При виде ее высокий худой рыцарь, в искусной работы кольчуге, но без шлема, мрачно покачал седой головой:

– Медвежья охота – не женское дело, если, конечно, Трузепой – зверь. Если же он дьявол, то изгнание бесов – честное дело монаха.

Крестьянка неловко спрыгнула с телеги, прихватив с собою узелок. Настоятель печально посмотрел на нее, а потом жестом поманил подойти поближе:

– Дочь моя, пожалей свою молодость, ложная гордость – великий грех, еще не поздно удалиться, ты уверена что... обладаешь качеством, в первую очередь необходимым для этого подвига?

– Обладаю, швятой отец. – прошепелявила претендентка.

Монах отступил, в досаде закусив губу.

– Призываю в свидетели святого Регинвальда, нет здесь вины моей, ибо сделал я все, что мог...

И замерли в печали сердца людей, словно холодный ветер прогудел-пролетел над полем, губя радость и сметая надежду. И заплакали дети и старухи вытерли слезу. Монахи опустили капюшоны на глаза, насупились мужчины и поджали губы расстроенные женщины.

Девушка, одернув рубаху, широкими почти мужскими шагами двинулась в сторону леса. Люди замерли, выжидая. Низкий зловещий рык, то ли дьявольский, то ли звериный, заставил затрепетать листву на деревьях и сердца людей.

Ханна Поэтерская остановилась, неспешно развязала узел и вытащила грубо сделанный самострел. Кусты по ту сторону ручья раздвинулись и показался косматый Трузепой. Туша его в полтора раза превосходила обычные медвежьи размеры, маленькие красноватые глазки сверкали злобой и умом. Горожане ахнули, самые благочестивые молились, самые трусливые проталкивались сквозь ряды назад, чтобы от греха подальше бежать.

Крестьянка, вращая ворот, натянула тетиву, наложила охотничий болт и вскинула арбалет.

Медведь взревел и пошел вперед, протянув к девушке длинные когтистые лапы, словно хотел сгрести ее в объятья.

– Убей медведя, Ханна! Рази насмерть за мою Катерину! – звонко, со слезами в голосе, закричала безвестная женщина в толпе.

– Стреляли уже... – угрюмо ответил ей кто-то. –У него шкура словно железная.

Болт, сорвавшись с тетивы, полетел в цель. Быть может, слава лесника не была пустым звуком, или вмешался случай – покровитель сирот, или и впрямь над толпой людей, полем, лугом и ручьем пролетело в этот миг дуновение божественного чуда, но стрела легко поразила медведя.

Она вонзилась прямо в налитый кровью глаз.

Все свершилось быстро и с простотой обыденности. Зверь взревел и завалился – сначала набок, а потом ничком, уткнул треугольную морду в траву и затих...

 

И молчала толпа. А потом ахнула, взорвалась криками – и безумие ликования охватило людей.

– Слава чистой деве Поэтера!

Девушка вперевалку подошла к настоятелю, вытирая пыльную щеку. Хайни Ладер искоса посмотрел на ее силуэт – она больше не казалась грузной, гордо неся статное тело крестьянки.

– Чудо свершилось! – торжественно и сурово провозгласил монах. –Склонимся же перед волей Господа нашего!

– Суд Божий! Это был Суд Божий!– завопили в толпе.

Спешившийся седой рыцарь почтительно поклонился девушке.

– Моя имя – Бриан д’Артен. Я прибыл издалека, госпожа, скакал без отдыха, под звездами, солнцем и луной, торопясь в Эберталь. Крепость Феррара, что на южной границе Церена, уже год как удерживает осаду варваров, врагов Господа нашего. Люди мои, голодая, держатся едино лишь молитвой и отвагой сердец. Святой отшельник Франциск Проницательный Богом Единым и тремя Его святыми уверил меня, что спасти город может только дева, высокая душой и равно славная в чистоте своей и отваге. Я поклялся не покрывать головы, ни вкушать ничего, кроме родниковой воды и простого хлеба, покуда не найду ее и не доставлю в Феррару. Прекрасная дама, звезда Поэтера, могу ли я надеяться...

Крестьянка степенно кивнула.

 

Хайни Ладер повернулся и пошел прочь, не дожидаясь развязки. Угрюмый Лакомка потащился следом.

– Ну вот, и так всегда. Мы трудимся в поте лица своего, а куш получают другие.

– Мы же сами виноваты, Рихард, ведь мы корысти и трусости ради отправили ее на смерть.

– А как же теперь питейный рог святого Николая?

– Почему-то мне кажется, что никак. Теперь, когда чудо налицо, про него никто и не вспомнит. Да и кто нас заставляет возвращаться в Поэтер? В конце концов, такой кус серебра наверняка стоит двадцати марок...

Они свернули на дорогу, убегающую прочь от города.

К концу дня, едва бархатные сумерки коснулись раскаленной летним солнцем земли, и стрелы предзакатных лучей упали на дорогу, беглецов обогнал отряд, который несся во весь опор.Броня рыцарей сияла как огонь, вились яркие флажки на копьях, земля содрогалась под копытами рослых коней.

Наемники поспешно убрались на обочину. Во главе кавалькады скакал прямой как стрела седой рыцарь, а рядом с ним – крепкая рослая девушка с стальных латах. Ее голова тоже оставалась не покрытой, копна светлых волос, небрежно скрепленных серебряной диадемой, рассыпалась по спине.

– Ханна Поэтерская... – задумчиво и печально вздохнул Рихард.

Отряд уже удалялся, дорожные камешки градом сыпались из-под кованых копыт. Женщина так и не обернулась. Лучи заходящего солнца упали на конские гривы, зажгли яростным сиянием оружие и латы воинов, шевелюру всадницы и пряжки на сбруе лошадей.

Хайни моргнул. В какой-то миг ему показалось, что светлые волосы женщины охватило пламя...

 

Хайни Ладер вздохнул и почесал висок.

– Куда теперь? – спросил он приятеля.

– А я в кабаке вербовщика видел... – задумчиво протянул Рихард Лакомка. – Может, в армию вернемся? Поспешим на помощь осажденной крепости...

– Такого коня, как у д’Артена, честного меча и доспеха хорошего тебе все равно не дадут. Будешь с пикой на плече грязь пехтурой месить, да она и смотреть-то на тебя не захочет.

– Ну, нам не обязательно в Феррару... Мало ли на свете осажденных крепостей.

– Ты это всерьез?

– А то! Говорят, в Толоссе бунт, государь собирает наемников. В конце концов, почему бы и нам не попробовать сделать карьеру?

Они поправили котомки на плечах и зашагали обратно к Поэтеру.

 

Глава VI. Развод дьявола.

 

Адальберт Хронист. Проселочная дорога, северные провинции Империи. 

Дорога уходила на север. Я выехал на пригорок и придержал Бенедикта, мною управляла неясная тревога – она настойчиво заставляла покинуть дорогу, в таких случаях лопатками чувствуешь приближение опасности. Местность вокруг изменилась, густой, темный еловый бор начинался сразу за холмами. Острые верхушки деревьев нацелились в сереющее небо словно зубья гигантского гребня.

Чуть повыше зубчатой кромки леса торчали шпили незнакомого замка. Я с обочины и без дороги проехал по лугу в сторону опушки. Лес начался внезапно, трава под копытами мула сменилась толстой подушкой сухих еловых игл. Мой беспричинный страх не исчез, он словно бы притаился, лишь слегка напоминая о себе тревогой, усталостью и неясным предчувствием беды. Место и впрямь было недоброе; высокие угрюмые стволы, темная, почти черная хвоя. Причудливые коряги покрывал налет ярко-зеленого мха. Лес угрюмо застыл в безмолвии – я отметил, что птицы почему-то не кричали. Воздух оказался насыщенным влагой и острым ароматом древесной смолы.

Я нашел тропинку. Тропинка петляла между корягами, зарослями мелких елочек, давным-давно поваленными бурей деревьями. Пару раз она спускалась в глубокие овраги, на дне одного из них тихо, без шума струился ручеек с темной, почти черной водой.

Многие стволы оказались болезненно искривленными или раздвоенными. Лишайник на стволах больных елей смахивал на какие-то мертвецкие бороды. Меня невольно передернуло.

Через полчаса езды лес слегка поредел, лишайник исчез, возможно, здешние деревья, имели больше простора, поэтому приняли некогда более правильную, не такую зловещую форму. Во всяком случае, беспричинна паника совершенно оставила меня в тот самый момент, как странный лес остался позади.

Замок за лесом оказался прелюбопытным строением. Сельские резиденции в Церене строят в двух основных манерах – либо основательными, с простыми и четкими линиями, напоминающими зодчество древних, либо затейливыми, со множеством стрельчатых башен. То, что я увидел, не походило ни на то, ни на другое, а, скорее, представляло собой причудливое смешение обоих стилей. Высокая стена едва ли не в семьдесят локтей, с толстыми башнями, окружала и прятала от чужих глаз внутренний двор и сердце этой странной цитадели. За внешней стеной, практически безо всякой защиты, высилось несколько построек – легкие стрельчатые башенки венчали кровли особняков, фигуры зверей, демонов и людей кощунственно сплелись в барельефах фризов.

Вокруг царило безлюдье. Солнце стояло близ полудня. Ни один человек не показывался возле домов; цитадель, замкнув ворота, затаилась в молчании.

Возле крайней из построек густо разрослись кусты темно-багровых роз. Шмели гудели в тугих чашечках цветов – это был единственный звук, который нарушал молчание места. Я нырнул в “собачий лаз” – узкий проход в стене листвы, роз и колючек, проделанный, должно быть, каким-то животным.

Под самыми окнами кустов не было. Мне и в голову не приходило стучаться в двери роскошного дома – мой напускной облик бродячего ваганта не давал права на хороший прием. Имя же Адальберта Хрониста, пожалуй, вызвало бы у хозяев желание спустить сторожевых псов. Если, конечно, эти здесь псы здесь существовали вообще.

Вокруг по-прежнему не было никого. Я устал, поэтому, а также из чистого озорства, подогреваемого приятными мыслями о собственной неуязвимости, расположился перекусить прямо на траве, под окнами особняка. После возлияний фляга с крепким вином изрядно полегчала – в конце концов, к чему носить с собой лишнюю тяжесть?

Я завалился на траву и принялся следить за небом, там почему-то не оказалось ни единой птицы. Через некоторое время в десяти локтях надо мною распахнулось забранное мелкими цветными стеклами окно. Опьянение помешало мне сразу убраться подальше, и я увидел молоденькую, лет восемнадцати, женщину в наряде, характерном для замужних аристократок Церена. Попросту говоря, она была весьма приятна и на мой вкус удачно одета. Конечно, заглядывать в декольте лучше сверху, а не лежа под окнами, но форма плеч ее тогда показалась мне совершенной. Светло-пепельные волосы спускались до талии крупными волнами, румяная круглая мордочка светилась выражением легкой наивности, которая так украшает дам.

Владелица дома постояла в высоком проеме окна, потом исчезла, затворив створки.

Я встал, хмель все еще шумел в висках, но ноги слушались относительно сносно. Фасад дома, как уже было сказано, обильно украшали барельефы. Я уцепился за рог какого-то разухабистого каменного беса, потом за косматую ногу задумчивого кентавра и принялся карабкаться вверх по стене, используя для этой цели обильную лепнину и каждую щель. На высоте приблизительно десяти локтей находился карниз, на который и выходило забранное цветным стеклом окно.

Я встал на этот узкий карниз лицом к стене и, едва не задевая носом камень, осторожно пошел вдоль фасада, намереваясь забраться в комнату хозяйки. Стоило мне сорваться, и я рухнул бы вниз, прямо в гостеприимные шипастые заросли. Однако, путь вдоль карниза закончился благополучно, окно оказалось не запертым и легко подалось под рукой. Стены внутренних покоев обтягивал черный бархат, весь в мелких блестящих гвоздиках. Посреди комнаты высилась резная кровать под балдахином.

Сейчас, спустя дни, я сам поражаюсь собственной беспечности. За все время, пока длился мой путь через зачарованный лес, позднее, среди розовых кустов и даже внутри дома я ни разу не воспользовался магическим зрением, чтобы осмотреться и взвесить риск. Кажется, самое существование магии напрочь вылетело из моей головы, заместившись беспечностью. Наверное, я все равно не смог бы сплести единственное доступное мне заклинание; этим местом правила слишком чуждая мне сила. Она-то меня и одурачила.

Впрочем, в этот момент подобные мысли совсем не приходили мне в голову, я как юный осел-вагант задрал полог балдахина и нырнул в недра огромной кровати...

К счастью, стоял полдень, свет проникал пол полог и там не было совершенно темно.

Несмотря на хмель, свою оплошность я понял моментально. Среди шелковых подушек и звериных шкур, целомудренно закутавшись в какой-то необъятный балахон, покоилась худая и суровая старуха лет семидесяти. Карга окинула меня взором живых черных глаз и возмущенно закаркала. Слов я не разобрал. Попытки вежливого отступления только раззадорили старуху, она выхватила откуда-то золоченую трость и вытянула меня вдоль спины, причинив весьма чувствительную боль. Я, ни слова ни говоря, рванул прочь, но не в окно, а в двери, что явно было стратегической ошибкой. Видимый отрезок коридора завершался витой лестницей, по ней как раз в этот момент сбегали трое здоровенных молодцов-слуг. Пришлось вернуться в комнату со старухой, но я не успел довершить этот маневр. Троица накинулась на меня, к счастью, с кулаками, а не с клинками. На этот раз Хронист был сбит с ног и побежден безоговорочно. Меня при свете факела отвели куда-то вниз по лестнице, в темноту, и, не слушая объяснений, затолкали в низкий сводчатый подвал, мрачный и пыльный, увешанный по углам паутиной и щедро расписанный плесенью.

Захлопнулась дубовая дверь. Уходя, мои враги забрали с собою факел. Я остался один в звенящей темноте.

Впрочем, скорее уж звенела от полученных ударов моя собственная голова. Я сел, прислонился к грязной стене и попытался успокоиться.

С тем же успехом я мог бороться с ураганом. Депрессия захлестнула меня словно морской прилив. В сущности, я получил по заслугам.

Иметь дар волшебного зрения – и не воспользоваться им. Владеть гримуаром, запись в который меняет саму ткань бытия Церена – и не уметь защитить самого себя от побоев ничтожных простофиль.

Я едва не взвыл от отчаяния. Моя книга in-folio и письменные принадлежности остались на лужайке возле розария. В сущности, сгодилась бы любой пергамент и любое перо, пиво или даже ягодный сок вместо чернил – мои записи сделали бы гримуаром даже амбарную книгу пивного торговца.

Беда заключалась в том, что в подвале не было ни единого клочка пергамента, ни пива, ни ягод. Надписи пальцем по пыли на стене не помогли бы делу – в этом мне довелось убедиться давным-давно.

Я вернулся на свое место, в угол и попытался заснуть прямо на голой земле. Красавица, из-за которой я попал в переплет, кстати, напрочь вылетела у меня из головы...

 

Наверное, прошел остаток дня, ночь и большая часть следующего. Дверь темницы со скрипом отворилась, кто-то внес факел, незнакомые люди вошли под низкие своды. Я приготовился к худшей из развязок. Не думаю, что смерть в мире Церена, который выдуман мною же едва ли не на четверть, может оказаться фатальной для творца. Фатальной – нет.

Зато она может оказаться крайне болезненной.

Вид пришельцев мне совершенно не понравился. Они явно отличались от вчерашних слуг и очень походили на людей из общества, собравшихся развлечься. Черные одежды их украшало золотое шитье, на руках сверкали перстни. Лица были довольно молоды и весьма беззаботны.

Тот, что был чуть постарше, выступил вперед и оглядел меня, но не враждебно, но, скорее, с любопытством.

– Доброе утро, мессир странник. Как ваше здоровье. Голова не болит после вчерашнего?

Каким-то чудом я понял, что он имеет в виду попойку, а не побои. Голова болела неистово, но признаваться в этом не хотелось. Незнакомец между тем скрестил руки на груди и продолжал говорить со светской непринужденностью:

– Мне жаль, что наше знакомство началось так худо, однако, мессир, вы должны признать и собственную неправоту. Вы вторглись в мои родовые владения, чудом прошли через начиненный всевозможными ловушками лес, пробрались в комнату моей добродетельной престарелой матушки и напугали ее до полусмерти. Не ухмыляйтесь, любезный, у старухи с утра разыгралась желчь меланхолии, замковые лекари на ногах, побитые служанки в слезах... Вам еще повезло, что вы провели ночь в запертом подвале... Впрочем, вернемся к вашим прегрешениям. Они этим не ограничиваются. Будете ли вы отрицать, что пытались дерзко пробраться в покои моей сестры? О! Я вижу, любезный друг, вы молчите. Ни слова. Кстати, я не стану слушать оправданий. Моя сестра видела ваш подвиг любви из окна. Кстати, вы перепутали окна комнат моей матери и моей сестры, что не удивительно после обильных возлияний.

– Но... – Я не нашелся, что сказать. Поединок чести с крепким и тренированным рыцарем совершенно меня не прельщал – этот парень размазал бы Хрониста как муху по стене.

– Кстати, могу я поинтересоваться вашим именем? – спросил между тем мой хозяин.

– Вольф из Россенхеля. – не задумываясь, солгал я.

– Отменно. Меня зовут Отто фон Гернот. Так вот, мессир Волк, оскорбленная честь моей сестры требует удовлетворения.

– Но...

– Никаких “но”.

– Но...

– Увертки вам не помогут.

– Но я не могу драться! Я не здоров.

В данном случае я не солгал – голова и впрямь раскалывалась на части.

Гернот рассмеялся.

– Ну нет, любезный Волк, вы не отделаетесь так легко. Кто вам сказал, что я вызываю вас на поединок?

– Но...

– Нет, никаких поединков. Вы затронули честь моей сестры. Мессир, вам придется жениться.

Признаться, я замолчал, потрясенный до глубины души. Женитьба, разумеется, не входила в мои планы, однако, я не чаял отделаться от провинциальных забияк так легко. Брак с красавицей Гернот я все равно мог аннулировать единственным росчерком в моем гримуаре, зато, все выгоды от такого наказания представлялись мне достаточно ясно.

– Не будет терять времени. – заявил Отто. – Вас сейчас приведут в порядок, и – марш под венец... То есть, я хочу сказать, вам придется поучаствовать в некоторых брачных церемониях, принятых в наших местах. Обычаи, знаете ли, прежде всего.

Что-то не понравилось мне в словах Гернота. Выдавать красивую, родовитую и, несомненно, богатую девушку за темного бродягу лишь потому, что он влез в окно ее матери – все это решительно не вязалось со здравым смыслом. Открытое лицо Отто, впрочем, светилось дружелюбием, и я не посмел лезть с расспросами.

Меня извлекли из тюрьмы и отвели в комнату для гостей, ласковые служанки в большом медном чане отмыли гостя от пыли и плесени подвала и удалились, оставив новую одежду. Одежда смахивала на костюм хозяина и оказалась довольно удобной.

Я приободрился, хотя по-прежнему ощущал некий пробел в логике событий. Какая-то крошечная деталь все время коварно ускользала от моего внимания, между тем, я был уверен, что она объясняет все.

Спустя короткое время явился Отто и любезно препроводил меня к месту основных событий. Слегка испуганная невеста, в роскошном платье иссиня-черного бархата, уже поджидала жениха. Как ни странно, священника поблизости не оказалось. Это опять удивило меня, но тоже не слишком. В некоторых провинциях Церена и закон, и обычай признают брак, заключенный простым оглашением перед достойными доверия свидетелями. Я решительно не помнил, относилось ли это к землям Гернот, но благоразумно решил не настаивать на венчании.

Свидетели – толстый старик с золотой цепью на шее, элегантный Отто, двое незнакомых юношей и худая грустная женщина средних лет молча выслушали наше “да”.

Компания дружно отправилась в соседнее помещение, которым оказалась большая, уже заполненная публикой, пиршественная зала. Меня усадили за стол рядом с молодой красавицей Гернот. Гости – все как один в черных камзолах и платьях, бойко подняли кубки с вином. Я мысленно ахнул – мой кубок оказался отлитыми из чистого золота и довольно тяжелым. Похоже, все прочие кубки были точно такими же. Блюда ломились от угощений, молчаливые рослые слуги щедро подливали дорогое вино.

Я захмелел опять, но все-таки не так сильно, как накануне, и почему-то с ужасом подумал, что не помню имени новобрачной жены. Девушка, впрочем, ничуть этим не смущалась, она ровными жемчужными зубами вовсю грызла чищенные орехи, предварительно раздавив их особыми инкрустированными щипцами. Личико ее все так же казалось мне прехорошеньким. Однако я, несмотря на опыт Хрониста, властителя умов, не мог заметить на нем никакого определенного выражения. Ее лицо не выражало ничего.

 

В назначенный час нас, по народному обычаю осыпая зерном, отвели в опочивальню. Комната эта весьма походила на комнаты старой Гернотихи, только на обивку стен пошел розовый, а не черный бархат.

Как только за нами закрылись двери, пепельноволосое существо повисло у меня на шее. Она болталась там, как звонкий колокольчик на упряжи осла, каким-то образом умудряясь одновременно раздеваться. Ничего не скажешь, девочка оказалась ладненькая и умелая.

Имени ее я так и не вспомнил.

Я проснулся, когда солнце стояло уже высоко и едва ли не начало клониться к закату. Новоиспеченная госпожа Россенхель почему-то лежала поперек моего торса и, по-видимому, крепко спала.

Я аккуратно придал ей более подобающую для скромной жены позу, встал и оделся. Солнце, действительно, стояло высоко. Угар праздника выветрился совершенно и я с грустью подумал, что цель моего странствия все так же далека, перспективы неясны, а настоящее положение запутано невероятно.

Помню, я довольно долго стоял у окна в невеселых размышлениях.

Моя жена тем временем проснулась и что-то промурлыкала, она ползала среди шелка и шкур, поочередно отыскивая там какие-то повязки, шпильки, булавки, тонкую рубашку, пышную бархатную юбку и прочее хозяйство красавицы. Я некоторое время тупо смотрел, как она оперятся и хорошеет, уничтожая все отметины ночного кутежа. Тут меня, наконец, и осенило...

В тот злосчастный день, когда я беспечно расположился на отдых под окнами чудесного особняка Гернотов, на моей тогда еще не нареченной невесте было платье замужней женщины!

Должно быть дочь Гернотов прочла на моем лице эту догадку, она пискнула и метнулась в сторону, но я опередил эту чертовку, не дав ей выскочить из опочивальни. Я поймал и вывернул тонкую, но сильную женскую руку и мы вдвоем повалились на многострадальную постель, сцепившись, как враги. Муж зажимал ротик красавицы жены, мешая ей позвать на помощь, жена на совесть пыталась выцарапать мужу глаза. Наконец, она сдалась – я, сознавая, что речь идет о моей жизни, без зазрения совести начал ломать ей пальцы.

Какое-то время прекрасная Гернот поплакала, а потом безо всякого видимого перехода поменяла свое настроение. Я не сразу поверил, что могу без опаски выпустить ее. Растрепанная женщина, не обращая внимания на мое настойчивые вопросы, встала, прошлась по комнате и вытащила из сундука медную коробочку, а из нее – сухой шарик какого-то черного вещества. Должно быть, положенный за щеку наркотик успокоил ее.

Я вновь приступил к супруге с расспросами; услышанный в ответ рассказ пронял меня до глубины души.

Не стану растягивать свое повествование, ограничусь главным. Мой давнишний друг, Никлаус Макьявелли, церенский поэт, один из немногих людей, которым известно мое подлинное имя, еще несколько лет назад порадовал читателя поэмой “Бес, который женился”. Отголоски этого гекзаметром написанного шедевра в виде простой народной песенки “Тетка Мегера – теща дьявола” до сих пор гуляют по просторам Священной Империи.

Не знаю, был ли этот сюжет рожден волшебной проницательностью моего гениального друга, или вмешался его величество случай, но история семьи фон Гернотов изрядно совпадала с сюжетом поэмы.

Так или иначе, но некий демон-иллюзионист, побывав в этих краях, и впрямь умудрился сочетаться законным браком с красавицей фон Гернот, получив в шурины моего любезного Отто, а заодно – старую Гернотиху в тещи. Не знаю, как угораздило бедолагу попасть в такую историю, пил ли он вино среди темно-пунцовых роз, или нет. Во всяком случае, семейная жизнь ужасно тяготила несчастного демона. На беду, магический брачный контракт запрещал формальный развод до тех пор, покуда верна супруга. Отчаявшись получить свободу, черт вел жизнь самую разнузданную, и сделался истинным проклятием для местной секты демономанов. Не имея возможности удовлетворить разнообразные требования тоскующего беса-повелителя, Отто фон Гернот задумал отыскать сестре нового мужа, что и проделал с ловкостью, достойной этого предприимчивого рыцаря.

Нужно ли объяснять читателю, что этим мужем оказался я?!

Дама фон Бес, баронесса фон Россенхель, урожденная фон Гернот, плакала горькими слезами. Признаться, я, слабодушный, в тот момент пожалел ее в сердце своем.

Расслабившаяся от наркотика бесовка утерла покрасневший носик и мило улыбнулась:

– Теперь я свободна.

– А как же я?

– Клистерет...

– Что?!

– Мессир демон Клистерет, мой первый супруг, очень ревнив. Он сам был не прочь развестись со мною, но при том поклялся, что, возвращаясь в преисподнюю, прихватит с собой соперника. Тебя, конечно, отдадут Клису.

Я выглянул в окно – земля находилась в двадцати локтях ниже окна. Попытки закрыться в опочивальне пришлось оставить сразу же; на дверях изнутри попросту не было засова.

Попытки поискать хоть что-нибудь, что могло бы заменить оружие, кончились ничем.

– Где моя книга?!

Красавица котенком свернулась на кровати и снова норовила задремать

– Ее унесли... Ее сожгут... вместе с тобой.

 

В коридоре застучали твердые шаги, дверь распахнулась безо всяких церемоний, на пороге стоял Отто, его глаза блестели, ноздри уже ловили ветерок подозрительных развлечений. Шурин беса и не думал скрывать радостного волнения – еще бы, разом избавиться и от черта, и от зятя – такому раскладу позавидует любой.

К счастью, я был одет. Двое спутников фон Гернота едва ли не подхватили меня под руки.

– Пойдемте, любезный мой шурин Волк. У нас тут намечается еще один ритуал, чисто мужская вечеринка.

– Но моя жена...

– На этот раз обойдемся без жен.

Меня без церемоний поволокли на выход. Я с содроганием ждал, что придется выйти наружу и под вечереющим небом брести в ту самую черную цитадель, которую я приметил еще в первый день. К счастью, со мною решили покончить быстро и без лишней торжественности, прямо в особняке. Вчерашняя пиршественная зала, этажом ниже, оказалась свободной от столов. Только в центре было утроено некое подобие алтаря. Вдоль стен торчала в ожидании пара десятков крепких молодых мужчин, все они заранее обнажились до пояса. К ним льнули молоденькие девушки, по виду – служанки. Впрочем, я бы не присягнул, что это именно так. Дело в том, что девицы были совершенно раздеты; определить сословную принадлежность нагой женщины – не слишком это легко даже для всемогущего Хрониста.

Меня, признаться, совершенно не занимало сомнительное зрелище их прелестей. Напротив, я, сам принудительно обнаженный до пояса, трясся от страха. Все, включая меня, подняли кубки с пряным и сладким подогретым вином. Мой гримуар лежал на почетном месте, близ зловещего алтаря, но воспользоваться им не оставалось ни времени, ни возможности.

Началась “месса наоборот”, я не мог ни следить за церемонией, ни даже просто сосредоточиться – сумрак в углу сгустился. Из сгустков тьмы постепенно вылепилась грузная фигура, струи черного тумана составляли ее тело, две алые точки – заменяли глаза. Я взвыл щенком, не выдержали даже мои нервы атеиста.

Оружия не было, лишь на моей голой груди болтался прикрепленный к цепочке талисман. Кое-где, в совсем ином мире, в нем распознали бы...

Впрочем, не важно что распознали; я снял с шеи серебряную безделушку. На меня в не смотрели, внимание собрания было приковано к на глазах обретающему плоть Клистерету. Злой демон, бывший муж юной фон Гернот, мой незадачливый соперник в любви вперил в меня свои пламенные буркалы. Я, припомнив суеверия далекой славной родины, размахнулся и бросил в беса сверкающий кусочек серебра. Моя отчизна давно осталась под небесами иными, но методика сработала исправно.

Эффект был потрясающим. Демон взвыл, струи черного тумана расползлись в стороны, придав моему врагу вид агрессивного выпивохи. Я прыгнул вперед и ухватил в охапку гримуар. Оскорбленное сопротивлением жертвы грозное существо подняло когтистый палец и уставило его в мою сторону гневным жестом. С кончика когтя словно капля крови сорвалась темно-багровая молния...

Н-да. Некоторые события происходят так молниеносно, что рассказ о них занимает куда больше времени.

 

В общем, свистнуло, хрустнуло, блеснуло, булькнуло, зазвенело. Я не растерялся и “пустил в ход магию” – прикрылся от молнии пухлым гримуаром. Роскошный переплет сразу же задымился. Едкий смрад горящего пергамента витал под тесными сводами палаты. Собрание смешалось, потеряв мрачную торжественность. Молоденькие ведьмочки кашляли и визжали, пара-тройка рослых парней подступила ко мне с обнаженными кинжалами. Я не стал ждать неизбежной развязки и пустился наутек, предварительно наудачу выплеснув в лицо самому задиристому противнику остатки вина из собственного кубка.

Раздалось витиеватое богохульство, свойственное лицам благородного происхождения, это убедило меня, что я, как ни странно, не промахнулся.

Гримуар я прихватил с собой. Дверь держалась на секретном запоре, но это меня не смутило нимало. Сжимая подгоревшие до легкой копчености остатки in-folio, я сиганул о в окно и вместе с обломками свинцовой рамы и лавиной мелких цветных стеклышек рухнул прямо в гостеприимный цветник. О роза багряная, краса сада и утеха сердца моего!

Н-да. Не знаю, как сердце, а вот мой зад сполна испытал воздействие острых шипов этого угодного святым праведникам растения. Однако же, не стоит излишне привередничать и тем самым гневить небеса – плотная листва розария укрыла меня от враждебных взглядов и метких кинжалов, я что было сил пустился бежать прочь. В конюшне не было никого. Конюх спал, разинув рот и глупо похрапывая. Я ударил пятками мула и поскакал подальше от имения Гернотов так быстро, как только сумел.

Темная стена леса обступила меня со всех сторон, зловеще и проникновенно вопил сыч. Мутный силуэт луны просвечивал сквозь облака словно осколок магического кристалла. Я скакал без седла, гнал Бенедикта вовсю. Густая масса зелени веяла свежей прохладой и тайной, тонкие прутики лозы норовили стегнуть всадника по лицу. Я вылетел на открытое пространство, поле ровным ковром серебрилось под луной. Умный мул сам отыскал нужную тропинку, сбавил аллюр и потрусил прочь, покидая слишком уж гостеприимные земли Гернотов. Я с легким сердцем удалялся от собственной “вдовы” в надежде на то, что мои приключения на этом закончились и еще не зная, какой оборот событий приготовила мне насмешница-судьба.

 

Глава VII. Заказное колдовство.

 

Магдалена из Тинока. Окрестности леса Зильбервальд, Церенская Империя.

Как только рассвело и ночные видения окончательно поблекли, ведьма пешком двинулась в дорогу, кутаясь в подаренный целомудренным десятником плащ. За поясом ее синего балахона не осталось ни гроша, сумку отобрали в тюрьме инквизиции, босые ступни моментально намокли в росистой траве.

Утренний туман стлался по влажному лугу, местность постепенно повышалась, пока травянистый косогор не перешел в крутой песчаный склон, за которым приветливо шумел сосновый лес. Магдалена вскарабкалась по склону и углубилась в чащу, под ногами хрустели сухие шишки, она подняла несколько штук и засунула их за пазуху. Еще через некоторое время лес расступился, открылась небольшая поляна, густо поросшая тимьяном и дикой гвоздикой. У дальнего края поляны стояла завалившаяся набок лачуга, сложенная из обрубков сосновых бревен. Колдунья решила не показываться на открытом месте, она обогнула травяную проплешину и осторожно заглянула в косо прорубленное в задней стене окно.

В центре единственной комнаты, на плотно утоптанном земляном полу, в круглом очаге весело потрескивали сосновые шишки. Булькал поставленный на треножник котелок, витая струйка сизого дыма уходила в отверстие, прорубленное прямо в потолке.

Возле огня устроилась странного вида пара: сумрачный крючконосый худой мужчина с густыми лохматыми бровями и косоглазый вороватый альвис, у которого напрочь отсутствовали оба уха.

Крючконосый, изрядно похожий на колдуна, помешивал сосновой палочкой вонючее мутное варево. Альвис, склонив нечесаную голову, чистил ногти кинжалом,  вполголоса напевая: 

Чтобы в петлю не угодить,

Перо пускайте в ход вы смело,

Когда пошло не ладно дело,

И не случилось запылить.

 

Через минуту в дверной проем ввалился третий – ражий черномазый детина в безрукавке бычьей кожи, с мускулистой шеей и крепкими волосатыми кулаками. Магдалена отшатнулась от окна и спряталась за косяком. Троица уселась в кружок и принялась яростно спорить, уснащая речи малопонятными словечками какого-то диалекта:

– Заткнись, Айриш, ты и так без ушей кандыбишь, мне за мелкие бабки шиться с блатарями не с руки – враз зачалят как шиша.

Альвис по имени Айриш зыркнул на крючконосого и угрюмо огрызнулся в ответ:

– Стремь земко, хиляй с опаской и не зачалят.

– Это ваше дело – пялить шары на цветняков.

– Я – гастролер заезжий. – вмешался третий громила. – я мудохаться согласен только за крупняк.

Колдун, по-видимому, устал от непривычного наречия и заговорил несколько более понятно:

– Мы как договаривались? Сижу я на хазе и не свечусь, работаю себе по контракту, тихо порчу навожу – лишай обыкновенный, стало быть, брюшное расслабление, трясавицу Дезидериуса, грыжу пупка, недержание ветров, скорбут...

Бандиты согласно закивали.

– Ты, Айриш, – тут колдун гневно ткнул тощим пальцем в сторону вороватого альвиса. – Ты впариваешь лохам. Видел, мол, черного демона в самом сердце Зильбервальдского леса. Ты, Шенкенбах Толстяк, нанимаешься в защитники, сражаться, и стрижешь с тюленей бабки. Делим навар на троих...

Раздосадованный колдун почесал левую бровь и сухо добавил:

  А с мусорами спознаться и дыней в петлю влезать мне не по приколу.

Троица заспорила, полностью перейдя на непонятный жаргон. По-видимому, речь зашла о деньгах, разбойник Шенкенбах свернул из толстых пальцев тугой кукиш и поднес его к самому носу наемного чародея. Тот злобно ощерился, показывая желтые пеньки зубов. Айриш вскочил и, изогнувшись словно кот, принялся кинжалом выписывать в воздухе восьмерки.

Магдалена пошарила за пазухой и выбрала самую крупную, увесистую шишку, а потом, размахнувшись, метнула ее далеко через поляну, прямо заросли мелкого сосняка.

– Эй, жохи, сучья трещат. – заявил, опомнившийся альвис. – сюда идут шныри.

– Атас! – рявкнул Шенкенбах.

Моментально помирившаяся троица выскочила за двери и исчезла в кустах, бросив на произвол судьбы сумки волшебника и кипящий котелок.

Магдалена выждала, пока перестанут трещать ломаемые убегающими громилами ветки, и проскользнула в избушку. Сумки колдуна ее не разочаровали – нашлись даже корень мандрагоры и павлинья желчь. Варево в котелке отдавало гнильем и низкопробной, дешевой порчей, ведьма, поразмыслив, опрокинула котел прямо в огонь, прихватила поклажу, и, стараясь не вдыхать ядовитые пары, выскочила на свежий воздух.

В мешке отыскались амулеты, пара запасных сандалий и даже кошелек с десятью медными марками скудного задатка. Магдалена обулась, подвязала к поясу кошель колдуна и отправилась в путь, держа направление против солнца, на восток.

Изощренное чутье и ненависть позволяли ведьме ловить незримый след Адальберта, она брела, огибая пни и стройные стволы сосен, вброд пересекла неглубокий ручей, остановилась, пропуская встречный отряд имперской стражи.

Сержант увидел поджарую тетку средних лет, одетую в рваный балахон и грубый плащ. Он придержал коня, повернулся в седле:

– Женщина, стой!

Магдалена остановилась.

– Ты не здешняя и видом подозрительна. Отвечай прямо и без утайки – не имела ли ты общения, любовного, плотского или иного, с беглым разбойником по имени Шенкенбах. Росту он высокого, телом крепок, волос имеет черный и толстую шею.

– Нет, мессир капитан, общения с этим бессердечным разбойником я не имела. – честно призналась ведьма.

“Повышенный в чине” сержант польщено приосанился. Он еще раз оглядел женщину. На этот раз она почему-то показалась ему молоденькой, испуганной и беззащитной.

– Можешь продолжать путешествие. И будь осторожна, красотка, дороги неспокойны, засветло доберись до жилья, а еще лучше – сыщи себе господина, не годится такой пригожей женщине бродить в одиночку...

Колдунья молча поклонилась завороженному ею сержанту, потрогала амурный амулет на шее и, поправив на плече похищенные у разбойников мешки, тронулась в путь...

 

***

 

Где-то далеко, в замке Лангерташ, могущественный император Церена отставил в сторону магический кристалл и сардонически усмехнулся.

– Теперь ты убедился, фон Фирхоф, насколько безнадежно буксует повозка правосудия? Государственная стража на дорогах ежегодно обходится нам в круглую сумму. Эта сумма ужасна, я не желаю ее называть, впрочем, ты сам все понимаешь. Баронское ополчение порой ведет себя лишь чуть получше грабителей.

– Торговля и земледелие нуждаются в защите, государь.

– Ах, Людвиг, есть вещи очевидные, но тем не менее нестерпимые словно угнездившийся под сводами тронного зала рой ос.

– Прикажете сместить наместника провинции?

– О нет, новый будет ничем не лучше старого, поверь. Я хочу оставаться Справедливым – опознать в этой женщине ведьму не под силу простому сержанту.

– Ее арест не входил в наши планы.

– Разумеется. Ах, Людвиг, теперь я понимаю, почему ты настоял, чтобы ее выпустили на свободу с голыми руками и без гроша.

– Эта колдунья не пропадет, но стоит ей заподозрить подвох и помощь с нашей стороны, результат может оказаться плачевным. Сейчас она ослеплена ненавистью и мечтой о мести. К сожалению, когда-нибудь это кончится.

– И что тогда?

– Тогда вмешаюсь я, государь.

Гаген Справедливый охотно согласился.

– Я надеюсь на тебя, но будь осмотрителен с этой дикой кошкой. Я не понимаю ее неистовства. Ведьма не отомстила жителям Тинока ничем, кроме бездействия в дни чумы и, тем не менее, готова на край света мчаться за Хронистом, которого не видела никогда.

– Здесь имеется тонкая разница, государь. – ответил Людвиг фон Фирхоф. – У жителей Тинока много сердец и много голов, они все разные, и все не очень умны, у Адальберта же – только одна душа и одна, и притом очень умная, голова. Знахарку гонит в путь желание разом покончить с тем, кто стал в ее глазах олицетворением умудренной и преднамеренной несправедливости.

Стуча сапогами, вошел и по-солдатски отсалютовал Кунц Лохнер.

– Мой император...

Гаген Справедливый обернулся, растеряно сощурив близорукие глаза.

– Капитан? В чем дело, я не звал вас...

Встревоженный Людвиг фон Фирхоф поспешно набросил на мерцающий магический кристалл парчовую ткань.

– Тревожные вести с юга, мой император.

Император встал, обычная печать легкой расслабленности и меланхолии покинула облик правителя.

– Людвиг, останься. И позаботься, чтобы нас не беспокоили.

Лохнер протянул повелителю футляр со свитком, Гаген склонился над пергаментом, потом протянул послание другу:

– Читай и ты.

