Книго
Людмила Козинец

                            Сегодня и ежедневно

     Мне   тридцать   лет.   Я   не   замужем.  Не  могу  сказать,  что  это
обстоятельство очень меня огорчает, но мама беспокоится.
     - Ты  вгонишь  меня  в  гроб!  -  И  мама вылущивает из пачки очередную
беломорину.
     - Ты  памятник,  сухарь,  мумия! - И мамин синий халат падает с ее плеч
туникой Антигоны.
     - Я в твои годы... - Халат летит вокруг мамы плащом Марии Стюарт.
     Про  мамины  годы  я  все  хорошо знаю. У мамы тогда были мечты и много
свободного  времени. У меня нет ни того, ни другого. Жизнь моя полна смысла,
дел  и  друзей.  Но замуж пора. Я хочу иметь ребенка. А ребенку нужен отец -
друг и учитель.
     Есть  у меня приятельница, которая обожает свадьбы, разводы, крестины и
похороны.  Я  бы,  может,  и  постаралась  обойтись  без  ее  услуг,  но она
просто-напросто  явилась  ко  мне однажды вечером с мужем, школьным другом и
кактусом  в  горшочке в качестве презента. На него приятно было посмотреть -
пузатенький  сизый  шарик,  усеянный  золотистыми  цветочками. Школьный друг
тоже  оказался  ничего:  этакий  надежа-мужик с необъятной грудной клеткой и
добрыми голубыми глазами.
     Словом,  встретились  мы  на  следующий день, и еще, и еще. Очень скоро
выяснилось,  что  наша  совместная  жизнь вполне возможна. Я-то могу ужиться
даже с гремучей змеей - характер такой.
     Как-то   хорошо   виделось:   Владимир  в  домашнем  халате,  уютный  и
умиротворенный,   на  коленях  сын  и  дочка,  жена-обаяшечка  в  горошковом
фартуке. Я? А что...
     Мама  упорно  допрашивала  меня по двум пунктам: люблю ли я Владимира и
любит ли Владимир меня.
     Я ответила:
     - Мне тридцать лет.
     Мама плакала.
     А  сегодня  я  жду  предложения  руки  и сердца. Довольно спокойно жду.
Недобрый признак.
     Уличное  кафе  у озера, две каменные ступени в сад, в воде притворяется
восковым  одинокий лебедь. Декорация для оперетты. А вот и премьер. По серым
ступеням  идет  человек  лет  восемнадцати  в  белесых застиранных джинсах и
расписной  маечке.  Прижимает к груди лохматый сноп незнакомых белых цветов,
что-то  уж  слишком романтичных для его ехидной длинной физиономии и дерзкой
ухмылочки. Он мне сразу не понравился.
     Он  шел к моему столику. Скажу - занято, тем более, что Владимир сейчас
будет.  Но он ничего не спросил. Встал у столика и уставился на меня. Просто
стоит  и  смотрит.  Я  приняла  величественную  позу,  вспомнив  маму в роли
королевы  Елизаветы.  И  тогда  он  раскрыл  руки  над моей головой. На меня
обрушился  дождь  белых влажных цветов, что крайне отрицательно сказалось на
состоянии  моего  костюма.  Падая, цветы перевернули чашку, кофе пролился, и
погибли навеки сливочные замшевые туфли.
     Я  взвилась.  Я  сгребла  холодные стебли и ткнула их в длинную ехидную
физиономию.  А  он  перехватил  гневную  руку и поцеловал, даже чуть укусил,
запястье. И это было унижение.
     Я  бежала  по  улице  и  тоненько  подвывала  от  злости.  За поворотом
уткнулась  в  необъятную  грудь  Владимира, и мне пришлось объяснять причины
такого  моего поведения. Володя ничего не понял да и не пытался. Он прогулял
меня  по  набережной,  помог  отмыть  в  фонтане туфли и накормил мороженым.
Закончился  вечер и вовсе неплохо: я благосклонно выслушала предложение руки
и сердца, сказала: "Да" и подумала: "Все!"
     Мы  шли  по темным улицам, осторожно и некрепко целовались. Возле моего
дома  Владимир  принялся  исполнять  обряд  прощания.  А  меня вдруг окатило
колючей  волной  беспокойства.  И  неспроста.  От светлого пятнистого ствола
платана  отделилась  змеящаяся  гибкая тень. Еще не увидев - кто, я поняла -
он.
