Книго
Людмила Козинец

                                  Домовой

     ...А  летела  метель.  Высоко  за  тучами  ледяная  птица разворачивала
звонкие  крылья  и пробовала голос. На земле была тишина. Легкая, сторожкая:
лес  слушал  приближение  метели,  замерев каждой веточкой. Вот, вот, ближе,
ближе...  Уже  ощущался  тот  особый  ток  воздуха, струившегося в основание
гигантской   черной   волны   туч,   которым   всегда  начинается  серьезное
светопреставление.   Бывалые   люди  настораживаются,  ощутив  это  движение
воздуха: это совсем не ветер, но от него немеет кожа на лбу и щеках.
     Летела  метель.  Гребень  ее  волны  угрожающе  заворачивался,  пытаясь
прихватить  одинокую  фигурку  лыжницы.  Лыжница  убегала, порой оглядываясь
через  плечо  -  далеко  ли  ледяная  птица?  И  снова  работала всем телом,
прикидывая в уме: "Еще пяток верст... Успею. Надо успеть".
     Припозднилась  лыжница.  Долго  просидела  на  почте в Вихореве, ожидая
связи  с  Ленинградом.  Сидела, разморившись в тепле, дремала и представляла
себе:  вот  он  идет  с  работы,  как всегда, без шапки, белый шарф а четыре
оборота  вокруг  шеи.  И  не  удержится,  чтобы  не  прокатиться  по ледяной
дорожке.  Заходит  в  гастроном  на  углу,  а  там чтобы (бывают же чудеса?)
обязательно  апельсины  и  любимое  шампанское  "брют"  и никакой очереди. В
конце  концов  - "день рождения только раз в году". "Брют" и конфеты "Медный
всадник",  мы  их  любим.  А дальше: он входит в свой дом, неловко удерживая
пакеты  одной рукой, другой будет искать выключатель, обязательно запутается
в шарфе, помянет черта и свалит покупки на телефонный столик.
     И  влезет  в  свои  клетчатые уютные тапки, и поставит на проигрыватель
Баха,  и  будет  бродить  по  квартире,  грызть апельсины прямо в шкурке (не
помоет,  конечно  же), есть конфеты и пить шампанское из пяти бокалов сразу.
А потом - лбом к холодному стеклу и замрет.
     И тут раздастся звонок. И она поздравит его с днем рождения.
     Она  прошла  сегодня  двадцать  километров  -  телефон  есть  только  в
Вихореве.  И обратно бежать столько же, а уже половина десятого, и Ленинград
не дают.
     Телефонистка,  укутанная  в  серую  шаль,  похожая  на  колобок, грызет
кедровые  орехи  и  сплетничает потихонечку с "дежурненькой", которая, змея,
никак не дает "Питер":
     - А  я  ему и говорю - он чо нонче, глянь-ка! Мы вас ждали, гадали, все
глаза  проглядели,  все  жданки  проели,  а вы тут и возьмись, как из кистей
выпали...  Де-журненькая,  дежурненькая! Дак чо? Питер? Девушка, Питер дают,
вторая кабина!
     В  трубке  шорохи и треск, и музыка сфер. Где ты, где ты, Питер? И надо
же  такому случиться, бывает же такое в жизни - вклинилось Вихорево в Питер,
прямо  в  чужой  разговор. И лыжница, слова не успев сказать, услышала голос
своего именинника:
     - Зоечка-заечка,  звоночек,  ну,  какие  глупости!  Поздно!  Приезжайте
немедленно.  У  нас  компания  -  веселая,  в  меру  безалаберная, я без вас
пропадаю  и  непременно  пропаду,  и  это  будет на вашей совести. Вот еще -
шампанское!  Да  я  его терпеть не могу, вот как раз "брют" терпеть не могу,
мы  будем  пить  суровое  мужское  вино... Что? Ага, заечка, мне сегодня все
можно,  я  сегодня  именинник.  Ну  и  чудненько,  я  так  и знал, что вы не
покинете  меня в сей знаменательный день. И подружку забирайте! Целую нежно,
пока заочно, но вскоре надеюсь... М-м-м?
     А Зоечка-заечка мурлыкала что-то уж совсем столично-салонное.
     Ну  и  все.  Ну и говорить не о чем. "Да, девушка, спасибо, поговорили.
