Андрей Курков

     География одиночного выстрела (книга 3)

     Роман.

 

     Пуля нашла героя

     (c) Андрей Курков, 2000 (c) Б.Ф. Бублик, художественное оформление,

     2000 (c) Издательство "Фолио",

     марка серии, 2000

 

     Глава 1

     Время,  как  и  пуля,  имеет вид  округлый,  лишенный геометрически острых

углов.  Оно прозрачно и естественно, и кружит, как и пуля, вокруг земного шара;

перекатываясь через  его  поверхности то  прозрачным воздухом  дня,  то  густой

патиной ночи.

     Но скорость у времени неспешная.  Времени некуда спешить.  Оно идет себе и

идет.  И только пуля,  многократно обгоняя время и одновременно летя слаженно с

этим  временем,  но  намного быстрее,  только пуля спешит,  чтобы остановиться.

Чтобы пронзить заветную мечту свою -  тело героя -  и остаться в нем,  застыв и

впитав  в  себя  последнее  тепло  остывающей крови,  укутаться  в  нее,  стать

искусственным желтком загустевшего мертвого яйца,  в которое превращается любое

тело, ступившее за грань жизни.

     А ночи после войны темнее стали, темнее и безлюднее. Редко где промелькнет

огонек папиросы вышедшего во  двор  покурить от  бессонницы человека.  Пуля  на

такой огонек -  как мотылек.  Только всякий раз зря! Словно и не курят по ночам

настоящие герои!

     И кто он -  этот настоящий герой,  на поиски которого обрек ее,  пулю, тот

давний ангел-дезертир?  Ему-то самому что:  ладонь вперед выставил, сказал пару

слов и дальше пошел. А ей - и в дождь, и в снег, и в слякоть, в любую непогоду,

проще говоря,  лети и ищи! И если б полна страна была героев, то успокоилась бы

уже пуля.  А так,  то ли все герои были другими пулями убиты,  то ли не было их

вовсе.  А  значит,  какова бы причина ни была,  а полет продолжается.  И только

время остается позади.  Прошлое время.  А будущее,  оно,  конечно, все впереди.

Только зачем пуле будущее?  Она ведь не к  жизни стремится!  Не к  полету,  как

герои-летчики.

     А  утро уже  наползает рассветными лучами на  все  еще дремлющую землю.  И

петухи кричат,  как заведенные.  Крики их врываются в небесное пространство над

селами  и  городками  и  ускоряют  движение  воздушной пыли,  которая  и  видна

становится только в  первых лучах поднимающегося солнца,  когда оно свежее и не

такое яркое, еще не раскаленное до состояния доменной печи.            

     На  поле  выезжает  первый  трактор,   и,  как  естественное   продолжение

петушиного крика,  урчит  его  мотор,  дополняя звуковую картину пробуждающейся

земли.  Скрипят ворота, и у колодцев позвякивают жестяные ведра. Режет небесную

податливую ткань летчик на крылатой машине.

     А под ним,  между самолетом и поверхностью уже пробудившейся и шевелящейся

своими мелкими частицами земли,  летит пуля.  И вниз ей не хочется от неверия в

возможность своей маленькой победы.  И  вверх ее не влечет -  билась она уже не

раз  о  борта  самолетов,  пытаясь пробиться через  железную скорлупу машины  и

добраться до спрятавшегося там человека.

     Военный  самолет  вдруг   совершил  фигуру  высшего  пилотажа,   именуемую

"бочкой",  и  сам чуть не  ударил пулю крылом.  Еле увернулась она и  помчалась

прочь от этой машины,  пониже к земле опустилась.  Там спокойнее. Там, внизу, и

жизнь беззащитной кажется.  Одна беда - трудно в беззащитности этой жизни героя

отыскать.

 

     Глава 2

     Зима в Новых Палестинах выдалась суровой и холодной.  По ночам за стенками

человеческих коровников завывали вьюги,  и новопалестиняне, даже если удавалось

им  при  этом вьюжном вое  заснуть,  все  равно вздрагивали испуганно во  сне и

неоднократно просыпались от собственного вздрагивания.