     Он  шел  на  руках. Тощие ноги в вельветовых эспадрильях смешно торчали
из  штанин, на щиколотке левой тускло блестела плоская цепочка. Он подошел к
нам, шаркнул ладонью по асфальту и грустно сказал: "Добрый вечер!"
     Я  окаменела.  Владимир  растерянно  посмотрел в серьезное лицо у своих
ног  и, заикнувшись, ответил: "Добрый..." Они затеяли этакий легкий светский
разговор,  уместный где угодно, но только не в данной ситуации. Через минуту
я уже ненавидела обоих.
     Я  прибежала  на  свой  третий  этаж,  выключила телефон, разбила новый
кофейник  и  поняла,  что  нервы надо лечить. На душе было странно: словно я
выиграла  в  лотерею  рояль.  Девать мне его некуда, не люблю его с детства,
ради престижа держать гордость не позволяет, а отказаться - жалко.
     А  потом  прошел  дождь, и все изменилось. Ну, в самом деле, привязался
какой-то  хулиган, он еще из детского возраста не вышел, я же ему в принципе
в матери гожусь. Ну и что?
     Побежала  я на работу бодрая и ненакрашенная. Утренняя толпа единодушно
приняла  меня в свои ряды. На углу улицы Горького вращался медленный людской
водоворот.  Мой вчерашний знакомый возник передо мной, как остров. Толпа его
удивленно  обтекала,  люди оглядывались. Он шел, глядя поверх голов. В левой
руке  он сжимал огромный красный цветок, а правой тащил за собой громыхающую
тележку,  на  которой  стоял  алюминиевый  молочный  бидон.  К  бидону  были
привязаны  воздушные  шарики  - штук десять. Улизнуть я не успела. Он прошел
мимо,  автоматическим  движением  выбросив  руку  с цветком. Я взяла цветок.
Смешно  мне  было.  Было  мне  грустно.  Я  не  люблю  клоунады. Наверное, я
немножко  зануда.  Мне  всегда  неловко,  когда  человек  надевает  на  лицо
ухмылочку  типа  "гы"  и  старательно  корчит  из  себя  шута.  Я  не верю в
искренность  этого  состояния,  я  вижу  за  ним  лишь  позу,  смирение паче
гордости.  Я не верю в глубокий смысл, якобы заложенный в клоунаде, в бездну
чувств  и  переживаний, спрятанных под маской коверного. Недостойно человека
прятаться  за  колпак  с  бубенцами  и  пискливым голосом вякать оттуда свои
декларации, имея фигу в кармане. Есть что сказать - скажи по-человечески!
     Рабочий   день   не  удался.  Я  не  могла  сосредоточиться,  не  могла
придумать,  как  мне  отвязаться  от этого долговязого несчастья. Он же меня
просто  компрометирует.  И  что  подумает  Владимир?  Это была очень дамская
мысль,  и она мне так понравилась, что я даже вытянула шею, изобразив гордую
посадку головы. Шея заболела.
     А  быстро  он  меня запугал: я летела домой, боясь поднять глаза, боясь
снова  увидеть  эту  нескладную  фигуру в белесых джинсах. Захлопнула дверь,
прислушалась:  тихо. Но он оказался упрямым: он мне приснился. В белом фраке
и цилиндре, верхом на жирафе.
     Утром  позвонила  Иришка.  Она  долго  и  радостно  объясняла,  как это
замечательно  -  две  оборки и кружевная прошва. Я жевала бублик и что-то не
могла проснуться.
     - Иришка,-  наконец  удалось мне вставить словечко, - слушай, а в нашем
зоопарке жирафы есть?
     - Что?
     - Жирафы.
     - Не знаю. А на кой тебе?
     - Хочется. Оно длинношеее и оранжевое.
     Иришка перешла на конспиративный шепот:
     - Вы что, с Володей поссорились?
     - Еще нет.
     - А будете?
     - Обязательно.