Сколько  с  меня?"  И  двадцать  километров  еще бежать. А вызвездило - не к
добру. А вот плакать не надо, слезы замерзают.
     Ну что ж, вдох - выдох! И пошла! Пошла!
     Летела  метель.  И  становилось  ясно,  что  не  успеть.  Один  выход -
свернуть  вниз  по реке, там в шести километрах старая заимка. Даже если там
сейчас  никого  нет,  растопка  и спички всегда найдутся, и чай, и сухари. А
захотим - так и поплачем на приволье.
     А  к  заимке-то  лыжня  бежит,  и  у  крыльца отметено - живут. Лыжница
перевела  дыхание.  Торжествующе  оглянулась на черную тучу, которая доедала
луну,-  что,  взяла?  Потом  сняла лыжи и стукнула в окно. За стеклом прошла
тень,  дверь  отворилась.  Лыжница проскочила маленькие сени и в клубах пара
ввалилась в дом. На нее тут же гаркнули густым басом:
     - Да  закрывай  дверь,  избу  выстудишь!  Дверь  захлопнулась. Лыжница,
обирая с ресниц иней, весело сказала:
     - Хозяину привет и уважение. Ночевать пустишь?
     Хозяин поднял повыше керосиновую лампу:
     - А ты ж кто такова будешь?
     - Да  бежала мимо, гляжу - метелица правит, укройте, а за приют и ласку
хорошим табаком угощу, конфетами, новости расскажу.
     Оба засмеялись - ритуал был соблюден. Хозяин сказал:
     - Здравствуйте.  Раздевайтесь,  сейчас  мы  чайку. За посул благодарен,
конфеты,  грешник,  люблю,  а  вот  насчет табаку... Сам не курю, а если вам
желательно, то попрошу на мороз - здесь нельзя.
     - Ну, нельзя так нельзя, не очень-то и хотелось. А чай?
     - Садитесь к столу, чай мигом будет. Есть хотите?
     - Нет.
     - Ну, немножко. Сало, хлеб, расколоточку сделать?
     - И расколоточка найдется? Совсем хорошо. А омулек откуда?
     - Да не из омуля. Елец мороженый.
     Хозяин  взял  маленький  туристский  топорик  и  вышел в сени. Вернулся
быстро,   поставил  на  стол  хохломскую  чашку,  в  которой  горкой  лежала
прихваченная  ледком  моченая  брусника.  Ягоды  сразу  начали  оттаивать  и
покрылись  ледяной  глазурью.  На  них  было  вкусно  смотреть, но от одного
взгляда  начинало  ломить  зубы.  Хозяин  положил  в  глиняную  корчагу круг
мороженого  молока,  похожий на гигантское эскимо. Потом, держа в руках пару
небольших   рыбин,   пристроился  на  пороге.  Разложил  ельцов  и  принялся
постукивать  по  твердым  телам рыбин обушком топора. Готовилась расколотка.
Девушка позавидовала невольно:
     - Я  гляжу  -  хорошо  устроились.  Обстоятельно.  А  говорили - пустая
заимка.
     - Она и была пустая. Припасы-то не мои. В деревне закупил.
     - А надолго сюда?
     - Эк   у   нас   неловко   получается!   Разговариваем   вроде,   а  не
познакомились. Зовут вас как?
     - Вера  я,  Назарова. Из Снежинки. Вообще-то я из Ленинграда, но теперь
вот в Снежинке. Бегала в Вихорево на почту, прихватила непогода.
     - Это я понял. Меня зовут Саша. Лискин. Из Новосибирска. Ботаник.
     - Ботаник?! А что ж вы здесь делаете в марте?
     - Это  разговор долгий. Вот, ешьте расколотку. Перчиком ее, перчиком! А
если совсем коротко - я тут башмачками заниматься собираюсь.
     - Золушкиными?
     - Как раз нет, берите выше. Венериными.
     - А...  это  такие...-  И  Вера,  соединив  пальцы, согнула кисть руки.
Построенная ею фигура неожиданно верно напомнила причудливый цветок.
     - Вот именно. Местные жители их сапожками называют.
     - Кукушкиными...
     - Точно.  Это  теперь  цветок редкий, наша сибирская орхидея. Капризная
особа,  доложу  я  вам.  А  по этому ручейку растет. Я прошлой осенью лазал,
искал.  Есть  смысл  попробовать  размножить,  расселить.  Ну  и  посадочный
материал взять - клубни, семена. Готовлюсь вот к весне. И диссертацию пишу.