     Лаже днем без особой надобности старались не выходить наружу.  Может, живи

они где в  низинке,  так и  вьюга выла бы потише,  и не так ударялся бы ветер в

деревянные стены их жилищ.  Но там,  на вершине холма, ближе к небу, ветер имел

столько простора и  силы,  что вполне мог и  развалить некоторые,  а  то и  все

постройки Новых Палестин чего новопалестиняне и боялись пуще всего.

     Ангел пытаясь согреться после сна,  присел у ближней печки. Рядом сидели и

о чем-то думали,  согреваясь, крестьянки и крестьяне с бывшими красноармейцами.

Время от времени кто-нибудь из них тяжело вздыхал,  и  тут же,  как по команде,

вздыхать начинали и другие, сидевшие вокруг печки.

     Запас дров таял на глазах,  и  поэтому горбун-счетовод распорядился топить

печи потихоньку, но постоянно, вместо того чтобы один раз и на целый день.

     Ангел сидел и  думал о своих друзьях-собеседниках,  которых уже две недели

не  видел.   Да,  минуло  уже  две  недели  со  дня  его  последней  встречи  с

Захаром-печником и одноруким Петром.  Так хотелось снова пойти туда, поговорить

с ними о чем-то, покушать вкусного копченого мяса. Ангел, думая об этом, тяжело

вздохнул.  Тут же рядом раздались такие же тяжелые вздохи.  Прислушался ангел к

вьюге за стенами,  и показалось ему,  что потише стал ее вой.  Встал, подошел к

двери, приложил к ней ухо. Потом приоткрыл дверь и глянул наружу одним глазком.

А там белым-бело, и воздух - морозный и острый как нож - царапнул холодом щеку.

Закрыл ангел дверь, а сам задумался. Потом одолжил у одного крестьянина кожух и

вышел из человеческого коровника.

     Сразу лицо холодом обожгло,  но  холод этот только взбодрил ангела.  Пошел

ангел вниз,  к  домику Захара.  Под  ногами снег  скрипит,  да  и  сам  воздух,

казалось, тоже скрипит вокруг.

     Дошел.  Постучал в окошко.  Только уселись они втроем за стол, только мяса

нарезали, как снова вьюга началась.

     - Ну ничего,  - сказал Захар. - У нас переждешь. Тут-то, поди, теплее, чем

у тебя там в коровнике?

     - Теплее, - согласился ангел.

     За окном бесилась вьюга,  а  ангел с Петром и Захаром ели мясо и говорили.

Мясо  было  жестче  обычного,  из  запасов.  Свежего  Захару  из-за  погоды  не

привозили,  но  печь  коптильную он  топил исправно,  ведь  его  запас дров был

побольше,  да и,  привыкший к теплу,  отвыкнуть от этого, может быть излишнего,

тепла он не хотел и не мог.

     За окном быстро стемнело, и Захар зажег свечу.

     - Слышь,  ангел,  -  спрашивал Петр,  -  зачем зима нужна?  А? Чего от нее

хорошего?

     "А действительно,  зачем?  -  задумался ангел. - Будь от нее какая польза,

так и в Раю бы она была, но там ведь вечное лето!"

     - Не знаю, - признался ангел после размышлений.

     - А я знаю, - сказал Захар. - Эт чтобы от зла людей удерживать.

     - Да как же она удерживает? - спросил Петр.

     - А  холодом и  удерживает,  -  говорил Захар.  -  Хочет человек какое зло

сделать, а не делает, потому что ему выходить на холод или в метель страшно.

     Подумал ангел над словами печника,  и показалось ему,  что прав печник.  А

кроме того,  легко объяснялось теперь отсутствие зимы в  Раю  -  там ведь никто

никому зла не делает,  а  стало быть,  удерживать некого.  А значит,  и зима не

нужна.

     Говорили они еще долго, а потом спать улеглись.

     А утром разбудил их стук в окно.

     - Эй,  Захар,  у тебя ангела нет? - спрашивал кто-то. Поднялись и Захар, и

ангел.  Подошли к окну.  Попытались рассмотреть -  кто это там ангела ищет,  но

ничего  не  увидели сквозь  заиндевевшие морозные узоры.  Однако тихо  было  на

дворе, значит ночная вьюга к тому времени окончилась.