     На  лестничной площадке сидела очаровательная колли. Она уныло смотрела
на  меня,  явно  не  одобряя  всю  эту историю. Она с брезгливым отвращением
держала  в  пасти длинный гибкий стебель, на котором хрустально покачивались
колокольчики.  Бедная собака. Я забрала у нее цветок, и колли улыбнулась мне
благодарно. Потом она убежала.
     Над  городом  -  синее  до звона небо, и так холодно и чисто, и клены в
золоте  и  кармине.  И сыплются, сыплются листья, царапают, скребут небесную
твердь,  гравируя  на  ней  перистые  облака.  А на работе у меня горит план
третьего  квартала,  и я сейчас пойду его спасать. Колокольчики пахнут росой
и ночью.
     В  десять  часов  позвонил Володя и сообщил, что в загсе с двух до трех
перерыв. Очень приятно. Пусть перерываются.
     После  обеда  шеф  собрал  совещание. Все отчаянно скучали и смотрели в
окно,  где в ультрамарине неба купался алый хвостатый змей. Потом змей резко
дернулся и спланировал в парк. И под окном грянула серенада.
     Шеф  замер.  Потом солидно откашлялся, надел очки и двинулся к окну. На
асфальте  сидели  трубадуры  проспектов,  они  же менестрели подворотен. Две
гитары,  скрипка,  сакс - кошачий концерт! Моя знакомая колли сидела рядом с
трубадурами  и  страдальчески морщила нос. Наши бравые сотруднички висели на
подоконниках.
     В  кабинете  шефа  пахло  грозой  и валерьянкой. Отпаивали меня. Иришка
бегала по коридору и кричала:
     - Их милиционер увел! За что, спрашивается!
     Шеф  испуганно  отпустил  меня  домой.  Мне это было просто необходимо.
Реветь я люблю с комфортом.
     К  вечеру явился Владимир. На предмет выяснения отношений. Он смотрел в
пол и бормотал:
     - Ты не думай, я все понимаю... Но это ...несолидно. Иришка...
     Я  молчала:  не  люблю  оправдываться.  И сцен не люблю. Володя отбыл в
растрепанных чувствах, и я поняла, что пришел мой черед выяснить отношения.
     Я  сложила  из  бумаги  голубя,  написала  на  плоскости  крыла:  "Надо
поговорить"  -  и запустила с балкона стремительную птицу. Голубь спикировал
в лужу, а за моей спиной раздался спокойный голос:
     - Кофе бы, крутого и сладкого...
     Он  сидел  на  тахте с ногами, и глаза у него были рыжие от нахальства.
Ну  что  мне  оставалось  делать?  Я  пошла  готовить  кофе. Сахару я ему не
положила. Положила соли. Немножко.
     Разговор  не  получился.  Мой  гость начисто игнорировал вопросы вроде:
кто  он  такой,  откуда взялся и зачем издевается над совершенно незнакомыми
людьми.  Зато  в пять минут выяснил, что я не люблю Гофмана, а люблю Гоголя,
что  обожаю  жареную  рыбу  и голубой цвет, что грибов собирать не умею, что
хорошо танцую, но давно не было случая. И тогда он закричал:
     - Надевай наряды! Самое голубое в мире платье!
     И  мы  вышли в город. На улице Горького падали каштаны. Я шла об руку с
дерзким  красивым  мальчишкой  и  думала, что он притворяется. Совсем ему не
восемнадцать  -  все восемьсот: самоуверен и спокоен. И глаза что-то мудрые.
И  хулиганит  не от избытка здоровья, а с каким-то смыслом. И что-то я такое
о  нем  слышала  или  читала.  Вот  только не вспомнить что. А он прижал мой
локоть и шепнул:
     - Смотри...
     И я увидела.
     На  ярко  иллюминированной  площади  был бал. Негромкий ситцевый балок.
Южный   белофрачный  оркестр  играл  меланхолическое  танго.  Это  было  так
неожиданно и хорошо, что я растерялась.
     - Что это?
     - Это ежегодный осенний бал текстильного комбината.
     Мимо    плыли,   следуя   причудам   мелодии,   юные   текстильщицы   в
умопомрачительных  сатинах.  Ах,  мне бы такое летучее, текучее платье и вот
такие туфли, похожие на гоночную яхту! И я тоже хочу танго!