     - Интересно  как. Такой, простите, если не так скажу, здоровенный мужик
- и вдруг цветочки! Хозяин хмыкнул:
     - Видно птицу по полету... Геолог?
     - Ага.
     - Такая, можно сказать, хрупкая девушка - и вдруг камни!
     - Квиты!  А  только  я  не  хрупкая.  Я  битая, мытая, катанная, в трех
щелоках вареная, тремя зимами беленая.
     Поспел  чай. Саша бросил в чайник малиновый лист, в избе запахло летом.
Вера   разомлела,   ей  тут  нравилось.  Рискнула  и  бруснику  попробовать,
захрустела непротаявшим ледком.
     Посидели   еще  немного,  поболтали.  Потом  хозяин  кинул  на  лежанку
тулупчик,  подушку  в  розовой ситцевой наволочке, а себе развернул на лавке
спальник. Задули лампу.
     Вера  разулась  уже в темноте, расстегнула пряжки комбинезона. По ногам
ощутимо  дуло,  даже  в  шерстяных  носках  стоять на полу было холодно. Она
быстро взобралась на лежанку.
     Это  было  невыразимо  приятно  -  лежать  на  теплых  кирпичах  хорошо
протопленной  печи, вытянувшись всем телом, завернувшись в овчину, и слушать
вой метели.
     Саша  еще  возился  у  стола:  он что-то забыл, вылезал из спальника, а
лампу  зажигать  не  стал  -  то ли гостью беспокоить не захотел, то ли лень
было.  Белое  окно  мерцало  в  темноте,  видимо, Саше хватало этого ровного
молочного  света. Он чем-то звякал, что-то лилось... Вера пригляделась. Саша
налил  в глубокое, глиняное блюдце молоко, разбавил его кипятком из чайника.
Потом  поставил  блюдце  на  пол, близко к подпечью. Вера удивилась: "Кошке,
что ли? Вроде не видно было".
     Наконец Саша улегся и скоро уснул.
     Вера   слишком   устала   и   намерзлась,   чтобы  страдать  по  поводу
ленинградских  событий.  Но  обида  все-таки  была,  хотя  и прозвали Веру в
институте  "железным  канцлером".  Не  очень-то она железная, вон и глаза на
мокром  месте.  Вера  плотно сжала веки, надеясь силой удержать слезы. Так в
слезах и уснула.
     И  приснилась  ей  бабушка.  А  была она маленькая, сухонькая старушка,
легкая  на  ногу,  скорая на руку, острая на язык. Бабушка смотрела на Веру,
подперев  щеку  крошечным  кулачком,  и  приговаривала:  "А  и дитя ж ты мое
горькое!  Ягодка, сиротинушка... Кто ж тебя заслонит, оборонит, пожалеет!" А
потом бабушка протянула руку и погладила Веру по щеке. И стало спокойно.
     Сон  прервался. Вера спала чутко, как любой привыкший к ночевкам в поле
человек.  Она  сразу  поняла:  сон  прервался  потому, что... бабушкина рука
легко касалась ее щеки. Маленькая, теплая, почти невесомая рука.
     Вера  расцепила  ресницы. И не удержала мгновенной дрожи, хотя крикнуть
ей даже в голову не пришло - не тот характер.
     Прямо  против  ее  лица  светились  зеленым  фосфором  огромные круглые
глаза.  Вера  с  ужасом  уставилась  в  непроницаемые  черные круги зрачков.
Какое-то  мгновение  ее  сознание балансировало на грани яви и обморока, и в
это  мгновение  на  щеке  девушки  замерла  крошечная  теплая ладошка. Потом
ладошка  исчезла,  глаза  метнулись  и  погасли.  Послышался  мягкий шлепок,
словно на пол свалился кусок теста.
     Вера  резко села на лежанке, зашарила лихорадочно по карманам в поисках
спичек.  Нашла,  торопливо  чиркнула,  осветила  угол  печи, пол... Ничего и
никого.
     Вера  спустилась  с  лежанки,  еще  раз зажгла спичку. Ничего... Только
блюдечко у подпечья пустое.