     Отпер Захар двери. В сени ввалился красный с мороза горбун-счетовод.

     - У тебя ангел-то? - отдышавшись, снова спросил он.

     - Ну, У меня, - ответил Захар. - А тебе он зачем?

     - Да  там  Архипка-Степан умирает,  просил его  -  хочет  перед  смертью с

ангелом поговорить.

     - О Господи,  -  вырвалось у Захара.  -  Чего ж это он помирает? Случилось

что?

     -Нет, - ответил горбун. - Сам решил помереть. От тоски, сказал.

     Ангел  быстро надел  одолженный предыдущим утром  кожух и  вышел во  двор.

Горбун за ним.

     - Я  счас  тоже  подойду!   -   крикнул  им  вслед  Захар.  В  самом  углу

человеческого  коровника,   того  же,   где  и   ангел  жил,   лежал  на  лавке

Архипка-Степан, накрытый несколькими шинелями и кожухами. Вокруг него сидели на

лавках и на корточках новопалестиняне, сидели и молчали, горестно поглядывая на

Архипку.

     Ангел подошел несмело,  стал  у  изголовья и  поймал на  себе тусклый,  но

радостный взгляд умирающего.

     - Пришел... - тихо произнес Архипка-Степан. - Присядь тута.

     Ангел присел на ту же лавку.

     - Слыхал? Я умирать решил, - сказал Архипка-Степан слабеющим голосом.

     - Зачем? - спросил ангел.

     - Да тоскливо стало.  Без толку живу,  -  признался Архипка-Степан.  - Уже

столько лет маюсь,  вот и решил -  хватит!  Я тебя вот что спросить хотел:  как

там, в Раю? А?

     - Хорошо там, - прошептал ангел. - Тепло. Хлеб вкусный - белая паляница.

     Архипка-Степан облизнул свои пересохшие губы.

     - А меня туда впустят?

     Ангел задумался.  Казалось ему,  что должны впустить Архипку в  Рай,  ведь

ничего плохого он никому не сделал,  да и наоборот: сам же привел сюда людей, к

лучшей жизни  стремившихся,  вместе с  ними  строил эту  жизнь.  Правда,  потом

действительно затосковал и  вроде как ничего больше не  делал,  только лежал на

лавке или сидел на траве летом и тосковал.

     - Слышь, впустят? - повторил свой вопрос Архипка-Степан.

     - Наверно, - ангел кивнул.

     Архипка-Степан улыбнулся. Лицо его было иссиня-желтым, и улыбка эта словно

натянула  на   его  лице  ссохшуюся  от   тоски  кожу.   Ангел,   глядевший  на

Архипку-Степана,  даже испугался,  подумав,  что  не  выдержит ссохшаяся кожа и

лопнет.

     - Может,  молочка попьешь?  -  спросила жалобным голосом одна  крестьянка,

наклонившись над умирающим.

     Архипка-Степан мотнул головой, отказываясь, потом закрыл глаза.

     К  вечеру  он  действительно  умер.  Из  второго  человеческого  коровника

приходили с  ним взглядом попрощаться.  Молчали.  Бабы тихонько выли по  углам,

сами себе закрывая рты, чтобы не могли вырваться наружу их страдания.

     Горбун-счетовод ушел  к  себе  на  лавку,  достал  из-под  матраца толстую

амбарную тетрадь и  карандаш.  Долго  пролистывал ее,  пока  не  нашел  "Список

населения Новых  Палестин".  Потом  отыскал  в  этом  списке  Архипку-Степана и

вычеркнул его  аккуратно.  После  этого  пролистал тетрадь дальше и  на  чистой

странице  вывел  крупными  круглыми  буквами:  "Список  умерших  жителей  Новых

Палестин", а под ним вывел карандашом жирную единицу и записал под этим номером

Архипку-Степана, после чего тетрадь закрыл и снова спрятал под матрац.