     Оркестр  закончил  мелодию  изящным  росчерком  и без перерыва задвинул
что-то  из  раннего  Пресли.  Ситцевый  бал  слегка  окаменел.  А  в сияющем
ртутными  лампами  кругу  оказались  я  и  мой  спутник.  Я  потеряла всякое
представление  о  времени  и  пространстве.  Как  хорошо, что у меня сильные
ноги,  как  хорошо,  что  у  меня  поставленное дыхание. Как хорошо!.. Танец
кончился.  Народ  смотрел  на  меня слегка ошеломленно. Сильна старушка! И я
сбежала  под  старый  каштан, который немедленно выдал мне в награду хрупкий
охристый  лист  и  сияющий  гладкий  орех. На гранитном парапете, защищающем
дерево  от  бурной  городской  жизни, стоял высокий тонкий стакан. В стакане
плавала  звезда.  Она  была зеленая и пахла мятой. Я выпила колючий напиток,
отчетливо сознавая, что настоен он на приворотных травах и моей погибели.
     Меня  осенила  тень  старого  дерева.  Она легла на плечи ржаво-розовым
атласным  плащом,  лунным  бликом  сверкнула  на  вороте  рубашки,  зашумела
плюмажем на шляпе. Как гладкокожий каштан, закруглился в руке эфес шпаги.
     Я  кинула  за  плечо край плаща, чуть стукнула каблуком, чтобы услышать
звон шпор. Я растворилась во мраке. Я ждала.
     И  тень  каштана,  как  занавес,  пала. На сцене двое - Он и Она. Она в
золотом  кованом платье, в короне солнечных кос - Она была Осень. Он в белых
джинсах  и  серебристом  гольфе  -  Он был Снег. На бледном злом лице углями
цвели тонкие губы. Он снял со своих плеч ее янтарные руки. Она молила:
     - Не уходи! Если ты уйдешь - я погибну...
     - Глупая. Если я приду - ты погибнешь. Я сожгу тебя.
     - Не уходи, я люблю тебя.
     - Оставь,  надоело.  И  лето  прошло...  Ты  становишься невыносима. Ты
заставляешь меня быть грубым.
     И он оттолкнул ее! Я увидела, как на рыжие косы полосой лег снег.
     Тогда  я  вышла  на  свет, и между мною и Снегом легла на асфальт узкая
длинная перчатка.
     Снег   отпрыгнул.   Выругался,   хищно   изогнулся,  глядя  на  меня  с
ненавистью.  В  его  руке  тускло  бликовал плоский пистолет. Шпага радовала
руку.  Я  перехватила  ее  за  клинок  и метнула, как копье. И мир обрушился
стеклянным грохотом.
     Я  долго  пыталась  понять,  почему, чтобы быть человеком, надо быть не
собой. Я звала Осень.
     Утро  за  окнами  моего  дома.  У  разбитого  зеркала лежит пистолет со
знаком качества и клеймом фабрики "Малыш".
     Очень  болит  голова,  противно  пахнет  мятой.  Звонок в дверь. У меня
затряслись ноги, и, зажав сердце рукой, я побрела открывать.
     На  пороге  стоял  Владимир.  Он  был  в  бархатных штанах и тельняшке.
Голова лихо повязана алым платком, в ухе жарко блестит серьга Дрейка.
     - Идем!  -  заорал  он.  - Сегодня и ежедневно! Осенний маскарад! Буфет
работает! Танцы до утра!
     - Но ведь... это было вчера... или не было вовсе?..
     - Нет  уж,  дудки!  Как  для меня, так было вчера или не было вовсе?! Я
тоже человек!
     - Ты тоже хочешь быть не собой?
     - Что?  Да  надевай  что-нибудь, долго я буду ждать? Ну вот хотя бы эту
портьеру! Стой! У тебя есть голубое платье?


     Морская  пена:  Фантаст.  повесть  /  А.  В.  Дмитрук. Передай другому:
Фантаст.  рассказы  / Л. П. Козинец. Земля необетованная: Фантаст. повести /
В. А. Заяц.- К.: Молодь, 1987.- 344 с.
     Стр. 164-169


--------------------------------------------------------------------
"Книжная полка", http://www.rusf.ru/books/: 22.07.2003 13:19

Книго
[X]