     Она  снова  забралась под овчину. Сон не шел. Но не померещилось же ей,
в  самом  деле?  Она  человек лесной, к ночным шорохам и звукам привычна. Но
эти  глаза... Разумные, осмысленные, даже мудрые... И прикосновение ласковой
руки...  Так  мог  бы  гладить щеку ребенок, жалея плачущую тетю. А ведь она
плакала, уснула со слезами. Кто же ее пожалел?
     Хозяин  поднялся  рано,  еще  и  свет  не брезжил. Вера слышала, как он
растопил  печь,  подхватил  ведра  и  вышел.  В сенях долго возился: за ночь
намело, привалило снегом дверь.
     Вера  встала,  забросила  на  печь подушку и тулуп, причесалась. Вымела
пол,  подбросила  дров  в  печь.  И  поймала себя на том, что делает это все
озираясь,  пристально  вглядываясь  в  темные  углы  избы. Ночное видение не
давало  ей  покоя.  Но загудел огонь в печи, вкусно запахло размороженным во
влажных  полотенцах  хлебом,  солеными  рыжиками,  подсолнечным маслом - мир
приобрел привычную устойчивость, реальность.
     Саша  сидел  за  столом  напротив,  ел  солидно,  крепко хрустя соленым
огурчиком.  В  беседе  выяснилось,  что Лискин большой поклонник гастрономии
как  науки,  почему  и не держит консервов. Вера поделилась рецептом пирога,
который  можно  приготовить  за полчаса. Саша заинтересовался и обстоятельно
записал  рецепт  в блокнот. Вообще этот ботаник был человеком основательным.
Веяло  от  него  уверенностью  и  несокрушимостью. И внешностью он напоминал
былинного  богатыря: широкоплечий блондин с голубыми добрыми глазами, борода
в  мелкое кольцо. Ее внимание привлекли странные действия Саши. Тот покрошил
хлеб  в  деревянную мисочку, налил молока, разболтал сырое яйцо. И аккуратно
поставил мисочку в подпечье, забрал оттуда глиняное блюдце.
     - Кошка  у  тебя? - спросила Вера, притаив дыхание. Саша глянул коротко
из-под густых светлых бровей. Ответил нехотя:
     - Нет. Не кошка.
     - Кстати,  Лискин,  почему  бы  тебе кошку не завести? - спросила Вера,
косясь  на  мисочку  в  подпечье.-  Или  собаку.  Лайку.  У  моих знакомых в
Снежинке чудные лайчата есть. Хочешь - попрошу?
     Саша внимательно посмотрел на Веру:
     - Нет,  не  надо.  Нельзя  мне  собаку заводить. А ты лучше вот что мне
скажи...-  Он  помедлил, словно подбирая слова.- Не знаешь ли, есть в округе
старые   деревни?   Ну,  может,  брошенные,  из  тех,  что  неперспективными
называют. Или дома очень старые, откуда хозяева выехали?
     - Старые  дома?  Что-то  и не помню. Постой, в Вихореве есть улочки, на
которых  еще прошлого века пятистенки стоят. Некоторые заколоченные, хозяева
в город подались. А на что тебе?
     - Надо.- И Саша снова посмотрел на мисочку.
     Тайн  Вера  не  любила. Всяких там разговоров вокруг да около, намеков,
экивоков. Поэтому спросила прямо:
     - Лискин,   что  ты  мне  мозги  пудришь?  Какое  отношение  к  кошкам,
орхидеям,  старым  домам  и ботанику из Новосибирска имеет вот эта мисочка с
молоком?  И  кто  в твоем доме по ночам смотрит большими зелеными глазами? И
вообще, что происходит?
     Лискин    только    ресницы   опустил.   Ресницы   оказались   длинные,
трогательные.  Помолчал, поразглядывал Веру, попереминался с ноги на ногу. И
сказал тихо:
     - Ботаники  из  Новосибирска - люди странные, и мало ли что им в голову
взбредет.  А  геологи  из  Снежинки  -  большие  мастера задавать вопросы. А
молоко  в блюдечке... Ежик у меня живет, понятно? А зеленые глаза геологу из
Снежинки пригрезились. Ясно?
     - Ежик!  Ежики,  между  прочим,  по  ночам  топают!  - гордо и обиженно
сказала Вера.
     На  том  и расстались, друг другом чуточку недовольные. Побежала Вера в
Снежинку,  где  ей  попало по первое число за долгое отсутствие. Неделю Вера
воображала   себя   обиженной   насмерть   всей   мужской   половиной   рода
человеческого.  С  таким  настроением героини романов уходят в монастырь или
уезжают  на  дальние  стройки.  Но  монастыря поблизости не оказалось, ехать
дальше было некуда, а Вера явно не годилась в героини романа.