Фон Фирхоф расправил испачканный свиток и прочитал торопливые, в брызгах и мелких кляксах, бурыми чернилами написанные строки:

 

“Государю Церена, императору Гагену Справедливому капитан форта Толоссы, Мориц Беро шлет с оказией пожелания доброго здравия и заверения в верности.

Довожу до ведома вашего, государь, что в ночь перед кануном праздника св. Регинвальда форт наш был изменнически взят в осаду. Причиной тому явились горожане, ведомые бывшим священником церкви св. Коломана, а ныне мятежником, именуемым Клаус Бретон, в ослеплении злобы коими убиты были епископ толосский, отец Гильдебранд, множество священников и лиц благородного происхождения, а также состоятельные горожане, в числе них находился и бургомистр Толоссы, мэтр Симонен. С печалью души моей и стыдом непомерным принужден признать, государь, что часть солдат, находившихся под началом моим, презрев клятвы, данные короне Церена, и увлекшись посулами Бретона и сообщников его, Штокмана и Арно, соединилась с бунтовщиками. Солдаты гарнизона в числе пяти сотен мечей, сохранив верность величеству вашему, замкнулись в стенах форта, с малым количеством провианта и скудными запасами масла и стрел.

Заверяя и клянясь Господом Единым нашим в сугубой верности своей, умоляю вас, государь, кровью лучших из лучших граждан политой Толоссе помощь оказать солдатами, продовольствием и воинским снаряжением, до той поры, пока форт не пал, взятый толпой озлобленных противудействием нашим мятежников. В противном случае не вижу я способов избежать наихудшего и остается нам лишь предать души свои в руки милосердного Творца.

Мориц Беро”.

 

Фон Фирхоф видел, как судорога ярости на короткий миг изуродовала оплывшее в последние годы лицо императора, сделав его похожим на покойного отца – на Гизельгера.

– Да поразят их стрелы святого Иоанна! Будь прокляты они все – и ересиарх Бретон, и растерявшие остатки мозгов горожане, и трусливые солдаты и этот capitaneus debilis Беро. Сколько пробыло в пути письмо?

– Немного – всего неделю, государь. – невозмутимо ответил капитан Кунц. – Гонец выбрался из Толоссы ночью, перелез через стену при помощи веревки и крючка, потом он отыскал лошадь, что само по себе не так легко в краях, охваченных мятежами, и скакал так быстро, как только было возможно.

– Немного? Да за неделю дело могло перемениться многократно. Что ты думаешь про это, Людвиг?

Фон Фирхоф помедлил, подбирая слова – он не хотел увеличивать едва народившийся гнев императора.

– Оказать помощь Толоссе все равно придется, государь. Это ваш город, а капитан Беро прост, но честен и верен короне. Однако, я хотел бы знать, что поделывает в этот момент наш драгоценный Хронист.

– Мы сможем это проверить прямо сейчас?

– Кристалл. Он настроен на ведьму, а та, в свой черед, не хуже гончей собаки идет по следу Адальберта.

– Вы можете уйти, Лохнер. Я не забуду вашей преданности – поспешно сказал император.

Людвиг снял покрывало с магического кристалла. Острые блестящие грани слегка опалесцировали. Шли минуты. Двое – советник и император вместе склонились над магический предметом.

– С нами Святая Защита! – Гаген отпрянул и приложил руку к широкой груди. – подай мне карту, друг мой Людвиг.

Они тут же занялись чертежом Империи.

– Вы видите, государь, чародейка свернула на юг, значит, туда же торопится и Адальберт.

Ниточка пути, прочерченная на пергаменте, будучи продолженной, упиралась прямо в Толоссу.

– Он торопится, спешит, словно на крыльях летит.

Император помрачнел.

– Отныне, Людвиг, тебе следует отставить все прочие дела. Я прошу тебя как друг и приказываю как император твой – займись Адальбертом. Во что бы то ни стало ты должен отыскать Хрониста, схватить его и доставить в Лангерташ. Возьми с собой кристалл и отправляйся в дорогу, наблюдай за ведьмой издали, не приближаясь, но и не удаляйся от нее чрезмерно. Держись так, чтобы в опасный момент оказаться на месте. И помни – я, твой государь, по праву рождения и воле Бога правитель Империи. Мне нестерпима мысль, что ход событий в моих владениях по собственной прихоти перекраивает какой-то Хронист...

– Я выполню ваше желание, государь. – ответил Людвиг и склонил голову так, чтобы Гаген не видел его лица.

“По праву рождения правитель Империи?” – подумал встревоженный фон Фирхоф. “Господь и все святые! А есть ли в Церене хоть один человек, будь он император или последний слуга, который не был бы порождением вымысла Адальберта?”.

 

Глава VIII. Встреча с румийцем.

 

Адальберт Хронист. Дорога на юг, Церенская Империя.

Бывают странные дни, когда крик птицы, шелест травы, кружевная тень от кроны дерева – все это пронизано тревогой, словно само светило вместе с благодетельным теплом изливает на землю некую субстанцию, содержащую немое предупреждение: “берегись!”. Я называю такие дни “зиянием небес”.

Зияющие небеса обостряют интуицию, они же заставляют совершать самые странные, подчас нелепые поступки. Если ты способен на вольный полет воображения – это твой день и час, если ты готов к тому, чтобы натворить глупостей, оставайся-ка лучше дома.

Воистину, дар Вселенной-универсума не добр и не зол, мы сами окрашиваем его собственной этикой и воображением.

Именно в такой день я остановил верного Бенедикта на перекрестке трех дорог, внезапно задумавшись о продолжении путешествия. До сих пор мои метания по Церенской империи не имели видимой цели, за исключением непрерывного бегства от цепкой руки инквизиционного трибунала да, быть может, преходящих развлечений.

Чем кончались развлечения, неплохо видно по истории о вдовствующей красавице-демономанке фон Гернот – мои побитые ребра, синяки и царапины тому честные свидетели. Наверное, попадать в неприятности – неотъемлемое свойство странствующих хронистов.

С инквизицией дело обстояло куда лучше, еще бы – к этой задаче я, разумеется, подходил со всею серьезностью. Заготовленные заранее малые гримуары (на самом деле, просто небольшие исписанные свитки), срабатывали безотказно, усеивая мой след одураченными до невменяемости стражами. Как правило, доносчики и солдаты просто забывали о том, что видели меня – я не стремился причинить вред охотникам, удовлетворяясь отпугиванием. Для этого достаточно подсунуть человеку такой свиток, не важно, грамотен имперский страж или нет. Как правило, для наступления эффекта хватало простого разглядывания, пусть очередной “сержант Умбиликус” – девственный разумом неуч и держит мои ученые писания вверх ногами.

Итак, имперской инквизиции я почти не боялся.

Но зачем же я тогда мотался по дорогам? Увы, ответа я и сам не знал. Художественное совершенствование мира обладает бесконечной привлекательностью. Штришок – здесь, крошечная деталь – там. Творцу простительно любоваться результатом...

Если этот результат, конечно, удачен.

К сожалению, я не мог сказать этого о Церенской Империи. Оговорюсь сразу же – я не творец гизельгеровского наследия. Я, скорее, гранильщик, который превращает самородный самоцвет в камень, который не стыдно вставить в перстень. Там, где шлифуют, там сыплется пыль, где пыль, там есть недовольные чистоплюи – наверное, нет сонета или картины, которые восхищали бы всех, и я не создатель благостного рая...

Впрочем, я отвлекся. В тот день, когда “зияли небеса”, странная тоска охватила меня и мул Бенедикт остановился на перекрестке. Я сверился с картой. Одна из дорог вела на восток, к Фробургу, вторая – на северо-запад, к столице Эберталю, третья поворачивала на юг, устремляясь к Толоссе, жемчужине южных провинций Империи. Я выбрал ее, повинуясь скорее прихоти, а также принимая во внимание, что лето достигло вершины расцвета и начинает незаметно увядать. Как-никак, зиму лучше проводить в теплых краях, где вместо разбавленного пива – хорошее вино, а таверны не продувает насквозь ледяной ветер.

Мул послушно повернул на юг и потрусил по дороге, потряхивая гривой и метко сбивая хвостом надоедливых слепней. Я останавливался на ночлег в придорожных гостиницах, переправлялся через пенистые реки там, где были удобные мосты, один раз перевалил через маленькие лесистые горы. Местность вокруг медленно, но верно менялась. Такие изменения сначала незаметны – то станет поменьше хвойных деревьев, то, глядишь, их и вовсе не осталось, и сосняк сменили дубовые и буковые рощи.

Словом, через пару недель пути по обеим сторонам дороги уже раскинулась прекрасная растительность юга. Склоны холмов покрывали виноградники, шумели рощи кипарисов, солнце пекло вовсю и я незаметно для себя расслабился. Чувство тревоги больше не посещало меня, словно невидимый охотник, махнув рукой на непокорную дичь, отвернулся с досадой.

Я не торопился, подолгу задерживаясь в гостиницах. В одной из них со мною и приключилась история, которая, обернись она по-иному, могла бы создать мне немалые проблемы.

Итак, перо остро, время позволяет, и чернила не высохли в чернильнице моей, а поэтому начну новую главу авантюрной хроники Адальберта.

Южные ночи темны и наступают они вдруг, словно тьма падает с неба наподобие огромной кучи черной овечьей шерсти. Одной из таких ночей, а, вернее, поздним вечером, я сидел в придорожной таверне, в которой и собирался заночевать. Общая зала казалась переполненной публикой разного сорта, преобладали проезжие торговцы. Ближе к ночи количество выпитого вина превысило разумную меру. Сначала стоял беспорядочный шум, потом выпивохи принялись(и весьма неплохо) петь, погрузившись в богатую оттенками южную меланхолию. Еще чуть позднее, на кое-как освобожденном пятачке два гуртовщика принялись яро соревноваться в танце. Должно быть, они пытались перетанцевать друг друга на спор, зрители бились об заклад, ставя на кон по две-три имперские медные марки.

Результат импровизированного тотализатора не удовлетворил проигравших, разгорелась скоротечная драка, которую прекратил обосновавшийся на почетном месте черномазый волосатый вышибала. Он по очереди хватал зачинщиков за шиворот и выбрасывал вон, отворяя двери таверны их лужеными макушками.

После того, как драка приутихла, я обратил внимание на жуликоватого типа, засевшего в углу. По виду и акценту он походил на альвиса, а волосы начесал на виски, скорее всего, для того, чтобы скрыть отсутствие отсеченных по приговору ушей. Альвис извлек из мешка три деревянных стаканчика и костяной шарик, расположил это хозяйство на широком столе и принялся демонстрировать разновидность того жульничества, которая на моей родине называется “игра в наперстки”.

Вышибала не обращал никакого внимания на шулера. Бес озорства толкал меня одурачить мошенника. Я вытащил чистый обрывок пергамента, макнул перо в вино и наскоро изготовил походный гримуарчик. С таким снаряжением выигрывать даже в заведомо безвыигрышную азартную игру становится детским занятием. Я двинулся было к альвису с намерением подгадить ему удовольствие, но кто-то ухватил меня за рукав.

Я оглянулся. Вмешался средних лет и ученого вида мужчина. Его черные живые глаза блестели умом, а форма среднего пальца на правой руке выдавала привыкшего к перу книжника.

– Сядьте на место, почтенный. – сердито зашикал он. – Не вмешивайтесь, если вам дорога жизнь, и вы не желаете провести ночь под роскошным звездным небом, в канаве и с лезвием между ребер. Должно быть, небеса лишили вас разума, раз вы не заметили, что шулер и страж таверны действуют заодно.

Я опомнился и вернулся за стол. Моим спасителем оказался румиец, назвавшийся киром Антисфеном. “Кир” – “господин” на языке восточного Рума. Я представился Вольфом из Россенхеля, мы вышли во двор, под крупные южные звезды и разговорились подальше от шума и навязчивых шулеров. Он и вправду оказался странствующим ученым.

– Одни собирают люди драгоценности, другие – земли, а я пытаюсь собирать знание – рассмеялся он.

Оказывается, кир Антисфен коллекционировал описания редкостных ересей. Не знаю, что за мотивы двигали этим хитроумным киром. Империя, придавленная покойным Гизельгером и его ныне здравствующим сыном, освещаемая кострами инквизиции, ересями не особенно кишела, но румийца, кажется, не смущали трудности. Я узнал, что он торопится в недавно восставшую Толоссу.

– Удивлен, зачем это опасное путешествие такому осмотрительному человеку, как вы? – осторожно намекнул я.

– Удивлены? Отчего же, я фаталист. Нельзя разбрасываться диковинками. – добавил он. – Вы знаете, что вершится в Толоссе?

– Лишь в общих чертах. Говорят, там повесили императорского наместника.

– Если бы только это. Я безотчетно доверяю вам, хотя, наверное, и не стоило бы. Поэтому скажу больше. Год назад я случайно познакомился с Клаусом Бретоном, их вожаком. Это фанатик милосердия, история жизни которого отлично иллюстрирует поговорку: “противоположности смыкаются”.

– Каким образом?

– “Дорогой любви он пришел к жестокости”. Ради милосердия к одному обездоленному судьбой Клаус готов насадить на пику десяток немилосердных. Он любит ближнего своего, но несколько более интенсивно, чем это может понравиться здравомыслящему ближнему. Поскольку уровнять людей в достатке не удавалось еще никому, а справедливость – истинное божество нашего свихнувшегося ересиарха, он мечтает о равенстве для всех и первенстве для себя, готов сражаться за эту идею и подталкивал на бойню собственных прихожан. Впрочем, в священниках он пробыл не долго... Таким людям больше подходит роль солдата.

– Это сумасшедший. – ответил я из вежливости, хотя в известной мере мне импонировали бунтари.

Кир Антисфен печально покачал головой.

– Такие люди подчас рушат империи.

– И это говорите вы, румиец, чья родина была предана южным варварам империей Гизельгера?

– И это говорите вы, подданный его наследника? – отпарировал мой ученый собеседник. – На самом деле мне дорога сама идея империи и ее величия. Миллион блох не может стать одним верблюдом, легион легионов голодранцев не делает великого государства.

“Величие империи не предполагает непременного счастья ее подданных”. Мне не хотелось огорчать доброго кира Антисфена и я уклонился от спора. Мы поговорили еще немного, на этот раз тщательно избегая острых тем, и разошлись на ночлег, сговорившись утром вместе ехать в Толоссу. У меня в восставшем городе был, свой собственный интерес, о котором я благоразумно умалчивал до поры до времени.

Перед самым нашим расставанием я заметил, как три силуэта прошмыгнули через опустевший двор таверны. В одном из подозрительных типов можно было опознать здоровяка-вышибалу, вторым оказался знакомый шулер-альвис, а третий, тощий и сердитый, чрезвычайно походил на захудалого наемного колдуна.

– Фраера здесь жирные не пуганные. – заявил друзьям чрезвычайно довольный катала.

– Сатурн в Стрельце внушает опасенье, и не годится нам испытывать терпение небес. – скептическим полустихом отозвался волшебник.

– Короче, взяли куш и мотаем от легавых. – поставил точку в споре вышибала, он же беглый разбойник Шенкенбах...

 

– Вы видели? Вы слышали? – хмыкнул ученый румиец. – Вот те три блохи, которые никогда не составят и ресницы верблюда.

Мы приглушенно расхохотались и разошлись по комнатам, не подозревая, что и паразиты порой способны кардинально влиять на события. В этом мне, к несчастью, предстояло убедиться.

 

Рано утром мы двинулись в Толоссу, я скакал верхом на муле Бенедикте, а кир Антисфен на жеребце румийской породы по кличке Хронос. Цель путешествия показалась на горизонте уже под вечер. Стоял штиль. Гладь моря блестела под косыми лучами. В этот момент я впервые увидел Толоссу и утихшие было неопределенные мрачные предчувствия вернулись опять.

Впрочем, крепость, если смотреть с отдаления, была красива. Толоссу некогда возвели на острове, береговые скалы словно бы намертво срослись с ее внешними стенами. Остров и материк соединяла узкая насыпь и проложенная по насыпи дорога. Террасы крыш громоздились на крутых склонах холма, заключенного внутри стен. На его скалистой вершине, в самом центре города вознесся форт, огороженный еще одной каменной стеной, высота ее, пожалуй, доходила до ста-ста пятидесяти локтей. Вместо пика блестел шпиль замковой колокольни.

Мы приблизились к берегу. Насыпь пустовала, повстанцы накрепко затворили ворота, насыпь наверняка простреливалась лучниками. Кое-где над городом поднимались ленивые, полупрозрачные хвосты дыма, однако, пожар, по-видимому, уже потушили. Мы с киром Антисфеном остановились в нерешительности на пустом и голом каменистом берегу. Я расседлал и отпустил верного Бенедикта, он вместе с Хроносом румийца ушел в темноту поискать травы. Смеркалось, пришлось запалить походный костер. Неподалеку нашлись брошенные рыбачьи лодки, и мы без зазрения совести раскатали одну из них на дрова.

После полуночи костер совершенно погас, я не спал, в темноте трещали надоедливые цикады юга. Наверное, можно было бы воспользоваться своим гримуаром и ворота крепости распахнулись бы перед нами без труда. Меня останавливали целых две причины, хотя хватило бы и одной. Во-первых, я не хотел посвящать кира Антисфена в свои не вполне законные с точки зрения церенского закона дела. Во-вторых, реализация моих планов требовала минимального, а не грубого вмешательства в реальность Империи. Я лежал в бессонной темноте и ломал голову, пока не услышал чей-то немного приглушенный разговор. Голоса показались знакомыми. Один из них, несомненно, принадлежал все тому же “беглому разбойнику Шенкенбаху”.

– Рвем нитку. Цыйк не забыл6?

– Три раза в калитку загвоздить – отозвался альвис. – И вякнуть “ты мене такел, такел и фарес”.

Укрывшийся в непроглядной ночи колдун возмущенно застонал.

– О, если бы знали вы, беспутные товарищи мои в бесчисленных преступлениях, что за великие слова вы произносите, искажая всуе! Горе злосчастному, ибо корысти ради терплю я общество невеж. De lingua slulta incommoda multa7!

– Следи за своей поганой метлой. – зашипел обидевшийся альвис. – Выбирай выражения.

Опасная троица подобралась к самой воде, щелкнул кремень, полыхнул огонь фонаря. Бандиты не полезли на насыпь, они выбрали лодку поцелее, спустили ее на воду и принялись грести каким-то хламом, направляясь к острову через залив.

Я тихо лежал в темноте, таращился на звезды и радовался, что суровый Шенкенбах не споткнулся о мои ноги. Терпеливо выждав сколько положено, разбудил кира Антисфена.

– Вставайте, друг мой, если вы хотите все-таки попасть в город и зафиксировать там новую редкостную ересь!

Румиец, наверное, был очень удивлен, но спорить не стал. Мы последовав примеру головорезов, выбрали себе уцелевшую посудину. Искра фонаря на корме разбойничьей лодки мерцала далеко впереди, я греб обломком доски, ориентируясь на ее свет.

Налетчики тем временем подгребли к стене крепости и замешкались. Я приблизился и бросил грести, выжидая. Спустя минуты в стене открылась дверца и троица исчезла, втащив за собою лодку.

Тьма постепенно редела. Кир Антисфен, который до последнего момента помогал мне управляться с суденышком, теперь стоял на носу, и как завороженный смотрел на медленно выступавшие из предутренней мглы бастионы Толоссы. Вылизанный морем камень стен темнел словно бок гигантского чудовища. Укрепления вознеслись на головокружительную высоту, румиец запрокинув голову, посмотрел на шпиль форта, словно стилет прорезавший легкий морской туман.

– Здесь тихо и глухо, несмотря на простор. Вы не чувствуете незримого присутствия опасности, а, Вольф из Россенхеля?

Я чувствовал.

– Оставьте сомнения, кир Антисфен. Впрочем, не поздно еще повернуть назад. – ответил я не без лукавства.

– Нет. Соблазн проникнуть туда слишком велик. Пожалуй, я рискну.

– Подумайте хорошенько. В конце концов, не пройдет и нескольких недель, как к Толоссе подтянут войска Империи. Ее все равно возьмут, осадой или штурмом – неважно. Мятежников усмирят, Бретоном займется инквизиция, город станет безопасным, вы сможете приехать туда с минимальным риском и исследовать ценные остатки интереснейшей, но уже разгромленной к тому времени ереси...

– Я не намерен ждать.

– Тогда – вперед! И да улыбнется удача нам обоим.

Мы подгребли вплотную к стене; я три раза ударил кулаком в дубовые доски дверцы, закрывающей лаз и, едва лишь она открылась, четко и громко повторил слова подслушанного пароля:

– Мене, такел, такел, фарес.

Пасмурного вида неразговорчивый стражник молча отвел острие протазана от моей незащищенной доспехом груди. Мы с румийцем с трудом втащили лодку в проход и волокли ее до тех пор, пока не попали в просторное помещение с земляным полом. Там мы бросили свою посудину. Угрюмый страж посветил факелом напоследок и, не задавая лишних вопросов, вернулся на пост.

Мы были свободны и находились в стенах Толоссы.

 

Глава IX. Дорогой Магдалены.

 

Людвиг фон Фирхоф. Побережье неподалеку от Толоссы, Церенская Империя. 

Чайки вились над заливом, оглашая пространство резкими, пронзительными выкриками. Иссохшая земля звенела под ногами, однако пелена облаков приглушила свет солнца, обещая к вечеру штормовой дождь. Фон Фирхоф остановил серого иноходца, спешился и вынул из сумки кристалл. Кипарисовая роща скрывала советника от внимательного взгляда колдуньи, но не могла обмануть талисмана – прозрачные грани тревожно опалесцировали. Агент императора всмотрелся в таинственную и холодную глубину камня. Кристалл показал ему пустынный берег, силуэт островной крепости и сидящую женскую фигурку у полосы прибоя.

“Ну что ж”. – подумал Людвиг, – “я почти на месте”. Он присел на валун, погрузившись в терпеливое ожидание и время от времени поглядывая на кристалл. Колдунья, издали похожая на настороженную ундину, не шевелилась, словно ее как статую изваяли из камня. Бывший инквизитор задумался, перебирая в памяти события прошлого.

С Клаусом Бретоном, нынешним мятежником и ересиархом Толоссы, Людвиг фон Фирхоф познакомился шесть лет назад, в Эбертале. Совсем молодой тогда священник настойчиво искал встречи с государем Церена. Фон Фирхоф внимательно выслушал его и пообещал передать прошение Бретона императору – речь шла об урезании светских доходов Церкви, реформе Трибунала и ограничении его полномочий. Гаген выслушал советника без особого энтузиазма – его отношения с примасом Империи и так переживали не лучшую свою пору. Увлечение белой магией, царившее при дворе Гагена, вызывало сдержанное неудовольствие ревнителей чистоты веры.

– Нет хуже негодяя, чем искренний мечтатель о неразумном. – заявил раздраженный император. – Друг мой, позаботься о том, чтобы такие проекты больше не доходили до моих глаз и ушей.

– Этот Бретон чтит в вас великого человека, способного на реформы. Вы не хотите выслушать его?

– Не испытываю ни малейшего желания.

Людвиг постарался облечь в вежливую форму категорический отказ, но Клаус, кажется, понял все. Скорее всего, его упорство в деле объяснялось личными мотивами. “Он потерял состояние или родичей из-за процессов Трибунала” – с сожалением подумал фон Фирхоф.

Через два года беспокойного священника взяли по доносу его собственной прихожанки. В вину вменяли довольно заурядную ересь – порицание церковной власти императора и “светское” преступление – подстрекательство к мятежу . Фирхоф не слишком верил следственным записям – женщина явно страдала тяжелой формой истерии, причиной которой, возможно, была неразделенная любовь. Бретон держался достойно, на обычный вопрос о врагах, могущих быть источником оговора, ответил отрицательно.

К несчастью для заподозренного, донос был не единственным. Прочие обличали менее явно, чем письмо женщины, однако, добросовестный секретарь трибунала приобщил к делу не менее двух десятков доносов. Главным образом, Бретону вменялись в вину вольные слова – лишь чуть более резкое изложение сути его прежних проектов. От формального покаяния он, не считая себя виновным, отказался.

В таких случаях Трибунал назначает пытку подследственного. К тому времени, как Людвиг заинтересовался делом об эбертальском еретике, Бретона, к счастью, еще не успели искалечить, чему в немалой степени способствовала бюрократическая волокита.

Фон Фирхоф вспомнил события двухлетней давности и понял, что имеет дело с практиком-фанатиком. Бывший проситель не забыл унизительного отказа, его восхищение императором Церена за два года кануло в Лету, перед фон Фирхофом стоял совершенно другой человек – жесткий, целеустремленный, бесстрашный, успешно выдержавший схватку с казуистами Трибунала. Людвига ужаснуло бессмысленное упорство Бретона. Он, как мог, постарался прикрыть дело, которое к тому времени запуталось окончательно.

Освобожденный под поручительство епископа, отправленный в южную провинцию, Бретон не испытывал особой благодарности к Людвигу-спасителю. Он посмотрел прямо в холодные глаза инквизитора и, уходя, бросил напоследок:

– Vita sine libertate, nihil8.

– Primum vivere9. – ответил тогда раздосадованный чужим упрямством фон Фирхоф.

Сейчас бывший инквизитор и нынешний советник императора сполна пожинал плоды собственного милосердия. Толосса слегка дымилась пожарами. Залив оставался пустым.

– Будем исходить из имеющегося. – пожал плечами Людвиг.

Он снова заглянул в кристалл и насторожился. За насыпью, у самых ворот, возникло движение, кажется, створки медленно отворялись. Ведьма вскочила ловко, словно хищная кошка, и гибкой тенью метнулась в сторону, прячась за прибрежные валуны. Фон Фирхоф заколебался. Появляться на берегу опасно, оставаться на месте, за кипарисовой рощей – бесполезно. Идти в Толоссу вслед за Адальбертом попросту необходимо, а вот с магическим кристаллом в сумке заявиться в город восставших религиозных фанатиков – сущее безумие.

Фон Фирхоф убрал кристалл в сумку, положил ее в яму возле валуна, замаскировал тайник тремя тяжелыми камнями; расседлал и пустил вольно пастись серого иноходца.

– Прощай, дружок.

А потом, обогнув кипарисовую рощу, заторопился в сторону берега.

И вовремя. Отряд пестро одетых и кое-как вооруженных горожан как раз в этот момент по насыпи достиг берега. Сражаться никто не собирался, навстречу осажденным двигался не вражеский отряд, а не менее пестрая толпа беглых подданных Империи. По виду они походили на бедняков. В толпе понуро брели усталые женщины, пищали и плакали младенцы.

Предводитель повстанцев приподнялся на стременах:

– Хвала Господу нашему и слава святому братству!

– Слава! – широко разнеслось над поверхностью моря.

Сумятица помогла ведьме, Людвиг видел, как она юркнула в ряды еретиков. Фон Фирхоф последовал ее примеру, не теряя из виду коричневый балахон и грубый плащ Магдалены.

 

Всадник тем временем снова приподнялся на стременах, чистое, правильное, строгое лицо двадцативосьмилетнего ересиарха казалось совершенным, как у хорошей статуи. Только у статуй не сияют вдохновением глаза. В Бретоне почти ничего не осталось от вольнодумного богослова – теперь он сильно смахивал на солдата. Поверх темной одежды мятежник натянул кольчугу, на поясе висел хорошей работы меч.

– А все же по сути ты совсем не изменился, Клаус. – усмехнулся про себя фон Фирхоф. – Ты такой же идеалист.

 

Толпа восторженно вопила. Процессия двинулась по насыпи в сторону острова и крепости, постепенно втягиваясь в ворота. Фон Фирхоф не верил, что ересиарх издали узнает его, однако, старался не приближаться к бывшему священнику.

Ведьма тем временем вместе со всем прошла под арку ворот, Людвиг торопился за нею следом. Процессия, очутившись в городе, принялась таять словно пена морская – люди по двое, по трое отделялись от толпы, чтобы свернуть в узкие переулки. В конце концов при Бретоне остался только его собственный отряд. Ересиарх торжественно проехал в сторону ратуши, Людвиг перестал за ним наблюдать, переключив все свое внимание на ведьму.

Магдалена из Тинока казалась слегка растерянной, словно собака, потерявшая след. Она стояла, уныло прислонившись к облупленной стене какой-то лавчонки. Фон Фирхоф терпеливо ждал, наконец, ведьма развернулась и решительно зашагала в каком-то известном лишь ей одной направлении. Она несколько раз свернула в узкие, грязные переулки, липкая грязь, казалось, сплошь покрывала землю и стены, через некоторое время показались задворки портовых складов. Магдалена осмотрелась и юркнула в незапертую дверь пустого сарая.

Улица оставалась безлюдной, соседнее строение пожар еще несколько дней назад превратил в головешки. В воздухе витал запах горького дыма, моря и испортившейся рыбы. Людвиг присел на корточки и приник зрачком к щели в стене сарая.

Колдунья творила волшебство. Она вытащила из мешка маленькую жаровню, наполнила ее кусками горючего угля и запалила малое пламя. Дым уходил в раскрытую дверь и проломленную стену сарая. Утвердив на миниатюрном треножнике тигель, Магдалена подбрасывала в него ссохшиеся комки неизвестного происхождения. Потянуло мышиным пометом. Бывший маг снисходительно улыбнулся – признавая лишь высшее абстрактное волшебство, Людвиг не верил в подобные ритуалы. Когда-то он так и ответил на вопрос императора Гагена Справедливого:

– Есть лишь два источника чуда – Бог и дьявол. Божественная магия истинна, демоническая представляет собой лишь искусное наваждение. Порой она кажется даже более убедительной. Однако, обращаясь к абстрактному злу за помощью, мы обрекаем себя на расплату в форме зла конкретного.

Император, поразмыслив, согласился.

То, что творила Магдалена, не было, впрочем, ни обращением к демонам, ни, тем более, актом веры. Для такого рода манипуляций чрезвычайно подходило слово “суеверие”.

“Она искренне верит в действенность своих эликсиров”. – подумал пораженный фон Фирхоф. “Эта вера сама по себе творит чудо, обостряя природную интуицию женщины. Ее тигель и ее колдовство – лишь жалкая пародия на истинные возможности мага. И, тем не менее, я не сомневаюсь, что Магдалена сумеет отыскать затаившегося Хрониста”.

Угрюмая ведьма закончила ритуал, погасила жаровню и с минуту сидела в неподвижности, зажмурившись и опустив усталые плечи, затем встала, собрала мешки и выбралась из сарая. Людвиг едва успел скрыться подальше от взгляда ее раскосых, подозрительных глаз.

Женщина зашагала вверх по склону холма, придерживаясь в паутине улиц одной ей известного направления. Фон Фирхоф следовал за колдуньей на безопасном расстоянии, заодно осматривая ранее не знакомую ему Толоссу.

Город был выстроен из кирпича, ярусами громоздились плоские крыши лачуг. Над городом вились чайки, стены и мостовую пятнал белесый птичий помет. Ближе к центру домишки сменились небольшими красивыми особняками с крутыми скатами крыш и стрельчатыми окнами. Места недавних погромов отмечали выбитые двери, пятна копоти и следы уже угасшего огня. Тел не было, скорее всего, их убрали сторонники Бретона, лишь в двух-трех местах Людвиг заметил на камне мостовой полустертые подошвами бурые пятна. Улицы не пустовали, горожане торопились по своим делам, однако, на лицах их лежал тот неясный отпечаток тревоги и затянувшегося трагического ожидания, который так похож на слой невидимой пыли.

Шеи многих толоссийцев украшали увесистые знаки Треугольника. Символ был традиционным для Империи, но его показное ношение поверх одежды в целом не одобрялось приличиями. “Воистину”. – подумал фон Фирхоф, – “от чрезмерной набожности до ереси один только шаг”. Людвига, несмотря на драматизм событий, развлекал логический парадокс. Желая быть более благочестивыми, чем самые благочестивые, сторонники Клауса, бретонисты отрицали краеугольный камень религиозной системы Церена. Они не признавали духовной власти императора. Гаген Справедливый, прозванный острословами “Святошей” и “Капелланом-Придирой”, немало негодовал по поводу такого положения вещей. Государь Церена видел за этим только тонкие политические интриги, но Людвиг не разделял подозрений венценосного друга – он знал, что такое вера и он лично встречался с Бретоном.

“Да, Клаус Бретон – враг не только императора, но и моей Империи. Но он сам не знает об этом”.

 

Пока Людвиг фон Фирхоф предавался этим размышлениям, ведьма почти проделала весь путь от портовых складов до ратуши. Зрелище, которое открылось бывшему инквизитору, стоило внимания.

Усеянная кострами площадь перед зданием магистратов превратилась в военный лагерь. В общую массу вооружившихся людей сгрудились те, кто не поместился под сводами здания – батраки с боевыми косами на плечах, крестьяне из окрестностей Толоссы, распрямившие для этой цели косы, подмастерья-оружейники с хорошими мечами, но в кожаных куртках вместо доспехов. Людвиг наметанным взглядом определил пару-тройку беглых монахов и нищего рыцаря. Одежду повстанцев щедро украшали святые амулеты треугольника. Еретики сидели у запаленных прямо на мостовой костров. Кто-то варил походную кашу, спали вернувшиеся из ночных дозоров.

Худой человек, видом похожий на священника, прямо под открытым небом справлял богослужение. Еретики вокруг него с суровым и торжественным видом хором тянули псалмы. Лица людей светились той особой яростью, которая присуща гонимым и одновременно уверенным в собственной правоте. В момент кульминации пение обрело стройность и силу громового раската, волна звука ударила в стены домов и отразилась звенящим, чистым эхом. Людвигу показалось, что мостовая дрогнула.

“Даже у меня это действо вызывает мурашки по коже”. –подумал друг императора. “Ураганный прибой у северных берегов Церена, грозовой ливень в горах и всплеск народного гнева – вот три зрелища, при виде которых чертовски трудно сохранять хладнокровие...”

Богослужение тем временем закончилось. Мятежники расступились, почтительно освобождая дорогу священнику. К счастью, им оказался не Бретон. Фон Фирхоф вздохнул с облегчением и снова перенес внимание на Магдалену. Ведьма настороженно, словно охотничья собака, следила за кем-то в толпе. Людвиг ощутил растерянность. Что делать, если Магдалена из Тинока опознает в толпе Адальберта? Не исключено, что она попытается свершить месть немедленно. Если он, фон Фирхоф, вмешается, спасая Хронисту жизнь, это наверняка привлечет у персоне бывшего инквизитора нежелательное внимание Бретона. Пусть даже Людвига не опознают, арест Адальберта Хрониста на глазах у распаленных еретиков, в самих стенах восставшей Толоссы все равно остается делом не мыслимым. “Стоит ему завопить – бей инквизиторов! – и моя песенка спета. С тем же успехом он может крикнуть: бей ищейку императора!” – решил про себя фон Фирхоф.

Ведьма между тем решительно раздвигала толпу. Ее пропускали, потрепанный плащ (тот самый, с зашитой крупинкой кристалла) не привлекал внимания голодранцев. Магдалена явно двигалась к намеченной цели, направляясь к невысокому гладко выбритому румийцу с живыми черными глазами. Под мышкой он держал пухлый том in-quarto и несколько покрытых воском дощечек, на шее книжника висела прикрепленная к цепочке походная чернильница, из сумки выглядывало стило и набор перьев.

Агент императора впервые ощутил полную растерянность. Румиец был книжником, но совершенно не походил на беглого Адальберта. Внешность главного преступника Империи, пожалуй, никто бы не сумел описать, Хронист умел защититься от опасности. Но все одураченные стражи сходились в одном – беглец был высок и русоволос.

“Она ошиблась”. – понял фон Фирхоф, – “Мне ничего не остается, кроме как пассивно досмотреть финал драмы... Или все-таки это и есть истинный Адальберт?”.

Развязка не заставила себя ждать. Ведьма не пыталась творить волшбу – то ли не чувствовала уверенности в себе, то ли ей попросту решила не тратить время. Она выхватила из-под плаща длинный стилет и куницей метнулась на врага.

Людвиг сделал неуверенное движение, словно собираясь вмешаться, и только в этот момент понял, насколько ошибался. Неподалеку от с книжника, едва ли не укрывшись за его спиной и не привлекая ничьего внимания, стоял человек в одежде странствующего ваганта.

Он был высок и русоволос. Именно в него метила Магдалена.

 

Глава X. Продолжение истории.

 

Адальберт Хронист. Толосса, Церенская Империя.

Сколько ни странствую по свету, все время убеждаюсь еще и еще раз – нет дурака хуже, чем ученый дурак. И нет большего дурака, чем большой ученый. Скажу без лишней скромности – я полагаю себя именно таковым.

В этот самый момент, когда Ренгер в очередной раз поливает бальзамом и бинтует мою рану, я сполна осознаю открывшуюся мне истину. Водить за нос лучших денунциантов10 Империи, потешаться над инквизицией, походя перекраивать волю самого императора Церена... И чуть не отправиться на тот свет от кинжального удара, нанесенного бабой, которую я, к тому же раньше не видел никогда!

Впрочем, опишу все по порядку. Я так и не понял, откуда вывернулась эта сумасшедшая. События запечатлелись у меня в памяти словно финальная сцена дурацкого спектакля. Я помню все, каждую мелочь, каждый камень мостовой, чернильницу румийца, отчаянные глаза неизвестного, рванувшегося мне на помощь, утиное перышко в спутанных волосах ведьмы.

Меня, должно быть, спасло чудо. Чудо явилось в виде человека в сером плаще и повисло на руке у этой сумасшедшей. Слишком поздно – она успела-таки подколоть меня, но и не то, чтобы фатально поздно – стилет вошел не в сердце, а в левый бок. Острие прокололо кожу и прошло мышцы насквозь и скользнуло вдоль ребер, я щенком взвыл от боли и отпрянул назад. Женщину сбили на землю. Мгновенно наступившее молчание тут же взорвалось гневными выкриками. Она дралась как дикая кошка, вырываясь из рук разгневанных бретонистов. Должно быть, несчастную тетку приняли за эмиссаршу императора, кто-то завопил “Лупи денунциантов!”. Во всяком случае, били ее немилосердно.

Меня происходящее уже почти не касалось. Примерно с минуту я считал, что на этот раз наверняка убит, потом понял, что кровь, которая обильно заливает мою одежду, хлещет вовсе не из сердца, а всего лишь из порезанной кожи. Мой друг румиец и подоспевший незнакомец выдернули меня из-под ног дерущихся и отволокли в сторону. Возбужденные повстанцы мешали друг другу, поэтому, наверное, покусительницу не забили насмерть. Человек на лошади врезался в толпу, расталкивая свалку тел конским корпусом. Он что-то кричал, я плохо разбирал слова сквозь багровую пелену боли. Кажется, это был сам Бретон, помню, его правильное, яростно-холодное лицо даже в такой критической ситуации произвело на меня какое-то жутковатое впечатление.

Женщину подняли, она была побита, но жива, ее увели, Бретон наклонился ко мне с седла. Все-таки, было в этом бывшем священнике было что-то завораживающее. Наверное, так выглядела бы ожившая статуя святого.

– Ты жив, брат мой? – спросил он риторически.

– Да. – ответил я из вежливости.

– Как твое имя?

– Вольф Россенхельский.

– Ты остался жив. Возможно, ты избран Господом для славных дел! – заявил ересиарх, должно быть, желая меня подбодрить.

И внушительно добавил:

  Позаботьтесь о нем, братья.

Последнее предложение мне особенно понравилось и потому спорить я не стал. Приятно быть героем. Румиец и неизвестный лекарь, назвавшийся Людвигом, увели меня в спешно очищенную для этой цели привратницкую ратуши. Здесь я и расположился со всем возможным в едва ли не в полевых условиях комфортом. Кир Антисфен грел воду и возился с полотном для перевязки. Людвиг рассматривал меня с каким-то двусмысленным интересом. Впрочем – какая разница? Проколотый бок мешает вдаваться в излишние тонкости.

Так, под звуки медицинской латыни Антисфена, под треск дров в камине, под крики чаек, псалмы, вопли еретиков, визг ведьмы и посвист штормового ветра встретил я свой первый вечер в восставшей Толоссе.

Надо сказать, в целом мне здесь понравилось, и я уже начал верить, что приключения мои наконец-то обещают быть хоть немного разнообразными и интересными.

Вот только от удара стилетом я почему-то себя чувствовал очень и очень скверно...

 

Глава XI. Опасность, прямая и непосредственная.