     Всю  ночь  лежал умерший на  своей лавке,  а  утром горбун-счетовод провел

собрание, на котором решили хоронить Архипку-Степана весной, а пока вынести его

на мороз, который и сохранит умершего до дня похорон. Под конец собрания горбун

предложил Демиду Полуботкину спеть  у  лавки  умершего народную грустную песню.

Хоть и хотел Демид отказаться, но не посмел. Да и у него самого настроение было

тяжелое и тоскливое. И запел он "Вы жертвою пали в борьбе роковой..."

     Все сразу встали и головы склонили.  И ангел встал.  Огляделся и остановил

свой  взгляд  на  сыне  счетовода,  Васе-горбунке,  прижавшемся к  своему отцу.

Поискал взглядом ангел его мать, но так и не нашел, хотя ведь и лицо ,ее помнил

очень смутно, а может быть, и не помнил уже вовсе.

     После песни Архипку-Степана вынесли и положили возле зимней кухни, как раз

между ее стеной и колодой, на которой рубили дрова, а иногда и мясо.

     Морозный воздух  был  прозрачен и  колюч,  а  на  горизонте уже  темнелась

приближающаяся вьюга.

 

     Глава 3

     Дверь в  кабинет начальника тюрьмы без стука распахнулась,  и  вошел Юрец.

Прошел к  столу,  кивнув на  ходу  малолетнему сыну  Крученого Володе.  Сел  на

прибитый к полу табурет.

     Крученый уставился в глаза Юрцу выжидательно.

     - Ну  что,  гражданин Юрецкий,  -  наконец заговорил начальник тюрьмы,  не

дождавшись ответа на свой вопросительный взгляд. - Новости есть?

     - Есть то они есть,  -  с  хитроватой ухмылкой на лице сказал Юрец.  -  Да

только платить надо...

     Крученый нагнулся и  из нижнего ящика своего стола вытащил батон колбасы и

несколько пачек  папирос.  Выложил все  на  стол,  глянул в  глаза заключенному

Юрецкому и,  к  собственному удивлению,  не увидел в них радости.  Озадаченный,

Крученый прищурился.

     - Вас что, это не устраивает? - спросил он.

     - Нет, не устраивает, - спокойно ответил Юрец.

     - А что же вы хотите?

     Юрец выдержал паузу длиной минуты полторы-две. Потом тяжело вздохнул.

     - Гражданин начальник,  - заговорил он. - Я же шкурой рискую, таская к вам

эти новости, а вы меня все в четырехместной держите!..

     - Но на ваш трудосчет уже положено шесть тысяч рублей,  это что, по-вашему

мало?

     - А на кой они мне, если меня накроют вдруг? - резонно спросил Юрец.

     - Ну так что ж вы хотите?

     - Я хочу, чтобы вы разрешили пришить артиста...

     - Артиста? Это того, что с попугаем сидит?  - Ну да.

     - А на хер тебе это надо? - не сдержал удивления Крученый.

     Юрец покосился на мальчика, сидевшего за партой в углу кабинета.

     - Да  ты  не  бойся,  он  не  продаст!  -  тоже посмотрев на сына,  сказал

начальник тюрьмы.

     - Ну это,  - произнес уже менее уверенно Юрец. - В общем, если его убрать,

то я бы в его камеру перешел... И мы б с попкой... Короче, это мне надо...

     - А что у тебя за новости такие?

     - Подготовка группового побега.  -  Юрец  улыбнулся,  зная,  сколько стоят

такие новости.

     Крученый,  задумавшись,  уставился на  батон колбасы,  лежавший на  столе.

Потом,  видимо,  надоела ему эта колбаса, и он спрятал ее обратно в ящик стола.

Папиросы Юрец,  испугавшись,  что и  их  начальник спрячет назад,  перехватил и

рассовал по карманам ватника.

     - Дело в  том,  что об артисте этом в ЦК беспокоятся.  Как-то письмо было,

чтобы помягче режим ему устроить... Так что пришить его нельзя...

     - Ну а если в другой какой лагерь или тюрьму перевести? - предложил Юрец.

     - Это  трудно,  -  ответил Крученый.  -  Нужна причина,  да  и  управление

запрашивать надо...