     Поэтому  в  ближайшее  воскресенье  она  запаслась сгущенкой, компотом,
мукой,  маслом,  яйцами, ванилином, корицей и побежала к Саше - печь пирог и
мириться.
     А  Саши  дома  не  оказалось.  Вера  - человек бывалый, где люди прячут
ключи,  ей  известно.  Она  пошарила  за  дверным  косяком  и вынула большой
железный,  тронутый  ржавчиной  ключ.  В  этом  краю  люди запирают дверь от
росомах  и  рысей,  поэтому  Вера  не спрашивала себя, прилично ли входить в
отсутствие хозяина. Она оставила у порога лыжи, в сенях обмела одежду.
     В  доме было чисто, вода в ведрах имелась, печь протоплена. Вера вымыла
руки  и  принялась  стряпать.  Скоро  в  дому  запахло  разогретым  маслом и
ванилью.
     Вера  загнула  пирог  на четыре угла и посадила его в печь. Остался еще
кусок  теста, и Вера налепила маленьких пирожков. Они испеклись быстро, пока
девушка  отмывала  стол  и  посуду.  Постелила  на  столе льняное полотенце,
высыпала на него пирожки, поставила чайник и присела отдохнуть.
     Что-то  Саши  долго  нет.  С одной стороны - хорошо: пирог поспеет, чай
настоится,  хозяину  с  мороза  радость.  А с другой,- обидно будет, если не
увидятся.  Вере  хотелось  поговорить  с  Лискиным.  Обстоятельно, за долгим
чаепитием.  На  глаза  попалась  мисочка  в подпечье. Она была пустой и сухо
блестела.  Повинуясь  какому-то  безотчетному  движению души, Вера разбавила
теплой водой сгущенку и налила в мисочку.
     А  потом  пришла  пора  пробовать пирог. Вера выскочила в сени, большим
ножом  наколола  лучинок. Открыв заслонку печи, осторожно воткнула лучинку в
румяную корочку. Нет, еще не готов.
     Вера  вернулась к столу. Тихо как! Сюда бы ходики или сверчка. Впрочем,
тишина  этого  дома уютна, дом был живой, хотя Саша явно обходился минимумом
комфорта. Но в этом доме была душа. Не исключено, что питалась она молоком.
     Вера  фыркнула  при  этой  мысли  и отыскала глазами мисочку. Посудинка
была пустой. Так.
     Девушка  уже  начала  привыкать  к  таинственным событиям. Ведь снова в
этот  дом  ее  привело  любопытство.  Маленькая  тайна  Саши,  его нежелание
прояснить непонятное.
     Вера  потянулась  за  пирожком.  Пирожки  уже  отмякли под полотенцем и
задышали, источая ароматный парок.
     Но  рука  девушки  замерла над румяной горкой. Из-под стола протянулась
крошечная  серая  лапка,  мгновение помедлила, ухватила пирог и утащила. Это
было  смешно  и  совсем  не  страшно.  Вера затаила дыхание. Под столом было
абсолютно   тихо,   но  ей  почему-то  показалось,  что  пирог  неизвестному
похитителю  понравился.  Скоро  она в этом убедилась. Лапка появилась снова.
Но  взять  следующий  пирожок  было  несколько труднее, и лапка вытягивалась
напряженно. Нет, не получается.
     Вера  уже  успела  рассмотреть, что, собственно говоря, это не лапка, а
крошечная  рука,  поросшая  серебристой  шерсткой, с голой темной ладошкой и
даже с ногтиками. Рука гнома?
     Гному  пришлось вылезти из-под стола. Над столешницей сначала появилась
лохматая  макушка,  потом  вторая  рука,  ушки пенечками, а затем показалось
лицо.
     Грустная  мордочка,  несколько  темнее рук, с розовым кожистым носом, с
большими  блестящими  глазами.  Вера  сразу  узнала  эти глаза. Гном Веру не
замечал.  Все  его  внимание было сосредоточено на пирожках. Он взобрался на
стол, уютно уселся, обеими руками взял пирожок и блаженно засопел.