 

Людвиг фон Фирхоф. Толосса, Церенская Империя. 

Людвиг фон Фирхоф поднял предусмотрительно опущенное лицо и искоса посмотрел в спину отъехавшего верхом Клауса Бретона. Чувство опасности, подступившее вплотную, притупилось, так и не исчезнув окончательно. “Он не узнал меня”. – понял Людвиг. “А если и узнал, то в догадках не уверен. Впрочем, такой человек, как Бретон, не постеснялся бы прямо объявить о своих подозрениях. Он умен и жесток, но в таких делах фанатически честен.”

Адальберт Хронист, кажется, готовился потерять сознание. Фирхоф помог внести раненого под своды привратницкой ратуши и уселся на табурете в углу, внимательно изучая внешность первого преступника Империи. В прославленном Адальберте, не было ничего примечательного. Он был, пожалуй, повыше ростом, чем средний церенец, русоволос, и, несмотря на постоянные странствия, совершенно не загорел. Хронист не казался опасным бойцом и не имел запоминающихся примет. Он смахивал бы на бродячего ваганта, если бы не одна крошечная деталь. Адальберт был слишком чист, слишком здоров и лишен той тени усталости, постоянного признака болезненного напряжения физических и душевных сил, которая всегда лежит на бродягах Империи. “Прожигатель жизни”. – с неожиданной для самого себя яростью понял Людвиг фон Фирхоф. “Ну и сукин сын. И это заурядное существо – тот самый бич и ужас Церена, капризный вершитель наших судеб, тот самый человек, поисками которого непрерывно заняты сотни сыщиков Канцелярии Короны?”.

Сумка Адальберта, забитая гримуарами, нашлась в углу, ее принес кто-то из старательных бретонистов. Советник благоразумно не прикоснулся к бумагам. Хронист лежал все так же неподвижно, опустив бледные, даже какие-то восковые веки. “Да жив ли он вообще?”. Людвиг придавил запястье раненого. Пульс бился слабо, но ровно.

– Не беспокойтесь, кир Людвиг. – успокоил фон Фирхофа ученый румиец. – С такими ранениями не только не умирают, но даже не страдают чрезмерно.

Агент императора почтительно согласился и озабоченно всплеснул руками:

– Доблестный друг, вы потеряли свой in-quarto.

Кир Антисфен опрометью выскочил на площадь, спасая ученые описания ересей от тяжелых башмаков мятежников. Когда он вернулся, Бумаги Адальберта мирно догорали в камине вместе с ветвями кипариса. Жаркое пламя скрыло гримуары от внимательных глаз, Людвиг сжег их, не читая, и теперь как ни в чем ни бывало, с невинным видом откупоривал бутылку вина.

– Присоединяйтесь.

Кричали чайки, свистел над гаванью штормовой ветер, еретики на площади снова горланили свои псалмы. Двое книжников у камина отхлебнули терпкое вино из глиняных кружек. Фон Фирхофу румиец нравился, одновременно вызывая смутное беспокойство. То ли собиратель ересей был не так уж прост, то ли на восприятие влияли мысли о давнем соперничестве между Восточным Румом и Империей. “У меня нет больше моего дара”. – с горечью подумал Людвиг. “Я не могу ощутить его душу”.

Кир Антисфен нахмурился и отставил в сторону винную кружку.

– Как вы думаете, мэтр Людвиг, что сотворят фанатики с этой несчастной?

– О ком это вы?

– О той, что покушалась на Вольфа Россенхеля.

– Понятия не имею Я совершенно не знаком с Бретоном. – с невозмутимым видом отозвался фон Фирхоф.

– Признаться, мне жаль несостоявшуюся убийцу. Мой друг – славный малый, но не соизмеряет поступков и последствий. Эта женщина просто пылала местью, а он, как мне кажется, даже не удосужился вспомнить ее лица.

“Хронист сокрушает Империю с не меньшим легкомыслием” – удрученно подумал фон Фирхоф.

Они помолчали, следя за пляской огня в камине.

Смеркалось, кир Антисфен отправился на ночлег, эмиссар императора подбросил в пламя еще несколько веток кипариса.

Раненый погрузился в беспокойный сон, фон Фирхоф мучился над подкинутой случаем головоломкой. Как вывести из охраняемой крепости того, кто еле держится на ногах? Как заставить настороженного и заносчивого Адальберта покорно следовать за посланцем императора? Что делать с Бретоном и его подозрениями?

Хронист заметался во сне (скорее, впрочем, это был уже не сон, а бред беспамятства), потом сбивчиво заговорил на незнакомом языке. Людвиг с интересом прислушался, но не разобрал ни единого слова. Это не походило ни на диалекты Церенской империи, ни на наречия Рума, уэстеров, кочевников, южных или восточных варваров.

– Хотел бы я знать, кто ты, незнакомец...

Адальберт опять метался, его лицо пылало, на висках и пылающем лбу собрались прозрачные капли. Фон Фирхоф крепко взял запястье раненого. Ниточка пульса часто и мелко колотилась, Хронист задыхался, его зрачки невероятно расширились.

“Яд” – понял фон Фирхоф. “Так вот какую месть уготовила врагу оскорбленная Магдалена. Стилет знахарки был отравлен и, получив пустячную рану, этот человек, тем не менее, умирает”. Советник прошелся по комнате, расшвыривая вещи, и не нашел ничего, что сгодилось бы для изготовления противоядия. “Сохранись мои магические способности, я, пожалуй, сумел бы и без эликсира приостановить действие отравы”.

Фирхоф замер на месте. А стоит ли вмешиваться? В конце концов, подметные гримуары несут немалую угрозу. Если Адальберт умрет, эта опасность исчезнет. Император хочет получить Хрониста живым, но стоит ли бездумно дарить церенскому правителю такую опасную игрушку?

Дар беглого Хрониста во сто крат страшнее, чем Сфера Маальфаса, решил про себя бывший инквизитор. Талисман демона искушал меня и Гагена возможностью легкой войны, но что такое выкошенное войско или рухнувшие стены цитадели? Сила Сферы быстро тратится, а пополняется медленно. Можно набрать новых солдат, можно отстроить разрушенные башни, зато гримуары Адальберта способны без труда подменять души людей.

“Я не смог бы заколоть арестанта, нарушив волю императора”, – подумал фон Фирхоф. “Но никто не мешает мне попросту его не спасать. В резиденции Короны Хрониста в лучшем случае ждут запугивания, уговоры и пожизненное заключение в золоченой клетке, а в худшем – пытки. Пусть он умрет. Так будет лучше для всех”.

Приняв решение, фон Фирхоф успокоился, не торопясь, допил вино, стараясь не смотреть в сторону раненого. Тот, кажется, затих. Скончался?

Эмиссар императора не выдержал и подошел поближе. Невероятно, но отравленный все еще дышал, судороги мелко подергивали его мышцы, губы посинели.

А ведь Адальберт не хотел причинять вреда – с некоторым подобием раскаяния подумал фон Фирхоф. Он не стремился разрушать Империю, иначе бы давно и без труда совершил это. Пусть мои колебания нелепы, но я не могу приговорить человека к смерти только за великий дар сочинителя и повседневную жизнь шалопая. Я не только слуга Гагена, я врач, я обязан и хочу помочь раненому. В конце концов, ни к чему спешить, отправляя человека на тот свет – это всегда успеется. Chirurgus mente prius et oculis agat, quam armata manu11.

Людвиг-врач выскочил за дверь. Костры на площади догорали, там и сям прямо на земле темнели фигуры спящих еретиков. Он едва ли не на ощупь обыскал место покушения. Сумка, сброшенная ведьмой перед прыжком, вся истоптанная и вмятая в грязь, валялась на земле. Фон Фирхоф подобрал поклажу и бегом вернулся в ратушу.

Запас снадобий оказался внушительным, вода нашлась в котелке, кое-чего не хватало, кое-что пришлось заменить сомнительными ингредиентами. Жидкость в чаше бурлила и слегка светилась опалом. Фирхоф смочил полотенца холодной водой, обернул ими отравленного, тщательно смешал противоядие и ножом разжал зубы пациента. Спазмы мешали умирающему глотать, лекарство наполовину пролилось на грудь; к счастью, его оставалось еще много.

Людвиг-врач выполнил свою миссию и отступил в сторону, Людвиг-советник императора устроился на табурете у очага, ожидая результата.

Ждать пришлось недолго. Судороги пациента постепенно ослабели, со щек Хрониста сошел неестественный алый румянец. Людвиг выскользнул в штормовую темноту ночи и с наветренной стороны вылил остатки снадобья, потом вернулся, тщательно вымыл чашу и руки.

Противоядие пошло в ход, дело было сделано, оставалось ждать последствий.

– Святой Регинвальд! Это было смело. Он, быть может, редкостный счастливчик, а я, возможно, законченный дурак. Очень надеюсь, что все это не окажется бесполезным промахом...

 

...К полуночи ветер подул сильнее, исхлестанные его порывами чайки попрятались в бойницах, морские валы раз за разом атаковали остров, печально скрипел резной флюгер на башне ратуши. О булыжник площади разбились первые косые струи дождя. Заснувшие под открытым небом повстанцы пробудились и, вскочив, неистово побежали искать убежища под крышей.

Все еще только начиналось.

 

Глава XII. Опасность прямая и непосредственная (продолжение).

 

Адальберт Хронист. Толосса, Церенская Империя. 

Я очнулся с ужасной головной болью, болела не только голова, горела кожа, ныл каждый сустав, каждый нерв. Во рту мерзко, словно с похмелья, пересохло. Кроме того, я ужасно замерз, потому что, как оказалось, некий идиот во сне обернул меня мокрыми тряпками.

Идиот этот устроился неподалеку, он, уронив голову, дремал на табурете возле очага, и я моментально изменил собственное суровое мнение – им оказался вчерашний лекарь. Он проснулся, словно и не спал, мягкими шагами подошел ко мне, проверил пульс и кивнул в ответ на невысказанный вопрос:

– Вы были отравлены, мессир Вольф. Эта безумная наградила вас ядом.

Я благодарил спасителя как мог, с трудом собирая в кучку мятущиеся мысли.

– С хвалой припадаю к стопам Творца, за то что он посла мне вас, мой бесценный и бескорыстный избавитель и друг. – заявил я в вежливом, высокопарном стиле Империи.

– Польщен иметь друга, славного ученостью, умом и благородством. – не менее витиевато ответил он.

Благородство совсем не переполняло меня, но я все-таки испытывал к спасителю самое теплое чувство благодарности.

Я встал и оделся. “Чаша, выпитая с утра, восстанавливает силы” – в общем, я позавтракал вместе с новым знакомцем и принялся размышлять над ситуацией, в которой невольно оказался. Появление убийцы на площади Толоссы, несомненно, было предупреждением.

Но о чем оно предупреждало? Я терялся в догадках, не мог вспомнить, где видел лицо безумной, и уже подозревал, что приключения мои грозят обернуться совершенно неожиданной стороной.

– Как ваше полное имя? – спросил я лекаря.

– Людвиг Ренгер, доктор обеих медицин. – как-то двусмысленно ответил он. – хирург и терапевт в одном лице.

У меня возникла идея отблагодарить небогатого врача при помощи моего коронного гримуарного волшебства, но, к ужасу моему, котомка со свитками куда-то исчезла. Впрочем, я тут же успокоился – имперские ищейки были далеко, восстановить запас гримуаров не сложно, оставалось только поискать перо и пергамент, но в комнате не нашлось ни того, ни другого, верный друг кир Антисфен куда-то исчез, унеся с собою свои перья, чернильницу и все письменные принадлежности. Я отложил решение проблемы на потом, не сообразив, насколько опрометчиво в таких случаях промедление.

– Как дела в Толоссе?

– Бретонисты в очередной раз штурмуют форт. – с невозмутимым видом сообщил мне медикус Ренгер. – Хотите глянуть?

Для удобства мы вскарабкались на крышу привратницкой. Вид открывался великолепный. Бастионы форта, в котором с тремя сотнями мечников засел капитан Мориц Беро, вздымались словно утесы. Отряды мятежников как раз стекались к подножию этих стен, используя паутину узких улочек. Масса озлобленных еретиков собралась на некотором удалении от форта, как потом оказалось – не зря. Осаждающие были вооружены кто чем, чаще всего самодельными пиками, кое-кто – хорошими мечами. Отдельный отряд мятежников уже готовил к бою арбалеты, дюжие стрелки в обшитых стальными бляхами кожаных куртках, пренебрегали усовершенствованным воротом, обходясь для натяжения тетивы собственными крепкими руками.

– О, простофили! – пробормотал себе под нос насмешник-Ренгер.

Вперед вытолкали щуплого трубача, пронзительный визг горна вспугнул засевших в бойницах чаек. Эхо пометалось и утихло, вскоре меж зубцов высокой, в семьдесят локтей стены, появился парламентер, по-видимому, сам капитан Беро.

Этот бравый воин оказался широкоплечим рубакой, сплошь закованным в блестящую кольчугу, шлем наподобие горшка с наносником укрывал его голову, поверх кольчуги страж цитадели натянул символ верности Империи – белый гамбизон.

Собравшиеся под стеною еретики гневно взвыли. Разрядить арбалеты до срока им помешал сам Бретон, ересиарх собственной персоной выбрался вперед, отстранив чрезмерно старательных приспешников. Короткий диалог верного Империи капитана и неверного ей священника я передаю дословно:

– Эй, наверху! С нами Бог. Не хотите ли сложить оружие и сдаться?

– Эй вы, внизу, дьявол с вами, засранцы. Сдаваться мы не собираемся.

Клаусу Бретону, возможно, поплохело, но с такого расстояния я не мог разглядеть как следует лицо ересиарха.

– Несчастный дурак! – заорал он не без патетики. – Ты, должно быть, стремишься к смерти, если богохульствуешь в неведении и тьме!

– А вы там не истосковались в воздержании? А то я прикажу сержанту позвать Большую Марту.

Солдаты за зубцами фортеции захохотали так рьяно, что распугали последних чаек.

Пока я размышлял на предмет таинственной Марты, Беро отступил в сторону, открывая до поры до времени припрятанную за его широкой спиной метательную машину. Кто-то спустил скрученный ремень. Большая Марта махнула толстой ногой, посылая снаряд в самую гущу мятежников...

Признаться, я не люблю крови. Наверное, это серьезное отступление от известного правила “с волками жить – по волчьи выть”, но средневековое зверство всегда вызывало у меня чисто физическое отвращение. Я не певец войны. Не нахожу ничего красивого ни в треснувших костях, ни в выпущенных кишках... Ждать от мира благости смешно, но глупо любоваться дерьмом и кровью, когда для этого есть куда более стоящие объекты. Попа смазливой служанки в придорожном трактире даст сто очков форы куче трупов с мозгами, вышибленными в праведной войне.

В общем, я ничуть не расстроился, когда огромный камень, выпущенный Большой Мартой, просвистев, рухнул далеко от вопящей толпы мятежников.

Приободрившиеся еретики отреагировали на неудачный выстрел неистовым хохотом, а потом хором грянули боевой псалом. Честно говоря, у них это получилось почти величественно. Осажденные приготовили чан с кипящим маслом, но не имели возможности пустить его в дело – бретонисты на стены не лезли, они ограничивались тем, что напоказ осеняли себя знаком святого треугольника.

Взбешенные солдаты Беро отвечали им непристойными жестами.

Я так наслаждался действом, что почти забыл про то, что недостижимая моя цель как раз и находится сейчас в стенах осажденного форта.

Тем временем отряд арбалетчиков выступил вперед, болты часто защелкали по зубцам и стенам. Появились первые раненые. Развлечение кончилось бесповоротно. Я видел, как высокий длиннорукий солдат, схватился за древко болта, пронзившего ему глаз, и рухнул головой вниз с тридцатиметровой высоты. Брань сменилась криками ярости и боли. Лучники Беро, скорее всего, берегли стрелы, солдаты империи попрятались за зубцами, болты арбалетов бесполезно царапали камень.

Приободрившиеся от успеха еретики выдвинулись вперед, волоча за собою связанные из секций лестницы, кое-кто раскручивал веревки с крюками, но я сомневаюсь, что метателям удалось забросить свою снасть на такую высоту. Длины лестниц тоже не хватило, мятежники без сожаления бросили их и, взявшись за топоры, подступили к воротам форта. Толстые, окованные брусья довольно долго удерживали удары – это позволило лучникам Беро подтащить и чан с маслом и опорожнить его на головы атакующих. Вопль стоял такой, что у меня заныли виски. Я всячески пытался уверить себя, что видимые мною события – фикция, которую можно изменить одним росчерком пера. Хотел, но не мог. Стоны обожженных, кровь на мостовой, глаза и шеи, пробитые стрелами, вой, рев, молитвы, пение, резкие выкрики команд – все это было реально. Я отвернулся, борясь с тошнотой.

– Не правда ли, отвратительное зрелище? – спросил меня Ренгер.

Я сумел только молча кивнуть. Ренгер добавил несколько двусмысленно:

– Семь лет назад это еще можно было предотвратить росчерком пера.

Я перепугался, вообразив на мгновение, будто церенский лекарь раскусил мою тайну, но Людвиг поспешно добавил:

– Я слышал историю о том, что Бретона некогда с миром отпустил Трибунал.

Мне пришлось промолчать. В тот момент я понял, что не смогу попасть в осажденный форт, и не стоит совершать самоубийственной попытки. А раз так – придется продлить свое пребывание в пределах Церена. Эта перспектива вызывала у меня острую тоску.

– Пожалуй, я постараюсь бежать из Толоссы. – задумчиво произнес врач. – захватят люди Бретона форт или нет – крепость все равно будет взята в кольцо в самое ближайшее время. В таких случаях штурмующие не церемонятся. Боюсь, что у бравых солдат государя не будет времени отделять злостных еретиков от добрых и праведных церенцев. Эти воины более сведущи в горячительном, чем в богословии.

– Отсюда надо убираться. – ответил я безо всяких околичностей.

– У вас есть лодка?

– Лодка найдется, да вот только выпустят ли нас стражи Толоссы?

Людвиг с удивлением воззрился на меня.

– Что с вами, любезный Вольф? В Толоссе заперто немалое число горожан, и, к тому же, осело несколько тысяч собравшихся со всей округи мятежников. Вся эта свора или, если хотите, компания, с великолепной скоростью истребляет провизию. Кроме того, еретики нуждаются в запасах на случай неминуемой осады. Если Бретон не будет время от времени отворять ворота, чтобы впустить или выпустить обоз, у них, поверьте мне, моментально кончится еда.

Я ужасно смутился. Ренгер походя раскусил мою наивность легкомысленного чужака. Виду я постарался не показать, но дал себе слово впредь держаться осмотрительнее и, чтобы исправить положение, добавил:

– Но тогда зачем нам лодка?

– Вы правы, любезный Вольф, лодка нам ни к чему. – ответил посрамленный мною Людвиг Ренгер. – Мы выберемся отсюда вместе с обозами.

На этом мы и порешили. Я и лекарь спустились с крыши и принялись складывать вещи. Я опять не смог отыскать ни клочка пергамента. Такое положение вещей решительно перестало мне нравиться. Наверное, я бы попросту ударился в панику, если бы не общество церенского лекаря. Он показался мне сообразительным, порядочным и надежным человеком, не обремененным фанатическим рвением и религиозными предрассудками Империи. Почему-то я был уверен, что он сумеет обойти и денунциантов Трибунала и “братьев” Бретона. Во всяком случае, обществом таких помощников не стоило разбрасываться.

Мы вместе дождались возвращения кира Антисфена, но ученый собиратель ересей еще не закончил свой труд и наотрез отказался покидать мятежный город. Он казался всерьез расстроенным – кто-то стащил его книгу in-quarte, и многомудрый румиец остался без пергамента. Я не стал рисковать из-за его ученого рвения и простился с другом до лучших времен.

Побег был назначен назавтра. Благочестивые солдаты Бретона после неудачного штурма вернулись на площадь перед ратушей, и наша ученая компания отпраздновала расставание, распивая местное вино под унылые звуки их псалмов.

 

Глава XIII. Побег.

 

Людвиг фон Фирхоф. Толосса. Церенская Империя. 

Штормовой ветер нес на Толоссу водяную пыль, занималось хмурое утро, намеченное для побега.

Вереница телег с грохотом катила по булыжной мостовой, направляясь к воротом мятежной крепости. Возница одной из телег, кутаясь в легкий плащ, то и дело оглядывался на своего спутника – тот, по-видимому, дремал, укрывшись от дождя под грудой пустых мешков.

– Проснитесь, мэтр Людвиг.

– Я не сплю. – словно бы лениво ответил мнимый медикус.

Фон Фирхофу нравился ход событий. Тонкая обмолвка насчет лодки помогла узнать способ, которым беглецы проникли в крепость. В этом способе не было ничего сверхъестественного, гримуары не применялись – это вполне устраивало Людвига.

Еретики-пикинеры, усевшись на соседние телеги, степенно переговаривались. Бретон, по слухам еще вчера легко раненый стрелой, не показывался. Обоз вел Штокман, правая рука ересиарха, рыжий, одноглазый солдат-дезертир, родом из самой Толоссы. Он не мог опознать фон Фирхофа, и, разумеется, не обращал на поддельного медикуса ни малейшего внимания. Редкие острия пик колебались над телегами, дождь стекал по стальным колпакам, кольчугам и курткам. Ворота распахнулись и, словно пасть мифического кашалота, выплюнули кавалькаду на насыпь. Нещадно стегаемые мулы проворно тащили пустые повозки. По сторонам насыпи бесновались, разбивались о камни, темные, в брызгах и клочьях белой пены, волны. Издали могло показаться – повозки святого братства  дивным образом движутся прямо по воде. У самого берега волны кипели в хаосе штормового прибоя.

– Вы слышите меня, Ренгер?

– А?

– Куда мы едем?

– Должно быть, к ближайшей деревне. – небрежно ответил посланец императора. – А что?

– Мне нужен запас пергамента.

– Едва ли вы его найдете там.

Хронист мокрой курицей нахохлился под дождем.

“И это – первый злодей Империи?” – фон Фирхоф испытывал острое и искреннее разочарование. “Мы изощрялись в ловкости, чтобы обойти и поймать растяпу. Вместо волка в капкане оказался кролик”. Колеса повозок разбрызгивали жидкую грязь. Трое верховых отделились от кавалькады и, стегнув лошадей, скрылись за кипарисовой рощей. Дождь припустил вовсю, скрыв силуэты всадников.

Адальберт внезапно насторожился:

– Вы ничего не слышали, любезный медикус?

Людвиг прислушался. Рев прибоя и шум ветра в кронах глушили посторонние звуки, и, теме не менее...

– Это крик, я бы даже сказал – вопль.

Зафыркали обеспокоенный животные. Обоз встал, пикинеры Штокмана вскочили с телег, и как раз вовремя – из-за деревьев во весь опор вылетел вражеский конный отряд. Еретики, не ожидая подобного оборота, едва успели приготовиться к отпору. Дальнейшее произошло очень быстро и в том ключе, которые менее всего устраивал хитроумного советника императора. Бретонисты кое-как уперев копья в размокшую землю, выставили их навстречу противнику. Всадники на каурых лошадях, врезались на скаку в редкую стену пик и пробили ее, на дороге осталось с полдесятка раненых и умирающих лошадей. Те из атакующих, которые уцелели, поспешили разрядить в копейщиков арбалеты, и, воодушевленные успехом, взялись за мечи.

Оглушительный лязг железа смешался с горестным ржанием раненых скакунов. Кое-кто из всадников спешился. Стрелы и метательные дротики летели во все стороны, причем весьма густо, что делало спасение от них делом затруднительным.

Людвиг схватил зазевавшегося Хрониста за воротник, столкнул его под телегу и прыгнул туда сам, пара стрел ту же вонзилась в повозку, еще одна – в деревянный обод колеса.

– Что будем делать, друг мой Ренгер? – спросил озадаченный Хронист. Шпион императора не нашелся, что ответить.

Тем временем битва шла своим чередом. Как и положено в таких случаях, почти побежденная сторона, обнаружив плачевность своего положения во всей красе, от безысходности воспрянула духом. Еретики, бросив бесполезные в ближнем бою пики, взялись за клинки. Штокман снял с плеча здоровенный двуручный меч и ощерил некогда прореженные в битвах зубы. Бывший дезертир, обращенный в правую веру лично Бретоном, в этот момент представлял собою величественное и опасное зрелище. Он хриплым голосом тянул боевой гимн, со свистом рассекая перед собою воздух:

 

Щадить охоты нет,

Нам собственной рукой.

Стоит с начала лет

На этом род людской.

Достань врага копьем,

Рази его мечом,

Сегодня он убит,

А завтра мы умрем.

 

Солдаты империи, не желая связываться с буйно помешанным, попросту избегали подворачиваться под его удары. Тяжесть и инерция меча мешали Штокману как следует гоняться за хитрецами.

Людвиг вполне осознавал, что попал в ужасную ситуацию. Если одолеют солдаты Гагена, то императорский шпион вместе со своей добычей, скорее всего, по ошибке будет убит на месте. Если одолеют бретонисты, то в лучшем случае придется вернуться обратно в Толоссу, положение которой с каждым днем становилось все безнадежнее. Под боком заворошился Хронист, кажется, даже до легкомысленного Адальберта дошла крайняя опасность положения:

– Друг мой Ренгер, – печально спросил он. – у вас не найдется клочка пергамента?

Отчаявшийся фон Фирхоф готов был воспользоваться даром несчастного, но, на беду для себя, лишь тщетно обшаривал кошель и складки одежды.

– Ни единого обрывка.

Телега принялась опасно крениться, трещать и, в конце концов, завалилась совершенно, похоронив беглецов под грудой ломаного дерева и пустыми мешками. Между тем солдаты беспощадно добивали последних еретиков. На ногах оставался один кривой Штокман, который продолжал яростно таращить глаз, легко вращая неподъемным мечом. Летящие в дезертира стрелы отскакивали от тяжелой кольчуги и стального колпака. Стражей Империи уцелело немногим больше, помощника ересиарха обступила пятерка врагов.

Людвиг уже прикидывал, не кончится ли бой взаимным истреблением сторон, когда на сцене появились новые действующие лица.

Рухнул сержант, сраженный мечом Штокмана, и в этот же миг, сам еретик пал с шумом и лязгом, как подкошенный. Фон Фирхоф успел заметить, что от железного колпака рубаки отскочил в сторону изрядных размеров булыжник, которым, собственно, тот и был оглушен.

Свистнула волосяная удавка и обвилась вокруг шеи имперского солдата. Второй солдат остановился, озираясь, прилетевший из-за кустов нож вонзился ему в глаз. Третий обрушился на подскочивших противников с мечом, поэтому прожил еще минуту. Четвертый, не дожидаясь развязки, пустился без оглядки бежать.

Самый рослый из трех убийц отбросил с лица мокрые волосы и оказался дюжим разбойного вида молодцем, в котором Адальберт Хронист без труда узнал бы все того же “беглого разбойника Шенкенбаха”.

– Дождевиком поздравили – высоко сложили. Обшаманиваем лохов12. – заявив верзила, и с помощью альвиса принялся обдирать доспехи и одежду с убитых.

Наемный колдун остался в стороне, он растерянно зыркал раскосыми глазами по залитому кровью и заваленному телами месту побоища.

– Эманация астрального эфира, о доблестные друзья... Она не спокойна. Эманация говорит о присутствии на месте злодейства нашего наблюдающих сил...

Людвиг замер под кучей досок и мешков, придавив что было сил руку перепуганного Хрониста:

– Молчите...

– Не вздумай скурвиться13, – из-под земли достану, – немедленно пообещал трусливому колдуну обозленный пророчеством главарь разбойников.

Альвис Айриш на всякий случай вытащил и показал длинный и тонкий, острый как бритва нож. Воровская троица закончила хозяйственные дела и принялась укладывать награбленное добро, по одному подбирая те самые мешки, которые укрывали фон Фирхофа.

– Меч на румийской перевязи, дешевый, рукоять латунная – две штуки...

– Кольчуга фробургской работы, обыкновенная, с малой дыркой – одна.

– Башмаков прочных, несортированных – одиннадцать.

– Ячменей14 тощих, потрошеных – пятнадцать с половиной штук.

Людвиг, залегший под грудой мешков, не знал, смеяться ему или отчаиваться.

– Может, молитву прочитать?

Адальберт Хронист сосредоточенно возился рядом. Кажется, он пытался закатать рукав потрепанной куртки.

– Упаковка кончается. – заявил раздосадованный альвис Айриш.

Шпион императора извлек кинжал из ножен и шепнул Хронисту:

– Постарайтесь не стоять между ними и мною. Держитесь в стороне и не вмешивайтесь. Как только позволят обстоятельства – бегите со всех ног.

Адальберт отозвался не сразу, он закатал-таки рукав и как раз в этот момент хорошо заточенным стилетом царапал собственное запястье.

– Сейчас, сейчас... погодите, дружище Ренгер.

Шенкенбах внезапно насторожился.

– Хиляем отсюда.

Разбойник, шулер и зловредный чародей, подхватив уже заполненные мешки, проворно пустились наутек и моментально скрывшись в кипарисовой роще.

Едва лишь исчезла шайка, как новый отряд ворвался на место действия. Дорога содрогалась под копытами скакунов – еще бы, немалую часть кавалькады составляли посаженные на тяжеловозов ремесленники Толоссы. Могучие кони неохотно изменяли своему основному аллюру, то есть, попросту говоря, все время норовили перейти на шаг, но это ничуть не смущало бретонистов. Во главе кавалькады, опередив всех, на хорошей лошади резво скакал сам Бретон. Волосы еретика-расстриги, в пику традиции священнослужителей, отпущенные пониже ушей, развевались, утонченное лицо светилось гневом и экстазом битвы. В этот самый момент на земле заворочался оглушенный и раздетый почти донага, но вполне-таки живой Штокман: ”О, Небеса и Святое Братство! Я жив”.

– Что у вас с рукой? Она кровоточит. Что вы натворили, Вольф? – прошипел Адальберту рассвирепевший Людвиг.

– Потом расскажу, кажется, я сам не знаю как, вызвал подмогу. – пробормотал в ответ обескураженный Хронист. И тут же, отбросив мешки, выскочил из убежища едва ли не под копыта коней.

Шпион императора, богохульствуя в душе, зачерпнул пригоршню жирной грязи и растер ее по собственному лицу – риск быть узнанным Бретоном решительно перевешивал требования чистоплотности.

Ересиарх остановил коня так, что благородное животное вскинулось на дыбы. Он спешился и заключил в братские объятия лишь наполовину пришедшего в себя Штокмана.

– Ты жив, брат мой! Враг повержен, бог сохранил твою жизнь для святого служения.

Затем предводитель мятежа обратился к Людвигу и Хронисту:

– Братья, отвага и смелость ваша – славный дар на алтарь справедливости.

Адальберт приосанился, одновременно храня лукавый вид. Фон Фирхоф почесал бровь, заодно благоразумия ради как следует размазывая по лицу грязь.

– Следуйте за мной. Сотоварищи дадут вам место в седлах. – сумрачно и гордо заявил ересиарх.

Людвигу пришлось устроиться в седле тяжеловоза позади парня, видом напоминавшего оружейника. Адальберт последовал его примеру, составив компанию крестьянину.

– Вперед, в Толоссу! – возвысил голос Клаус Бретон. – Слава Господу и дорога Братству!

Еретики в который уже раз грянули псалом, грубые голоса сплетались с раскатами отдаленного грома, дождь утих, в воздухе пахло грозовой свежестью, волны все так же плескали о прибрежные валуны.

Сцена получилась величественная, но это совершенно не радовало фон Фирхофа – побег из мятежного города безнадежно провалился. Промокший до нитки Адальберт с довольным видом трясся на лошадином крупе. Разинутая пасть ворот снова поглотила отважный отряд, копыта боевых битюгов молотили по мостовой.

 

...Незадачливые беглецы покинули седла тяжеловозов на площади перед ратушей и вернулись в ту самую привратницкую, из которой утром решительно начали свой путь. Людвиг смыл с лица грязь и плеснул в глиняные кружки вина:

– Как ваша рана, дружище Вольф?

Мнимый Россенхель стащил порванный и насквозь промокший плащ.

– Почти не беспокоит.

– Отменно. Я смотрю, вы к тому же исцарапали руку?

– Немного.

– И подмога пришла как нельзя вовремя...

Адальберт вздохнул и с двусмысленным видом уставился на огонь в очаге. Раздался веселый стук деревянных подошв и в комнату, подобрав юбчонки, впорхнули две девушки лет шестнадцати. Их длинные волосы – золотые у одной, а у другой – темно-пепельные, тугими кольцами рассыпались по стройным спинкам.

– Откуда вы, ангелы? – поинтересовался Хронист.

– Не сомневайтесь, Россенхель, – заверил его Людвиг. – Юные толоссийки искренне любят адепттусов правильной веры... У вас найдется серебряная марка на зубок ангелочку?

– Я думал, ересь бретонистов предполагает аскетизм и добродетель.

– Конечно, только местные девушки не искушены в богословии, зато хорошо знают, что такое бедность...

 

***

 

– Ах, любезный Людвиг! – спустя некоторое время заявил Адальберт-Вольф Россенхель. – моя история сама просится на язык.

Он намотал на указательный палец желтые кудряшки прикорнувшей на его плече красотки и меланхолично продолжил:

– Странствуя в пределах Империи, я встречал множество разнообразных людей. Одни были добры, другие – не очень. Более всего, как мне кажется, среди них встречалось разных мастей дураков. А те, что неизменно оставались умны, фатально склонялись к мошенничеству. Меня семнадцать раз обворовывали, пять раз грабили и тринадцать раз пытались убить. Сам же я двадцать семь раз склонял к сожительству девиц разных сословий и даже пытался плутовать в кости...

Слегка шокированный болтливостью Хрониста, наполовину трезвый фон Фирхоф внимательно уставился на обнажившееся дно кружки – вина там оставалось совсем чуть-чуть. Девушка с пепельными косами изрядно захмелела. Она, хихикая, устроилась на коленях Людвига и явно не собиралась оттуда слезать.

– Я наткнулся на вас случайно. – заявил тем временем совершенно пьяный Адальберт. – И с тех пор готов благословлять фортуну – так вы находчивы и умны. Вы искусный лекарь. И при этом вы самый честный, открытый и порядочный человек, которого я встречал под небом Церена...

“Как бы не так”. – подумал шпион императора.

– ...мне мучительно хочется поделиться с кем-то своей историей, и нет более достойного доверия лица, нежели вы, Ренгер. Молчание, которое длится месяцами – это сущая пытка. Любезный друг, вас не поразило наше сегодняшнее чудесное избавление?..

– Не поразило ни в коей мере. В конце концов, разъезды бретонистов постоянно рыщут вокруг Толоссы. Стоит ли удивляться тому, что один из отрядов вспугнул разбойников?

– Не все так просто... Вы не выдадите моей тайны?

– За кого вы принимаете меня? – с деланной обидой нахмурился фон Фирхоф.

– Я верю вам, верный друг!

– Я открою вам тайну...

 

...Людвиг терпеливо дослушал цветистые откровения наиболее прославленного политического преступника Империи. Ничего особо нового он не узнал. Впрочем, одна подробность все-таки в немалой степени поразила его.

– Как вы додумались использовать стилет вместо пера, а вместо пергамента – кожу своей руки?

– Поверьте, додуматься использовать собственную кожу вместо телячьей совсем не трудно, если речь идет о спасении шкуры...

Он трусоват – с удовлетворением подумал Людвиг. Похищение не удалось, не беда, в конце концов, получится в другой раз. Если пленить этого поддельного Вольфа Россенхеля, императору будет не трудно сломить и подчинить его. Я сжег гримуары и in-folio, даже безвредное in-quarto нашего приятеля – румийца. Этого тоже оказалось недостаточно. Ну что ж, значит, кроме всего прочего, мне придется отобрать у Адальберта стилет. Кожа этого человека слишком большая магическая ценность, чтобы царапать ее просто так.

Нетрезвый Адальберт помотал головой и добавил с искренней, прочувствованной грустью:

– Вы не представляете, Ренгер, насколько тяжела моя жизнь. Почему-то человека, обладающего мистической властью, принято считать либо счастливейшим созданием, либо сумрачным злодеем. Но это же ужасное заблуждение! Все сочиненные мною милости судьбы самым подозрительным образом выходят мне же боком...

– Неужели?

– Ну конечно, разумеется! Допустим, я пожелаю воздвигнуть себе статую из золота высотой в сто футов...

– И что?

– Как только она будет воздвигнута по мановению пера, к ней сбегутся все разбойники округи. Разумеется, я буду тут же убит, колосс разбит на куски, цены на золото упадут, на лалы и изумруды – поднимутся, ювелирный рынок Империи и Уэстока рухнет в глубочайший кризис, и ...

– Вы правы. Ни в коем случае не воздвигайте статуй. Впрочем, решить проблему с разбойниками, должно быть, не столь уж сложно?

– Не торопитесь, мой легковерный друг. Допустим, я пожелаю иметь надежную охрану, но вызванные из небытия воины уже не способны исчезнуть! Обосновавшись в реальности, они потребуют жалованье, поневоле превращая меня в лучшем случае в капитана наемников, а в худшем – в еще одного вожака странствующих бандитов.

– Вы могли бы пожелать себе земли, титул, замок, прочное положение в рядах дворянства Церена.

– Для того, чтобы получить некие земли, я должен придумать, куда деть их хозяина. За каждым из таких баронов, между прочим, не одна сотня крепких и немилосердных родичей, о которых я до поры до времени никакого понятия не имею...

– А нельзя...

– Что?

– Отменить их существование, скажем так – изначально... Раз! И их нет.

Адальберт потер пятерней нахмуренный лоб:

– Не выйдет.

– Почему?

– Они сами со всеми своими буйными предками уже вросли в реальность Империи. Я не настолько сведущ, чтобы в широких масштабах достоверно переделывать историю...

– Не может быть! Бывает же, в конце концов альтернатива.

– Беда в том, что мне-то в этой альтернативе придется жить. Как бы вам, Ренгер, понравился наскоро, тяп-ляп сооруженный мир, в котором нельзя сесть на табурет без опасения, что он не развалится на части под вашим задом, потому что дерево, из которого сделали оный предмет мебели, посадил сын того человека, которого я росчерком пера отправил в небытие?!

– Неужели все так безнадежно?

– Именно так. – взбешенный Адальберт-Вольф едва не расплескал вино. – вы не представляете, какой опасности я подвергаюсь ежечасно! Каждый встречный-поперечный в любой момент может возжелать моей смерти, плена, извлечения из меня всевозможных выгод и благ. Совершенно не понимая опасной природы своих желаний... Я самый несчастный из людей.

Пьяный Хронист ударил кружкой о стол.

– Вам следует быть крайне осторожным. – посочувствовал несколько смущенный шпион императора.

– Я стараюсь. – искренне ответил Адальберт. – в сущности, я трачу свой дар на то, чтобы скрываться от желающих им воспользоваться с ущербом друг для друга и для меня самого.

Хмельные девицы давно уснули, уронив локоны в винную лужу на столе. За окном быстро смеркалось.

Дело не настолько просто, как может показаться – понял огорченный фон Фирхоф. Мудрость провидения в том, что дар, способный потрясти основы Церена, одним мановением разрушить великие замыслы или воплотить самые безумные честолюбивые мечты, отдан во власть беспечному и почти безвредному книжнику. Что случилось бы, попади подобная мощь в руки человека жесткого и целеустремленного, того же Клауса Бретона?

Людвигу не хотелось думать о последствиях, зато в тот же миг его осенила новая чрезвычайно интересная мысль. “Почему я раньше просмотрел такое блестящее решение?”

– Послушайте, Россенхель, а вы смогли бы наделить человека магическими способностями? Или, скажем, вернуть их тому, кто подобные способности потерял?

– Не сомневайтесь, конечно, сумел бы, однако, не буду и не хочу. Терпеть не могу колдовство, все волшебники – мошенники. Чем меньше пронырливых магусов, их заунывных заклинаний, рун кривых и безобразных, вонючих снадобий и закопченных тиглей, тем меньше неприятностей. – ответил размякший, но сохранивший прагматизм Адальберт.

На этот раз фон Фирхоф и не подумал спорить с Хронистом, он беспечально поднял сосуд с остатками вина:

– Так выпьем же, мой удивительный друг!

– За что?