     - Папа, да выпусти ты его!.. - прозвучал вдруг в кабинете детский голос, и

от неожиданности Крученый и Юрец резко обернулись к мальчишке.

     - Еще раз встрянешь в разговор,  будешь не здесь,  а дома сидеть! - грозно

рявкнул отец. Юрец задумался.

     - А может, выгнать его из тюрьмы, а попугая оставить? - предложил он.

     - Да ты охренел! Как из тюрьмы выгнать?!

     - Ну,  освободить досрочно за примерное поведение... - продолжал Юрец. - А

у меня тут побег на тринадцать человек...  -  добавил он, постучав указательным

пальцем по виску. - Думай, начальник! Проворонишь побег - сам сядешь!..

     Крученый  думал.   Думал  серьезно  и  глубоко.  Допущенный  побег  -  это

действительно конец карьере, а предотвращенный - возможное повышение и уж точно

какая-нибудь награда...

     - Ну не за поведение, а за плохое здоровье освободи, раз из ЦК писали... -

сказал Юрец. 

     - За  плохое  здоровье освобождать -  в  тюрьме  никого  не  останется!  -

ухмыльнулся начальник.

     - Почему? Ты останешься! - сдерзил Юрец. Крученый промолчал.

     - Ладно,  -  наконец ответил он.  -  Я подумаю. Потом достал лист бумаги и

карандаш, придвинул к Юрцу.

     - Давай, про побег пиши! - сказал.

     - Когда подумаешь,  тогда и напишу!  -  решительно заявил Юрец.  -  Я ж не

писатель, чтоб без повода писать...

     - Хрен с тобой,  -  рассердился Крученый. - Иди пошляйся по тюрьме и через

полчасика зайдешь!

     Юрец развязной походкой, мурлыкая какую-то мелодию, вышел из кабинета.

     * * *

     В  тот же  день в  камеру к  Марку и  Кузьме пришел тюремный врач -  седой

низенький старичок в заплатанном белом халате.

     - Ну здравствуйте, - обратился он к Марку. - Расскажите, на что жалуетесь!

     Для Марка этот вопрос прозвучал так неожиданно,  что он  просто опешил.  А

потом,   испугавшись,  что  драгоценное  время,  отпущенное  на  жалобы,  уйдет

безвозвратно,  уселся на  нарах поудобнее и  стал  жаловаться старичку-врачу на

свое здоровье.  Рассказал ему все подробно, и про осколочное ранение легкого, и

про пять лет с черной повязкой на глазах,  и про хромую ногу,  ноющую на каждый

сырой день.

     Старичок кивал и записывал что-то в синюю толстую тетрадь.

     - Это все? - спросил он Марка, когда тот закончил.

     - Да, - тяжело дыша, ответил артист. - А что, мало?

     - Да нет,  голубчик вы мой, совсем наоборот! Многовато! - сказал старичок.

- И как вы только живете со всем этим! Ну а птичка ваша не болеет?

     - Вроде нет,  -  ответил Марк.  - Начальник тюрьмы сукна обещал, так что я

что-нибудь для Кузьмы к зиме сошью...

     - Ага, - понимающе кивнул старичок. - Ну ладно, позвольте откланяться!

     И  тюремный врач  как-то  излишне  вежливо выпятился из  камеры,  тихонько

прихлопнув за собой тяжелую дверь и звякнув задвижкой.

     А буквально через полчаса в камеру заглянул Юрец.  Глаза у него светились.

Он подошел к нарам,  улыбаясь открыто и широко. Бросил добрый взгляд на Кузьму.

Потом уставился в упор на Марка и сказал:

     - Слышь, артист, кажется, тебя на свободу выпустят... по здоровью...

     - Что?! - вырвалось у Марка. - Как, когда?! Скоро?

     - Да ты не суетись,  а то еще помрешь с радости!  - попробовал утихомирить

Иванова Юрец.  -  Это, может быть, и не точно... Я так, краем уха слышал, когда

мимо кабинета начальника проходил...

     - Спасибо, Юрец! Спасибо! - причитал Марк. Руки его дрожали.