     Вера  никогда  не  видела  подобного  существа.  Оно очень смахивало на
мультипликационного   героя   -   что-то   вроде  Чебурашки.  Существо  было
обаятельным, забавным, милым. Вера разглядывала его с улыбкой.
     Гном  почувствовал ее взгляд, поднял мордочку. И замер, зажав в ладошке
остаток  пирога.  Он  не испугался, ничуть. Но его немыслимые глаза смотрели
на  Веру  вопросительно  -  мол,  кто ты и не обидишь ли? И Вера заговорила,
смягчая голос, пустив в ход самые бархатные обертоны:
     - Ну  что ты, маленький? Что ты так смотришь? Я тебя не обижу, хороший.
Что ты такое, что за чудо? Откуда ты такой взялся?
     Существо   склонило   голову,  прислушиваясь  и  вроде  даже  собираясь
ответить.  Кстати, Вера бы совершенно не удивилась, если бы раздался в ответ
тоненький голосок. Но гном только вздохнул.
     Вера  осторожно  протянула  руку.  Гном  не  убежал, но под серебристой
шкуркой  явственно прошла дрожь. Он был готов улизнуть. Вера взяла пирожок и
протянула  его  существу,  продолжая ласково приговаривать. И маленькая рука
нерешительно протянулась навстречу.
     Через  час  появился Саша. И застал в своем доме идиллию: запахи сдобы,
тепло,  тишину.  Веру,  на  коленях  которой  посапывал  сытый  и  довольный
"Чебурашка". Вера гладила тугое пузико, а гном тихонько урчал.
     - Да,-  сказал Саша,- это удивительно. Оказывается, геологи из Снежинки
- хорошие ребята.
     - Т-с-с-с, тихо,- зашипела Вера.- Видишь же, спит.
     Саша  забрал  теплое  потяжелевшее  тельце,  отнес  его  на  печку. Они
беседовали  вполголоса, часто оглядываясь, словно в доме спал ребенок. Саша,
ублаженный вкуснющим пирогом и чаем, стал намного сговорчивее.
     - Слушай, Лискин, что это такое и где ты его взял?
     - Что  это?  Видишь  ли,  Вера, это называется Кузя, а по происхождению
оно - самый настоящий домовой.
     - Ну тебя, Лискин, я же серьезно.
     - Да  я  тоже.  Ну,  хорошо,  я наелся, дела сделаны, Кузя спит,- можно
поговорить подробнее. Только предупреждаю, история долгая.
     - Давай долгую.
     - Ну  так  вот.  Я  собирался  в  эти края. Никого я тут не знал. А мой
приятель  родом  из  этих  мест. Вот и подсказал, чтобы остановился я пока в
избе  его  бабушки,  которую  буквально  на  днях он забрал из деревни. Одна
старуха  осталась.  Пришел  я  к  ней за ключом. Рассказала она мне, как дом
найти,  поклоны и приветы перечислила, а потом и говорит: "Виновна я сильно.
В  город  уехала.  Внук  тут,  правнук,  да  и  житье легче. А только дом-то
бросать  негоже.  И  домовика  жалко,  погибнет  ведь,  сирота горькая. Одна
надежда  -  домовик  смышленый,  может,  переберется к кому. Хозяи-и-ин был,
отрада.  Молоко  у меня по четыре дня не скисало, козушка здорова да гладка,
хорь  ни  в жисть в курятник не лазал. Уж ты домовика покорми, поприветь. Ну
и... повинись за меня".
     Саша налил себе еще кружку чаю.
     - Я,  конечно,  все  это  выслушал,  пообещал,  ключ  забрал  и  отбыл.
Добрался  до места ночью. Дом отпер, вошел, и холод меня пронял. Дом нежилой
недавно,  а  запустение:  плесень, паутина... Ладно, думаю, переночую, а там
видно  будет.  Улегся.  И  слышу  -  плачет  кто-то.  Ну точно, как ребенок.
Больной  ребенок.  В  жару  они иногда вот так лепечут. Ну, я встал. Фонарик
зажег,  осмотрелся.  Нет  никого. Думал, почудилось. Лег. Снова плачет. Часа
два  искал,  весь  дом  перерыл.  Наконец  за печкой, в груде тряпья, нашел.