– За судьбу, игру и удачу!

 

Друзья на час, искушенный в интригах шпион и доверчивый потрясатель устоев, лихо сдвинули кружки, еще не зная, какие беды поджидают их впереди.

  Интерлюдия. Император. Империя. Подданные. 

В лето 7013 от сотворения мира, в то время как жители Толоссы отстаивали перед имперскими властями собственное право иметь религиозные заблуждения, Великую Империю захватили события иные. События были велики, а, как известно, малым – малое, поэтому пожинать славу могли лица исключительно благородного происхождения.

Эберталь жил весело и не без куртуазности. Столицу окружало каменистое поле, на котором в старые времена дьяволопоклонники отправляли свои ритуалы. Действо это, как говорят, происходило в убогом дощатом сарае, который после суровой, но справедливой расправы с сумрачными колдунами и хорошенькими ведьмочками, был разобран на дрова и щепу благочестивыми жителями предместий.

Летом 7013 года освободившаяся площадка была разгорожена столичным архитектором и приобрела вид и устройство, вполне пригодные для турнира. Трибуны ломились от публики. Здесь была представлена вся палитра красок: небесно-голубые глаза у ангелоподобных красавиц, блестящие черные – у пламенных дам, и зеленые – у ловких грешниц, которые умеют прятать концы в воду.

Вошли в поговорку огромные суммы, в которые обходилось снаряжение, ремни щитов и конские маски украшали негранеными камнями, на седла подвешивали золотые бубенчики.

Трещали копья, кости и щиты. Выбитых из седел ловили на руки заботливые турнирные стражи – работы у них было предостаточно. Сорок лучших бойцов Империи, сломав копья в групповой стычке, хватались за специально затупленные мечи с воинственным кличем: “Виха, Вих!”. Кое-кто, собирая доспехи и выкупы за пленных, умудрился чудесным образом составить себе приличное состояние.

Другие, припомнив старые обиды, вызвались драться насмерть. Наиболее предприимчивые, не дожидаясь официального ристалища, копьями и цепями перегораживали окрестные дороги, чтобы сразиться с подходящим противником за право проезда. Обобранные уходили в разочаровании, победители получали все, убитых за ноги уволакивали с поля.

 

Озабоченный делами иными, император с досадой взирал с трибуны на приевшиеся развлечения – западная провинция державы грозили впасть в запустение. Сорокалетняя баронесса Агата фон Клиссон, вдова собственного мужа, четыре года назад казненного за чрезмерное пристрастие к перегораживанию дорог, собрав команды головорезов, баловалась морским разбоем. Целые у побережья деревни бежали прочь со своей земли, спасаясь от пирата в юбке.

Война с уэстерами, сгоряча начатая два года назад, текла вяло – без особой добычи и совсем без славы. Высадившиеся на западе Церена войска Хьюга, принца Уэстокского, заняли узкую полосу прибрежных земель и попрятались в укрепленных бургах. Вышибить их оттуда не получалось – ненужных Гагену визитеров спасали высоченные стены.

Брань на чужом наречии сыпалась с этих стен на головы атакующих вперемешку со стрелами, добрые церенцы отвечали богохульствами и выстрелами из требучетов. Как только просохла земля, рати сошлись в открытом поле. Наученный горьким опытом, Гаген приказал заранее выстроить походные виселицы – исключительно для устрашения баронов, которые имели досадную привычку в спешке топтать конями собственную пехоту Империи...

Немало в тот день было сломано копий, порублено черепов и раздроблено берцовых костей. Наполовину побежденные завоеватели отступили, запершись в тех же самых бургах, и затяжное осадное действо продолжилось в прежней, уже устоявшейся манере.

Разочарованный государь Церена обратился к наемным войскам. Франциск Кани, капитан рот удачи, трижды штурмовал стены Амбраса, штурмы эти отбивал Бартоломей Каффи, его собственный кузен, за сходную плату сражавшийся на стороне уэстеров. От пролитого кипящего масла пожелтела, сморщилась и зачахла растительность в окрестностях. В одну из темно-лиловых ночей, которыми так славится западное побережье, оба брата мирно встретились в некотором отдалении от опротивевших стен. Морской ветерок нес запахи соли, водорослей и лагерных нечистот:

– Здравствуй, в душу ударенный кузен.

– Раз видеть твое кривое рыло, братец...

Под благословенным покровом лиловой ночи были достигнуты полезные соглашения. С тех пор неурочные штурмы прекратились, словно их и не было, о вылазках предупреждали за час – трижды, хрипло и протяжно ревела большая труба. Убитых получалось на удивление мало, пленных после совместного пира с миром отпускали без выкупа. Веселая и прибыльная война продержалась аж до осени 7012 года. Синдикат Кани и Каффи твердо держал цену – оба нанимателя стиснув зубы, подсчитывали убытки. Гаген I Капеллан Святоша подумывал о том, чтобы отказаться от услуг Франциска, опасаясь лишь, что сребролюбивый капитан немедленно переметнется на сторону противника. Враг, в лице принца Хьюга, опасался того же самого.

 

С весной взбешенный император Церена в очередной раз поступился принципами – объявил вербовку собственных вольных подданных в пехотное ополчение. Вербовщики разошлись по городам, спаивая встречных и поперечных. Где-то в далеком Поэтере ожесточившийся и поумневший Ладер насмерть торговался за каждый грош. Лакомка угрюмо ожидал, чем кончатся усилия приятеля.

 

Едва ли не в эти же недели человеколюбиво настроенный аббат Гилберт, священник эбертальской церкви святого Регинвальда, записал в толстый фолиант:

“... А светские синьоры, не довольствуясь обычной выгодой, увеличивают подати и повинности, не сообразуясь со здравым смыслом и справедливостью. Принуждают вилланов платить зерном и конским приплодом, а кроме того, на собственной земле владельца заниматься посевом, сенокосом и жатвой, стрижкой овец, варением сыров и мыла, равно как и тканье материй...”

Барон Финстер, давний приятель священника, заглянул в книгу и расхохотался:

– Ха! Если я сам возьмусь стричь овечьи хвосты, кто в это время будет защищать моих мужиков от соседа?

– А я и не знал, что вы грамотны, друг мой. – печально ответил аббат.

– Я со скуки выучился читать за полгода, пока срасталась моя сломанная в справедливой битве нога. – заоправдывался смущенный рыцарь.

 

По Империи странствовали проповедники. Самый прославленный из них, святой жизни Иеронимус Роккенбергер, по слухам, бывший сборщик налогов, бросивший ремесло после духовного прозрения, разъезжал по городам и весям босым, верхом на муле. Легкое рубище трепал ветерок. Седой венчик волос окружал лысеющею голову. Роккенбергер искренне призывал к покаянию, но не замахивался на основы, его любили.

Крестьяне Барона фон Финстера наслушались проповедников иных, в полнолуние они едва заметными тропками уходили в лес, там, возле камня-алтаря служили “мессу наоборот”, поклоняясь то ли черным гномам, то ли белому духу камня.

– Нищим нечего терять!

Голые девушки, распустив косы, без стыда плясали на поляне.

 

Благородная дама, красавица фон Гернот, соломенная вдова демона Клистерета, с блеском вышла замуж в столице. В ее честь ломали копья и слагали песни.

 

По дорогам Империи брели воры и нищие, истощенные, прокаженные и искалеченные палачами, бездомные скитальцы альвисы и обезумевшие от проповедей мечтатели, искатели монеты, искатели истины и искатели приключений.

Где-то среди них затерялись люди, кому суждено было поставить на грань разрушения хрупкое бытие Империи.

 

ЧАСТЬ II. Мятежник.

Глава XIV. Вечерний диспут с ведьмой.

 

Клаус Бретон. Толосса, Церенская Империя.

Багровое пламя костров на площади отражалось в мутных стеклах окна. Рыжее пламя камина подражало ему, заставляя сверкать лежащее на столе оружие, простую медь чаши, серебро массивного, покрытого чеканкой треугольника.

Этот священный символ, единственный в аскетической комнате кусок драгоценного металла, лежал отдельно – на растянутом белоснежном платке. Трое людей в комнате угрюмо молчали. Бретон, на чье правильное как у статуи лицо, усталость наложила свой отпечаток. Рыжий одноглазый Штокман – смертельно опасный силач, в котором на этот раз никто не заметил бы ни единой смешной черты. Арно – бледный невысокий человечек, на чьи впалые глазницы все время падала тень.

– Итак, братья – спокойно, безо всякого выражения произнес ересиарх. – мы собрались здесь, чтобы решить, что нам делать с клинком, который сам дьявол подвесил над нашими головами.

Штокман ощерился, открывая нехватку зубов. Арно кивнул – его лицо все так же оставалось в тени.

– С пиками и мечами мы прошли через юг провинции...

  На Эберталь! – коротко и энергично рявкнул Штокман. – возьмем толстяка-императора на кончик меча.

Умный Арно промолчал, выжидая – ересиарх напрасно ждал его ответа.

– Число наших людей растет, округа опустошена, благочестивые братья нуждаются в продовольствии. Горны кузница пылают день и ночь, но железо не сегодня-завтра кончится. Братству нужно оружие, а учению – трудолюбивые проповедники...

– У нас нет железа. – мрачно заявил Штокман.

– В сердцах братьев недостаточно веры. – эхом отозвался Арно.

– Сюда идут войска Гагена Проклятого.

Вожди повстанцев мрачно замолчали. Бретон рассматривал серебряный треугольник, Арно уставился на огонь, Штокман попытался кинжалом подрезать толстый ноготь на собственном большом пальце.

Главарь мятежников прикоснулся в священному символу, словно ища поддержки, и обратился к часовому, застывшему у дверей:

– Приведи ведьму, брат.

Мятежник тут же вышел и вскоре вернулся, волоча за собою женщину. Ее рваный плащ распахнулся, открывая испачканное платье, смуглое худое лицо уродовали лиловые синяки. Магдалена из Тинока, а это была она, левой рукой неловко придерживала правую, вывихнутую в кисти, руку, однако, черные глаза чародейки зло и бесстрашно сверкали.

– Ступай, отдохни. – велел ересиарх солдату.

Тот исчез словно дым, ведьма сделала шаг вперед и внимательно уставилась на Бретона. Ересиарх в этот момент выглядел довольно сурово:

– На твоем теле нашли ведьмовской амулет, в кошеле и складках одежды – травы, сушеных жаб и ящериц. Что ты можешь сказать в свое оправдание?

Магдалена криво усмехнулась и попыталась приосаниться:

– Амулет я подняла на дороге, а жабы с ящерицами – неразумные твари... они заползли в мою юбку сами!

Штокман треснул по столу кулаком так, что зазвенели чаши, и громоподобно расхохотался:

– И там же засохли c горя!

Шокированный Арно незаметно ткнул товарища в бок. Бретон слегка нахмурился:

– Не произноси лжи, ворожея, этим ты не улучшишь своего положения, а только повредишь собственной душе.

– Раз ты все знаешь наперед, поп-растсрига, то не трепли языком, а делай свое дело. Ты думаешь, в чем разница между инквизиторами Святоши и твоими братьями? Ни в чем. Для меня и то и другое означает – смерть, а смерть все равно бывает только одна, и мне не сдохнуть два раза.

– Не призывай гибель, только Бог знает, когда она придет. И не оскорбляй протянутую руку, быть может, вы вовсе не хотим причинять тебе вреда. Заблудшая сестра все равно сестра. –примирительно заявил Бретон.

Вид у него в этот момент был самый искренний, но это почему-то не внушало доверия Магдалене.

– Ха! Обычно аббаты назвали меня грешницей, изредка – дочерью. Ну-ну, раз я тебе сестра, попик, может, и отпустишь меня подобру-поздорову, а? – неуверенно поинтересовалась ведьма.

К ее невероятному удивлению, Бретон кивнул, сохраняя самый серьезный вид:

– Конечно. Мы не палачи, и сражаемся с клинками – клинком, но с заблуждением – только словом.

– У тебя острый меч и куча солдат, у меня ничего, кроме блох, который обсели меня в вашей каталажке. Ты и я не равны, поп, и я не сильна в богословии.

– К добру можно склонить любого человека. Я ненавижу грех, однако же, люблю человека, он – творение и образ Бога.

– Ха! Если бы ты как следует рассмотрел жителей Тинока, ты бы переменил свое мнение, бывший аббат. Образ их создателя слишком плохо виден под слоем навоза.

– Тебя ведут гнев и ненависть – это плохие советчики. Сколь бы и ни были унижены эти несчастные, они – дети Бога. Отец прощает или наказывает детей, но не стоит торопиться осуждать собственных братьев. Ты не можешь знать, кто спасен.

– Да уж не я сама.

– Ты страдаешь, потому что в душе желая верить, все же не веришь, и злобишься, потому что не любишь Всевышнего, изначально имея такую потребность.

На этот раз Магдалена расхохоталась до слез, этому не могла помешать даже боль в руке, надрывный смех колдуньи походил на лай избитой собаки:

– Ты речист, мне не переспорить тебя, парень. Лучше уж я пойду прочь. Ты ведь от большой любви к Богу отпускаешь ведьму, а?

Ответ ересиарха, наверное, мог бы понравиться фон Фирхофу:

– Я верю в могущество Всевышнего, я презираю ничтожество дьявола. Слава и мощь Творца посрамляют трюкачество демонов. Колдовство не помогло тебе, сестра – раненый жив и почти поправился, ты сможешь уйти, как только беседа наша закончится. Ты не ведьма.

Оскорбленная колдунья взвизгнула, от обиды позабыв о собственном запирательстве и растеряв остатки и так не слишком присущего ей здравого смысла:

– А кто же я тогда?!

– Суеверная женщина, которая обманывает сама себя.

– Врешь, поп!

– Суди сама – все твои планы провалились.

– Много ты знаешь о них, святоша! Я летала наяву. Я видела духов эфира. Я околдовывала сердца мужчин и доводила до безумия их ревнивых женщин. Я тайными травами лечила черные болезни и выжила там, где поумирали другие. Меня слушались дикие кошки и черные волки – звери великой Тьмы...

Штокман, прекратив стричь ногти кинжалом, ошалело уставился на немолодую, жалкую и избитую колдунью:

– Ай да тетка! Ты и впрямь способно довести мужчину до безумия – твой язык метет, словно поганое помело. Не знаю, как там иные твои жертвы, но тот парень, которого ты пырнула ножом, бегает как новенький.

Зрачки колдуньи расширились:

– Не может быть!

– Еще как может! Кстати, за что ты его приложила, а?

Бывший дезертир игриво подмигнул. Униженная колдунья почувствовала, что вот-вот самым позорным образом заплачет. Ереcиарх покачал головой:

– Твоя рука повреждена, Магдалена, но ты не можешь исцелить даже сама себя. Вот, возьми...

Он бросил на стол медную марку.

– Заплатишь лекарю, чтобы поставил кость на место.

Ведьма не тронула монету.

– Бери, не сомневайся. – добавил Бретон. – это добрые деньги честных людей. Теперь тебе лучше уйти из города, оскорбленного тобой. Братья милосердны и не держат зла, но лучше уходи, не продолжая своих безумств и преступлений.

– Ну что ж, спасибо, бывший поп. Я буду помнить, что на свете есть один добрый священник.

Ведьма здоровой рукой ухватила марку, зажала ее в кулак и побрела к выходу. У самого порога она остановилась:

– Так этот человек жив?

– Не сомневайся, живехонек.

– Тогда чего стоит твоя болтовня о милосердии, попик? Чего стоит справедливость Бога, если твари, подобные Адальберту, хотят под солнцем неуязвимыми?

– Ты хочешь сказать – подобные Вольфу Россенхельскому?

Колдунья хрипло расхохоталась:

– Как же, слушай его сладкие сказки! Он такой же Вольф, как я – прекрасная Маргарита.

Ересиарх не дрогнул:

  Он сам назвал свое имя.

– Эту ехидну зовут Адальбертом. Ты помнишь легенду про Адальберта Хрониста?

– Что-то насчет грешного безумца, который задумал сравняться с Господом, выдумал собственное несовершенное творение и потерял рассудок от зависти к Богу? Причем здесь Россенхель?

– Вольф – это истинный Адальберт... – печально ответила ведьма. – Из-за него я всю жизнь получала пинки и тычки, с ним и поквитаться хотела. Да, как видно, нет в мире этом справедливости, и не судьба...

На этом диспут ведьмы и еретика закончился. Женщина ступила за порог, запахнула рваный плащ и побрела прочь, придерживая раненую руку.

 

После того, как за колдуньей захлопнулась дверь, трое мятежников с минуту помолчали. Гудело пламя в камине, резвые искры отрывались от огня, стайкой уносились в трубу. Штокман посерьезнел, Арно сгорбился и повернулся так, что его лицо полностью укрыла тень, Бретон вновь кончиками пальцев прикоснулся к святому символу.

– Братья мои, вы слышали и видели все. Бог удачно выбирает орудия. Если мы получим в свои руки Хрониста, то сможем противостоять воякам императора-беса. А теперь скажите мне – стоит ли открывшаяся нам истина жизни этой женщины?

– Стоит! – рявкнул Штокман.

И после некоторого размышления весомо добавил:

– Жизнь старой бабы вообще не стоит ни гроша, зато хотел бы я наложить лапу на бродягу-Адальберта! А только стоило ли отпускать ведьму?

Ночь выдалась теплой. Камин еще больше раскалил воздух комнаты. Бретон помедлил. Он встал, прошелся по комнате, распахнул окно и остановился, рассматривая багровые цветы костров, ловя свежее дуновение ночного воздуха. Черные силуэты копейщиков на фоне яростного огня смахивали на фигуры рогатых демонов. Ересиарх ощутил беспричинный страх, он осенил себя священным знаком и отошел от окна.

– Слово дано и его следует выполнить. Эта женщина не опасна и не столь уж великая грешница – это всего лишь суеверная истеричка. Женская природа подвержена плотским соблазнам и меланхолии. А теперь ты, добрый брат Арно, распорядись, чтобы наши братья схватили Вольфа Россенхеля. Ты же, брат Штокман, прикажи стражу братства догнать Магдалену из Тинока и безопасно вывести ее за ворота.

Через минуту вожаки мятежников расстались, чтобы наилучшим образом выполнить задуманное.

 

Глава XV. Чайки крепости.

 

Магдалена из Тинока. Толосса, Церенская Империя. 

– Куда теперь?

– Лезь наверх, потом налево. Я доведу тебя до самой насыпи.

Ведьма робко шла по гребню стены, запахнув плащ и придерживая больную руку, сзади топали кованые башмаки “доброго брата”. Камень под ногами ослиз от дождевой влаги, морских брызг и птичьего помета. Днем расстояния между зубцами позволяли видеть, как пенится вода у подножия скал, но сейчас ночная темнота скрывала все.

– А кровь заговаривать ты умеешь? – спросил конвоир.

Ведьма не отвечала, молча переживая крушение планов. Собственное удивительное спасение и необъяснимое милосердие Бретона только увеличивали ее горе. Магдалена опустив голову, старалась смотреть под ноги – совсем не трудно поскользнуться на мокром, испачканном птицами камне.

– А зубы лечить? – не унимался любопытный мятежник.

Далеко внизу, в бархатной темноте колыхалось сонное море. Море манило Магдалену. Колдунья прикинула, не броситься ли с стены вниз? Валуны помогут ей умереть, прилив подхватит тело, рыбы растащат утопленницу на части и, в конце концов, от последней обитательницы Тинока не останется ничего. Конвоир заметил промедленье ведьмы, но истолковал его неправильно:

– Боишься воды? Не трусь, кому быть сожженным, тот не утонет.

Парень захохотал, сочтя шутку чрезвычайно удачной. Тощая оборванная тетка, посрамленная Бретоном, не казалась ему опасной.

– Странный и бесполезный вы люд – колдуны...

 Ссутулившаяся ведьма кое-как брела, пропуская мимо ушей насмешки еретика. Через несколько шагов она запнулась – под ноги попался трупик мертвой птицы. Стена, следуя изгибу береговой линии острова, делал в этом месте резкий поворот. Потревоженная рука отозвалась резкой болью. Магдалена остановилась, солдат, как ни странно, не торопил ее. Полускрытый ночной темнотой, он замолчал и без единого слова стоял всего в двух шагах от колдуньи. В какой-то момент Магдалене показалось, что силуэт конвоира изменился, от него повеяло жутью и пустотой.

– Ты чего?

Ощущение нереальности рассеялось – солдат поймал ведьму за здоровое плечо.

– Пусти!

Только что помышлявшая о добровольной смерти, сейчас Магдалена испытывала панический, парализующий волю страх. Враг сделал короткое, быстрое, неуловимое движение – колдунья не успела осознать, что происходит, она попыталась отпрянуть в сторону с инстинктивной ловкостью загнанной лисы. Лезвие кинжала вошло в бок женщины. Завозились потревоженные птицы в бойнице стены.

– Так-то будет лучше, тетка.

– За что?

Какая-то птица, почти невидимая в темноте, слепо метнулась, натыкаясь на камни.

– Ты не нравишься брату Штокману. – ответил солдат с деловитым равнодушием.

Он ухватил упавшую за густые волосы и запрокинул голову ведьмы, отыскивая на шее удобное для удара место.

– Пусти! Тогда я магией добуду тебе счастье.

– Да замолчишь ты, наконец, шлюха? – беззлобно ругнулся мятежник.

Ослепленная темнотой птица пронзительно, панически крикнула. Магдалена забилась, вырываясь.

– Нет!

– Да тихо ты, не ори, дура...

Солдат попытался зажать колдунье рот, но тут же отдернул укушенный палец. Завозились, шурша перьями, потревоженные птицы.

– Не надо!

Магдалена, загнанная в угол, отчаянно озиралась в поисках спасения – ведьма видела в темноте лучше солдата, но не видела ничего обнадеживающего. Свистел ветер. Издалека доносилась сумрачная песня – ее тянул хор мужских голосов.

Чародейка зажмурилась и мысленно потянулась к средним слоям воздуха, туда, где имеют обыкновение вольно носиться мелкие духи – покровители местных ветров или скал. Струи ветра мчались на недосягаемой высоте, лишь местами прорываясь к самой поверхности моря. Вихрь унес, разметал добрые эфирные сущности, пустота, заполненная ветром и влагой, оставалась безжизненной.

“Призываю тебя, приди!”

Огромное пустое пространство равнодушно молчало. В тонких слоях ночного тумана, среди низко нависших перистых облаков не было никого. Магдалена потянулась выше – туда, где над покрывалом туч, неистово мчался ночной эфир. Могучая, слепая сила, гонимая бичом стихий, рвалась клочьями; цепляясь за обрывки эфира, с хохотом мчались, сцепившись в нечестивый хоровод, демоны, их злобные хари кривились усмешками. Один из чертей игриво подмигнул ведьме и поманил ее длинным, тонким, вооруженным острым когтем перстом. На пальце сиял стальной перстень. Камень, так же, как и глаза беса, горел блеклым, тоскливым, голодным огоньком. Рыло черта покрывала жесткая рыжеватая щетина, космы тумана запутались в его рогах...

– Нет! Сгинь!

Перепугавшись еще больше, Магдалена отпрянула, связь с эфирными слоями прервалась. Солдат дернул женщину за волосы, он не торопился убивать, не желая слишком быстро расставаться с приятным ощущением власти.

Чародейка еще один раз, последний, потянулась мысленно к воздуху и ветру и в тот же миг ощутила, что кроме нее и солдата на гребне стены еще кто-то есть. Новая сущность, маленькая полуразумная душа, светилась яркой, рубиновой точкой, билась крошечным сердцем, мерцала, словно раскаленный уголь, но опасной она не казалась.

“Кто ты?”

Ответа не было. Вернее, был ответ – он коснулся разума колдуньи не словами, а образами – словно шум моря, песня ветра, шелест упругих перьев, взмах широких, белых крыл.

“Это чайка, задремавшая в бойнице” – поняла волшебница.

Птица проснулась, ее теплое сердце часто стучало.

“Помоги!” – мысленно позвала-попросила Магдалена. Должно быть, где-то неподалеку в этот самый момент вспыхнул большой огонь – острые сполохи пламени высветили источенный непогодой камень, засохший птичий помет, россыпь невесомых шелковых перьев. Этого света оказалось достаточно – чайка встрепенулась, поднимаясь на крыло.

Солдат выпустил Магдалену и едва успел заслонить лицо – упругие перья били его по глазам. Чайка вернулась в круг света, еще две птицы круто и сильно взмыли, вырвавшись из бойниц.

“Беги!”

Освободившаяся Магдалена с трудом поднялась на ноги и помчалась вдоль гребня стены.

Она бежала неистово, не обращая внимания на боль. Кровь хлестала из проколотого бока, заливала плащ, стекала по бедрам и ногам. Обычно острое зрение почти отказало чародейке – зато невероятно обострился слух; ночь пела и шуршала, перекатывал гальку рукой прибоя, звенел бесконечно далекий эфир, ветер дул в невидимую свирель, хлопал вымпелами на башнях форта. Ведьма слышала, как дышат во сне дети и стонут, мучаясь горячечной бессонницей, раненые, до нее долетало бряцание оружия и лай бездомных псов, шум крови в собственных висках и хруст стропил башни. И везде – в бойницах стен и меж зубцов затаившегося в молчании форта, на крыше башни и на уступах скал – бились бесчисленные маленькие бесстрашные сердца чаек...

– Спасибо, птицы!

Ответ коснулся не слуха – мысли, слов не было – на Магдалену снова налетело свежее, свободное дуновение моря.

В последних сполохах огня ведьма осмотрелась – в этом месте городская стена спускалась к воде отвесно. Стена была относительно невысока, скал у подножия не было, ленивые волны без гребней скрывали глубокое дно. Колдунья сбросила плащ, шмыгнула меж зубцов стены и, стараясь не переворачиваться плашмя, прыгнула в черную воду.

Вода приняла ее и укрыла с головой, Магдалена изо всех сил заработала здоровой рукой, пытаясь всплыть – в конце концов ей это удалось. Волнение, такое заметное, если смотреть сверху, теперь почти не ощущалось, только время от времени очередная волна заливала виски и уши. От соленой влаги разболелась рана на боку. Чародейка из последних сил поплыла к берегу, оставляя в воде кровавый след.

– Эфир и духи! Помогите!

Эфир угрюмо промолчал, духи куда-то умчались, добрые усталые чайки вернулись в свои бойницы. Только стайка мелких жадных рыбешек суетилась, распознав добычу по запаху крови. Ведьма не на шутку перепугалась, что этот запах привлечет какое-нибудь скользкое чудище – спрута глубин; от сандалий удалось избавиться с трудом, платье намокло и тянуло на дно.

Она перевернулась на спину и полежала на волне, всматриваясь в затянутое тучами, однако заметно посветлевшее небо, потом осторожно поплыла, работая ногами. Время шло, но ничего не менялось, в какой-то момент Магдалене показалось, что она, вместо того, чтобы приближаться к берегу, плывет в открытое море. Колдунья с трудом подавила страх, овладела собой и поплыла еще быстрее. Лицо то и дело заливала волна, пару раз тела коснулся скользкий купол медузы.

– Эфир, помоги!

Волна подхватила живую ношу и с силой метнула ее на прибрежные валуны, колдунья вскрикнула от боли, перевернулась на мелководье, и ползком выбралась на берег. Рука повисла и болела нестерпимо, рана обильно кровоточила, в ушах звенело от потери крови. Несчастная ведьма кое-как подобрала порванное платье и  уныло поплелась прочь.

– Будьте прокляты мужчины – все они свиньи и собаки, а не люди. И ты, Бретон, обещавший мне жизнь, ты такой же обманщик, как и все!

Под утренним ветерком шумела кипарисовая роща. Почти совсем рассвело, и маленький костер, разведенный между камней, выдавал не свет огня, а витая струйка дыма.

Магдалена принюхалась – к запаху прогоревших веток примешивался запах еды. У костра утроились двое – чернобородый здоровяк с объемистым брюшком любителя выпивки и коренастый рыжий малый плутоватого вида. Дешевый доспех – обшитые пластинами кожаные крутки – выдавал в них наемных пехотинцев императора. Рыжий пехотинец как раз обгладывал телячью кость, но это совсем не мешало ему говорить пакости:

– ...А еще рассказывали, что в соседней деревне бес мальчонку из колыбели похитил и бесененком подменил. Тот вырос – бессловесный, ни речь сказать, ни молитву прочесть, только жрал, и, прости меня Господь, говном все пачкал. Хотели люди утопить его, потому что души в таких нет, одна плоть, да бес внутри. Но парень сам умер...

– Врешь ты все, брат Хайни. – лениво отозвался чернобородый.

– Не вру, клянусь питейным рогом святого Никлауса! А еще, слышал, знатная дама, из фон Вормсов, перед зеркалом стоя, в стекле том увидела не лицо свое благородное, а мерзкую задницу дьяволову, который оную за спиной баронессиной нагло обнажил и предъявил...

Чернобородый, не выдержав, захохотал. Ведьма подобралась поближе. Шум в ушах усилился, Магдалена посмотрела вниз и с ужасом обнаружила, что ее босые ступни покраснели от крови, которая стекала из вспоротого бока по ногам.

“Помогите!” – хотела крикнуть чародейка, но сумела только пробормотать что-то невнятное, колени ее ослабели и беглянка ничком рухнула в жесткие заросли, потеряв сознание.

 

Хайни Ладер попытался кинжалом расколоть кость уведенного с вечера теленка, но попытки его не увенчались успехом. Он с досадой отбросил начисто обглоданный мослак.

– Эй, Лакомка, ты слышал?

– Чего слышал?

– Разрази меня гром – здесь трещали кусты. Не профос ли наш идет?

– Едва ли. Пошли, посмотрим...

Друзья вломились в заросли. Среди камней и чахлых кустиков сухих трав, обняв руками крутобокий камень, ничком лежала женщина. Ее платье было порвано и испачкано кровью, густые длинные волосы разметались в беспорядке. Хайни перевернул незнакомку. Раскосые глаза оказались закрыты, бледное лицо с высокими скулами показалось ему красиво-скорбным.

– Помоги ее поднять, Лакомка.

– Что с ней?

– Рука вывернута.

– Муж побил, наверное.

– Это вряд ли. Ей проткнули бок ножом, платье мокрое, в волосах водоросли.

– Небесный Гром! Она, похоже, в одиночку переплыла залив.

– Отважная тетка. Это еретичка из Толоссы.

– Святой Регинвальд, спаси наши души от мерзких еретиков! Так чего ты возишься? Оставь ее! Или, может, отнесем к капеллану? За бретонистов должны давать награду.

Хайни помедлил.

– Не хочу я связываться со святыми отцами. Рог святого Никлауса, дружище, слишком жжет мою котомку. Обойдемся без наград, оставим ее, где лежала, да и дело с концом.

Женщина шевельнулась и открыла глаза. Они оказались черными-черными как бездонное небо, с золотыми искрами.

– Я не еретичка...

– Слышь, Лакомка, она говорит, что, мол, не еретичка.

– Врет, конечно, не сомневайся.

– Ей, женщина, если ты не еретичка, скажи-ка, кто у нас первый человек перед лицом Господа? – коварно поинтересовался Хайни.

– Великий Император, государь Церена Гаген Справедливый! – набравшись сил, истошно взвизгнула колдунья.

Хайни подпрыгнул от неожиданности.

– А я-то думал – она вот-вот концы отдаст! Сильна еще. Такие слова ни один еретик даже на костре не выговорит.

– Эй, женщина, откуда ты здесь взялась? – осторожно поинтересовался Рихард Лакомка.

– Я бежала из крепости, от злодеев, которые носят пики, мечи и неправильно распевают искаженные псалмы. – довольно искренне ответила Магдалена.

– Праведная, должно быть, женщина! – прочувствованно произнес Хайни. – помоги мне, друг, поднять ее с земли.

 

...Через некоторое время перевязанная и накормленная чародейка из Тинока, устроясь у дымного костерка, нянчила уложенную в лубок руку. Рана под повязкой подсохла, кровь унялась. Ладер, подрумянивая на огне очередной кусок украденного теленка, разглагольствовал:

– Слушай меня, Магда! Их еретические пехотные пики – видимость одна, и супротив конных латников не годятся...

– Угу. – отвечал Рихард, уплетая сочный кусок. – Толоссу обложили со всех сторон как весеннюю кошку.

Он помахал в воздухе наполовину обглоданной костью.

– Скоро негодяям придется подтянуть пояса – подвоза больше не будет и все такое. Не сокрушайся, добрая женщина, наш капитан не промах, и скоро твои обидчики получат по заслугам.

Хайни запоздало и с некоторым сомнением поинтересовался:

– Эй, Магда, а сама ты каким ремеслом промышляешь?

– Лечу грыжу и прострел, гадаю по зернам и звездам, исцеляю скотину, принимаю роды! – довольно бодро ответила Магдалена.

– А патент от святых отцов у тебя есть?

– А как же!.

– А ну-ка, покажи!

– Он утонул в заливе. – как ни в чем не бывало заявила чародейка.

Проницательный Хайни внезапно загрустил:

– Скажи мне, добрая женщина, а ты, случаем, не ведьма?

– Да что же вы этакое скверное подумали-то, славные солдатики!

Лакомка на этот раз тоже оказался на редкость сообразительным:

– А пускай она себя знаком святым очертит! А иначе веры не будет.

Магдалена задумалась. Ведьмовство считалось несовместимым с подобными жестами, но что-то подсказывало чародейке, что на деле ограничение это не столь уж сурово. Она глубоко вздохнула, набравшись смелости, здоровой рукой осенила себя знаком треугольника и победно воззрилась на наемников:

– Вот так. Теперь верите?

Крыть было нечем и Ладер серьезно кивнул:

– Верим. А молитвы ты знаешь? – на всякий случай добавил он.

– Pater noster, qui es in caelis – нараспев затянула Магдалена.

Расчувствовавшийся Рихард налил из баклажки вина.

– Так выпьем же за посрамление твоих обидчиков-еретиков, Магда-красотка!

Друзья опрокинули по малой кружке. Солнце уже поднялось над горизонтом. Они поднялись и, прибрав в яму остатки теленка, закидали костер песком. Ведьма ковыляла в хвосте маленькой процессии, кутаясь в подаренный щедрым Ладером запасной плащ.

Лагерь императорских наемников представлял собою живописное зрелище. Склон холма, полого идущий к морю, покрывали костры и палатки. Ров охватывал прибежище пехотинцев, оберегая его от внезапного налета еретической конницы. Костры курились, трепетали яркие флажки на копьях, рубаки в толстых кожаных куртках чистили мечи. Кто-то спал, кто-то ел, кто-то играл в кости. Капитан Конрад – рослый здоровяк в отличных латах маячил у входа в собственный шатер.

Ладер, Лакомка и Магдалена устроились чуть поодаль, так,

чтобы и негромкий разговор подслушать было нельзя, и вид не внушал подозрений. Для непристального взгляда чародейка в этот момент почти ничем не отличалась от солдатской женщины – выдавала ее разве что чрезмерно потрепанная одежда и отсутствие даже непритязательных украшений. Прекраснолицая Белинда, любовница профоса, издали пренебрежительно оглядела конкурентку:

– Prostituta...

Магдалена равнодушно проигнорировала оскорбление.

– ...ну и что он дальше-то делал? – нетерпеливо переспросил Лакомка.

Ведьма устроила раненую руку на коленях и, предав скуластому лицу и раскосым глазам максимально возможное честное выражение, продолжила прерванный рассказ:

– Супруг мой, мэтр Адальберт, жизнь вел самую предосудительную, проиграв в кости не только сукновальное заведение, полученное в наследство от отца его, достопочтенного мэтра Альбрехта, но и те скромные средства, кои зарабатывала я тяжким ремеслом...

– Ослиная башка твой Адальберт! – возмутился Лакомка. – не умеешь выигрывать – не берись. Вот я, например, имея баталию с нашим профосом...

Ладер незаметно пнул приятеля ногой. Магдалена попыталась сладко улыбнуться:

– Однажды я отправилась в Зильбервальдский лес, чтобы набрать шишек для растопки очага. На маленькой круглой поляне я увидела большой дуб, расколотый ударом молнии. Толстая ветвь его отвалилась, большое дупло раскололось, а спрятанное там сорочье гнездо выкатилось на мягкую травку...

– А я сорок не люблю – мясо у них горькое и яйца тоже так себе. – благодушно рявкнул Рихард.

– ...Там, среди пуха, перьев и соломы обнаружила я изумруд великой чистоты, прекрасный как слеза девственницы...

При слове “девственница” Ладер подозрительно закашлялся, но Магдалена, увлеченная собственным враньем, не обратила на это никакого внимания.

– Изумруд сиял как солнце и мессир Анцинус по прозвищу Ящер, достойный нусбаумский ювелир, обещал за него целое состояние. Могу ли я описать горе, сразившее меня, когда, проснувшись поутру, обнаружила я, что муж мой Адальберт не только беззаконно бежал, покинув супружеское ложе, не только похитил изумруд, но и предался всей душой гнусному учению бретонистов?!

Разочарованный Рихард ударил кулаком по траве.

– Проклятый еретик!

– Я двинулась в путь, дабы усовестить мужа и спасти его душу от ада. – заявила ведьма, дивно сверкая на наемников смоляными очами. – Под солнцем и ветром, в кровь побив ноги о камни, не доедая и терпя бесчисленные опасности пути, шла я, чтобы вернуть супруга под семейный кров. Я явилась в Толоссу чуть жива от усталости. И – кто бы мог подумать?! Непутевый супруг мой набросился на меня с упреками и побоями, уверяя, что дал обет скромности и воздержания, а бесценный изумруд обязан отдать на нужды запутавшегося в ереси аббата Бретона!

– Обет воздержания дал, да еще и изумруд отдать?

– Всенепременно – отдать. – печально обронила ведьма.

Друзья трагически замолчали, увидев, что раненая женщина плачет. Магдалена, на минуту забыв о наемниках, вспоминала собственные беды – копоть, треск багрового огня, насмешки сержанта, клетку в подвале эбертальской тюрьмы, холодные беспощадные глаза и тихую, уверенную речь инквизитора, страх и бегство, мучительный путь через всю Империю, уцелевшего, насмехающегося (как ей казалось) Хрониста, предательство и обман Клауса Бретона. Она плакала настоящими слезами – крупные прозрачные капли, срываясь с ресниц, катились по щекам.

Хайни Ладер вздохнул.

– Ладно. Даже если ты лишь наполовину не соврала, дело стоит того. Как, говоришь, его зовут – Адальберт?

– Он принял имя Вольфа Россенхеля.

– Сейчас из Толоссы и мышь не выскочит. Рано или поздно будет штурм – найти человека во время общей драки не больно-то легко. Но, все-таки... ты сможешь указать его?

– Да.

– Мы не будем врать тебе, Магда, и за дело беремся не просто так. Не знаю, так ли превелик твой изумруд и есть ли он на свете, однако ж, не станет столь пригожая женщина бегать за мужем, если кошелек его совершенно пуст. Будь твой Адальберт благочестивым парнем, не встал бы я между мужем и женою ни за какие деньги. Однако же, сам Бог велел преследовать еретиков. Не будем путать друг друга, а скажем честно – пополам?

Ведьма для виду задумалась. Острые огоньки в голубых глазах Ладера не внушали ей доверия, наемник не был тем простофилей, которым сперва показался. “К ним спиной не поворачивайся” – подумала тинокская чародейка и твердо ответила:

– Пополам.

На том и порешили.

 

Глава XVI. Беседы и размышления капитана Кунца.

 

Император, акпитан Кунц и другие. Военный лагерь, побережье близ Толоссы, Церенская Империя.

Лагерь между тем наполнился суетой. Взвыла труба, грянули литавры и ударил барабан. Поодаль, там, где кончался лагерь наемников и трепетали на ветру флажки рыцарской кавалерии, началось движение. По каменистому склону холма, по пучкам колючих трав уверенно ступали широкие копыта рыжего жеребца. Корпус животного защищала кольчужная попона, голову – налобник, уши прикрывали украшенные травленым узором стальные футляры. Масть коня удавалось рассмотреть разве что по ногам и кончику хвоста, который торчал из шитого золотом зашнурованного мешочка. Верхом на жеребце, в высоком рыцарском седле, ехал сам император Церена – Гаген Справедливый. Полнеющий государь несколько сутулился, бился за плечами лилового пурпура плащ, яростное солнце юга раскалило чеканку шлема. Император обнажил голову и передал стальной колпак оруженосцу. Беглая ведьма с любопытством рассматривала круглое лицо повелителя Империи, его каштановые волосы с нитями ранней седины, выпуклые карие глаза. Вид у правителя был скорее милостивый, чем злой, однако, легкие черточки – резкие складки в углах рта, слегка заломленные брови – все это выдавало подавленное раздражение. Гаген стоял далеко, смотрел в другую сторону, однако, знахарка на всякий случай юркнула за широкую спину Ладера.