     Юрец  бросил  взгляд  на  стопку  книжек,  лежавшую на  полу  под  нарами.

       

     - Да, ты, если вправду выпустят, книги не забудь отдать в библиотеку, а то

знаешь,  многие так иногда радуются,  что забывают. Выходят за ворота, а их тут

же обратно на три года - за кражу книг...

     Марк испуганно глянул на книги. Кивнул.

     - Я сейчас... я только надзирателя подожду и...

     - Да я пошутил, дурик! - засмеялся Юрец. - Ладно, пока, а то я в гости тут

иду, в сорок пятую... Там у Кныша день рождения...

     Снова закрылась дверь,  и  ерзнула язычком в  крепкий чугунный паз внешняя

задвижка.

     Марк собрал книги в  аккуратную стопочку,  положил их  на нары.  Потом сел

рядом и, потирая руки, стал думать о свободе. О том, как вовремя она приходила.

Как раз лето, тепло, птицы поют!

     От радостных мыслей внезапно разыгрался у  Марка аппетит,  и чтобы утолить

его,  развернул он  кусок честно заработанного сала,  поднес ко рту и  впился в

него зубами.  Откусил, прожевал и тут заметил на большом куске рядом со следами

зубов -  полоски крови.  Опять кровоточила десна, но это особенно не беспокоило

Марка.

 

     Глава 4

     На  письме от Клары стоял мартовский штемпель.  Банов медлил распечатывать

конверт. Думал о весне. Смотрел по сторонам.

     Кремлевский Мечтатель Эква-Пырись тоже сидел тут,  у этого вечного костра.

Сидел и беззвучно шевелил губами.  Был он сегодня тих и нерадостен - первый раз

за месяцы не получил он ни одной бандероли, ни одной посылки.

     Весна  чувствовалась  и  на  Подкремлевских лугах.  Тут  и  там  виднелись

проталины.  Никогда не  замерзавший кружок  земли  вокруг костра зеленел свежей

травою. Банов тяжело вздохнул и вскрыл конверт. Знакомый мелкий почерк заплясал

перед глазами,  и  сразу вздох облегчения вырвался из  легких бывшего директора

школы.  Он  еще не начал читать письма,  но что-то подсказывало ему:  Клара все

поняла,  и это письмо, хоть и начинается традиционным "Уважаемый Эква-Пырись!",

но на самом деле предназначено для него.

     "Уважаемый Эква-Пырись!  -  читал Банов.  -  Большое спасибо за письмо.  Я

очень рада,  что все у  вас хорошо,  что вы здоровы и обдумываете новые научные

работы.  Я  много думала о  вас и  о  ваших статьях и  ходила в  школу в Даевом

переулке.  Об этом напишу позже и  подробнее.  Несколько месяцев назад пришлось

мне пережить тяжелое время. В квартиру несколько раз приходила милиция и другие

люди. Разыскивали моего знакомого директора школы. Сказали, что он скорее всего

украл самолет в  Тушино и  улетел за  границу.  Сделали обыск,  забрали все его

книги и  бумаги,  а  потом приходили еще раз,  спрашивали -  не было ли от него

писем или записок.  После всего этого получила я  еще одну печальную новость из

Якутска. Вкладываю эту бумагу в конверт. Думаю, что вы поймете мои чувства.

     Но в такие дни,  когда тяжело на душе,  я всегда беру в руки ваши книги и,

читая их, забываюсь, перестаю переживать и беспокоиться.

     Пишите мне, пожалуйста, с уважением,

     Клара Ройд".

 

     - Все поняла, - прошептал обрадованный Банов.

     И тут же заглянул в конверт, разыскивая упомянутую в письме бумажку.

     Увидел  серый  квадратик с  отпечатанным на  машинке  текстом.  Размером с

поздравительную открытку.

     Взял в руки.

     "Уважаемая  товарищ  Ройд.  Уведомляем  вас,  что  ваш,  сын  Роберт  Ройд

трагически погиб  во  время  учебного перехода суворовцев через  учебные Альпы.