Испугался  сначала:  я  ведь  хоть  и ботаник, но про животных тоже кое-чего
понимаю.  А  тут такое. Но тогда не до рассуждений было. Жалко стало. Взял я
Кузю,  укутал  как следует, горячим молоком напоил. Отогрелся он, притих. По
дыханию  слышу - уснул. Разглядел я его, точно - не видел такого никогда. Но
в  то  же время знакомое что-то почудилось. Дня через два лучше ему стало. Я
его  малиной  поил,  липовым  цветом. Такое существо оказалось - все покорно
глотает,  а  глазища  жалостные  и смотрит, словно просит: не бросай меня, я
маленький,  плохо  мне.  Ну  как  же  бросить? Перебрался я сюда, заимку эту
отмыл,  протопил,  обиходил. И зажили мы вдвоем. Кузя поправился, потолстел,
шерстка  заблестела.  Пробовал я кошку принести, думал - компания ему будет.
А  кошка  только на порог - шерсть дыбом, из ноздрей чуть не искры. Фыркает,
горбится.  Не  стала  у  нас  жить, ушла. А я все пытался определить, что за
фрукт - Кузя. Книжками обложился. И вот есть одна бредовая идея...
     - Лискин,-  перебила  Вера,-  а  почему ты его домовым зовешь? Ясно же,
что это либо какое-то редкое животное, либо вовсе неизвестное.
     - Тут  не  все  так  просто,  Вера.  Я  много  читал,  думал. Что такое
домовой?
     - Мне  кажется,  что  это  символ.  Ну,  образное  воплощение домашнего
очага,  мира в семье, покоя, уюта. Когда в доме все идет наперекос, говорят,
что  домовой  рассердился.  Говорят,  он  не  любит  плохих  хозяек, бьет им
посуду,  портит  продукты. Но это же понятно: если хозяйка плохая, так у нее
и  посуда  из рук валится, и молоко в плохо промытом бидоне или невыжаренной
корчаге киснет. Какой уж тогда в доме покой и уют?
     - Это  все  правильно.  Но  это  у тебя от начитанности, от литературы.
Домовой  --  символ.  Но  в  фольклоре он обрисован как реальное существо. Я
когда  этим заинтересовался, много баек всяких прочитал. И постепенно у меня
сложился  образ,  похожий  на  Кузю.  Живет  вот  такое  в доме, его кормят,
стараются  не пугать. Кузя понимает, что от людей зависит его хорошая жизнь,
поэтому   старается  не  нарушать  равновесия.  Может,  бродит  по  ночам  в
курятнике  и  конюшне,  хоря  и  ласку  отпугивает.  Образ жизни у него явно
ночной,  глаза-то  какие.  Вот  такой  симбиоз  получается. А существо очень
неглупое,  в  тех  же  сказках  описано,  как  домовой умудрялся получать от
хозяев все, что ему было нужно.
     - Но что же это такое, Саша? Я и не слышала никогда о таком существе.
     - Ну  как же не слышала, о домовом-то знаешь? А другого названия у него
нет.
     - Но   по-научному   оно  как-то  называется?  Или  науке  такой  зверь
неизвестен?
     - Не  называй его зверем. Хотя он будто и животное, но мне все кажется,
что  много  больше,  чем животное. Я вот теперь на каждый такой дом смотрю и
думаю  - а если и там жил маленький домовой? А домов таких все больше, целые
деревни  пустеют.  Можем  потерять весь народец, даже не открыв как следует.
Да и сколько можно терять? Пора и спасать.
     - Да, Саша. Я помогу... Я буду искать.
     - И  мне очень приятно, что Кузя тебя признал. Он бы к плохому человеку
на  руки  не  пошел.  Не  из-за  пирогов  же,- он у меня сытый. Чуткое очень
существо...
     - Как дитя.
     - Потому  мне  и не понравилось, когда ты его зверем назвала. Знаешь, я
читал, что в одной деревне домового даже говорить научили.
     Они  замолчали.  На  лежанке,  укрытое  пуховым  платком  Веры,  сладко
посапывало серебристое существо.


     Морская  пена:  Фантаст.  повесть  /  А.  В.  Дмитрук. Передай другому:
Фантаст.  рассказы  / Л. П. Козинец. Земля необетованная: Фантаст. повести /
В. А. Заяц.- К.: Молодь, 1987.- 344 с.
     Стр. 153-164.


--------------------------------------------------------------------
"Книжная полка", http://www.rusf.ru/books/: 21.07.2003 15:14

Книго
[X]