Капитан гвардии, Кунц Лохнер подъехал на игреневой лошади и придержал ее на полкорпуса позади императорского жеребца.

– Вы видите штандарт над фортом, государь?

Император близоруко прищурился. Морской ветер трепал знамя на шпиле башни, там, в ясно-голубой вышине, на шелковом полотнище реял золотой сокол Империи.

– Да, Кунц, это прекрасно. Это флаг Церена, форт держится. Какие вести от капитана Беро?

– Был почтовый голубь. Они ждут нашей помощи, государь.

И более ничего? Меня интересуют вести о Людвиге.

– Мориц Беро о нем молчит.

– Ты ответил?

Капитан Кунц немного помедлил, опасаясь императорского гнева.

– Нет.

Рыжий конь переступил копытами, Гаген проводил взглядом метнувшуюся за юркой рыбой чайку. Полное лицо императора окаменело, в этот момент в нем проявилось обычно почти незаметное сходство с покойным отцом, скорым на расправу Гизельгером.

– Простите, мой император. – поспешно добавил Кунц. – Но у нас нет подходящего голубя.

– Это все?

Капитан склонил коротко стриженую поседевшую голову.

– Да.

Гаген рванул повод (рыжий конь нервно переступил на месте) и брюзгливо добавил:

– Запомните, Кунц. Что бы ни происходило с проклятым Хронистом, мой друг, фон Фирхоф нужен мне живым. Если его нет в Толоссе – клянусь щитом святого Регинвальда! – я должен лично в этом убедиться. Если он укрылся за стенами форта – я желаю об этом знать. Если же он все еще прячется между мятежниками, мы задержим штурм крепости и...

– Мой император...

– Ты смеешь возражать?

– Помоги мне святые! Я смею лишь отдать вам свой меч и свою жизнь, государь. Но, возможно, фон Фирхоф уже убит. Я не обучен воскрешать покойников.

Император Церена задумался, следя как ленивые волны в пыль разбивается о скалы Толоссы. Громада крепостной стены неприветливо торчала из зеленоватой пучины моря. Над островом едва заметно курились дымки очагов. Кунц Лохнер отметил интерес повелителя и почтительно кивнул:

– Да, негодяи разрушили перешеек. Еретический сброд потрудился на славу, лопатами превратив полуостров в остров. У нас почти нет лодок, не из чего вязать плоты, рощи в округе почти все выжжены. Мы не святые праведники и наша конница не сможет словно посуху скакать по волнам.

– Я прикажу подогнать корабли из Лузы.

– Корабли не помогут пробить стен.

Император закованной в стальную перчатку рукой ткнул в золотого сокола над шпилем форта:

– Там сражаются люди Империи, Кунц. Там сражаются мои солдаты. Пока подданный верен мне, он может надеяться на защиту своего императора.

Гаген ужалил скакуна шпорой, посылая его вперед, на самую вершину холма. Отсюда, с возвышенности, он некоторое время с неудовольствием рассматривал непокорную крепость.

– Гнездо измены и мятежа...

– Сухие камни и мистраль, государь. Эти места всегда обильно рождали сумасшедших. – охотно согласился простодушный капитан.

Император помрачнел и сухо добавил:

– Соберите совет, Кунц. Мне нужен план штурма Толоссы. Неважно, защищает ли еретиков море – с нами Бог, и я не позволю беглому аббату-расстриге и кучке мужиков глумиться над властью Священной Империи... И еще. Найдите верного человека, найдите его, Кунц. Пусть этот человек тайно проберется в Толоссу. Древние уверяли, что золото способно отворять любые ворота – я не пожалею для смельчака ни своей милости, ни имперских марок, ваш шпион получит награду.

– Чего я должен потребовать от него?

– Пусть отыщет фон Фирхофа и вернет его ко мне. Если Людвиг нашел Хрониста – прекрасно. Если нет... Что ж, я более не требую невозможного. Пусть возвращается один, без возражений – я дам гонцу письменный приказ.

Как скажете, мой император.

– И еще...

– Да, государь?

– Я обдумал все обстоятельства. Если фон Фирхофу удалось добраться до Хрониста, пусть убьет его на месте.

Кунц Лохнер склонил по-солдатски стриженую голову.

– Повинуюсь. Я могу посвятить лазутчика во все подробности?

– Ни в коем случае. Свиток будет запечатан, а еще лучше – пусть ваш гонец окажется неграмотным.

Капитан гвардии довольно ухмыльнулся:

– За этим дело не станет, парни не жалуют книжную пыль, у солдата иные развлечения, все, что надо, ему растолковывают капелланы. Только...

– Что?

– Как он опознает фон Фирхофа в Толоссе?

Император задумался, наблюдая за бойкой суетой чаек.

– Людвига видели многие. Отыщи того, кто узнает его в лицо. Меня не волнует ни знатность, ни доблесть гонца, если он не вернется из крепости, мы смиримся с подобной утратой. Пусть только найдет и вернет фон Фирхофа – мне нужен именно он.

Лохнер молча поклонился церенскому государю.

Спешившийся широкоплечий латник почтительно подошел, держа на весу испачканный землею сверток.

– Святые и Империя, государь!

Гаген Справедливый склонился с высокого рыцарского седла, пластины доспехов на груди императора пронзительно сверкнули.

– В чем дело?

– Мои люди выкопали этот предмет на побережье.

Распластанная на траве тряпка наполовину развернулась, обнажив грань прозрачного кристалла. Император бросил на талисман мимолетный взгляд:

– Не сметь нагибаться! Всем приказываю покинуть нашу персону. Ты, Кунц, останься.

Опешивший от внезапной ярости повелителя, латник попятился и чуть не упал. Лохнер ошеломленно рассматривал находку.

– Это кристалл Людвига. – утвердительно кивнул Гаген. – Наш друг закопал его на берегу, отправляясь в Толоссу по следам Адальберта, мы на правильном пути.

– А если глянуть в этот кристалл?

– Крупица этого минерала зашита в плащ ведьмы, возможно, мы увидим, что происходит с Адальбертом, а это поможет отыскать Людвига. Возьмите эту вещь, Кунц.

Гвардеец спешился и с опасливой осторожностью подобрал кристалл. Закутанный в полу плаща, тот утратил свое тревожное свечение, оно потускнело, увяло, затаилось где-то в самой глубине талисмана.

– Вернемся в лагерь.

Игреневый конь капитана и рыжий скакун императора легко понесли своих всадников прочь. Шатер Гагена, разбитый на северной стороне возвышенности, охраняла стража – в любом случае, даже если он пустовал. Гвардейцы расступились, почтительно пропуская государя Церена и капитана Кунца. Гаген опустился в резное деревянное кресло, на низком столике, покрытом расшитой тканью, с вечера осталась груда свитков и пара книг в тяжелых переплетах – император охотно читал древних. Один из томов оказался открытым на середине. Лохнер из любопытства присмотрелся к тексту, и, от напряжения чуть шевеля губами, с удивлением прочел:

 

“Когда множатся законы и приказы, растет число воров и разбойников15”

 

– Прикажете приступить прямо сейчас, государь?

Гаген кивнул и смахнул свитки в ларец, в другой, побольше, аккуратно убрал книги. Обнаженный кристалл слабо опалесцировал мутно-голубоватым отливом, казалось, за тонкими прозрачными гранями, в самом сердце минерала, холодно кипит жемчужная пена.

– Красиво. – задумчиво произнес Гаген. – Это творение Людвига трогает душу и будит воображение. Почему вещи, созданные волшебством, имеющие в самой сущности своей некий отпечаток сомнительного греха, так прекрасны? Верно, капитан?

– О да! То есть, о нет. Как скажете, государь. – заявил изрядно смущенный непривычными материями Кунц Лохнер.

Император осторожно установил кристалл на железный поставец.

– Подойдите ближе. Я приказываю вам присутствовать.

Кунц склонился над камнем. На загорелом до медной красноты лице гвардейца заплясали жемчужные блики.

Некоторое время не происходило ничего, потом сердце талисмана беззвучно вспенилось мелкими пузырьками и посветлело. Гаген заворожено смотрел в самую середину, туда, где свет, преломленный гранями, рисовал странную, но довольно ясную картину.

– Клянусь святым щитом! Вот это сюрприз.

Кристалл показывал небольшую комнату с грубо сложенным камином. На простом столе, поверх чистого платка блестел серебром священный символ треугольника. На табурете у самого стола сидел человек – на его правильное, умном, красивом, холодноватом как у статуи лице был заметен след той особой усталости, которая создается затянувшимся нервным напряжением. Незнакомец был одет в полусолдатскую одежду темных тонов, на простой перевязи висел ничем не украшенный меч.

– Смотрите внимательно, смотрите, Кунц. Это Бретон.

По-видимому, ересиарх с кем-то беседовал – кристалл позволял увидеть, но не давал подслушать разговор. Собеседник мятежного священника сидел спиной к наблюдателям, его узкие плечи, укрытые плащом, слегка подались вперед. Губы Бретона шевелились, беззвучно роняя слова, брови гневно сошлись к переносице.

– Хорош. Изменник, еретик и расстрига, отринувший все обеты до единого – и это в одном человеке. – хмуро бросил император. Кунц Лохнер недоверчиво тронул собственные глаза – ему показалось, что при последних словах Гагена внутренность волшебного кристалла испуганно вспыхнула.

– А где же ведьма, государь?

– Ах, если бы я знал! Похоже, колдунья потеряла свой плащ, сейчас он надет на этого щуплого мятежника, благодаря крошке кристалла мы можем наблюдать эту сцену.

– Как же быть с фон Фирхофом и Адальбертом?

Император молчал, заворожено глядя на близкого, ясно различимого и такого недосягаемого врага.

– ...что?

– Как мы найдем фон Фирхофа, государь? Как мой человек проникнет в город?

– Последнее будет не сложно.

Гаген отстранился от кристалла и набросил на него плотную ткань.

– Сержант!

Гвардеец мгновенно появился на пороге палатки.

– Приведите Бенинка, постарайтесь сделать это осторожно, не мозоля глаза половине лагеря. Вы хорошо поняли меня?

– Да, мой император!

– Не беспокойтесь, Кунц. – добавил Гаген, оборачиваясь к озадаченному Лохнеру. – Вашего лазутчика поведет мой человек, такой слуга – это просто находка, он умен, отважен и надежен, но, к сожалению, никогда не видел фон Фирхофа.

– Кто он?

– Альвис... И не делайте постного лица вдовы-святоши, капитан, государственные интересы превыше всего.

 

...Бенинк поклонился императору, он оказался человеком лет тридцати, длинные черные волосы альвиса, зачесанные назад, спадали на воротник неровными прядями. Лохнер постарался не показывать неприязни, совершенно не подозревая, что она ясно читается на его простоватом солдатском лице – банды таких, как Бенинк, еще тринадцать лет назад были истинным проклятием для властей Империи.

Гаген как ни в чем ни бывало милостиво кивнул, отвечая на приветствие подданного.

– Говори.

– Я знаю, как безопасно попасть на мятежный остров, государь...

Император слушал, Лохнер подергал ус и несколько улучшил собственное мнение об альвисах. Отпустив Бенинка, Гаген убрал кристалл в ларец и еще раз напутствовал капитана:

– Найдите мне верного человека, Кунц. И помните – он должен знать фон Фирхофа в лицо. Он не должен представлять особой ценности.

Лохнер отсалютовал повелителю, вышел из палатки и крепко задумался. Лагерь курился витыми струйками дыма, возле рыцарских палаток возились оруженосцы, ржали кони, кто-то довольно скверно играл на флейте, поодаль, за небрежно выкопанным рвом, устроилась наемная пехота. Капитан императорской гвардии заметил знакомое лицо и тронул игреневого жеребца, подъезжая поближе к командиру наемников.

– Это ты, бродяга Конрад?!

– А кто же еще? Ты не веришь зрению, старина Кунц?!

 

Кунц спешился и старые приятели обнялись. Беседа, сопровождаемая умеренными возлияниями, продолжилась в конрадовой палатке.

Темно-синим вечером, когда растворились в сумерках тени, когда каменистые холмы озарились россыпью многочисленных огней, когда засияла начищенная эльфами луна и свежий морской ветер принес от мятежной крепости звуки псалмов, загрустивший Лохнер коснулся животрепещущей темы:

– Ты, дружище, счастлив как честный солдат, над тобою не висят два меча, имя которым – интриги пройдохи-советника и гнев императора-капеллана.

Конрад (который не отличался бритвенной остротой мысли, с успехом компенсируя ее отсутствие тяжестью слов) на всякий случай ответил сложно составленным богохульством.

Лохнер грубо отставил кубок и подвинул ближе мясной пирог.

– Император не ценит простой и честной преданности. Я слишком понятен и неинтересен для него.

– Тебя обошел советник?

– Меня? Я солдат, а не интриган из Канцелярии Короны.

– Так в чем же твоя беда, приятель?

– Фон Фирхоф мне друг, но душе противна мысль о том, что простой барон, даже не граф, выскочка, книжник, который едва может отличить клинок от рукояти, управляет Цереном.

– Он настолько не владеет мечом?

– Ну, я сболтнул, преувеличив. При случае и он кое-что умеет.

– Умен?

– ...Как лиса, и опасен как рысь.

– Маг?

– Был когда-то, но потерял свои способности. Бывший маг и бывший инквизитор в одном лице – как тебе такое?

– Он в чести у императора?

– Три года назад Святоша едва не казнил его, но Фирхоф ловко вышел сухим из воды. Теперь мне приказано найти добровольца для того, чтобы спасти, вытащив из Толоссы, зарвавшегося любимца императора. Где прикажешь взять такого дурака? В Империи стало бы проще и честнее, потеряйся Фирхоф совсем...

Конрад наполовину обнажил меч с снова с лязгом бросил его в ножны.

– Небесный Гром и задница дьявола! Будь я на твоем месте, я бы знал, что делать...

– Ну уж нет, я честно служил еще покойному Гизельгеру...

– И все-таки...

– Нет.

Рубаки помолчали. Капитан Конрад искоса посмотрел на капитана Кунца и всерьез пожалел о поспешной откровенности.

– Я могу тебе помочь. У меня под началом служит один человек...

– Я же сказал – нет. – ощерился капитан императорских гвардейцев. – Никакой измены, и, к тому же, Фирхоф – мой приятель.

– Ты не понял меня, Кунц. У меня под началом служит человек, который хвастался, будто некогда лично прислуживал советнику фон Фирхофу. У парня широкая спина и крепкий череп, он глуп как осел и здоров как теленок. Ради такого дела я уступаю тебе своего негодяя...

Лохнер задумался.

– Он точно неграмотен?

– Точнехонько! Неграмотен, словно странствующий проповедник. Как, впрочем, и я сам.

Довольный Лохнер крепко ударил друга по плечу.

– Отменно! За эту услугу я готов на все – я упомяну тебя в своем завещании.

Рубаки неистово захохотали.

 

Хайни Ладер уже устроился на ночлег неподалеку от палатки капитана, он слышал этот раскатистый смех, но по неосведомленности не придал ему ни малейшего значения...

 

Глава XVII. Схватка.

 

Людвиг фон Фирхоф. Толосса, Церенская Империя.

Багровые щупальца огня – отсветы факелов – шарили по стенам сонных домов, грохот подкованных сапог метался в тесноте кривых переулков. Заспанные жители Толоссы нехотя отнимали головы от подушек, с тревогой прислушиваясь к топоту погони: “спасите святые и сохраните от ярости людской...”

– Держи его! – доносилось с улицы в ответ.

– Не упускай!

– Заходи слева!

Кольцо преследователей сжималось. Призрачный силуэт беглеца временами двоился.

– Их двое или как? – прильнув к щели окна, спросил у своей тощей остроглазой супруги один из любопытных горожан.

Достойная женщина оторвалась от точно такой же щели во второй половине ставни, и авторитетно ответила:

– Двое. Один повыше, другой – пониже, и оба несутся как угорелые.

 

Двое беглецов, невольно толкая друг друга, свернули в узкий переулок, нагроможденный возле скрещения улиц скарб рухнул, образовав за их спиною живописный завал, прямо из-под ног с визгом брызнули в стороны худые, гладкошерстные, местной породы кошки.

– Где вы, Ренгер?

– Я здесь, Вольф, держитесь за меня. Тут темно, но я немного вижу в темноте.

– Я не могу понять, что случилось, почему мы вдруг оказались в такой немилости у бретонистов.

– Обсудим это позже, Россенхель. Скорее всего, здесь не обошлось без вашей покинутой пассии, той дамы, что наградила вас ударом стилета и дозой яда.

– Молчите, злоязычный Людвиг! Не накликайте на меня любовь ведьмы-феминистки.

– Какой-какой ведьмы? Я вас плохо понял.

– Не важно. Куда теперь?

– Здесь есть подвальная дверь. Я склонен немного поковыряться в замке, но мне фатально не хватает света.

Полная луна заглянула в прореху туч, словно выполняя желание бывшего волшебника. Фон Фирхоф сунул в замочную скважину острие кинжала, клацнуло слегка заржавевшее железо.

– Нам повезло, замок без секрета. Живо спускайтесь вниз, Россенхель.

Оставшись в одиночестве, Людвиг принял кое-какие меры предосторожности. Он сгреб в кучку камни и пристроил их на пороге, стараясь придать пути отступления нетронутый и заброшенный вид. Затем вошел в подвал, осторожно затворил за собою дверь и подпер ее изнутри подвернувшимся под руку бочонком.

Хронист впотьмах отыскал огарок свечи, щелкнул огнивом, бледное пламя высветило осунувшиеся лица беглецов, ряды бочонков вдоль стен, мертвенно-бледную и темно-зеленую плесень по углам подвала, груду досок и мерзость запустения.

– Как они раскрыли меня, Ренгер?

– Я уверен, вас предала ведьма. О природе ее проницательности я мало осведомлен – такие интуитивные маги способны на все. Должно быть, она невольно или по собственной воле донесла на вас Бретону. Вы слишком ценный приз, Вольф, на вас пошла загонная охота.

Хронист еще сильнее побледнел в желтоватых отблесках свечи, он сплюнул под ноги и попытался унять струйку крови из разбитого носа.

– С этим пора кончать. Я не на шутку зол. У вас есть пергамент, Ренгер?

– Ни клочка.

– Значит, придется снова поранить руку. Я скорее соглашусь на это, чем...

– Не торопитесь. Вам не кажется, что это крайне опасно?

– Пустяки. Лезвие почти стерильно, я не собираюсь резать глубоко...

– Я не вполне вас понял, и, к тому же, имел в виду не опасность раны, а кое-что иное. Вы знаете что-нибудь о магии крови?

– Практически ничего.

– Меня беспокоит ваша кровь. Человек с такими способностями может слишком серьезно изменить события, направо-налево проливая эту жидкость. Один раз вмешательство сошло вам с рук, но не надейтесь на будущее – удача переменчива.

– Но...

– Никаких “но”, я знаю, о чем говорю, друг Россенхель.

– То, что я делаю, не имеет ничего общего с традиционным колдовством.

– Это вам так кажется. Некоторые философы утверждают, что кровь – обиталище души. Не знаю, так ли это, их трактаты слишком уж часто жжет инквизиция. Но я не дам вам рисковать – не хотелось бы, выбравшись из этого подземелья, нечаянно обнаружить Толоссу в развалинах, а то и того лучше – на дне морском.

Хронист выругался сквозь зубы, добавив несколько слов на непонятном фон Фирхофу языке.

– Бездна ада! Что же мне делать?

– Прятаться и ждать.

– Поймите, Людвиг, я не могу – мне надо выбраться отсюда как можно скорее.

– Из Толоссы?

– Из Церена.

– Одно равно другому. Выберетесь из мятежного города, найдете лошадей, граница далеко, но рано или поздно вы до нее доберетесь. Или столкуетесь с каким-нибудь сговорчивым кормчим, купите место на корабле...

– Нет!

– Почему?

– Вы не понимаете... У меня другие пути. Мне нужно попасть в форт, друг мой Ренгер. Там есть нечто... Во всяком случае, оно должно там быть.. Это...

– Портал? – поинтересовался Людвиг, старательно избегая показывать крайнее любопытство ученого.

– Можно назвать и так. – устало согласился Россенхель. – Во всяком случае, это единственный путь, который мне подходит, чтобы убраться отсюда поскорее и как раз в нужном направлении.

Свеча коптила, косые тени мерно колыхались по углам подземелья, кто-то снаружи осторожно царапнул подпертую бочонком дверь. Фирхоф поспешно задул огонь, прислушался, дернул Хрониста за рукав:

– Ради всего святого – помолчите пока.

Царапанье когтей перешло в скрежет, жесткая шкура грубо шаркнула по доскам запертой двери. Смазанный, но сильный удар, нанесенный плашмя, заставил задрожать дубовые доски.

“Собака?” – почти беззвучно прошептал Адальберт.

“Не знаю” – в тон ему ответил обеспокоенный фон Фирхоф.

Повеяло сыростью, плесенью и сладковатым запахом тлена. Незримое существо тяжело дышало в темноте, потом, с шумом фыркнув, развернулось и пошло прочь – Людвиг слышал его мягкие и одновременно тяжелые, постепенно удаляющиеся шаги.

Фон Фирхоф зажег свечу. Адальберт побледнел еще сильнее, пальцы Хрониста дрожали, заметив взгляд приятеля, он сунул руки под плащ.

– Кто это был?

– Не знаю. – с некоторым сомнением ответил бывший инквизитор. – Я не буду пугать вас предположениями.

– Хорошо, что дверь выдержала и оно ушло, в этом шелесте и скрипе было нечто отвратительное.

– Теперь вы поняли?

– Что именно?

– Не стоило бездумно экспериментировать с кровью, доверчивый вы простак.

Запах сырости и тлена ослабел и почти исчез – почти, но не совсем, свеча трещала, пламя умирало, корчась на фитиле.

– Оно может вернуться?

– Понятия не имею. Вы верите в демонов, Россенхель?

– Естественно верить в ничтожество демонов, если не сомневаешься в величии Бога. – осторожно ответил Адальберт.

Бывший инквизитор на донышке души фон Фирхофа восхитился ловкостью ответа.

– За вами нет э-э-э... демономанских грешков?

Хронист замялся с ответом, породив у Людвига вполне определенные подозрения.

– Нет.

– Как знаете. Не сомневайтесь, вы можете открыться мне без малейшего опасения.

– Мне не нравятся имперские законы против колдовства – от них слишком несет паленым мясом.

– Да полно. Чтобы оказаться на костре, нужно очень постараться. У первично прогрешившихся принимается простое отречение с покаянием, если вы не фанатик, дело можно при желании и помощи адвоката свести к простому штрафу.

– Скажите это тем, кто сгорает заживо. Ведьмам.

Фирхоф печально покачал головой:

– Девять из десяти чародеек – обычные истерички. К сожалению, в руки Трибунала первыми попадают именно эти несчастные. Зато остальные... Вы не слышали о деле фробургской секты отравителей? Хотя – откуда? Не слышали наверняка. Так вот, был там след раздвоенного копыта или нет, но трупы несчастных, отравленных ради свершения ритуала, вывозили телегой.

– А вы откуда знаете? – заметно насторожился Адальберт.

– Вы забыли? Я медикус. – как ни в чем ни бывало отпарировал фон Фирхоф.

Хронист кивнул, успокоившись.

– От таких суеверий не помогает огонь – только время и просвещение.

– Как скажете, друг Россенхель. А по-моему, убийство демонического суеверия ради ничуть не приятнее для убитого, чем дорожный разбой с перерезанием глоток.

Мигнуло и погасло пламя свечи. Дверь подвала содрогнулась под тяжелым ударом, чье-то грузное тело навалилось на дубовые доски, ломая дерево с коротким, сухим хрустом.

– Вольф! Запалите свет!

Фон Фирхоф слышал, как тяжело дышит, тихо ругается и щелкает кремнем, пытаясь добыть огонь, Адальберт.

  Господи боже! Я потерял свечу.

Людвиг опустился на колени и пошарил, отыскивая огарок. Дверь хрястнула и сорвалась с петель, на мгновение сверкнул лунным светом дверной проем, и тут же грузная туша загородила его.

– И это, по-вашему, тоже суеверие?! – яростно прошептал Хронист.

Запах нечистот заполнил подвал. Людвиг, наконец, нащупал огарок под ногами.

– Высекайте огонь. Вы знаете какие-нибудь молитвы?

Адальберт смущенно промолчал. Щелкнуло огниво, вспыхнуло пламя, Хронист стоял, держа на весу горящий клочок пакли, фон Фирхоф подпалил свечу. Выход загораживала клубящаяся тьма. Сине-черные, блестящие, словно бы жирные струи туманной субстанции извивались, слагая грузный корпус демона. Полыхала злобой рубиновая точка единственного глаза.

– А где второй глаз?

– Понятия не имею! Ренгер! Вы хорошо разбираетесь в подобных материях... Спасите меня!

Второй глаз демона вынырнул из клубящейся черноты, подплыл и присоединился к первому. Клистерет попытался сфокусировать зрение на Адальберте. Неприязненный взгляд заметно косил.

– Он пришел за мною по следу крови. Помогите, Ренгер!

– Тоже мне, нашли экзорциста. Как вы умудрились впутаться в такую грязную историю?

Чудовище утробно хрюкнуло и принялось втекать в подвал.

Людвиг дотронулся до священного символа, висящего на цепочке, на шее.

– Заклинаю вас, Клистерет, именем Бога живого, победившего василиска, властью и именем твоего короля, его семи корон и семи цепей, в воздухе и на земле, в каменных ущельях и под небом, в огне и во всех местах и землях, где вы ни находились, не исключая никакого места – оставьте в покое этого человека.

Фигура демона преобразилась, он словно бы присел на корточки, оперся руками о землю, получив сходство с огромной толстой собакой. Широкая лягушачья пасть широко улыбнулась, голос у беса оказался ворчливым и глуховатым:

– Ах это ты, Людвиг. На этот раз вежливость тебе не изменила, ты, против ожидания, соблюдаешь формулы и правила.

– Раз все формальности соблюдены, почему бы не уйти подобру-поздорову, не дожидаясь, пока честные бретонисты проснутся и грянут тебе вслед свои унылые псалмы?

Собакоподобный черт смущенно почесался:

– Вообще-то, ты мне не особо нужен, богослов. Я не размениваюсь на мелочную мстительность по идейным соображениям.... У меня личное, можно сказать, семейное дело.

Людвиг мог бы поклясться – поддельный Вольф Россенхель напрягся душой в тоскливом ожидании. Демон полированным когтем почесал острое волосатое ухо.

– Ах, Фирхоф, Фирхоф... Ну, зачем ты вмешиваешься в судьбу грешника? Твой приятель принадлежит мне с потрохами на совершенно законном основании – он наставил мне рога.

– Рога, как и копыта, тебе полагаются по статусу, чертяка.

Демон возмущенно зашипел, утратил сходство с псом, на секунду принял образ жирного черного кота, потом расползся струями черного дыма. Струи воссоединились, из бесформенной субстанции вылепился стройный контур девичьего тела. Красотка села, поджав ноги, ничуть не смущаясь ни наготы, ни иссиня-черного цвета кожи. На смуглой круглой мордашке рубиново горели голодные глаза беса.

– Так лучше?

– Мне безразлична любая твоя личина. Все они едино ложны, Клистерет.

– А ты, до чего же ты пошл и традиционен, инквизитор! У тебя напрочь отсутствует воображение. Кстати... Ты еще не забыл Бруно? Тебе привет от мертвого близнеца. Ты ведь убил собственного брата, не правда ли, праведный Людвиг? На твоей шкуре не чешется каинова печать?

Фон Фирхоф слышал, как охнул, не сдержавшись, насмерть перепуганный Адальберт.

– Ты опять врешь, демон. Мой брат умер, потому что верил таким, как ты. От него мало что осталось под конец, едва ли можно было назвать это человеком, но я еще поквитаюсь за Бруно с адом.

Демон в образе девушки неистово захохотал, запрокинул голову, демонстрируя ямочку под подбородком и пародийно преувеличенную грудь.

– Ух, боюсь! Ух, напугал! Ух, святой Людвиг сокрушает ад! Лучше расскажи своему истекающему страхом приятелю, на каких делишках ты потерял свой магический талант.

– При каких бы ни потерял, ты и твой Маальфас ничем не разжились от этого.

– Он хамит. – печально заявил демон, обращаясь к Адальберту. – твой друг мне хамит. Впрочем, чего еще можно ожидать от денунцианта16 инквизиции?

– Он говорит правду, Ренгер?!

– Сейчас его зовут фон Фирхоф. Когда-то его звали Людвиг д’Ороско. Ко всему прочему, он такой же Ренгер, как я – праведный и целомудренный монах-девственник. – ехидно добавил бес.

Людвиг отступил на шаг, светя огарком и встал так, чтобы одновременно видеть и беса, и Адальберта. Поддельная девушка вильнула бедром и призывно подмигнула. Хронист молча переживал шок, игра света и теней придавала его простодушному лицу трагическое выражение – глазницы словно провалились, щеки запали, спутанные волосы упали на лоб.

– Ты сказал, все, что хотел, Клистерет. А раз так – убирайся. Я мог бы еще раз прочитать формулу экзорцизма, но для твоего ничтожества хватит и одного раза.

Демон нехотя встал, бесстыдно потянулся девичьим телом.

Ладно, я пойду, братец нашего славного Бруно. Там, в аду, я передам твоему близнецу привет.

Красавица безобразно раздулась, конечности ее истончились, голова сплющилась, рот разъехался до ушей, кисти и ступни ног приобрели сходство с лягушачьими лапами. Жаба церемонно откланялась и на задних ногах побрела к выходу.

На пороге бес оглянулся и показал длинный язык:

– А с тобою, Вольф Россенхель, мы еще встретимся.

Дверь с шумом захлопнулась, запоздало взвилось и опало облако серного дыма. Людвиг и Адальберт закашлялись, отплевывая вонючую горечь и вытирая глаза.

– Он сказал правду?

– И да, и нет, друг Россенхель. Я, действительно, служил некогда в инквизиции, фон Фирхоф – мое прежнее имя, которым я пользуюсь наряду с новым.

– Кто вас заставлял пускаться на такие ухищрения?

– Это мода. Не исключаю, что вы тоже не Вольф. – отпарировал советник императора. (“Будь проклят выдавший меня болтливый бес-рогоносец!”).

Адальберт Россенхель понурился.

– Пропади пропадом моя пьяная доверчивость! Ну и как я могу вам теперь верить?! Стоит теперь выбраться из Толоссы, и вы донесете на меня Трибуналу. Тем более, теперь я должен попасть в форт. Если следовать закону жанра, я обязан попытаться вас убить, но не надеюсь справиться с этим делом, да и не убийца я по натуре. Как мы теперь устроим наши дела, Фирхоф-Ренгер?

– Не преувеличивайте препятствий, любезный Вольф. Я, как вам уже сказал, давно оставил инквизиторскую практику. Если я бывший инквизитор, тем лучше для вас, следовательно, я не стану выдавать вас еретикам-бретонистам ни при каких обстоятельствах. В конце концов, я и сам не прочь отсидеться за толстыми стенами форта...

Адальберт опустился на корточки, прислонился спиной к бочке и задумался, вид у него был самый что ни на есть печальный. В эту минуту Людвигу стало жаль обманутого Хрониста.

– Пропади пропадом этот болтливый охотничий бес. Вам не следовало пускать себе кровь...

– Печалью делу не поможешь. Так вы не выдадите меня инквизиции?

– Конечно, не выдам.

– Поклянитесь.

Фон Фирхоф заколебался, но это минутное колебание никак не отразилось ни в его холодно-спокойных глазах, ни на лице. Советник императора прикоснулся священному символу на груди.

– Клянусь Богом и участью посмертной, что не выдам Священному Трибуналу Вольфа Адальберта Россенхеля.

Хронист кивнул.

– Ладно. Спасибо вам. Что будем делать теперь?

– Придется воспользоваться вашей магией – всего один раз. Сейчас мы выберемся из подвала, найдем пергамент, вы приложите немного усилий – и мы за стенами форта. А там посмотрим.

– Отлично. Уходим отсюда, я ненавижу запах серы.

Они покинули подвал и выбрались под ясное солнце раннего летнего утра. Завал в конце переулка оказался разобранным, быть может, это сделали бретонисты, но сейчас безопасный тупик пустовал, журчала в сточной канаве мутная вода, обитатели окрестных домов попрятались.

– Нужно отыскать кира Антисфена.

 

Чистые лучи рассвета прогнали ночных призраков, от лукавого Клистерета не осталось следа, казалось, ласковый покой обнял мятежный город. Людвиг знал, что впечатление это обманчиво – хотя насыпь разрушена и пролив отделяет восставшую Толоссу от готовых к бою войск императора, очень скоро камень мостовой может окраситься кровью. Пока же город словно бы дремал, пользуясь последними днями и часами относительного мира.

Так Адальберт Хронист и Людвиг фон Фирхоф вместе отправились на поиски ученого румийца...

 

Глава XVIII. Избиение манускриптов.

 

Клаус Бретон и другие. Толосса, Церенская Империя. 

В комнате c грубо сложенным камином, на простом столе, поверх чистого платка все так же блестел серебром священный символ треугольника. На табурете у самого стола устроился Бретон – на его правильное, красивом, как у статуи лице был заметен след той особой усталости, которая создается затянувшимся нервным напряжением. Арно, сидевший напротив ересиарха, подался вперед, опустив укрытые плащом ведьмы плечи. Ни тот, ни другой не подозревали в этот момент, что явственно отражаются в кристалле императора.

– ... я сделал все как должно, брат Клаус.

– Этого оказалось недостаточно. Хронист ускользнул из наших рук и теперь скрывается неведомо где.

– Ворота на замке, ему не сладить со стражей. К тому же, разрушена насыпь, он не святой и побежит по волнам.

– О да. Но сначала ты должен сделать все, о чем мы договорились – иначе колдовство подметных гримуаров поможет ему скрыться и Адальберта потом сыщет разве что Бог для Последнего Суда. Действуй, друг мой, и пусть сопутствует тебе удача и благословение свыше.

Арно ушел, ересиарх остался один, он слегка дотронулся пальцами до священного символа. Смутное ощущение угрозы и пристального взгляда, которое преследовало его во время разговора с Арно, отступило, как только помощник ушел. Вождь мятежников погрузился в собственные невеселые размышления. В дверь тихо, а потом все более настойчиво постучали.

– Кто здесь? Это вы, матушка?

Старуха переступила порог и смело, не отводя глаз, подошла к ересиарху. Сухая кожа на ее скулах собралась бесчисленными морщинами, тонкий, точеный нос заострили годы, однако профиль старухи до сих пор напоминал гордую чеканку абриса на монете. Плотное вдовье покрывало из дорогой ткани облегало лоб, щеки и полностью скрывало волосы. Держалась старуха удивительно прямо.

– Чего вы хотите от меня, матушка? Я устал от ваших неразумных слов и отчаянно жалею, что позволил вам приехать в Толоссу. Мне кажется, единственное ваше желание – ослабить мою волю и смутить душу.

– Я хочу спасти тебя, сын.

Бретон грустно покачал головой.

– От кого? От рыцарей Империи, который стоят под стенами Толоссы? От наемного сброда, который привел за собой император-бес?

– От тебя самого.

Оставьте в неприкосновенности мою совесть. Между нею и Богом нет посредников.

– Я выносила и родила тебя.

– Вы – мать тела моего, душу дал Бог.

Старуха поправила шаль.

– Ты плохо распорядился своей душой, сынок. Я шла сюда через весь город, из той лачуги, в которой ты прячешь меня ото всех. Подошвы моих башмаков черны – я наступала на копоть и сажу. Твои люди жгли храмы – зачем?

– Их стены были полны золота и лжи.

– Вы изгоняли и убивали священников.

– Они служили не богу, а дьяволу, и поклонялись ему в образе сокровищ земных.

– Ты своею рукой убивал несчастных...

– Они подняли руку против нашего дела и первыми заступили нам путь. Ты забыла, как меня высылали из столицы? Как мне пришлось бежать от стражи, словно грабителю с большой дороги?

– Когда я говорю с тобою, сын, мне кажется, что я стучу в закрытую дверь. Твоя душа, которой ты так гордишься – темный погреб, запертый на замок. В таких местах пыль и плесень по углам, а в темноте копошатся крысы.

Бретон дернулся, словно его ударили по щеке. Лицо старухи посветлело, озаренное гневом, освященное бесстрашием, присущим уверенности.

– Вы все сказали, матушка? – холодно спросил ересиарх. – А раз все, то теперь выслушайте меня. Я был вам хорошим сыном – вы хотели для меня карьеры священника, я им стал и был до тех пор, пока примас не лишил меня сана. Вы неплохо обличали меня, диву даюсь, откуда у старой женщины такое красноречие. Но я напомню вам одну неприятную вещь, скажите-ка, что сталось с моим братом?

– Мой старший сын был честным человеком.

– Охотно верю, что он был невиновен, но это не помешало псам Гизельгера казнить его на костре. Тогда я был едва ли не младенцем, но помню тот дым, и ту сажу, клубы черноты закрывали солнце, мне щипало глаза. Угли светились ярко, жар заставил толпу отступить и священник, который исповедовал осужденных, отошел в сторону и прикрыл лицо рукой – искры жалили его. Полой сутаны он случайно задела лужу смолы, расшитую ткань портило черное пятно. Дрова по краям костра быстро прогорели и рухнули, но в середине держались еще долго, и мой брат...

– Молчи.

– Вы и тогда говорили мне “молчи”, хотя я не кричал, и зажимали мой рот рукой...

– Я рано овдовела, а старший сын погиб, потому что был неосторожен и не сумел оправдаться. У меня остался ты, Клаус, я не хочу, чтобы второй сын умер так же, как его брат.

Бретон бесстрашно пожал плечами:

– Ха! И жизнь, и смерть в руках Бога. С чего вы взяли, что я умру, матушка?

– Не зря я так горевала, когда ты сбросил сан и пошел в мятежники. Еще никто не мог противостоять воле Империи.

Ересиарх задумался, угли в камине не трещали, пепел сгоревшего дерева давно остыл.

– Вы видели все, матушка. Вы видели больше, чем я – голодных детей в пыли, у стен роскошных дворцов и священников, обедающих на золоте, иерархов Церкви, которые читают молитвы на непонятном языке, и ремесленников, которых жгли за неосторожное слово – они были неграмотны и не сумели оправдаться. Чего вы хотите от меня – чтобы я забыл смерть брата? Даже если я забыл бы все, ведь я был тогда ребенком, став мужчиной, я не могу замазать себе глаза. Я верю, что вы любите меня, как преданнейшая из матерей и желаете блага всем, как милосерднейшая из женщин, так прошу вас – во имя Господа и памяти, не ослабляйте мое сердце страхом и жалостью.

– Чего ты хочешь, сынок? Пусть даже тебе повезет, и ты разобьешь войско собственного государя, пусть за тебя встанут не только мужики, но и рыцари, если поднимется весь юг Церена – хотя разве может такое случиться? Так вот, даже если все будет так, как ты хочешь – ты ничего не сможешь поделать с божественным правом на трон. Гаген – наш государь по праву рождения, а ты – ты только младший сын обедневшей дворянки.

– Ты помнишь историю Рума, матушка?

– Нет. Мои глаза стали слишком слабы для книг.

– Случалось, что и младшие сыновья обедневших дворянок занимали трон.

Старуха в ужасе отшатнулась.

– Ты всерьез хочешь этого, сынок?

– Почему бы нет? Если я не найду другого пути к справедливости, если это единственный путь загасить костры и убрать неправедное золото из храмов...

– Ты сумасшедший. Я на горе себе вырастила безумца.

Бретон бесконечно осторожно взял мать за плечи и слегка подтолкнул ее к выходу.

– Оставьте меня, я прикажу, чтобы вас проводили в безопасное место.