Тело его похоронено на спецкладбище №159 в Якутской области.  Дальнейшие бумаги

на  погибшего Р.  Ройда  вы  можете  оформить в  9-м  военкомате г.  Москвы  по

предъявлению этого письменного сообщения".

     Радость Банова сменилась внезапным холодом, и он, опустив серую "открытку"

на колени, застегнул верхний крючок шинели и поднял воротник, хотя ни снега, ни

ветра не было и день обещал быть солнечным.

     "Роберт погиб,  -  думал он и ощущал настоящую физическую дрожь.  - Бедная

Клара..."

     Взгляд его остановился на костре,  огонь в  котором поддерживался стариком

уже многие годы.

     "Вечный огонь, - думал Банов. - Вечный огонь, как память по Роберту..."

     - Ну,  что там пишут?  -  раздался голос Кремлевского Мечтателя.  - Что-то

интересненькое?

     Банов  обернулся к  старику.  В  глазах  бывшего директора школы  блестели

слезы.

     Кремлевский Мечтатель заметил состояние своего секретаря и, приподнявшись,

протянул свою короткую ручку и взял только что прочитанное письмо Клары.

     Пододвинулся к костру и беззвучно зашевелил губами, читая строчки письма.

     Банов безучастным взглядом следил за стариком.

     Лицо   Кремлевского  Мечтателя  сначала  светилось  живым  интересом,   но

постепенно интерес этот потух и  сменился озабоченностью.  Прочитал он и  серое

извещение о смерти Роберта.

     - Да-а...  -  протянул он.  -  Надо  же...  в  тяжелые минуты  читает  мои

работы... Надо ей обязательно написать, обязательно и сейчас же!

     Банов вздохнул,  положил себе на  колени доску для писем,  достал бумагу и

карандаш и приготовился писать ответ Кларе.

     - Нет,  Василь Васильевич,  я  на это письмо сам отвечу!  -  твердо заявил

старик.  -  Дайте-ка мне все это!  -  и  он показал пальцем на приготовленные к

работе письменные принадлежности.

     Никогда  еще  Банов  не  видел,  чтобы  старик  так  долго  и  старательно

что-нибудь делал.

     Исписав  страницу своим  бисерным почерком,  Эква-Пырись  перечитал ее  и,

недовольно мотнув головой,  скомкал бумагу и  бросил в  костер.  Снова написал.

Остался вроде бы доволен и все писал и писал дальше, пока не пришел солдат Вася

с  трехэтажным обеденным судком.  Только тогда поставил старик точку в  письме,

расписался размашисто и  самолично адрес  Клары надписал на  конверте.  Заклеил

конверт и бережно положил вместе с письменной доской на снег.

     Обедали молча.

     Солдат  все  пытался  разговорить Кремлевского Мечтателя.  Расспрашивал об

эмиграции,  о жизни за границей.  Но старик отмахивался, отделываясь короткими,

словно  выстрелы,   словами,   ничего  не  объяснявшими  и  не  отвечавшими  на

поставленные солдатом вопросы.

     В конце концов солдат замолчал и так просидел,  пока не был обед закончен,

а кисель допит.

     - Голубчик!  - сказал тогда солдату Кремлевский Мечтатель. - У меня к тебе

очень важная просьба есть...

     Вася, удрученный неполучившимся разговором, мгновенно ожил.

     - Помнишь, я тебе про конспирацию рассказывал?

     - Так точно!

     - Хорошо помнишь?

     -Да.

     - Хочу  тебе поручить одно письмо доставить наверх и  отправить его  через

любой  почтовый ящик.  Но  так,  чтобы никто это  письмо у  тебя  не  отобрал и

прочитать не мог, - говорил старик. - Ясно?

     - Так точно! - обрадованно шпарил солдат.

     - Что ты будешь делать, если возникнет опасность?

     - Съем письмо вместе с конвертом, - ответил солдат.

     - Правильно.  -  Кремлевский Мечтатель улыбнулся,  взял с письменной доски

запечатанный конверт и передал его солдату.

     Солдат спрятал письмо за пазуху шинели.  Собрал железные миски, вставил их

одна на другую в рамку судка и, все еще радостно улыбаясь, попрощался с Бановым

и стариком.