Старуха беззвучно и без слез заплакала, сцепила сухие пальцы на бахроме шали и медленно, шаркая ногами побрела прочь. Перед тем, как уйти, она покачала головой:

– Лучше бы я не рожала тебя, Клаус. Теперь мне остается только молиться, чтобы я умерла первой.

– Не бойтесь, матушка, я проживу еще долгие годы. – улыбнулся матери Бретон.

– Если бы я могла верить в это... Но что бы ни случилось, прошу тебя, сын, если ты прав, если ты уверен в своей правоте, то будь иногда милосердным.

Ересиарх слегка улыбнулся и проводил мать до двери.

– Конечно.

За окном прочертила воздух косым крылом и пронзительно вскрикнула чайка.

Клаус Бретон, проводив мать, прошелся по комнате в задумчивости, а потом окликнул стража:

– Арно!

– Я здесь, святой отец.

– Сколько раз я тебя просил – не называй меня так. Мы братья перед лицом Господа. Так все готово, брат Арно?

– Конечно, святой брат! Пергаменты собрали, тележки прикатили, костер уже горит.

– Отлично.

Ересиарх поднял с табурета плащ, и, запахнувшись в него, сбежал по ступенькам ратуши. Главная площадь Толоссы в этот момент представляла из себя удивительное зрелище. В самом ее центре полыхал немалых размеров костер, сложенный из кипарисовых ветвей, по сторонам от костра дожидались своей очереди доверху груженые тележки. Ражие парни, по виду подмастерья-кузнецы, готовились вывалить содержимое тележек в огонь. Бретон подошел поближе и поднял одну из смятых, испачканных рукописей.

– “Onomatologia anatomica”17. Должно быть, изъяли у городского костоправа.

На первом листе книги красовался отпечаток сапога.

– Зачем все это нужно, святой брат? – поинтересовался подмастерье медника, высокий белобрысый парень в рабочем фартуке.

– Это полезная вещь – медицинская книга. К несчастью, пергамент можно отскоблить и переписать заново, поэтому нельзя допустить, чтобы колдун Адальберт получил ее в свои руки...

И Клаус Бретон невозмутимо отправил книгу в костер. Переплет распался, листы скорчились, ученый трактат распахнулся, продемонстрировал зеленоватых тонов унылую гравюру, с чьими-то узловатыми коленями и костлявой обнаженной спиной.

– Покойся с миром. Следующая.

Следующим оказался пухлый том в добротном коричневом переплете. Через плечо ересиарха перегнулся все тот же парень в фартуке и ткнул заскорузлым пальцем в радужную, тонкого исполнения миниатюру.

– А это что? Про что здесь написано, святой брат?

– Бестиарий Афродиты. Об этом тебе знать совсем не обязательно.

– Чудн?. А картинку оттуда вырвать можно?

– Нельзя.

Сомнительный “Бестиарий” рухнул в огонь, составив компанию трактату по анатомии.

– А и ученый же вы человек, святой брат!

Подмастерье шмыгнул носом и протянул Бретону еще одну книгу.

– “Sphere Maalphasum, развлекательное сочинение ученой и добродетельной монахини Маргариты Лангерталь, с прологом, эпилогом, интерлюдией, песнями и сражениями, списком монастырского имущества и дивным описанием сооружений.” Это я оставлю себе почитать. – заявил Бретон, упрятывая трактат под плащ. – Пригодится для богословских дискуссий, я укажу на этот труд как на пример распущенности имперского духовенства.

– А вот это что такое?

– “Критика тактики или Богопротивный Конный Арбалет”, авторства преподобного Феликса Глориана. В огонь, мой друг, в огонь! Я некогда был знаком с автором, это бездельник и словоблуд, мы вместе учились в семинарии...

– А вот еще...

– “Геомантия, некромантия и нигромантия”, сочинение доктора Георга Фауста. Опасные бредни демономана!

Рукопись Фауста занялась веселым голубоватым огоньком, пахнуло серой.

– Парадамус Нострацельс. “Новая Метафизика сиречь воображаемое путешествие за пределы чувственного опыта”.

– Про что хоть там писано, ученый брат Клаус? Мудрено больно, ничего я не понял.

– Я, признаться, как ни пытался, тоже не понял ничего. А пергамент добротный. Пускай горит.

Следом в костер отправились: инфернальный двухтомник “Hortus Daemonum” и “Hortus Alvis” в мрачном переплете из шагреневой кожи, “Песни пустошей и холмов”, переписанные поверх маловразумительного сарацинского синтаксиса, нравственный трактат Агриппы Грамматика “Наставления трезвенника Биберия18”, “Иронические Анналы” неизвестного авторства и, под конец, свиток лирических гекзаметров самого Хрониста Адальберта:

 

“Я к берегам отдаленным стремился, с тобою расстаться мечтая,

Встречу нам буря сулила жестоко, мой повредивши корабль”.

 

– А книжек-то еще много осталось, добрый брат Бретон. Все будете смотреть или как?

Ересиарх задумаллся – ученые труды и изящные сочинения разного качества и объема занимали четыре тележки, на еще пяти тачках громоздились чистые, неисписанные пергаменты.

– Вали все скопом в костер. Мне недосуг проводить за пустым чтением день, а то и ночь в придачу.

Медник немедленно опрокинул в огонь ближайшую тележку, рой веселых жгучих искр взметнулся и закрутился маленьким лихим смерчем. “Наставления Биберия”, рассыпавшись в прах, смешались с “Метафизикой” Нострацельса, амбарная книга скототорговца устроилась рядом с “Бестиарием Афродиты”.

– Это все?

– Больше не сыскали.

– Теперь остается разыскать самого Адальберта. Брат Арно!

Старательный помощник вынырнул словно из-под земли.

– Как идут поиски колдуна? Где Штокман? Вам удалось напасть на след Адальберта?

– Пока нет, брат Клаус, но подобное ищут подобным. Он пришел сюда не один, а в обществе некого бродячего румийца – из тех, у которых всегда наготове хорошо подвешенный язык, перо и чернильница. Быть может, если мы найдем книжника, то все остальное приложится.

– Отлично. Действуй, брат Арно.

Клаус Бретон повернулся лицом к вечереющему небу.

– Велик Господень мир и много удивительного приходится встречать под солнцем!

Огонь рьяно гудел, растопленный инфернальным двухтомником и критическими трудами Феликса Глориана, пятна оранжевого света легли на лицо мятежника.

Иногда в спешке бытия, среди мусора суеты удается выловить истинные жемчужины мудрости. – добавил ересиарх и носком сапога задвинул в огонь чудом избежавший костра маленький черный томик алхимических заметок.

– А это про что написано... А вон то... – бубнил неугомонный медник.

– Отменив среди свободных людей сословные привилегии, мы можем открыть всем желающим доступ к истинно благочестивым знаниям... Например, перевести священные книги на народный язык. Ты умеешь читать, брат медник?

– Нет, зато я умею считать монету и не люблю, когда меня надувают попы.

– А ведь в тебе говорит природная мудрость! – охотно согласился Клаус Бретон.

Роскошный оранжевый закат освещал не менее роскошный костер из книг и спорил с ним в расцветке. Пергаменты, потрескивая, дотлевали. Мятежный ересиарх задумчиво и неспешно рассматривал черные силуэты шпилей и островерхих крыш, не подозревая, что под одной из них, как раз в этот момент продолжает вершить свои удивительные дела неуловимый Хронист.

 

 ***

 

– Любуйтесь, Вольф Россенхель, вот он, наш мятежный умник во всей красе.

Фон Фирхоф, Хронист и ученый кир Антисфен, из окна наблюдали за задумчивым Клаусом Бретоном и огромным костром из рукописей, который полыхал посреди площади.

– Я всегда думал, что уничтожение материального воплощения духовных ценностей присуще в основном рьяным консерваторам, а совсем не наоборот. – несколько туманно заметил Россенхель.

– О, не думайте лишнего, Вольф, здесь идет не борьба с книгами и просвещением, а лишь охота на вас, дорогой наш магический приз. Вы – живой артефакт. Вас оставляют без средства вольно применять свои способности.

– Но эти рукописи, возможно, бесценны! – всплеснул руками кир Антисфен. Ученый книжник был расстроен едва ли не до слез.

– Не знаю, насколько они бесценны, отсюда не видно. – хладнокровно ответил фон Фирхоф. – Но на них, без сомнения, потрачено некоторое количество труда переписчиков и живописцев. Хотя, среди этих томов премудрости наверняка горят и простые, непритязательные амбарные книги толоссийских торговцев...

– О, кощунство! Смешивать мудрость с расценками колбасников и бакалейщиков.

– Не скажите, мой ученый друг – в этом есть тонкий смысл. Наш мятежный Клаус весьма образован, но он не жалует легкомысленную светскую премудрость – для него сборник куртуазных песенок хуже пустого листа.

– Тогда я предпочитаю Империю как она есть, безо всяких еретических перемен. В ней, по крайней мере, знают толк в том, что касается способов украсить жизнь. – заявил Россенхель.

– О да! Люди состоятельные определенно знают, ведь это стоит немалого количества серебряных имперских марок.

Фон Фирхоф немедленно согласился c румийским киром:

– Бретонисты не одобряют расточительства на светские развлечения, словом, с тонкими искусствами они обращаются скверно. Боюсь, что для вон того молодчика... да, для того самого, в фартуке медника, разница между одетой в тунику музой истории и декольтированной шлюхой весьма невелика..

– Молчите, злоязычный Людвиг! Вам бы только издеваться над собственными друзьями, легкомысленно осмеивая драму безумного уничтожения. Любезный Россенхель! Отойдемте от окна, я не могу видеть это поругание книг и основ.

– Не подумайте, кир Антисфен, что я преувеличиваю или насмехаюсь над представителями трудового народа, несомненно, среди них есть люди любознательные и склонные к образованию... обратите внимание на того ражего подмастерья, который за спиной у Бретона засовывает под свою рубаху вырванную из игривой рукописи миниатюру?

– Хватит! Хватит, Людвиг! Уймите злую иронию, не будем ссориться. В качестве лиц благородного сословия, мы должны держаться все заодно, только так мы можем выбраться из этого проклятого Богом места, ставшего центром восстания босяков и невежд.

– Есть ли разумные предложения, мессиры?

– Бежать.

– Найти пергамент, создать подметный гримуар, воспользоваться им, и бежать.

– Найти пергамент, а если его нет – изобрести из ничего.

– А разве подобное возможно, почтенный кир Антисфен?

– Мне приходилось читать об удивительных заменителях выделанной кожи...

– О Боже! – вскричал Россенхель. – Я совершенно забыл об этой технологии! Мои добрые друзья, должно быть, я совершенно одичал в Церене, раз получил такую прореху в сообразительности...

– Объяснитесь, Вольф.

– При наличии некоторых магических или не совсем магических ингредиентов я могу...

Людвиг выслушал воодушевленного Хрониста и покачал головой.

– Хлопчатое заморское волокно может сыскаться в портовых складах, честное слово, мне жаль его заранее. Ваш поддельный пергамент, дорогой Россенхель, воистину получится золотым.

– Вы предпочитаете оставаться на месте и ждать визита “добрых братьев” Бретона?!

– О нет. Пожалуй, я согласен рискнуть, отправившись в порт, к тому же, вам-то по-прежнему следует опасаться Клистерета...

Хронист смутился, потеряв изрядную долю апломба.

– А ваше мнение, кир Антисфен? Считаете ли вы собственную миссию в Толоссе законченной?

– Вполне. Очередная ересь крепко отложилась в моей памяти. Я не желаю оставаться там, где жгут книги.

– Тогда – в путь.

 

...Они дождались темноты, чтобы покинуть приютивший их пустой дом. Улица под уклон сбегала к портовым складам, ущербный диск луны предательски светил на беглецов, лаяли собаки, перекликались часовые на башнях Толоссы, ночной бриз нес через залив дымок имперских костров.

– Лучше убраться с острова покуда не начался штурм.

– Полностью с вами согласен.

Людвиг фон Фирхоф немало досадовал в душе – потратить столько усилий на кражу и уничтожение пергаментов кира Антисфена и теперь страдать от их отсутствия! Румиец не подозревал о нравственных метаниях императорского агента – он шел с советником плечом к плечу, внимательно прислушиваясь к осторожным шорохам ночи.

– Вы слышали?

– Что?

– За нами слышатся шаги.

Людвиг огляделся – в изгибе резной водосточной трубы ему почудился силуэт демона Клистерета.

– Этого еще не хватало. В переулок, мессиры! Пропустим преследователей мимо. Пусть повернутся к нам спиной.

Тройка беглецов свернула в кривой, темный тупичок, под сапогами захлюпала подозрительная жидкость.

– Здесь сточная канава?

– Слив из красильной мастерской, и, судя по всему, не только...

Шаги приближались, эхо легко цокало по стенам, несмотря на то, что преследователи, кажется, пытались идти потише.

– Это ищут нас?..

– Не обязательно. Смотрите, смотрите, вот они...

Из-за поворота вынырнула примечательная троица силуэтов. Света ущербной луны хватило на то, чтобы рассмотреть ее как следует...

 

– Разуй бебики. – буркнул первый (очень плотный) силуэт.

– Ловли нет, Шенкенбах. – отозвался альвис Айриш. – Плешивый19 светит.

– Не лучше ли, друзья мои, не полагаясь на блудливую удачу, поспешить туда, где ждет нас скромный, зато верный успех и наинадежнейший путь отступления, ибо магия моя снова ловит тонкие вибрации опасности. – прошептал осторожный колдун.

Его костлявый профиль как всегда маячил за спинами более отважных товарищей. Шайка со звериной грацией скрылась за поворотом, причем беглый разбойник Шенкенбах походил на матерого медведя, его сообщник-альвис напоминал дикого кота, а колдун смахивал на ощипанного аиста...

 

– Как вы думаете, фон Фирхоф, куда их несет среди ночи?

– На разбой. – коротко ответил агент императора.

Ученые беглецы выбрались из грязного тупика и теперь при свете луны растеряно озирали перепачканную одежду.

– О, все святые, нечистоты здесь, кажется, не только плещутся под ногами, но и падают с неба.

– Разумеется. Вы не заметили вон ту крытую висячую галерею?

– Заметил.

– Это оно.

– В порт, быстрее. Сейчас не время заботиться о сохранности одежд!

 

Мертвенный лунный свет серебрил крыши и подчеркивал чернильную тьму узких переулков и тупичков. Портовые сооружения, впрочем, если смотреть с возвышенности, лежали как на ладони.

– Смотрите, это опять шайка “Айриш и Шенкенбах”. Что они там поделывают?

– Вскрыли двери и потрошат чей-то запас.

Фигуры бандитов, горбатые от взваленных на плечи мешков, мелькнули и скрылись в неверной тени подозрительных закоулков.

– Отменно, Россенхель. Они расчистили нам путь, замки взломаны, проход свободен. Вперед, мессиры! Посветите... Вот так.

Внутренность склада выглядела неприглядно. Пол усеивало рассыпанное грабителями зерно, амфора с маслом разбилась, лужа широко растеклась и блистала в свете фонаря.

– А в Толоссе еще есть припасы...

– Вот поэтому следует ожидать не осады, а штурма. Но не будем отвлекаться. Кажется, этот тюк содержит искомый материал. Вольф, теперь все в ваших руках – действуйте, надеюсь, святые покровители Империи вам помогут, иначе нам всем придется худо.

Адальберт Хронист, казалось, смутился:

– Я не алхимик, я литератор. Результат все равно остается неверным и гадательным. Мне понадобятся кое-какие химикаты и вон та деревянная рама и кусок мелкой железной сетки...

 

Таким образом, при неверном свете фонаря, в глухую полночь, в осажденном городе, среди скопища портовых лачуг, в отдалении от пристальных взглядов порядочных людей, эта история получила закономерное продолжение.

– А вам не кажется, что следовало бы, не мудрствуя лукаво, отыскать кусок обыкновенной свиной кожи? Тот самый парень-медник был одет в фартук. Почему бы не...

– По-моему, с полудня и вечера последняя несожженная кожа в этом городе находится на телах обитателей.

Шутка фон Фирхофа произвели на румийца и Хрониста мрачное впечатление.

– Храни нас Бог от ярости солдат и огня разрушения. –печалью отозвался беглец из погибшей румийской империи. – Я слишком хорошо знаю, как легко сгорают города. Какими бы они не казались устойчивыми, они очень хрупки, а при случае может гореть даже камень.

Ассоциации Хрониста оказались несколько иными:

– Мне не хотелось бы оказаться на костре Трибунала. Вы помните наш уговор, Ренгер?

– Конечно, помню. – отозвался фон Фирхоф. – Так что же мы имеем?

В большом медном чане, испуская пронзительные ароматы, мокла вязкая сероватая масса. Трое ученых с непосредственным интересом склонились над ней.

– Как истинный интеллектуал, я не боюсь запачкать руки. – задумчиво отметил Адальберт Хронист, помешивая отвратительную субстанцию палочкой. – мне кажется, что добавка еще некоторых ингредиентов...

Кир Антисфен в сомнении покачал разумной головой, коротко стриженные черные кудри румийца украшала случайно подцепленная паутина. Просвещенный собиратель ересей снял ее, с отвращением отбросил в сторону и высказал собственное мнение:

– Если понятие ремесла для древних всегда оставалось сродни идее искусства, и, в сущности, мало отличалось от него, то с уходом простоты и чистоты древних нравов, ручное ремесло попало в разряд занятий низких, как следствие...

– Одним словом, ваша затея в самом прямом смысле скверно пахнет, Россенхель. – не чинясь, пояснил советник церенского императора.

– Путь к просвещению тернист. Так вы хотите спастись от ужасов штурма или нет?! А если хотите, то помогите мне. Tres faciunt collegium20.

Они втроем подняли чан и опрокинули его на импровизированное сито.

– Все святые, кажется готово. Пусть стечет вода и результат наших трудов подсохнет...

 

Мигнул и едва не погас фонарь. В тесном пространстве повеяло земляным холодом склепа, спустя минуту влажную сырую прохладу сменил едкий жар и дуновение серных ароматов.

– Ну зачем было упоминать святых. Интересной вам ночи. Ха.

 Адальберт едва не выронил почти пустой чан – поодаль, прямо на тюке с пенькой, в чуть небрежной позе устроился Клистерет. Жилистое тело беса по-прежнему обтягивала темная кожа – на этот раз цвета эбенового дерева, но от девичьего облика не осталось ничего – черт исхудал, обзавелся костистым носом и  тонким бичеобразным хвостом. Глаза не сверкали рубинами, яркие белки совершенно походили бы на человеческие, если бы не пронзительно-голодная тоска во взгляде.

Демон присел поудобнее и продемонстрировал преувеличенных размеров фаллос.

– Классический образ. Не обращайте внимания, благородные и ученые мессиры... Я – терпеливый кредитор, ночь не кончилась, в небе висит ущербный месяц и время у нас есть. Продолжайте, продолжайте ваше занятие, считайте, что меня здесь нет.

Черт как-то разом потускнел и прилег на мешок, оперев гротескную физиономию о скрещенные лапы.

– Прогоните его, Ренгер! – взмолился Хронист.

– Заклинаю вас, Клистерет, именем Бога... А может быть, бес, пригласить сюда твою бывшую жену, баронессу фон Гернот?

– Поразительно, как бестактны бывают некоторые представители людского племени, зачем было меня подкалывать? – демон сел, обиженно подобрал тощий хвост и почесал основание коротких рожек. – Вам повезло, мессиры, что вы никогда не бывали женаты... Все, ухожу, я, честный демон, не желаю терпеть общество грубиянов и невежд.

Бес в несколько секунд раздулся до размеров упитанного бычка и внезапно лопнул с оглушительным треском, едва не загасив пламя фонаря.

– Все святые, ну и вонь. Надеюсь, он не вернется.

– У меня нет подобной уверенности. Это существо ждет, покуда вы останетесь в одиночестве, у него наверняка кое-что имеется про запас – этот неприятный сюрприз прячется за обычным демоническим шутовством...

– Докончим наше дело. Вращайте ручку валика. Видите?

– Это грубое полотно – жалкое подобие пергамента.

– Это бумага. Качество в данном случае значения не имеет, обойдемся без мелования и финального каландрирования.

– Бумага? Bambagia? Вы только что извели первоклассное хлопчатое волокно на редкостную мерзость, Россенхель. Ну что ж, остается только поверить вам на слово, что это поможет...

Людвиг фон Фирхоф задумался. Соблазн вернуть магические способности отнюдь не исчез, но прямая просьба наверняка насторожила бы Хрониста. “Подожду”.

Адальберт устроил на тюке с пенькой все еще влажный лист.

– Куда перемещаемся – в форт или на побережье?

– В форт. Если вы, Вольф, промахнетесь, то мы все в худшем случае останемся в Толоссе. Если выбрать в качестве цели берег залива, мы рискуем оказаться в воде. Вы хорошо плаваете?

– К сожалению, нет, не стоит рисковать. Итак, наша цель – форт капитана Беро. Вашу походную чернильницу, кир Антисфен!..

Внезапно тишину, досель нарушаемую лишь мудрствованиями беса, ученой беседой и потрескиванием огня, разрезал внезапно истошный вопль: “И-и-и-э-э-эх!”.

– Гасите свет!

Людвиг поспешно задул фонарь. В гулкой темноте улицы грохотали шаги убегающих. Вскоре топот заглушили лязг оружия и азартные крики преследователей: “Вот они, держите!”.

– Ах, Ренгер, Ренгер... Это идут за нами.

– Ни в коей мере. Слышите?

Снаружи доносились горестные и вместе с тем угрожающие причитания преступного колдуна: “О, смерть вам, злосчастные, поднявшие руку на мага!”. Эти реплики перемежались оханьем и сочными звуками ударов – как будто кто-то от души колотил вальком мокрое белье.

– Кажется, люди Бретона взяли шайку Шенкенбаха.

– Отменная новость! Пусть им всыплют как следует. Не могу об этом сожалеть.

– Да, но искали-то эти герои наверняка не их, а нас! Уходим, мессиры, уходим... Беритесь за свой псевдопергамент, Россенхель. Клаус Бретон не только терпеть не может грабителей, стяжателей и инквизиторов, он всерьез не любит колдунов. Если можно так выразиться, его неприязнь универсальна, а поэтому я не хотел бы на собственной шкуре испытывать ее последствия...

Адальберт Хронист разгладил ладонями бумажный лист и взялся за перо.

– Чего вы медлите?

– Не знаю. Меня удерживает иррациональный страх – мне почему-то кажется, что один росчерк пера может сейчас изменить судьбу...

– О да, конечно. Он избавит нас от весьма вероятной мучительной смерти. Отриньте вашу трепетность, Вольф Россенхель – ныне неподходящее время для нравственных колебаний.

Должно быть, возня за стеной склада привлекла внимание патруля, торопливые шаги застучали совсем близко. Адальберт Хронист склонился над чистым листом.

– Ну что ж, ваши аргументы, Людвиг, весомы. Да здравствует новый мир. Итак...

 

Глава XIX. Портал, зияющий над морем.

 

Адальберт Хронист. Толосса, Церенская Империя. 

...Я выполнил обычные действия, предваряющие создание гримуара, и в первую минуту не произошло ничего – все так же мерцал фонарь и неслышно звенела аура опасности. Я ужаснулся – идея с бумагой оказалась бесполезной, минута была не из приятных.

– Что...

Мой друг Людвиг не успел договорить, свет фонаря мигнул, расплываясь радужными кругами, в ушах тонко зазвенело, а потом все звуки исчезли, как будто на нас навалилась груда мягкой хлопчатой ваты. Душа барахталась в этих своеобразных потемках, ощущение оказалось отвратительным – и новым. Я никогда еще не пытался использовать гримуар для собственной телепортации. Рядом охнул и произнес непонятную греческую фразу ученый мудрец-румиец.

Бархатная тьма обволакивала нас, а потом принялась медленно рассеиваться, сначала сквозь плотный черный полог проступили яркие искры, потом сам полог обветшал, истончился, распался на клочья и исчез.

Я осмотрелся – грязь с нашей одежды чудесным образом пропала, мы втроем стояли на тесном каменном пятачке, на гребне крепостной стены форта, слева в мутных предрассветных сумерках чернела уже знакомая мне катапульта по имени Марта. Ярко и тепло сияла утренняя Венера, горизонт уже очистился и посветлел, с моря дул свежий бриз, стена верного Империи форта словно утес вздымалась над мятежным городом. В этот момент я испытал приятное чувство покоя и безопасности.

Как оказалось, преждевременно. Стража явилась спустя всего минуту и принялась обращаться с нами без малейшего налета вежливости. Не знаю, за кого они приняли нашу ученую троицу, наверное, в лучшем случае за обычных шпионов, а то и вовсе за перепорхнувших через укрепления крылатых оборотней, сказками про коих переполнен фольклор Церенской Империи.

Я получил банальный удар по почкам, нанесенный, впрочем, древком благородной алебарды, моему другу румийцу вывернули руки и кошелек. Спасло нас присутствие Фирхофа-Ренгера, он неуловимым движение освободился из рук стражи и шепнул что-то на ухо капитану. Беро (плотный широкоплечий вояка в годах) отвел медикуса в сторону, они перекинулись фразами вполголоса, Людвиг стащил со среднего пальца простое стальное кольцо и позволил вояке его рассмотреть.

Через короткое время отношение к нам Морица Беро совершенно переменилось – он стал само радушие. Это внушило мне смешанные чувства. С одной стороны, приятно выпутаться из опасного приключения, с другой стороны, поведение Фирхофа отчего-то внушало мне иррациональный страх. Он держался безукоризненно как преданный друг, он спас мне жизнь и, пожалуй, все время оставался душой нашей компании, но в его бесстрашии, пожалуй, было нечто неестественное. Я не верю в вечную жизнь, явное презрение к смертельной угрозе всегда казалось мне подозрительным качеством. Оно присуще или отчаянным фанатикам, или людям, которые имеют тщательно продуманный план и на деле рискуют гораздо менее, чем кажется доверчивому наблюдателю. Фон Фирхоф не походил на человека, одержимого беспочвенной верой, следовательно...

К сожалению, у меня не было выбора. Если бы я мог безопасно бежать, оставив общество Людвига, я сделал бы это немедленно. Если бы я знал, чем все это кончится, я бы бежал, даже не взирая на явную и непосредственную опасность такого побега. Но тогда я о многом не подозревал, поневоле гнал подозрения прочь, и время шло, убегало, сыпалось как между пальцев песок, и роковые события надвигались неотвратимо, подобно морскому приливу...

Беро пригласил нас позавтракать в его компании. В окно капитанских апартаментов, с высоты башни, я видел пенистое море, широкую панораму враждебной нам Толоссы и всхолмленный каменистый берег залива, занятый под лагерь солдатами императора. Стяг Церена, золотой сокол, реял на шпиле, казалось, протяни руку и достанешь, впечатление это оказалось, конечно, обманчивым – расстояние от башни до штандарта было вполне приличным, его скрадывал прозрачный воздух и яркая, чистая игра света.

Фирхоф остался беседовать с капитаном и я отправился прогуляться и осмотреться в обществе ученого румийца. Форт Толоссы оказался великолепен. Участок земли на вершине холма огораживали мощные стены – еще более высокие, чем наружные крепостные сооружения Толоссы. По крутой лестнице мы спустились в тесный внутренний двор. Я тщетно искал ворота – кир Антисфен махнул рукой в сторону участка свежей кладки:

– Вот они.

Я понял все – люди Беро, не жалея рисковать, замуровали вход изнутри, потратив на это небольшой запас бутового камня.

– Это скреплено яичным белком.

– Разумеется. Отличная, добротная работа, старательность, продиктованная желанием пожить подольше.

– Где они брали яйца?

– Здесь есть птичник. Я удивляюсь только, что несушки до сих пор не съедены. Вы не обратили внимание, почтенный Россенхель, Беро любезно угощал нас яичницей из желтков?

– Конечно. Сам он к ней даже и не притронулся.

– Еще бы. Капитану форта и его людям поневоле пришлось съесть все желтки ото всех яиц, белки которых пошли на строительство укрепления.

В этот момент ситуация предстала передо мной совершенно в новом свете – я впервые обратил внимание на бледность часового, его чуть расслабленную позу. Так выглядит человек, который ослабел, хотя еще пытается держаться бодро.

– У них голод или скудный рацион.

– Именно так. Если государь Церена не поторопится со штурмом, дело кончится плачевно – Беро не удержит форт.

– Стены хороши.

– Никакие стены не защитят от штурма, если на них не будут твердо стоять солдаты. Посмотрите на лицо этого человека.

Я видел, что солдат боится – подавленный страх прятался в уголках глаз, тревогу выдавали опущенные плечи, особый поворот шеи. Кир Антисфен и я поняли друг друга без слов.

– Не понимаю. – заметил я. – прямо сейчас на виду у гарнизона форта, стоит армия Империи. Армия победоносная, по сравнению с которой вооруженные оборванцы мало чего стоят. За Бретона – море и стены Толоссы. За Императора – время, власть, обученные воины, вся мощь Церена. Мятежников раздавят как мух, признаться, мне их даже жаль. Почему боится этот солдат?

Румиец тонко улыбнулся.

– Как вы думаете, чем отличается победитель от побежденного?

– Военными потерями, конечно!

– Вовсе нет. Все дело в состоянии духа. Боюсь, что у Беро могут возникнуть серьезные неприятности – его люди изначально не надежны. Вы не знали? – у них в Толоссе остались друзья и родственники. Трудно защищать форт от арбалетчиков Клауса, в то время как воины Империи, сражаясь с бретонистами, мимоходом убивают твоих близких. Этот ересиарх то ли очень хитер, то ли не чужд милосердия – он и пальцем не тронул семьи солдат. Жены и дети лучников капитана Морица продолжают как ни в чем ни бывало жить в мятежном городе; их просто не выпускают с острова, и все тут. Никакой лишней крови.

Я поразился проницательности румийца.

– Зачем еретикам форт? Если крепость все равно ни сегодня, завтра будет взята? Даже если мятежные горожане укроются за вторым ярусом стен, это лишь ненадолго отсрочит неизбежный разгром.

– Мне кажется, Бретона отличает интуитивная проницательность. Меры были приняты заранее, когда он еще ничего не знал о гримуарах. Но теперь мятежникам очень и очень нужен форт – потому что в форте прячетесь вы, Россенхель.

– Клаус об этом не знает. Как он догадается?

– Такие секреты не держатся. В скором времени невзрачный лучник в железном колпаке выбросит со стены... Ну, хоть кусок глины, мягкое яблоко, комок навоза или метнет стрелу. Записку подберут с той стороны, и Клаус про вас, друг мой Вольф, узнает все, что нужно, всего-то через несколько часов.

– Но это же измена!

– Измена случается, если открывают ворота. Описанный мною вариант называется не изменой, а предусмотрительностью. Кстати, недаром в равной мере предусмотрительный мессир Беро приказал замуровать выход. Немного успокаивает только одно – не сомневайтесь, солдаты гарнизона большей частью не умеют писать.

Я поразился проницательности кира, на практике осознав, что такое пресловутые “румийские хитрости”.

– Как вы умны...

– Я только следую собственной природе исследователя. – скромно ответил ученый книжник.

– А я так надеялся отсидеться за стенами.

Кир Антисфен лишь пожал плечами.

– Мне очень жаль, друг мой, что я расстроил вас. Но не все так грустно, не слушайте маловера и пессимиста и не тратьте впустую собственных слов – от души желаю вам удачно сбежать.

Я испугался – о моем предстоящем исчезновении через портал внутри форта, не знал никто, кроме меня. Портал еще предстояло отыскать, приходилось тщательно прятать это намерение от слишком уж ловкого и проницательного Фирхофа. Румиец раскусил мои тайные планы легко, мимоходом, причем безо всякой личной заинтересованности. Мне сделалось очень неуютно.

– О, не бойтесь. – любезно добавил бывший поданный погибшего царства. – я не выдам ваш секрет. Зачем? Мне неприятна мысль о насилии над ученым – бегите Вольф, бегите, и да хранит вас добрый гений книжников и сочинителей.

Я постарался не покраснеть и честно спросил друга:

– Как вы догадались?

Этот портал описан в книгах. Вернее, был описан в одном старом манускрипте, доставшемся мне по случаю. Мест магического перемещения в Империи всего три. Одно в столичной обители, которую в самом начале своего правления закрыл нынешний государь Церена, второе где-то под Фробургом, в заброшенных известняковых пещерах. У подземелий мрачная слава – там жили эти бедняги альвисы, если верить автору опуса, второй портал открывался кровью зарезанных жертв и напрямую был связан с первым.

– Вы верите в эти ужасы?

– Как вам сказать... Не верю, однако, не сомневаюсь, что слухи существуют не на пустом месте.

– Открываются кровью?

– Я бы удивился, если бы такие странные места открывались водой или иной малоценной жидкостью...

Я переварил двусмысленный ответ. Кир Антисфен между тем продолжал:

– Я мирный человек и никогда не выдавлю и унции чужой крови на такие нужды, но, признаться, соблазн проникнуть в такой портал исключительно велик. Если верить автору манускрипта, толосский проход открывается всего лишь кратким заклинанием и светом месяца в первую ночь последней четверти луны. Следующая ночь – та самая ночь перемещения. Не могли бы вы...

– Чего вы хотите?

– Немногого – составить вам компанию, когда вы отправитесь в Портал.

Я переварил предложение. Взятие в сообщники румийца представлялось мне весьма удачным ходом.

– Вас не смущает риск?

– Ничуть.

– Вам не жаль навсегда оставлять Империю?

– После порабощения Рума варварами любая земля для меня – чужбина.

– Вы готовы душой к неожиданностям?

– К любым. Вернее, я не беспокоюсь о них заранее.

– Тогда я согласен.

 

Итак, мы обговорили детали, пользуясь отсутствием фон Фирхофа. Я приободрился, жизнь показалась мне прекрасной, положение не безнадежным, и я решил со вкусом провести последние часы в Церене. В этот день бретонисты не штурмовали форт, делать в осажденных стенах было совершенно нечего, а уйти некуда. Мое внимание привлекли двое солдат, которые, устроившись в тени, рьяно метали кости. Я извлек последний уцелевший клочок самодельной бумаги.

Первый воин, белесый юноша с прозрачными глазами альбиноса, как раз старательно тряс стакан.

– Красотка! – объявил он жаргонное название наилучшего результата. – теперь твоя очередь, Агенобарб.

Партнер белобрысого парня, высокий, худой, рыжебородый воин, принял в свои руки стакан и в свой черед яростно потряс его. Костяшки обиженно загремели.

– Свинья! – вздохнул он, и я понял, что Агенобарба постигло горькое разочарование. Медная мелочь перекочевала из рук в руки.

 

Я попросил у Кира Антисфена походную чернильницу. Он дал ее, но в тот же момент понял собственную оплошность.

– Не делайте этого, Россенхель! Не унижайте собственный дар суетой! – кир почти что в непритворном ужасе попытался схватить меня за рукав.

Я увернулся. Вдохновение хулиганского толка накатило на меня точно пенистая морская волна с лихим белым гребешком – на такую не найти управы обычными способами...

– Красотка! – эхом отозвался Белобрысый.

Агенобарб в очередной еще раз встряхнул стаканчик:

– У меня тоже Красотка.

– Переиграем еще разок... Красотка!

 

...Церенские воины невысоких чинов отличаются смелостью и грубостью в делах, но отнюдь не разнузданным художественным воображением. Рыжебородый заподозрил неладное лишь после восьмого выпадения “Красотки”.

– Цыпленок поганый! У тебя кости подпилены.

– Да ты что! Ты дурак, Агенобарб, зачем мне пилить мои кости, если я все равно не выигрываю?

Раздраженные воины огляделись, стремясь инстинктивно, как это свойственно людям вообще, найти поблизости виноватого, на котором можно выместить злобу.

– Проваливайте отсюда, паршивые ученые свиньи! – рявкнул Белобрысый, обнаружив неподалеку меня и румийца.

– Уносите ноги, столичные маги-ослы! – добавил Агенобарб, подкрепив свое предложение весьма угрожающим жестом волосатого кулака.

Мы убрались подальше, я едва сдерживал неистовый хохот, кир Антисфен грустно улыбался:

– Вы словно ребенок играете волшебным даром, Россенхель.

– Пойдемте, пойдемте, покажемся на глаза капитану Беро и фон Фирхофу. Иначе мы можем вызвать у них законные подозрения...

 

Мы – кир Антисфен, я и Людвиг, пообедали в компании капитана Морица, на этот раз омлетом из яичного желтка, того самого, что остался после возведения стены на яичном белке. Я понял, что только теперь в точности осознаю все тяготы фортификации. Беро с солдатским стоицизмом запивал бледно-желтое месиво дешевым вином.

– Так вы ученые, благородные мессиры?

– О да.

– Маги, алхимики или богословы?

– В некотором роде – и то, и другое, и третье в одном лице.

– Я знавал одного монаха, тоже наподобие богослова. Правильной жизни был человек – любил веселую компанию и псовую охоту. Погиб глупо.Не будь вы, Фирхоф, бывшим инквизитором, я бы пересказал прозой местную балладу о славном отце Мартыне, в ней приврали совсем немного...

– Давайте, не смущайтесь, капитан, я не обижусь. – заверил фон Фирхоф.

– Итак, начну по порядку. Отец Мартын исповедовал десятерых набожных женщин – горожанок из этой чертовой Толоссы. Поверьте мне, мессиры, иные из них краше благородных дам – мещанки не имеют привычки задирать нос. Не знаю, как долго отец Мартын выколачивал пыль из перин медников, оружейников и скототорговцев, однако, самая молоденькая и хорошенькая из овечек монаха в конце концов донесла на него Трибуналу. Святой отец, попав в руки ваших, фон Фирхоф, коллег, перетрусил настолько, что наотрез отказался признать за собой грех, столь обычный и естественный для мужчины. Он изворачивался и, завравшись наподобие ученого сочинителя, сослался на святой глас свыше, который повелел ему плотским образом отгонять греховные мысли от этих вертлявых бабенок. Признания отца Мартына произвели славное смущение в умах этих наших святош – ученые аббаты заседали с утра до полуночи, пытаясь договориться, дьявольскую или божественную сущность имели оные голоса и бывают ли такие голоса вообще и не является ли способность их слышать признаком ереси...

 

Я перестал слушать фривольную историю капитана Морица – это была обычная озорная новелла, осмеивающая Трибунал. Меня удивило иное – как спокойно фон Фирхоф воспринимает такие рассказы, и с какой охотой доверяется ему Беро. Но и это было не главным – еще больше меня занимал Портал. Если кир Антисфен не ошибался, бегство могло оказаться немного рискованным, но и не более того.

День клонился к закату, море успокоилось, прозрачное жемчужно-розовое небо без единого облачка темнело очень медленно – стоял ясный, спокойный вечер.

Мой разум оставался спокоен – он не видел и не знал имени неведомой угрозы, но тонкая интуиция предвидения – она спорила и с рассудком, и с эмоциями, подсказывая, что опасность, прямая и непосредственная, есть. Беда крылась где-то в этом нежно-перламутровом затишье, в надежном камне башен, в мирной атмосфере застольной беседы. Я страшился – и одновременно наслаждался последними часами покоя. Это было странное ощущение на грани прозрения. Беро тем временем закончил свой рассказ:

– Прошло два года, отец Мартын в темнице облысел, потерял половину зубов и на четверть ослеп. Еще через два года он сознался, что впал в грех безо всяких голосов, а единственно из обычных мужских побуждений. Монаха в ереси оправдали, он был изгнан из темницы как распутник, потеряв не только доброе имя, но и полагающееся от казны пропитание...

Мы дослушали историю и разбрелись по комнатам – в форте оказалось полно свободного места. Я добросовестно выждал два часа, отмеряя время по водяным часам.

Кир Антисфен вошел без стука, его немногие вещи были при нем.

– Уходим. Не стоит тянуть, луна уже видна.

Дом капитана не охранялся, мы выбрались во двор, стража стояла на стенах, нами они, по счастью, не заинтересовались совершенно. Заложенные камнем ворота не охранял никто – не удивительно, чтобы разобрать кладку на белке, понадобились бы усилия небольшого отряда.

На еще относительно светлом небе проступил нежный контур ущербной луны – от нее осталась ровно половина. Громада замковой колокольни темнела в осторожно приближающихся сумерках.

– Сюда.

Дверь оказалась на запоре. Кир Антисфен извлек из складок плаща блестящий стальной крючок и вплотную занялся замком. Я стоял рядом без дела и в остром беспокойстве, мне казалось, что наши занятия видны со стены как на ладони.

На самом деле это было, конечно же не так – сверху, с высоты укреплений, неосвещенное пространство двора казалось темной ямой. Несложный замок клацнул под ловкими пальцами румийца, он отворил окованную дверь и проскользнул внутрь, я отправился следом.

Нас встретила гулкая пустота устремленного ввысь строения.

К звоннице уходила довольно крутая винтовая лестница. Я поднял голову – потолок колокольной башни терялся в сумраке, в проемы бойниц заглядывали крупные южные звезды, бледно светила половинка луны.

Выше. Торопитесь.

Мы почти бежали, делая за поворотом поворот. Внизу, кажется, загремела дверь, я не понял, была ли это попытка погони, или всего лишь чье-то осторожное любопытство.

На самом верху башни гулял сквозняк и молчал тяжелый колокол без веревки. Кир Антисфен подошел к парапету, панорама открывалась великолепна. Мятежная Толосса наполовину бодрствовала, светилась множеством костров и огней. Их россыпь по блеску спорила с величественной лентой Млечного Пути, ночной ветер принес звуки отдаленного пения – еретики хором тянули псалом.

– Да, это прекрасно, хотя и трагично тоже. Вам не жаль покидать Империю?

– Отчасти. Но бывают такие события, которые мы можем оценить по достоинству, лишь когда они кончаются.

Ветер высоты трепал нам волосы.

– Читайте ваши заклинания, кир.

Антисфен на секунду замолчал, собираясь с мыслями, а потом... Потом он прочел магическую фразу. Воспроизводить ее в записках я не стану, такие вещи не стоит доверять бумаге.

 

Наступило молчание. Сквозняк крутил по полу звонницы потерянный пух чаек и голубей, лучисто разгорались звезды и костры. Псалмы умолкли, где-то кто-то кричал, хриплый голос оборвался разом, словно крикуну сдавили горло. Наступила звенящая тишина.

– Вам не кажется, что ничего не получилось?

– Боюсь, что получилось. Смотрите!

В воздухе медленно проступал Портал. Его прямоугольный контур казался прочерченным прямо в пустоте и светился синим огнем. Зрелище было жутковатое – далеко внизу, за контуром светилась кострами панорама ночной Толоссы; мир, отделенный от нас Проходом, не просматривался совершенно.

– Кир, вы уверены, что нам туда?

– Не знаю. Там может оказаться все что угодно – ад, лед или пучина морская. Быть может, не стоит менять зло привычное на зло гадательное и неизведанное?

– Я склонен все-таки рискнуть...

Сказать гораздо проще, чем сделать. Рама Портала горела холодным огнем в пятнадцати локтях от меня, прямо в воздухе.

– Он скоро погаснет, Проход нельзя открывать надолго.

– Мой бог! Я не умею летать по-птичьи.

– Вашу бумагу, Россенхель! Пишите, вы же Хронист, гримуар даст вам несколько секунд полета...

– Сейчас.

Я схватился за кошелек – тщетно. Последний клочок бумаги мы бесцельно и бесполезно потратили на осмеяние азартного игрока Агенобарба.

– Дрот святого Регинвальда!

Я заметался было по площадке звонницы, не зная, что предпринять, потом обнажил руку по локоть и взялся за стилет.

– Была – не была. Пущу себе кровь.

– Не стоит, это слишком рискованно.

Кир попытался забрать у меня оружие, мы завозились, спотыкаясь на неровном полу. Я опасался удариться о колокол или ненароком поранить друга.

– Пустите меня.

– Погодите... Поздно, он гаснет.

Портал, и в самом деле, медленно умирал. Голубой огонь контура бледнел, гас, пока линии не истончились до размеров конского волоса, потом они исчезли совсем.

– Ну вот, уважаемый кир – смотрите, что вы наделали?

– Я спас вашу жизнь.

– Конечно!

Я обернулся на ехидный гнусавый голос. На парапете сидел старый знакомый – демон Клистерет. На этот раз бес попытался пародировать чайку, это ему явно не удавалось. Черное крылатое существо более походило на ворону с перепончатыми лапами. Демон мигнул, на миг подернув левый глаз тонкой пленкой третьего века.

– Ты опять ускользнул от моих когтей, рыбка. Ничего, я терпеливый, я умею ждать.

– Уходи. – сказал ему румиец. – Крови не было, твоя власть не простирается сюда.

Демон почистил крыло клювом, вытащил и выбросил сломанное перо.

– Ладно, ученые мессиры, я ухожу на время. Однако, вам не кажется, что здесь очень и очень странно? Здесь тихо, Россенхель, слишком тихо даже для полуночи. Выгляни в окно, поищи-ка часового на стене...

– Не подходите к нему, Россенхель. – вмешался обеспокоенный румиец. – Он опасен, не приближайтесь к парапету.

– Надо же! Меня боятся. Но я могу и отойти. – притворно обиделся черт.

Унылая чайка отковыляла в угол и освободила обзор. Я вольно вдохнул свежий ветер полуночи. Казалось, россыпь костров заняла не только землю, но и половину ночного неба; фигура часового со стены исчезла.

– Вот именно. – подтвердил мои невысказанные мысли Клистерет. – Учитывая все обстоятельства, это несколько странно...

– Не темни, демон.

Полуворона разинула костяной клюв и зевнула, открыв розовый зев и острый птичий язычок.

– Хорошо, я сыграю в открытую. Румиец мешает мне добраться до твоей подлой крови, вор Россенхель. Но никто не помешал мне сыграть с вами обоими крошечную дьявольскую шутку – считайте, что это моя личная печать, своего рода адское клеймо на штучном изделии... Здесь очень тихо, не правда ли? Так вот... Я скрыл от вас лишние звуки магической завесой. А сейчас я ее убираю. Гоп-ля! Вот так.

С этими словами Клистерет мгновенно исчез. А я... Я понял все. Ночь разом взорвалась криками и предсмертными воплями, тишина рухнула под напором топота и оружейного звона. Кто-то бранился, кто-то молился, кто-то тщетно взывал к обратившемуся спиною провидению, умирая с богохульствами на языке.

Звуки сливались в яростный рев, было в нем нечто странное, нечеловеческое. Людскими, пожалуй, оставались только площадная ругань и стоны. Румиец встал рядом со мною, плечом к плечу и с полминуты вглядывался в полыхающую факелами темноту.

– Это штурм, Россенхель. Бретонисты штурмуют форт. Надо убираться с колокольни.

– Может быть, геройски ударить в колокол и поднять тревогу?

– Вы с ума сошли? Поздно, еретики уже преодолели стену. Не знаю, как это им удалось, но для людей Беро, кажется, все кончено. Печально, что у вас исчерпалась гримуарная bambagia, а я не могу повторно воссоздать Портал. Бегство не удалось, бес скрылся, вокруг идет бой, теперь нам придется сражаться – причем не за Империю, а только за самих себя. Надеюсь, вам и мне улыбнется удача выжить. А пока, на всякий случай говорю – прощайте, друг...

 

Так и закончился мой второй неудачный побег из Толоссы.

 

Глава XX. Книга аббатисы и форт императора.

 

Клаус Бретон. Толосса, Церенская Империя. Начало событий – несколько часов назад. 

День уже клонился к закату, когда Бретон с фривольной книгою ученой аббатисы в руке, вернулся к себе в ратушу. Ненужный в жару камин давно угас, вождь мятежников поудобнее устроился за простым столом и открыл фолиант. Он полистал немного увесистый трактат и уже готовился отставить его в сторону, когда заметил краешек вложенного между страниц листа. Ересиарх вытащил листок и разложил на столе.

– Святой Регинвальд!

Края записки истлели, в центре красовалась выполненная полуготическим шрифтом надпись:

 

Отправлено

на работы всяческие для гильдии землекопов и каменщиков в лето 6963 от сотворения мира Господом нашим милосердным.

 

1. Восстановление городской насыпи, разрушенной волнобиением и сугубым потоплением – 100 усердных землекопов.

2. Ремонт стены с заменой кирпича у юго-восточной башни – 50 искусных каменщиков.

3. Перекладка камина в доме господина бургомистра – 5.

4. Для ремонта трактира, пострадавшего... (далее неразборчиво) – шесть с половиной.

5. На огородные работы – два десятка.

6. Рытье и благоустройство подземного хода, что тянется от городской ратуши в направлении цн.кр.(густо зачеркнуто) – тридцать человек.

 

– Неужели этому клочку целых пятьдесят лет?

Бретон повертел листок и перевернул его. Обратная сторона оказалась пустой, лишь слегка испачканной чернильными брызгами.

– “От ратуши в направлении”... Занятно. Арно!

– Я здесь, брат Клаус.

– Что ты можешь сказать обо всем этом?

Тихоня-помощник вошел и почтительно принял пергамент из рук ересиарха.

– Никогда не слышал про такое.

– Проверим, возьми фонарь, мы спускаемся в подвал.

Изукрашенные плесенью ступени привели Клаусе и Арно вниз. Кладка, вся в потеках влаги, изнутри выглядела неважно, кое-где камень выкрошился, его давно уже заменили более дешевым кирпичом, но с годами развалился и кирпич. Пахло сыростью и мышами.

– Простучим стены.

Арно принялся методично обходить подвал, выстукивая камень обухом алебарды.

– Глухо со всех сторон. А что такое “цр.кр”, а, добрый брат?

– Понятия не имею.

Затея уже казалась Бретону безнадежной. Перепуганные пауки шарахались прочь от факела, с потолка свисала густая борода паутины, внешний слой кладки легко осыпался, но, сама стена стояла незыблемо, не открывая никаких секретов. Арно отложил алебарду и взял у Бретона фонарь.

– Если здесь есть проход, должен быть и сквозняк.

Пламя плясало на фитиле, клонясь в сторону западной стены.

– Там.

Бретон наугад придавил несколько кирпичей, которые раньше казались ему результатом ремонта кладки.

– Вот оно.

Часть стены медленно, со скрежетом, поднимая тучу мелкой пыли, отъехала в сторону. Возможно, механизм с годами подпортился – проход открылся лишь частично, однако, в образовавшуюся щель вполне мог протиснуться человек.

– Святое копье! – воскликнул Бретон. – Теперь я понял, что значит “цр.кр”. Это “центр крепости” или что-то в подобном роде, здесь начинается запасной отнорок лисицы, по лазу можно проникнуть в форт.

– Если, конечно, ход не обвалился за пятьдесят лет.

Из подземелья тянуло плесенью и землей.

– Останься пока здесь, Арно, охраняй проход.

Бретон, предвкушая опасное развлечение, протиснулся в узкий лаз. Внутри кладка оказалась довольно прочной, низкий потолок коридора вынуждал пригибать голову. Сухой пол имел легкий уклон вверх, больше ничего интересного и примечательного внутри не оказалось. Ересиарх прошел сотню шагов и задумался – стоит ли углубляться дальше в одиночку, рискуя наткнуться на засаду или завал? Азарт все-таки победил, Бретон осторожно двинулся вперед, прислушиваясь к каждому звуку. Подземелье мертво молчало, чуть слышно осыпалась где-то земля – ни чужих шагов, ни голоса.

Через какое-то время крутизна подъема возросла, кое-где потолок просел под тяжестью земли, затхлый воздух подземелья отдавал погребом и влагой, камни крошились, мелкий щебень хрустел под ногами, грозя выдать незваного пришельца.

Бретон прошел еще немного и обнаружил дверь. Замшелые и плесенью створки некогда были сделаны из прочного дуба, строители скрепили широкие толстые плахи железными скобами, вогнав в отверстия длинные гвозди. Ручки на двери не оказалось, открывалась она явно наружу. Вождь мятежников обнажил клинок и прислушался – с той стороны стояла почти полная тишина, где-то на небольшом отдалении кудахтали куры. Он толкнул дверь, она слегка подалась, но тут же застряла, отворить ее настежь не получалось. Бретон крепко налег на створку плечом, с той стороны что-то подалось, рухнуло и с треском обвалилось, в лицо ересиарху посыпалось мелкое перо, суматошно загомонили потревоженные птицы. Клаус Бретон обнажил клинок.

– Все святые! Ну и кудахтанье. Это курятник форта – для каменной кладки Беро использует белок.

Разрушенная преграда оказалась скопищем старых корзин, метел и разнородного хлама. Яркого окраса петух Шантеклер выступил вперед, косо посмотрел на соперника желтым птичьим глазом и распустил хвостовые перья, куриный гарем в испуге сгрудился позади повелителя. Шум стоял невероятный, но никто не явился ни минуту спустя, ни позднее, несушки постепенно угомонились, сбившись в кучу. Ересиарх прислушался – неподалеку от куриного хлева шла ярая и беспечная игра в кости:

– ...твоя очередь, Агенобарб.

– Красотка!

– Ромб!

– Свинья!

– Еще Свинья!

Клаус Бретон пренебрежительно пожал плечами и убрал в ножны ненужный меч.

– Говорят, потревоженные утки некогда спасли то врагов великий Рум. Но Беро не знает об этом, он не любит ученые премудрости. Ну что ж! Мы воспользуемся его оплошностью и вернемся назад, чтобы затем двинуться вперед. Вперед – и на приступ, благочестивые братья! Vae victis21. И да здравствуют благословенные куры – у них больше мозгов и души, чем у императорских солдат.

Верный Империи петух Шантеклер, не поддаваясь на столь грубую лесть, отважно бросился в атаку, пытаясь поразить сапоги ересиарха клювом и шпорами. Клаус Бретон пнул напоследок петуха, вошел в подземный лаз, тщательно затворил за собою дверь и двинулся в обратный путь.

 

***

 

Глубоким вечером того же дня события продолжали идти своим чередом, однако, трагическим образом утратили налет легкой беззаботности.

За час до полуночи, в тот самый момент, когда Адальберт Хронист в компании с ученым румийцем, только готовился начать свой отчаянный побег, в недра городской ратуши устремилась молчаливая вереница вооруженных людей. Пехотинцы один за другим исчезали в подвале, огни факелов терялись в россыпи запаленных на улицах костров. Толосса, переполненная беженцами и мятежниками, затаилась в трагическом ожидании.

Брат Штокман, держа наготове тяжелый двуручный меч, первым протиснулся в заранее расчищенный проем.

– Туда опасно соваться. – сказал кто-то почти невидимый в подвальной полутьме. – Мы готовимся сунуть палец в осиное гнездо.

– Молчи. – бросил Штокман. – Нельзя оставлять их живыми – случись штурм с берега, и Беро ударит нам в спину.

Бретонисты замолчали, белки из глаз ярко сверкали при свете факелов и фонарей.

Шли подземным коридором, поступь десятков людей, построенных вереницей, сливалась в глухой шум. Входили в разоренный птичник, молча отшвыривая старые корзины. Три десятка людей скучилось в тесных стенах. Штокман обернулся, обращаясь к тем, кто еще оставался в подземном проходе:

– Гасите фонари. Проход слишком узок, если не поторопимся очистить ворота изнутри, нас могут перебить по одному.

Потом шагнул за порог сарая:

– Готовьте кирки. Мечники вперед. И да поможет нам Бог...

 

Часовой во внутреннем дворе беспечно коротал ночь у костра, он погиб первым, без крика – арбалетный болт прилетел из темноты, удар пришелся прямо в шею. Двор наполнился вооруженными людьми, их было не так много, решающую роль сыграла неожиданность. Ремесленники, привычные к инструменту, вонзили кирки в каменную кладку на месте ворот, скороспелая стена неожиданно легко подалась – кирпичи второпях клали неумелые солдаты. Камни рухнули с глухим грохотом.

– Измена! – завопил кто-то из имперских солдат.

Залп стрел, наугад отправленный в колышущуюся темноту, сбил крикуна, вопль оборвался приглушенным стоном. Разбуженные защитники уже выскакивали из казармы. Привычные ко всему, солдаты крепко держали оружие, паника не сразу овладела людьми Беро, однако внезапно разбуженные, они не успели надеть доспехи.

– Круши! – рявкнул Штокман.

Тридцать мятежников – рослые, сильные пехотинцы, вооруженные двуручными мечами, выступили вперед, готовясь схватиться с тремя сотнями врагов. Имперцам мешала ночь –темнота не позволяла разглядеть собственный численный перевес, редкие факелы почти не помогали. Первые ряды противников сшиблись с небывалой яростью – почти сразу упали раненые, черная в красноватом свете костров кровь растеклась по булыжнику двора.

– Бей!

Штокман снял клинок с плеча, отбросил в сторону плечевую подушечку, его оружие со свистом рассекало воздух, увлекаемый инерцией, фехтовальщик не использовал сложных финтов – они и не понадобились. Огромный клинок разрубал конечности и легко крушил кости.

– Во имя Господа!

Рычание и стоны, крики и молитвы – все это слилось в невероятный гвалт. Железо высекало искры из камня. Упавшие тщетно пытались выбраться из-под безжалостных ног, им мешала скученность, сумятица и теснота. Живых топали чужие и свои, мертвым было все равно.

Тридцатка, затеявшая, казалось, безумный бой, поредела. Трое упали, Штокман двигался чуть медленнее – из его разрубленного предплечья цевкой текла кровь. Имперцы осознав перевес, приободрились:

– Слава императору! Бей еретиков! – крикнул капитан Мориц, с меочом в руках устремляясь к Штокману.

– Сокрушим бесов! Вера! Вера! – неслось ему в ответ.

Положение штурмующих казалось безнадежным, их число пополнялось слишком медленно – узкий подземный лаз не позволял всей массой двинуться на врага.

Штокман рубился в окружении, руки его по плечи покрывала корка кровавой грязи. Один за другим упали еще пятеро бретонистов.

Мориц Беро выступил вперед, его клинок-полуторник не могла тягаться с тяжелым мечом Штокмана, зато капитан существенно превосходил раненого гиганта в скорости и ловкости. Он увернулся от удара неуклюжего клинка и поразил противника в незащищенный бок.

– Подлец! Ты зашел со стороны моего слепого глаза! – охнул вторично раненый Штокман. Он осел на землю, придерживая распоротый живот. Глаза здоровяка почернели от расширившихся зрачков, меч бесполезно валялся на земле.

– Прикончить его, капитан? – спросил один из сержантов.

– Некогда. Пусть умирает сам.

Выжившие мятежники потеснились, на лицах читалась растерянность.

– За Империю! – крикнул Беро.

Уцелевших еретиков уже окружили и теснили все более. Они уже не пытались дразнить солдат, тратя на схватку каждое движение и каждый вздох – драка шла уже не за победу, только за жизнь.

– Добивай! Не щади!

Новые повстанцы больше не появлялись из подземного лаза – по-видимому, они струсили и предпочли славной гибели бесславное отступление.

– Победа! – рявкнул Беро.

Опьянение торжеством помешало ему заметить очевидный факт – забытые всеми каменщики почти закончили разбирать склеенную яичным белком стену. Последние камни рухнули, сбив с ног солдата.

– Держать ворота! – запоздало приказал капитан Мориц.

Стрелы посыпались градом, насмерть поражая беззащитных каменщиков, но было уже поздно. Упал запорный брус, кто-то охнул от ушиба, створки медленно-медленно, нехотя и плавно распахнулись на глазах у растерянных людей...

 

За проемом ворот колыхалось море факелов – языки огня почти слились в сплошной ковер, словно под стенами форта выросло поле красных цветов. Клаус Бретон стоял в первых рядах, уже держа наготове обнаженный клинок, голову ересиарха укрывал капюшон хауберта, и стальной колпак – но его все равно узнавали по точеному профилю и яростному прищуру.

– С нами Бог! Поможем братьям!

Кто-то отбросил свой факел в сторону, освобождая руки для меча, кое-кто метнул ошметок огня в лица имперским солдатам. Толпа повстанцев ввалилась в настежь открытые ворота. Ситуация мгновенно переменилась – солдат Беро смяли числом. В тесноте могли сражаться только те бойцы, которые оказались в первых рядах, но на смену павшим мятежникам тут же вставали новые. Капитан Мориц, уже не чая победы, рванулся вперед, пытаясь добраться до зловредного Клауса.

– Это ты все подстроил, еретический пес!

Бретон только расхохотался:

– Ты прав, шавка императора-беса!

Толпа временно разъединила их, бой шел ожесточенный, остатки гарнизона форта готовились подороже продать свою жизнь – на призрачную пощаду не надеялся никто. Убитых и тяжелораненых топтала разгоряченная сражением толпа, на трупах спотыкались с бранью, покалеченные цеплялись за ноги товарищей, умоляя помочь им подняться, но уцелевшим было не до милосердия. Полусотня лучников под командой сержанта вскарабкалась на стену и попыталась сверху стрелами осыпать врага, но сумятица мешала отделить своих от чужих, залп равно поразил и еретиков, и имперцев.

– Богом в душу ударенные дураки! – взревел капитан Мориц, получив добрую стрелу в мякоть левого плеча.

Он обломил древко стрелы (наконечник так и остался в руке) и продолжал махать мечом. Кровь стекала по клинку на рукоять.

Бретон раздвинул толпу как мог, собираясь сразиться с капитаном гарнизона.

– А, это ты, бывший поп!

Мориц Беро попытался достать ересиарха мечом, но затупившийся клинок только бессильно скользил по прочному хауберту. Тьма уже рассеялась, превратилась в серые как дым предрассветные сумерки. От моря робко поднималась дымка. Над поредевшей толпой отчаявшихся и рассвирепевших людей, над грудами еще теплых тел, над скопищем битого камня и лужами бурой грязи нехотя занимался хмурый, оскверненный рассвет. Богохульства и мольбы безнадежно загубили утреннее затишье.

– Сдавайтесь, капитан. – предложил Бретон. – Хватит кровавого балагана во славу тирана.

– С предателями не договариваюсь. – отрезал Мориц Беро.

– Зря бранитесь. Если ваши люди прямо сейчас сложат оружие, их не тронут. Убитых не поднять, но кто выжил – тот выжил, мы не будем увлекаться местью. Идет такой договор?

– Не верю.

– Клянусь душой, я не лгу. Тот, кто не преследовал братьев, будет пощажен.

Беро нехотя опустил оружие, подумал, потом протянул меч-полуторник Клаусу.

– Ладно, я согласен... Эй, парни, я не стану возражать, если вы сложите оружие.

Деморализованные люди со звоном бросали клинки – на булыжник; швыряли оружие в кровь, в грязь, на истоптанную землю.

– Пропади оно все пропадом – удача отвернулась от нас.

Разоруженных пленников скопом загнали в пустой сарай. Дверь подперли колом, выставили часовых.

Четверо бретонистов, один из них брат Арно, поднесли носилки и опустили их к ногам ересиарха. Лоб Арно перетягивала тряпка, на ней уже запеклись бурые пятна.

– На носилках Штокман.

Бретон склонился над умирающим. Силач-мечник был бледен до синевы, веко здорового глаза сделалось восковым.

– Кто? – коротко спросил ересиарх.

Ответ пришел от легко раненого пикинера – тот безуспешно пытался ладонью зажать неглубокий порез на ребрах.

– Беро распорол Штокману брюхо и оставил на земле, сказал “пусть умирает сам”.

Бретон опустился на колени рядом с носилками и осторожно поцеловал раненого в лоб:

– Прощай, брат. Отпускаю тебе грехи вольные и невольные... Унесите его, и устройте получше. Как только он умрет, сообщите мне. А теперь остается сделать еще одно дело.

Вперед вытолкнули капитана. Бретон с минуту рассматривал его с холодным отвращением.

– Вы слышали все, Беро. Учитывая обстоятельства, по отношению к вам я считаю себя свободным от любых клятв.

– С чего бы это? Из-за Штокмана? Там, где дерутся, там иногда и убивают.

– Пустая отговорка.

– Для тебя сойдет и такая. Будь ты проклят, лжец и подлец! – ты ищешь повода нарушить обещания. Не трогай хотя бы моих людей – они сдались, поверив в твои обещания.

– Еще бы не поверили, у них не было выбора. Впрочем, я не собираюсь расправляться с беззащитными, печальное исключение сделано только для тебя.

Арно стоял рядом, устало опустив голову. Клаус Бретон заметил, что помощник готов свалиться с ног.

– Ты серьезно ранен?

– Нет, брат. Немного рассечен лоб.

– Тогда почему ты такой бледный?

– Я не вижу, какого цвета у меня лицо.

– Ты выглядишь больным.

– У меня все время болит вот тут – за грудинной костью...

– Если верить Нострацельсу, в этом месте живет душа. Ступай, отдохни как следует, и гони прочь мрачные мысли.

– Я уйду только тогда, когда не буду тебе нужен.

Подвели еще десяток пленных – из тех, кто попытался укрыться в укромных уголках. Ересиарх прошелся вдоль вереницы побитых, перепуганных людей.

– Восьмерых заприте вместе с остальными. Меня интересуют вот эти двое – тот и вон этот, их пока оставьте.

Один из оставленных – высокий русоволосый человек с чернильницей на шее растеряно и тоскливо смотрел на тела, кровь, изрубленные доспехи. Бретон присмотрелся к пленнику.

– Слава Господу! Рад видеть вас, Хронист Адальберт Россенхель.

Второй пленник – пониже ростом, постарше, оказался перемазан землей, словно кто-то специально растер по его лбу и щекам горсть влажной глины. С покрытого подсохшей коркой лица холодно смотрели настороженные глаза.

Ересиарх пригляделся повнимательнее и почти беззлобно рассмеялся:

– Вот это маскировка! Смойте с него грязь.

Заскрипела ворот, бадья упала в прозрачную темноту колодца, разбила гладь воды и вернулась полной. Пикинер, размахнувшись, окатил Людвига из ведра. Советник вытер с лица остатки размазанной жидкой глины, Бретон одобрительно кивнул, осмотрев результат.

– Приветствую тебя, фон Фирхоф, плут из плутов, верный пес императора-беса.

– Здравствуй, Клаус.

– Обыщите его, братья.

Пикинер тщательно обшарил одежду советника.

– У него нет гримуаров, только стилет.

– А теперь поднимите их вон на ту площадку, и капитана Морица тоже. Я поднимусь следом. Солнце взошло, ночь кончилась, пора и нам кончать затянувшееся действо...

 

Оказавшись наверху, у самого гребня стены, Бретон посмотрел вдаль, на нежно-муаровую морскую дымку, потом перевел взгляд на берег залива; в лагере императорских войск курились костры. Черные точки – солдаты в броне, словно термиты усеивали склоны холма.

– Тебя, Фирхоф, как пойманного лазутчика, следовало бы немедленно повесить на самом видном месте – повыше, в назидание остальным. Твое счастье, что ты мне нужен, надеюсь проверить, насколько ценит жизнь собственного друга император-бес. Судьба оборачивается по-всякому, наверное, этого хочет Бог. Свяжите ему руки, братья – я не хочу, чтобы он после боя затеял драку.

– Как поступить с Хронистом?

– Держите под охраной в бывшем доме капитана.

– А этого – тоже запереть? – указал кто-то на Людвига.

– Нет, пусть пока останется, у меня есть для него полезное и поучительное зрелище.

Мятежники увели Адальберта и подтащили поближе Морица Беро – при свете солнца стало заметно, что блестящая кольчуга капитана разрублена в нескольких местах; шлем потерялся, смертельно уставший комендант форта нетвердо стоял на ногах, голова его клонилась на плечо, из раненой руки и разбитого носа сочилась кровь.

Бретон задумался, потом почти вежливо обратился к пленнику:

– Я не хочу продлять расправу. Хотите оставить тьму заблуждения, капитан? У вас есть возможность раскаяться перед Богом и присоединиться к нам. Вы хороший солдат – замените мне мертвого Штокмана.

Беро только покачал полуопущенной головой – темная струйка медленно стекала по подбородку. Несколько вишневых капель упало на сапоги ересиарха.

– Это ваше последнее слово?

Беро кивнул и, с трудом выпрямившись, плюнул, стараясь попасть в точеное, правильное как у статуи, лицо мятежника. Окрашенный кровью плевок лег на воротник Бретона. Тот вытер куртку скомканной перчаткой, отбросил ее в сторону и равнодушно пожал плечами:

– Ну что ж, вы выбрали сами. Вершите справедливость, братья.

Кто-то из еретиков принес веревку, свободный ее конец прикрепили к остову разрушенной катапульты, верный Арно сам накинул на шею Беро наскоро завязанную петлю, подтянул ее потуже и отошел в сторону.

– Вы не передумали?

Комендант молчал, глаза его опустели, оцепеневшему в напряженном ожидании Людвигу показалось, что в прозрачных радужках Морица отражаются мечущиеся над фортом чайки.

– ...вы не передумали. Ну что ж, я так и знал. Столкните его со стены.

– Погодите!

– Ты что-то сказал, Фирхоф?

– Не делай этого, Клаус, не вымещай на случайном человеке злость, это плохо кончится.

– Не думаю. Впрочем, если капитан искренне оставит свои заблуждения, я готов...

– Ты ничего не понял, ты все равно будешь разбит и погибнешь.

Ересиарх равнодушно отвернулся.

  Это пустая болтовня. Кончайте его.

Морица Беро подтащили к краю парапета, тело капитана рухнуло со стены и, ярко освещенное солнцем, закачалось на веревке в пяти локтях пониже карниза. Фирхоф закрыл глаза.

– Если бы Господь остудил твой разгоряченный разум, Клаус...

– Не смей лицемерить. Обращаться к Богу надо было раньше – когда рубили руки восставшим крестьянам Риоса или жгли на медленном огне шестерых братьев в Аббевиле. Мерой за меру, по делам и возмездие.

– Ты берешь на себя право Бога. Не тебе отмерять воздаяние.

– Да ладно... Тебе не ослабить мой разум, инквизитор. Запрет на воздаяние ты и твой император относят ко всем, только не к себе. Впрочем, если ты так смел, можешь составить компанию капитану. – Бретон махнул рукой в сторону натянутой веревки, свисавшей с парапета. – Тебя повесить немедленно? Хочешь?

– Нет.

– Тогда пошли.

Клаус взял связанного фон Фирхофа за локоть и слегка подтолкнул вперед.

– Мы поговорим в другом месте.

Людвиг вернулся в разгромленный форт. Раненых убрали, но убитые все еще лежали на запятнанном булыжнике двора. Бретон провел советника в опустевшие апартаменты капитана, сел за деревянный стол и налил себе воды из кувшина.

– Есть будешь, Фирхоф? Если будешь есть и не попытаешься геройствовать, я тебя развяжу. Рад видеть старого знакомого.

– Твои злодеяния вполне способны лишить аппетита.

– Не лги мне в лицо, ты видел и не такое. Не смей изображать ягненка – кто тебе поверит?

Освобожденный от веревки советник без особого желания откусил край черствого пирога. Сухая корка горчила и отдавала плесенью.

– Я служил Империи.

– Ты служил императору-бесу.

– Ты опять ничего не понял. Абстрактной справедливости, которую ты так упорно провозглашаешь, не существует нигде. Малые не могут жить сами по себе – кролики обречены страдать в зубах волков. Империя, справедлива она или нет – дает им защиту.

– Я не против Империи, я против дурного правления, против псов, которые, стяжают и жгут, прикрываясь верой. Бог дает людям равные души, они равны от рождения.

– Ты сумасшедший, Клаус, ты увяз в ненависти. Ты ищешь мести и удовлетворения собственным амбициям, не думая о людях, которых толкнул на гибель. Легко манить малых и беззащитных призраком священного равенства, но веришь ли в него сам? Ремесла и искусство, знание, науки, песни и поэзия, прекрасные здания и статуи – все это Империя, Церковь власть императора. Если ты разобьешь прекрасное целое, разобьешь на тысячу тысяч равноправных кусков, оно исчезнет, и не будет ни целого, ни прекрасного, ни силы Церена. Справедливости, кстати, не будет тоже.

– Вы все погрязли в стяжании. Если бы я не знал, что ты инквизитор, пусть и бывший, решил бы, что ты безбожник.

– А я удивляюсь, что ты до сих пор надеешься достигнуть своей утопии.

– Если не веришь, не имеет смысла и начинать.

Людвиг налил себе пива – оно оказалось вполне ничего.

– Ты начал в разочаровании и ненависти, продолжил из упрямства. Настанет день, и ты горько пожалеешь о том, что сегодня сотворил.

– Я начал, когда мне не оставили иного выхода. Я продолжил, потому что уверен в своей правоте. Настанет день, и я увижу, как обернется судьба. Не пугай меня, я не боюсь, лучше займемся тобой и твоими делами. Как ты думаешь, инквизитор, отдаст ли твой друг император приказ обстреливать башню или дом, если мы выставим в бойнице тебя, его советника, собственной персоной?

– Не знаю. – откровенно ответил фон Фирхоф. – мне бы не хотелось проверять это на практике.

– Ага. – удовлетворенно кивнул Клаус Бретон. – хорошо, по крайней мере, что ты не врешь. Однако, как ты понимаешь сам, я в случае необходимости не остановлюсь перед тем, чтобы проверить...

– Другие предложения есть?

– Без Хрониста и без потерянной тобою способности колдовать, ты, в сущности, ничто. Если твой император-бес согласится на кое-какие мои условия, можешь считать, что ты уцелел.

– А если он откажется?

– Пойдешь вслед за Беро.

– Клаус, Клаус, а ведь я некогда спас тебя от костра...

Бретон сдвинул брови, слегка нахмурился, но лицо ересиарха не потеряло холодного совершенства, присущего статуям.

– Если Бог пожелал спасти меня и возвысить, в этом нет твоей заслуги, ты только орудие Его.

Людвиг бессильно и бесполезно пытался подобрать слова – и не мог. Его логика и логика Клауса Бретона казались несовместимыми, слишком разные принципы лежали в самой основе.

– Ты наелся? – поинтересовался ересиарх. – Если да, то заведи руки за спину, я тебя снова связываю. Вот так. А теперь пошли.

У окна ересиарх задержался.

– Арно! Что это?

Стяг императора по-прежнему вился на шпиле. Крылья золотого сокола яростно хлопали на морском ветру.

– Снимите это.

– Мы пробовали сделать это, брат, но порвалась веревка, обрывок застрял на самом острие, теперь его так просто не достать. Я искал смельчака влезть туда по крыше, но ребята не хотят ломать себе шеи ради тряпки императора.

– Дайте мне арбалет.

Бретон легко натянул арбалет, наступив в стремя, наложил болт и прицелился, Людвиг замер в ожидании – стрела бесполезно ушла в синеву. Клаус повторно натянул тетиву. Второй выстрел оказался точнее первого – железное жало шаркнуло по шпилю. Фон Фирхоф восхитился меткостью мятежника – третий выстрел ударил прямо в веревку, пеньковый конец отлетел в сторону, чисто срезанный острием. Флаг не падал – застрявшее на шпиле полотнище продолжало виться над городом.

– Добрый брат. – вмешался Арно. – не стоит ради клочка материи тратить славные болты. Я велю оружейникам к завтрашнему дню приготовить зажигательные стрелы.

Бретон кивнул.

 –Хорошо. Не забудь об этом. А ты, Фирхоф, следуй за мной...

Людвиг еще раз посмотрел на непокорный стяг и, тихо злорадствуя в душе, послушно двинулся следом за ересиархом.

– ... а теперь по лестнице вниз. Осторожно, не сверни себе шею.

Обозленный советник подергал связанными руками.

– Ты бы мне помог, добрый брат всех подряд.

– Молчи, инквизитор, молчи.

Клаус подхватил споткнувшегося пленника и затолкал его в тесную сводчатую камеру.

– Отдыхай пока.

– В таком положении? По части мер предосторожности ты стремишься далеко обогнать Трибунал.

– Ладно, у тебя не будет причины жаловаться перед лицом Господа на мое обращение. – Бретон основательно ослабил веревку на руках фон Фирхофа. – Ужин тебе принесут, завтра я скажу, чем обернется твое дело, а пока видеть тебя не могу – твое лицо напоминает мне о том, что творили в Эбертале люди, называвшиеся псами Бога.

Ересиарх ушел, снаружи задвинув засов. Людвиг содрал веревку с рук, и, как мог, устроился на полу, богохульствуя в душе.

– Дьявол бы побрал тебя, сукин сын Клаус Бретон!

Где-то осыпался песок, в углу возилась крыса. Советник закрыл глаза и решил набраться терпения – “ну это мы еще посмотрим, кто кого. И почему я больше не маг? Интересно, как обстоят дела у бедняги Адальберта?”.

Ответа не было. Людвиг терпеливо ждал в одиночестве.

 

***

 

Владыка Церена поднялся резким движением – инкрустированный столик качнулся, кристалл опасно скользнул к краю, Кунц Лохнер заботливо придержал бесценный артефакт.

Император прошелся взад-вперед по тесному пространству палатки, брови его гневно сошлись к переносице. Капитан гвардейцев почтительно молчал, выжидая, пока гнев государя слегка остынет. Гаген с досадой покосился на кристалл.

– Я смотрю туда – зачем? Вместо искомого Адальберта я вижу, как мятежники вешают верных Империи солдат.

– До поры. – хладнокровно ответил Лохнер. – мы вышибем еретиков из города.

– Ты привел этого человека?

– Да, но он не один, с ним женщина – та самая ведьма, которую пустили по следу Хрониста. Прогнать?

– Она уцелела? Это уже интересно, пусть войдет.

– Ввести обоих – ее и солдата?

– Сначала только ее, послушаем, о чем поведает женский язык. Я не прочь убедиться в надежности или ненадежности вашего человека.

– Она, не дрогнув, наврет.

– Ложь тоже может сделать истину очевидной...

 

Магдалена вступила в палатку с притворным смирением. Раскосые глаза ведьмы остро сверкали, она склонилась перед императором так низко, что концы прядей длинных смоляных волос коснулись земли. Рана чародейки, укрытая под тщательно заштопанным платьем, почти затянулась под действием наскоро сваренного бальзама, рука в лубке почти не беспокоила ее. Ведьма выглядела отдохнувшей, относительно свежей и, видимо, совершенно не боялась императора.

Гаген, как мог, придал своему круглому, не лишенному доброты лицу простодушное выражение. Колдунья жадно, на грани дерзости рассматривала правителя.

– Кто ты такая? Приказываю – говори. – бесцветным голосом произнес он.

Ведьма закатила глаза, изображая высшую степень верноподданнического восхищения, на вкус Гагена мошенница явно переигрывала, император едва не поморщился с досады. “Я думал, она умнее”. Чертовка подняла голову и затараторила:

– Я бедная женщина, бежавшая от жестоко покалечивших меня мятежников и еретиков...

– Чего ты хочешь? Награды за один лишь побег?

– Ничего я не хочу, кроме как послужить моему государю...

Не расположенный выслушивать длинные речи государь прервал ее жестом:

– Тогда что ты можешь предложить Империи?

Колдунья цепко уставилась прямо в зрачки императора. Гаген невольно испытывал неловкость – такой взгляд сам по себе был немыслимой наглостью, кроме того, он вызывал смутные опасения. “Что, если эта женщина читает мои мысли?”. Колдунья словно догадалась обо всем, она снова смиренно склонила нечесаную голову, заодно спрятав от повелителя собственное лукавое лицо.

Кунц Лохнер устроился в углу шатра и втайне от души развлекался сценой.

– Я пришла предложить государю средство поймать Хрониста Адальберта. – набравшись смелости, заявила Магдалена.

На полном доброжелательном лице императора, казалось, читалось искреннее удивление:

– А кто такой этот Адальберт и с чего ты взяла, что нам нужен какой-то Адальберт?

Волшебница стиснула сцепленные пальцы, черные пряди волос шевельнулись. “Ну чисто змеи” – ехидно подумал капитан Кунц.

– Адальберт – это тот самый негодяй, которого люди вашего величества ищут в осажденной Толоссе.

Государь Церена молча смотрел на склоненную шею женщины. “Она слишком много знает”. Кунц перехватил взгляд императора. “Прикончить ее?”. Гаген отрицательно качнул головой. Ведьма, словно почуяв опасность, подняла лицо. Азарт зажег в знахарке отвагу, в этот критический момент глаза ее дивно сверкали.

– Мне рассказал обо всем мой мужчина, солдат, которого вы посылаете в город, государь. Не гневайтесь на Ладера – он простоват, но верен вам. Я же могу указать средство, которое способно временно лишить Хрониста колдовской силы, сделав его не опаснее обычного человека. А там вы, со всею мудростью вашей, сможете поступить с ним по собственному усмотрению.

– Ты лжешь.

– О нет, мой император.

Гаген задумался. “Скорее всего, она врет, себе или мне, не суть важно. Фирхоф говорил, что эта женщина не ведьма – ее ведет лишь интуиция и упорный, изощренный самообман. Однако – ведьма она или нет – почему бы не попробовать? Должно быть, это грех, но я согрешу ради Империи”.

– Чего ты хочешь взамен?

– Все, чем мой государь пожелает наделить меня за такую услугу.

Гаген расхохотался.

– Хорошо. Ты получишь то, что запросила.

Капитан гвардейцев понимающе переглянулся с императором.

– Говори – как поймать Хрониста?

Магдалена из Тинока немного помедлила, Гаген перехватил ее взгляд – ведьма с интересом рассматривала забытый на столе кристалл, сердце опалесцирующего камня неторопливо закипало, мириады крошечных пузырьков бились за прозрачными гранями...

Император поспешно набросил на талисман драгоценное покрывало.

– Ты молчишь? Быть может, ты ничего не можешь и всего лишь попыталась меня обмануть?

– Нет, государь. Я только хочу лучше и надежнее выполнить задуманное. Могу ли я просить о некоторых необходимых приспособлениях волшебного толка?

– Говори, чего ты хочешь.

– Мне понадобится вот это.

Длинный костлявый палец ведьмы указал в сторону укрытого парчой кристалла.

Наступила пауза. Секунды уходили одна за другой и каждый думал о своем. Магдалена с ужасом и надеждой ждала ответа Справедливого. Насмешливый Кунц Лохнер прикидывал, какие-такие кары обрушатся на зарвавшуюся чертовку.

Гаген Справедливый задумчиво рассматривал перстень на среднем пальце собственной правой руки. Массивная золотая оправа, украшенная сканью, обрамляла яркий, цвета крови рубин. Камень сиял. Украшение считалось символом имперской власти. Гаген попытался повертеть перстень, но тот сидел слишком плотно.

“Я никогда не снимаю его, он врос в кожу. Чтобы снять, пришлось бы отсечь собственный палец” – некстати подумал император Церена, а потом пожал широкими плечами и повернулся к ведьме:

– А почему бы нет? Хорошо, ты получишь и мою награду, и то, что пожелала сама!..

 

Глава XXI. Искушение творца.

 

Адальберт Хронист. Толосса, Церенская Империя.

Сколько бы я ни странствовал по Империи – в который раз убеждаюсь, что нет справедливости под солнцем, и самые благоразумные и продуманные планы имеют обыкновение оборачиваться обидными провалами, в то время, как удача достается разгильдяям и дуракам.

На этот раз в пересказе обрушившихся на меня бедствий буду я краток, дабы не утяжелять рассказ подробностями мрачного толка.

Итак, Портал оказался недосягаем, ревнивый демон Клистерет, насладившись пакостью, бесследно, как и подобает бесам, исчез, а я на пару с ученым румийцем оказался в самом центре трагических событий.

Мы едва ли не кубарем скатились по крутой лестнице колокольни, торопясь исчезнуть, но еще не вполне понимая, куда же собираемся бежать. Внутренний двор крепости превратился в поле боя – свалка стояла невероятная. Какие-то равно отважные и неблагоразумные лучники, вскарабкавшись на стены, осыпали стрелами своих и чужих без разбора – не удивительно, поскольку предрассветная мгла и общая сумятица мешали сколько-нибудь удачно наметить жертву.

Рык, стон и изощренные богохульства витали над побоищем словно некая густая и вязкая субстанция – своего рода шестая стихия, если первыми пятью считать огонь, воду, землю, воздух и пресловутую грязь. Кровь, обломки оружия и отрубленные конечности, как мне тогда казалось, летели во все стороны. Бретонисты и имперцы, дорвавшись друг до друга, отводили душу, со вкусом предаваясь взаимному истреблению. Мне было не до мрачной эстетики кровопролития или полного отсутствия таковой – трудно оставаться певцом батальных сцен, если бьют-то при этом тебя самого. Одним словом, мы с Антисфеном пустились бежать, насколько позволяли теснота, свалка и яростный бой.

Кончилось все относительно быстро – я потерял из виду ученого кира, мне даже показалось, что некий до зубов вооруженный здоровяк одним ударом сбил мудрого румийца с ног. Мне с трудом удалось избежать той же участи – к сожалению моя собственная судьба оказалась гораздо хуже.

Сражаться я не мог и не умел, подходящего для этой цели оружия не было, а оставаться пассивным наблюдателем мне не позволяли рассвирепевшие рубаки. Попытка спрятаться кончилась плачевно – меня поймали вместе с полудесятком таких же наивных дураков.

Одним словом, рассвет наступил внезапно – можно сказать, солнце опрометью выскочило из-за горизонта и светлая, сияющая серебром чаша утреннего неба накрыла творящееся во дворе безобразие. Бой вскоре утих, победители воспользовались результатами победы – принялись тащить все, что попадется под руку. Меня колотили, дергали и тормошили, куда-то вели, лица вокруг менялись словно фигурки в калейдоскопе. Я растеряно смотрел на испачканного кровью Клауса Бретона, а тот с холодным любопытством разглядывал меня. Потом рядом очутился фон Фирхоф. Судя по перемазанному глиной лицу и отсутствию самоуверенности, дела у этого то ли медикуса, то ли инквизитора обстояли неважно. Мориц Беро, раненый стрелой в плечо с трудом держался на ногах. Нетрудно было догадаться, чем все это кончится, мне повезло – я не видел расправы, еретики отделили меня от остальных пленных и заперли в бывшей резиденции капитана.

Итак, я остался один, без клочка бумаги или пергамента, без пера, без стилета (его-то и отобрали в первую очередь), без надежды, без малейшей возможности изготовить гримуар. Пришлось сесть на единственный шаткий табурет и предаться бесплодным размышлениям о событиях, которые шли сами по с себе, ничуть не сообразуясь с моими надеждами и интересами.

Солнце, которое взошло так бодро, теперь утомилось и медленно-медленно ползло к полудню, комната раскалилась, в ней стояла невероятная духота. Я распахнул окно и перегнулся через подоконник – во внутреннем дворе как раз наводили порядок, тела убитых, предварительно избавив ото всего ценного, без церемоний оттаскивали в сторону за ноги, лужи стылой крови обильно засыпали песком.

Пришлось поспешно захлопнуть окно – от вида этой сцены жара в комнате как-то сразу поубавилась. Я вновь опустился на табурет и решил терпеливо ждать, как всегда уповая на обман и импровизацию – личные беды следует встречать достойно, но ни к чему выдумывать их заранее.

Должно быть, так я и заснул сидя, прислонясь спиной к стене, сказались напряжение и тоскливый страх последних часов. После полудня меня разбудил обыденный звук; в пустой комнате, меж голых чистых каменных стен монотонно жужжала мясная муха. Скорее всего, она проникла через замочную скважину запертой снаружи двери. Я от нечего делать принялся следить за маленьким летуном. Покружившись, насекомое опустилось на пол – теперь мне казалось, что это шмель, таких крупных мух не бывает. Легкое марево, невесть откуда взявшееся, мешало рассмотреть незваного пришельца; воздух в комнате словно бы двигался, образуя муаровую дымку, наподобие той, которая дрожит в знойный день над перегретым камнем.

Я мигнул – шмеля не было, на полу сидела мышь. Мышь немного подросла и превратилась в крысу; крыса повозилась, почистила рыжеватый мех и обернулась крошечной собачонкой незнакомой породы. Собака росла, вытягивалась на глазах, остроконечная песья морда обратилась ко мне, слюнявая пасть осклабилась:

– Доброго полудня, Адальберт!

Поддельная собака поднялась на задние лапы и отчасти утратила сходство со псом. Передо мною опять стоял демон Клистерет.

Бес неспешно почесал остроконечное волосатое ухо.

– Хорошо караулят – ни одного отверстия, кроме замочной скважины. Необходимость проделывать трюки с уменьшением меня не радует – от таких превращений чертовски зудит шкура.

Я встал – врага лучше встречать стоя.

– Вернемся к нашим делам. Теперь самое время посчитаться.

  продолжал тем временем бес. – Я долго ждал, пока ты станешься в одиночестве...

– Такие моменты случались и раньше. Не очень-то ты тороплив.

– В самый раз. “Одиночество” следует понимать расширительно, духовное одиночество подопечного – вот оптимальная рабочая обстановка для черта. Кстати, предвосхищая возражения – я бы на твоем месте не очень-то надеялся на помощь.

– Это почему же?

– Твой дружок-румиец убит, ученость, знаешь ли, плохая защита против отточенной стали.

Я отвернулся, испытывая в этот момент неподдельное горе. Кир Антисфен казался мне единственным честным человеком в этой круговерти плутов и рубак.

– Мне тоже жаль. – поддакнул демон. – Умный человек чаще всего является мошенником, а честный – как правило дурак. Наш бедный румиец был умным  и честным в одном лице – какая редкость, какая потеря!

– Твоя низменная природа, Клистерет, не способна на добрые побуждения – я не верю тебе. Сейчас полдень, а не ночь, кир румиец жив, фон Фирхоф поможет нам сбежать, и мы втроем еще посмеемся над вымученными хитростями демона.

Бес уже занял освобожденный мною табурет, он с достоинством сел, расправил песий хвост и положил одну когтистую ногу на другую, пародируя изнеженного щеголя. Без одежды эти ухищрения выглядели нелепо – и вместе с тем, страшно, жесткая шерсть адского пса на загривке стояла дыбом, словно пышный воротник. Демон вздохнул:

– А вот на Ренгера-Фирхофа, или как его там, я бы на твоем месте не особенно-то надеялся. Наивный бедняга Адальберт! У нашего Людвига свои неприятности – и, можешь мне поверить, они не из мелких. Как ты думаешь – кто он такой, второй твой дружок? Почему ты вообразил, что Людвиг фон Фирхоф, советник императора, второй сын графа Ороско, бывший секретарь священного Трибунала в Эбертале, он же Ренгер, он же поддельный медикус, он же странствующий богослов, он же белый маг, потерявший свою силу при сомнительных обстоятельствах, он же убийца, лжец и шпион Гагена – с чего ты взял, что этот далекий от благодушного милосердия интриган будет помогать тебе?

Я испытывал мертвую усталость, ноги не держали меня, мир потускнел, тоска навалилась почти осязаемой, плотной субстанцией. Душевный мир в этот момент слился с физическим – я не отличал воображаемое от реального, демона от человека, слова от фактов, вымысел подметных гримуаров от реальности.

Бес одобрительно кивнул:

– Верно. Ты начинаешь прозревать.

– Ты лжец. Фирхоф бескорыстно помогал мне.

– Ха! Ха! Ха! Да будь Фирхоф приличным человеком, разве стал бы он заниматься делами такого ничтожества, как ты?! Делами чужака, кутилы, бездельника? У порядочных людей достаточно собственных дел, честные церенцы далеки от бессмысленного альтруизма. Твой приятель Людвиг был послан императором Церена, чтобы заманить тебя в ловушку, схватить и доставить в Эберталь на потребу Гагену Святоше.

– Нет!

– Да, дружок, да. Ты не человек – ты machina, приспособление для исполнения желаний.

Я прислонился к стене. Бес лгал – несомненно. Скорее всего, он тонко интерпретировал факты, создавая в моем воспаленном воображении иллюзорную картину одиночества и полного поражения. Все, что я знал о природе таких существ, кричало мне – остерегайся! И, тем не менее, в этот момент я верил ему, верил как брату, как самому себе. Ненависть, отвращение и полное доверие – эта противоречивая смесь способна любого довести до сумасшествия.

– Отлично.

Демон поднялся с табурета и на задних лапах, пародируя торжественную поступь, подошел ко мне. Собачьи лапы ступали мягко, словно они принадлежали волку.

– Отлично. Я успел первым, ты моя добыча, причем на законном основании, ты ведь увел мою жену – не правда ли?

– Убери лапы.

– Это почему же? Кто ты такой, чтобы командовать? Ты, Россенхель, не здешний. Почему бы тебе не вернуться туда, откуда ты явился? О да, я дам тебе такую возможность, но, разумеется, не в одиночестве. Иные миры великолепны, это судьба – мы оба, супруги красавицы Гернот, вместе создадим Портал и вместе проделаем этот путь за Грань! Ты и я.

Клистерет щелкнул клыками, облизал тонкие черные губы розовым языком, выпрямился, стал крупнее – двухметрового роста грубая тварь, поросшая грубым мехом. Пасть лукаво смеялась:

– Ты думаешь, мне нужна была эта площадная шлюха, эта титулованная проститутка – моя жена? Нет – мне нужно совсем иное. Души – пища моя, есть души особого рода, кровь и воображение распахивают двери миров...

Я в страхе отступил в угол. Клистерет приблизился вплотную, в своем нынешнем виде эта тварь никому не показалась бы комичной – передо мною стоял неприкрытый, алчный зверь. Плоские широкие стальной крепости мышцы перекатывались под жесткой кожей, шерсть стояла дыбом, источая острый запах хищника. Узкая длинная морда волка смотрела на меня мучительно человеческими глазами – это были глаза сумасшедшего.

Я прижался к стене, помешаный демон потерял способность управлять собственной формой – он несуществующими пальцами попытался ухватить меня за отвороты куртки, но вместо этого разодрал мне когтями шею и грудь.

Теплый ток крови заставил сбросить оцепенение. Я дико заорал, холодный влажный нос волка касался моего лица, шершавый мокрый язык жадно лизал рану.

Наверное, этот крик слышал весь форт. Загремел ключ в замке, распахнулась дверь, через плечо беса я видел перекошенное лицо стража – парень и не подумал вмешиваться, его губы шевелились, исступленно и беззвучно шепча бесполезные слова молитвы. Грузная звериная туша вдавила меня в угол, сторож уже исчез, забыв запереть дверь.

Я закричал еще раз – отчаянно, без слов; моего разума уже касалось безумие.

В этот момент появился Клаус Бретон.

Я прекрасно понимал, что милосердие вождя мятежников носит весьма избирательный характер и, в целом, не ждал от него ничего доброго, но тут уж был рад ему словно ангелу небесному. По-видимому, Клаус оказался единственным, кто не побоялся схватиться с Клистеретом; не зная предыстории страшной сцены, он, не раздумывая, полоснул зверя клинком. Бес нехотя отпустил меня и повернулся к новому противнику. Шкура на спине волка распалась длинным порезом, вместо крови источая дым, но в ту же секунду края раны схватились, она почти мгновенно исчезла, не оставив даже шрама.

– Ты бы не вмешивался, Клаус. – неожиданно буднично заявил Клистерет.

Я с запозданием заметил, что пасть животного произносит слова с заметным усилием – страшное существо поневоле говорило с уэстерским прононсом.

– Провижу будущее – у тебя скоро будет множество собственных проблем. – чуть улыбнувшись волчьей пастью, пообещал Клаусу бес. – Лезть не в свое дело – в высшей степени дурной тон, к тому же этот человек для тебя бесполезен, не надейся, он не сможет изменить ни твою судьбу, ни будущее Церена.

Мне показалось, что Бретон колеблется, но он, оказывается, просто переменил тактику. Ересиарх вложил в ножны бесполезный меч.

– Убирайся, у тебя нет власти над жизнью и смертью.

– А вот и мимо, а вот ты и ошибся! – смех демона походил на мелкий судорожный лай, с желтых клыков стекала тонкая нитка вязкой слюны. – сейчас я перекушу ему глотку, клыки-то у меня настоящие, и он покорно умрет.

Зубы волка плотно взяли меня за горло, а задержал дыхание, чтобы не чувствовать вони.

Клаус, скрестив руки на груди, скептически смотрел на сцену.

– Он берет вас на испуг, Россенхель. Не верьте – это иллюзия, причем довольно пошлая. Демон по сути великий иллюзионист, но и не больше, это шут, впрочем, довольно неприятный, но совершенно безопасный.

Бес выпустил мою шею и снова обернулся к Клаусу, острые уши зверя напряглись, вибрисы на косматых щеках обиженно дрожали.

– Нет, я говорю правду. А врешь именно ты. Ты вероотступник, Клаус, и не можешь практиковать экзорцизмы.

Бретон рассмеялся, явно потешаясь над растерянностью демона.

– Вот это оборот! Черт, оказывается, пребывает в согласии с императорской инквизицией. Экзорцизм для тебя – незаслуженная честь, я не стану тратить на блошливую собаку молитвы.

Бес оскорбленно тявкнул, сходство с волком уменьшилось, предо мною на задних ногах вновь стояла обычная собака – поджарая, с линялой шкурой и источенными шерстяным клещом ушными раковинами.

Я истерически захохотал. Клаус одобрительно кивнул.

– Верно, Россенхель. Оно питалось вашим страхом, на самом деле это агрессивная, но бессильная субстанция, иллюзия, которая держится на обмане, но не заслуживает ничего, кроме презрения.

Клистерет взвыл, вой закончился утробным кашлем, собака опустилась на все четыре лапы и склонила голову, тяжело дыша; слюна продолжала капать с языка, образуя на полу аккуратную лужицу.

– Уходи. – приказал Бретон.

Пес подчинился, но переступив порог, обернулся. Желтые звериные глаза уже утратили человеческое выражение. Тем не менее, слова, которые с трудом вылаивала собачья пасть, еще можно было разобрать.

– А ведь ты скоро умрешь, Клаус. – сказал бес. – Я вижу будущее, ты умрешь и смерть твоя будет очень страшной. А когда явишься за Грань, тогда мы и поспорим о твоей душе...

Бретон не дрогнул, лишь правильное лицо его на секунду окаменело, но он тут же рассмеялся над мрачным пророчеством.

– Слуга лжи всегда остается лжецом. Что бы ни случилось со мною – я-то верую.

Демон уже исчез. Я тем временем опустился прямо на пол – не держали ноги. Проклятая собака отвозила мне слюной щеки и шею.

Клаус осмотрел меня с презрительной жалостью:

– Здорово вас потрепало. Умойтесь – вам принесут воды. Не стоило сначала связываться с чертом, а потом бояться его до дрожи в коленях. Эти твари столь же пакостны, сколь и бессильны.

Он уходил, не слушая моих благодарностей. Гордыни у этого экзорциста хватило бы на троих.

 

***

 

Весь остаток дня я провел в сумеречном состоянии души и смутной тревоге. Бес больше не появлялся, мой прежний страх перед ним совершенно исчез, но будущее оставалось неопределенным – друзья мои пропали без вести, сам я лишился свободы, а интуиция настойчиво подсказывала, что уже состоявшийся разговор с Клаусом Бретоном – далеко не последний.

Он пока ни словом не обмолвился насчет гримуаров, но я ничуть не сомневался, что ересиарху Толоссы известна моя тайна.

Я решил было, что меня выдал фон Фирхоф, но потом отказался от этой мысли – не сходилось время. Манера, взгляд, все поведение Бретона выдавали его осведомленность уже в тот момент, когда меня только-только схватили на крепостном дворе.

Должно быть, жара и тревога лишили меня сообразительности – я далеко не сразу вспомнил про ведьму Магдалену. После мучительных размышлений истина открылась мне в самом неприглядном свете: я, без сомнения, был выдан Клаусу колдуньей – чертовка спасала свою жизнь и сводила со мною счеты одновременно.

Ее на первый взгляд беспричинная ненависть имела единственное возможное объяснение – она слишком много знала о моих гримуарах и обо мне.

Кто просветил на этот счет нищую знахарку из богом забытого Тинока? Увы, ответ напрашивался сам собой – его мне подсказали жестокие слова беса. Фирхоф не выдавал меня ересиарху, но он был ключом этой интриги, без сомнения, разыгрывая искренний интерес и честную неосведомленность, он с самого начала знал обо мне все.

Я никогда не был вхож в чертоги имперской администрации, не знал имен и лиц советников Гагена, Канцелярия Короны не про таких, как я. Быть может, положение Людвига не афишировалось за пределами узкого круга высших чиновников Империи. Я сидел на шатком табурете, вспоминал Фирхофа, его отточенную манеру держаться, и уже не имел сомнений – трагического толка шутку со мною сыграл не кто иной, как собственной персоной тайный советник церенского императора.

Боже мой, как я был зол! Я, творец подметных гримуаров, чувствовал себя ничтожеством, обманутым мальчишкой, дураком. Мой гнев слегка умеряли лишь мысли о том, что дела самого Фирхофа обстояли мягко говоря неважно – Клаус Бретон не из тех, кто любит министров Империи. Я подумал, что Людвига, быть может, уже нет в живых, и моя злость беспредметна...

Но чувствовать себя обманутым от этого я не переставал. Встреча с бесом не поспособствовала умственной устойчивости, мною овладела глубокая тоска – королева всех депрессий.

Мой несчастный друг, румийский кир! – размышлял я с изрядной долей эгоизма. Ты погиб от руки фанатиков, а я – я остался без возможности получить совет от человека, искушенного в тонкостях внутренней жизни Империи. Воистину, о друзьях редко думаешь, когда они есть, и часто сожалеешь – когда их потеряешь!

В этом состоянии духа я пробыл несколько часов. Ближе к вечеру загремел ключ в замке, и снова появился Клаус Бретон. Ересиарх, кажется, был доволен, на этот раз он выглядел почти добродушно, я слегка расслабился, не переставая, однако, подспудно ожидать подвоха.

Помню, мы с ним ужинали (бретонисты, сменив солдат капитана Морица, доедали теперь желтки тех самых бесчисленных яиц, белки которых пошли на фортификацию).

Клаус держался едва ли не по-дружески, потом мы вместе поднялись на гребень стены, я снова рассматривал панораму Толоссы. К вечеру похолодало, дневная жара отступила, масса прозрачного прохладного воздуха с мора накрыла остров, потеснив и прогнав зной. Ветер с моря еще только готовился смениться ночным бризом с суши, а пока что дым костров императорской армии сносило в глубь материка. Мятежный город засыпал, обретая на краткие часы подобие безопасного покоя. Ересиарх стоял, положив руки на парапет и подставив лицо прохладному сквозняку.

– Чего вы хотите от меня? – спросил я напрямую, намереваясь использовать момент.

– Помощи. – просто ответил он. – Мне нужна ваша помощь, я знаю, кто вы такой.

– Боюсь, вас невольно обманули – “совершать невозможное возможно лишь разрушая существующее”. Я не умею творить настоящих чудес.

– Я представляю, на что вы намекаете. – охотно согласился Бретон. – Поэтому не требую от вас ни уничтожения по мановению пальца вон того вражеского лагеря на холмах, ни чумы на голову императора-беса. Мои желания скромнее – удержать этот город. Если сейчас в кампании наступит перелом, к зиме в наших руках будет весь юг Церена. Тогда есть вероятность, что на нашу сторону перейдут войска. Позже мы справимся сами, если переживем эту неделю. Прошу вас – помогите мне, Россенхель...

Я был поражен и в этот момент понял, как этому человеку удается приобретать сторонников – он не был так хладнокровно циничен, как Фирхоф, даже в махинациях сохранял своеобразную честность. На такие прямые просьбы очень трудно отвечать отказом...

– А почему, собственно, я должен вам помогать?

– Вы сами в душе хотите этого.

– Не уверен. Я далек от богословских разногласий и не вижу причин ради них проливать чью-то кровь, свою ли, чужую – не имеет значения.

Клаус кивнул, не возражая:

– А просто справедливости вам никогда не хотелось?

– А что такое справедливость? – не без умысла спросил я, надеясь посмотреть на непосредственную реакцию ересиарха.

– В Империи изрядная часть владений принадлежат Церкви, , это на руку ее формальному главе, Гагену Бесу, императору Церена.

– Не вижу, чем это плохо. Если бы эти земли принадлежали каким-нибудь Финстерам или Виттенштайнам – что бы изменилось?

– Случись война, Финстеры и Виттенштайны сражаются с врагами Церена и отряжают целые отряды за свой счет. Зато церковные доходы оседают без пользы – в виде драгоценных украшений на святых изображениях, которые тем самым превращаются в идолов.

“Что-то ты, Клаус, якшается не с имперскими баронами, а с подмастерьями медников” – не без ехидства подумал я. “Должно быть, Финстерам и Виттештайнам наплевать на преобразования Церкви.” Я из озорства решился подколоть Клауса:

– Вы не тайный атеист, случаем, а, любезный?

– Нет – я не придерживаюсь этого древнего заблуждения. – ответил он с завидным хладнокровием. – Просто пустая золотая мишура не нужна для моей веры.

– А вы не пытались обращаться со своими проектами в Канцелярию Короны, к самому императору, наконец?

Клаус надолго замолчал, внимательно рассматривая мутно темнеющий горизонт.

– Представьте себе, обращался, Россенхель.

– И что?

– Вы знаете, сколько подданных Гагена каждый год имеет дело с Трибуналом по делам веры?

– Нет. А что? Разве кто-то знает об этом?

– Я посчитал – мне было интересно. Конечно это касалось двух-трех городов – там, как-никак, на столбах аккуратно вывешивали списки осужденных.

– И что?

– Каждый год на сожжение, галеры или конфискацию имущества осуждается один человек из пятисот. Чем дольше живешь, тем менее призрачной оказывается возможность оказаться арестованным, обобранным дочиста, а то и заживо сожженным. Быть может, для вас это пустые слова. Вы никогда не знали, что такое настоящий страх?

– Знал.

– Неправда. Творец событий, такой, как вы, не испытывает безысходного ужаса – он свободен. А я знал мистических страх осуждения. Ты можешь трижды по тридцать раз считать себя невиновным, как только в дело вмешается Трибунал, тебя постараются убедить в твоей несомненной вине – у них есть для этого и хорошие богословы на жалованье и другие, менее безобидные средства.

Мне сделалось тоскливо – я прекрасно понимал, о чем он говорит, и в душе соглашался с ним.

– Так вы поможете мне? – чуть более настойчиво поинтересовался Клаус Бретон.

Эта настойчивость и незримое дуновение опасности заставили меня помедлить с ответом – сгоряча я чуть было не согласился.

– Допустим, вы победите. Что вы собираетесь изменить?

– Я хочу божественной справедливости.

– А разве у вас есть средства ее установить?

– Почему бы нет? Души людям подарил Бог. Все дело в дурном правлении – его-то следует переделать.

– Как?

Он долго отвечал мне в общих чертах, но что-то неуловимо переменилось и слова ересиарха скатывались с моего усталого разума, словно с гладкого камня капли воды. Я понял главное. Умный и целеустремленный, обойденный местом в высших сферах Церена, загнанный и преследуемый, Бретон хотел власти – для себя и таких, как он, именно это он называл справедливостью. Не знаю уж, насколько подобное было возможно, при его-то относительно скромном происхождении. Наверное, для человека, который обращается непосредственно к сфере духа, не важно, священник он или ересиарх, титул не имеет особого значения.

Правда открылась во всей красе – если Фирхоф намеревался использовать меня для защиты существующего в Империи положения, то Бретон желает принудить меня к разрушению. В этом смысле ересиарх стоил имперского советника. “Все вы одинаковы”. Клаус, кажется, тонко почувствовал изменение настроения.

– Я не тороплю, обстоятельства торопят – подумайте. Посмотрите на этот спящий город – он прекрасен и нуждается в защите, если вы не вмешаетесь, не сегодня-завтра по мостовым в залив потечет кровь.

– А если вмешаюсь – не потечет?

– Тогда в этом кровопролитии хотя бы будет некоторый смысл.

– А если я откажусь – что тогда?

– Вы не откажетесь – это невозможно.

Я отвел взгляд и посмотрел себе под ноги – с парапета вниз свисал измочаленный обрывок веревки. Мне стало страшно – это был след импровизированной виселицы. Я по-новому вспомнил Фирхофа и Беро – кто из них умер здесь?

– Простите, я не могу ответить согласием на ваше предложение. Ценю доверие, но... нет.

Разочарованный Клаус замолчал, горизонт горел тонкой оранжевой полоской прощального огня вечера.

– Вообще-то, я мог бы вас принудить... Есть средства...

– Вы не рискнете пользоваться помощью мага, которого принудили таким образом.

– Вы правы. Не рискну, конечно, нет. Однако же, я не сомневаюсь, что во время штурма, оказавшись посреди настоящей битвы, вы еще перемените свое решение. – сумрачно добавил он. – Если что, знайте, пергамент у меня наготове. Не зарекайтесь, Россенхель.

 

На этой “оптимистической” ноте и закончился мой разговор с мятежным ересиархом Толоссы. Тогда я не знал, как жестко и беспощадно разрешит судьба наш спор. А если бы и знал... Не знаю, смог ли бы я поступить по-иному.

 

А пока – пока темнело и мы относительно мирно вернулись в дом. Я решил ждать, наблюдать и искать любой случай переменить собственную судьбу. А на что еще я мог надеяться?

 

Глава XXII. Подвиги по сходной цене.

 

Хайни Ладер. Окрестности Толоссы и другие места, Церенская Империя. 

Плотная темнота южной ночи скрыла залив, звенели ночные цикады, в темноте холодным огнем горели фосфорические тельца светляков. Хайни Ладер потрогал непривычно пустой (без ножен) пояс.

– Долго еще, Бенинк?

– Придется спуститься к берегу и там еще подождать. – невозмутимо отозвался меланхоличный альвис.

Ладер перепрыгнул через некстати подвернувшийся валун; крутой склон, скудно поросший жесткой растительностью, осыпался под ногами. Близ берега сухая земля сменилась песком и россыпью мелких каменей. Море молчало, мертвый штиль превратил залив в зеркало. На четверть ущербная луна бросала на неподвижную воду скудный свет.

– Помоги, солдат. Надо стащить лодку на воду.

Маленькое, но прочное суденышко скользнуло на мелководье.

– Теперь жди сигнала.

Альвис присел на песок, настороженно вглядываясь в темноту. Хайни на всякий случай устроился лицом к сотоварищу. “Альвис всегда остается хоть на четверть бандитом”. Бенинка, казалось, только забавляла явная и недвусмысленная настороженность Ладера. Он беспечно обратился к наемнику спиной, затянутой в залатанную куртку. Пахло морем и сухой, горькой травой. Хайни сунул руку за пазуху и потрогал примотанный к телу сверток – письмо императора и маленький запечатанный воском стальной футляр.

Альвис насторожился, переменил позу – вдали, на кромке крепостной стены робко сверкнула искра голубого огня.

– Это твой знак?

Бенинк молча кивнул, ожидая продолжения. Искра мигнула и погасла, потом снова вспыхнула и мигнула четыре раза.

– Это они. Прыгай в лодку и отчаливаем.

Ладер устроился на корме предоставив альвису грести в одиночку. Нос лодки разрезал гладь залива, за бортом, в темной воде, колыхались почти невидимые в ночи пучки морской травы.

– Ты уверен, что мы плывем не в ловушку, а, Бенинк?

– Не бойся, солдат.

– Эй! Не смей говорить мне о трусости. Я просто не люблю бретонистов.

– Герцог Бродяг любит их ничуть не больше, чем ты. Гильдия ночных ребят по гроб верна нашему императору. В Толоссе на днях избран новый воровской граф – он сам родом из наших, из тех, кого вы называете альвисами, и тоже не жалует псалмопевцев.

Хайни ухмыльнулся в темноте – его забавляла своеобразная лояльность шулеров и разбойников.

– Правь точнее, не промахнись. Ты сумеешь найти эту дверцу?

– Привычка, солдат, половина любого дела. – двусмысленно ответил альвис. – Не сомневайся, нас встретят.

Громада бастиона нависла, закрывая небо. Бенинк взял вправо и убрал весла, лодки скользила по инерции, нос суденышка несильно ткнулся в дубовые доски.

– Приплыли. Теперь нужно постучать три раза.

Лаз нехотя приотворился на стук.

– Мене такел, такел и фарес.

– Лезь сюда, Бенинк. – сонным голосом отозвался страж.

– Я не сразу узнал тебя, сотоварищ. Как дела у Гильдии?

– Затягивай сюда лодку, ее нельзя оставлять снаружи. Айриш рад будет видеть тебя. – неопределенно отозвался сторожевой вор и посторонился, пропуская пришельцев.

Дверца, искусно замаскированная между выступами островного дикого камня и крепостной стены, плотно захлопнулась за их спинами. Низкий сводчатый коридор привел в комнату с глухими стенами. Сторож вернулся на свой пост, Бенинк извлек из-под одежды ключ с витыми ушками и отворил вторую дверь, крутые ступени спускались вниз, в сводчатый подвал, пахло землей, кожей и мокрой шерстью – в низкой палате почти до самого потолка громоздились разномастные мешки с краденым товаром. В узком проходе, предусмотрительно оставленном между тюками, за маленькой конторкой наподобие купеческой, сидел еще один альвис – косоглазый, со шрамами вместо ушей, постарше Бенинка. В его костюме щеголеватость гильдейского вора забавно сочеталась с неряшеством оборванца. Куртка, некогда заботливо украшенная серебром, беспечно утратила большую часть шитья, растянутый ворот обнажал перечеркнутые шрамами ключицы владельца. С немытой шеи свисал массивный, желтого металла медальон.

– Удачной тебе ловли, Айриш. – поприветствовал товарища Бенинк.

Косоглазый альвис цепко оглядел Ладера.

– Зачем привел сюда худого порча22?

– Есть дело, граф, для кодлы. Мне нужен Шенкенбах.

Альвис Айриш почесал изуродованное ухо.

– Амба настала мазу, на днях зачалили его шныри. И наш колдун слезу пролил23 в придачу.

При этом известии Бенинк, кажется, не особо огорчился, Айриш же широко ухмыльнулся, щедро обнажая блестящие крепкие острые зубы. Хайни заметил, что левый нижний клык у воровского графа рос неправильно.

– Что за дело у тебя?

– Работенка для Святоши.

Воры понимающе переглянулись и повели бойкий, но непонятный разговор; в ход пошел то ли классический священный язык альвисов, то ли усовершенствованный жаргон бандитов юга. Пару раз Ладеру показалось, что он понимает отдельные слова – смысл у них был самый что ни на есть неприятный.

Посланец императора подвигал плечами и украдкой почесал живот – сверток под одеждой изрядно мешал, юркие струйки холодного пота побежали по спине.

Айриш закончил беседу с Бенинком и обернулся к Ладеру, одарив солдата хищной улыбкой. В абрисе воровского лица нарисовалось некое подобие уважения.

– Как тебя зовут?

– Ладер.

– Я понял твою нужду, имперец. – произнес вор на правильном церенском, однако, с чуть заметным гортанным акцентом альвисов. – Мы чтим государя, который тринадцать лет назад отвратил огонь и сталь от нашего народа. Ты ищешь человека по имени Людвиг Ренгер?

– Его могут знать в Толоссе под именем фон Фирхоф или Ороско. – вмешался Бенинк.

– Ороско, Ренгер или Фирхоф – разницы нет. Мои ребята словно кошелек обшарят этот паршивый город, наводненный легавыми и еретиками, не сомневайся, искомую персону отыщут. Однако, как мы убедимся, что наш Ренгер – именно тот?

– Я знаю его в лицо.

– Неплохо, Ладер, неплохо. Тогда скажи мне – ради чего ты ищешь его? Если это месть императора, то не проще ли нам сразу принести тебе голову Ренгера в мешке?

– Нет, нет. – снова вмешался Бенинк. – Не трогай Фирхофа, Айриш, это человек императора, у нас к нему всего лишь разговор.

– Редко такое бывает, чтобы кого-то искали ради одних только слов. – ухмыльнулся бандит. – Ладно, воля Гагена – закон для альвиса, не бойся, его приведут живым. Надеюсь, и невредимым, если, конечно, этот Ренгер не вздумает устроить поножовщину с моими ребятами.

– Тебе не понадобится даже его приводить. Укажи нам место, где можно найти Людвига и, если сможешь, помоги Ладеру безопасно пробраться туда.

– Раскинем чернь24. – охотно согласился Айриш. – А теперь идите. Бенинк, проводи гостя.

Они вдвоем выбрались из подвала через укромный ход, винтовая лестница, устроенная прямо в толще стены, вывела в уютную каморку под самой крышей помпезного вида каменного здания.

– Не высовывайся в окно и не шуми попусту, товарищ. – предупредил Бенинк. – Этот дом – резиденция местного судьи. Он пять лет назад приказал слуге заделать чердачную дверь кирпичами, и с тех пор уверен, что здесь нет ничего, кроме пауков, пыли, всякого хлама и запаса старых тюфяков.

– А твой судья не боится еретических собак Бретона?

– Боится, потому и сидит безвылазно дома. Я же тебя предупредил – будь осторожен.

Хайни, не снимая сапог, улегся на голую деревянную кровать. С балдахина посыпалась потревоженная паутина.

– Долго мне придется здесь ждать?

– Жди сколько понадобится. – огрызнулся Бенинк. – Это лучше, чем штурмовать стены. Впрочем, если тебе скучно, мы можем сыграть в кости.

– Спасибо, друг, я уж лучше воздержусь. Мне нечего проигрывать, кроме чести.

– Я так и знал, солдат. Вам опять задержали жалованье.

Ладер исподтишка рассматривал альвиса. “Тринадцать лет назад тебе было примерно семнадцать, тогда я еще знал, что мне следовало бы сделать с тобою, зубоскал. Тогда я принимал таких, как ты, на кончик меча”.

Бенинк, возможно, и догадывался о потаенных мыслях ветерана гизельгеровских войн, однако, виду не подавал, он развалился на груде судейских тюфяков и погрузился в бесконечно терпеливое ожидание, свойственное хищным животным.

Вечерние облака за окном налились винным цветом. Стремительно темнело. Хайни погрузился в тревожный полусон, в котором причудливо смешивались сомнительные образы – желтый медальон воровского графа подобно маятнику раскачивался над черной водой залива, синим росчерком горел в небе таинственный портал, где-то неподалеку багрово тлел костер. Угли раскатились в стороны, словно спелые вишни. Неизвестный, обратясь к наемнику спиной, носком сапога вместо дров подбрасывал в огонь манускрипты, его высокий силуэт казался призрачным. Образы сместились, поплыли – поблизости шел яростный бой, Хайни поискал меч на поясе и не нашел, он не видел сражающихся, но знал, что опасность совсем рядом, потом лязг оружия странным образом отдалился и затих. Что-то мохнатое, бесовское – шелудивый пес или огромная птица – копошилось поблизости, жесткая шерсть задела лицо наемника, существо насмешливо каркнуло прямо в ухо:

– Вставай!

Сонный Ладер толкнул бестию в грудь и вскочил, собираясь защищаться.

– Отстань от меня, демон ада!

– Спокойно, не дерись, а то потревожишь судью. – раздался знакомый голос Бенинка. – Пора вставать, ты и так проспал да полудня. По-моему, тебя посетили тревожные сны.

– Не твое дело.

– Конечно, не мое, сам-то я давно уже не вижу снов, мои сны навсегда остались в пещерах клана. Стараниями таких, как ты, там теперь пусто, темно и на сухих костях копошатся крысы... Зато у меня есть интересные вести.

– Плохие или хорошие?

– А это как сказать. Наши ребята пару дней назад видели твоего Фирхофа живым – это раз. Он был в компании с каким-то румийским книжником и вторым парнем, высоким, русым, чертовски похожим на бродячего ваганта – это два. Накануне еретики осмелели, близ вчерашней полуночи форт взяли штурмом и с утра наподобие фрукта повесили на стене коменданта – это три. Сейчас твой Ренгер-Фирхоф сидит в крепостном каземате, уж не знаю, как он попал в форт, и что у него там были за дела, но не сомневайся – Клаус Бретон не расположен шутить с врагами и просто так никого не отпускает. Так что ждет твоего знакомого большая беда. Это четыре и пять.

– Дрот святого Регинвальда!

– Не богохульствуй, солдат. Этим ты не поможешь своему несчастному товарищу.

– Я должен вытащить его оттуда.

– Это труднее сделать, чем сказать. Ворота форта освободили от кирпичной кладки, но главные створки все время на запоре, на внутренней стене и у калитки стража, более-менее вольно пускают только людей с секретными тессерами, прочих обыскивают, едва ли ни в рот заглядывают, а если заподозрят в тебе императорского стукача, то и вовсе, не поморщась, разденут догола.

Хайни провел раскрытой пятерней по помятой физиономии:

– О-то-то-то-той!

– Ага. Они