     - Ну  вот,  славный молодой человек растет!  -  провожая солдата взглядом,

проговорил Кремлевский Мечтатель и потер ладонь о ладонь,  то ли согреваясь, то

ли просто в знак хорошего настроения.

 

     Глава 5

     Смерть с детства приучает людей к своему присутствию.

     Пылинка.  Зима.  Паутина,  покачивающая под ветерком мертвых мух и  живого

паука. Кость, валяющаяся на дороге. Высохшие деревья и скошенная трава.

     Многообразная,  она не преследует человека,  а  мягко и  неслышимо ступая,

сопровождает его  повсюду,  нарочно оставляя свои следы там,  где их  трудно не

увидеть.

     Несмышленый,  сделавший  свои  первые  шаги  малыш  останавливается  перед

выпавшим из гнезда птенцом.  Он смотрит на этого уже посиневшего птенца, но еще

не видит в нем смерть.

     Гордых и  сильных смерть начинает сопровождать много позже.  Ей  нравится,

когда гордые и сильные думают о ней, но для этого надо о себе напоминать. И вот

умирает любимый пес. Потом любимый конь.

     Потом лучший друг,  и  тогда даже самый гордый и самый смелый задумается о

своей смерти.

     Но  не только смерть повсюду сопровождает человека.  Рядом с  ней,  только

всегда чуть-чуть впереди, невидимо и неслышно движется другое прозрачное Нечто,

называемое Любовью.  Движется,  не  оставляя  видимых  следов,  растворившись в

воздухе и  пытаясь вместе с  этим воздухом попасть в легкие,  а потом и в кровь

человека.  И тогда человек,  вдохнувший Любовь, при смерти лучшего друга думает

об умершем друге,  а не о возможной собственной смерти.  Думает не о себе,  а о

других умерших, жалея их и продолжая любить. И даже умирая не думает о себе.

     Небывалая жара, обрушившаяся на Краснореченск и его окрестности, уже давно

высушила траву.  Река  Красная  обмелела,  обнажив краснозем своего  русла.  Не

слышно было птичьего пения. Даже ветер был обжигающе сухой.

     Но,  несмотря на жестокости природы,  город жил и  работал в  полную силу.

Город выполнял и  перевыполнял планы,  днем накаляясь под солнечными лучами,  а

ночью отдыхая от зноя, охлаждаясь и мечтая о дожде.

     Город рос, пуская трубы-корни во все стороны, как могучий дуб.

     Город жил и работал, вдыхая и выдыхая время.

     Павел Добрынин сидел в  своем кабинете и ждал сумерек.  Рабочий день давно

кончился. Пожалуй, только вооруженная охрана оставалась на спиртозаводе к этому

времени -  четверо ровесников Добрынина, четверо отставников, немало повидавших

и  повоевавших на  своем  веку.  Они  уже  привыкли к  свету  в  окнах кабинета

народного контролера.  Они привыкли к его постоянному ежевечернему присутствию.

Иногда они заходили,  вежливо постучав.  Пили чай и  говорили.  Они знали,  что

Добрынин -  такой  же,  как  они:  суровый,  закаленный и  не  знающий сомнений

человек.

     Но в этот вечер они не зашли, и Добрынин был этому рад.

     В кабинете он себя чувствовал лучше,  чем дома, в квартире, где до сих пор

стояла незастеленная кровать Дмитрия Ваплахова.  Он иногда и ночевал в кабинете

- на этот случай в нижних ящиках книжного шкафа лежали два одеяла.  Здесь же, в

кабинете,  лежал старый вещмешок Добрынина,  в котором до сих пор хранились два

надкушенных сухаря  из  далекого  довоенного прошлого и  револьвер,  подаренный

товарищем Твериным.  И книги свои Добрынин перенес понемногу на завод, и теперь

занимали они большую часть книжного шкафа.

     Сумерки медленно опустились на  Краснореченск,  и  тогда  Добрынин вышел в

коридор. Из кладовой уборщицы взял ведро, налил в него воды.

     - Вернешься? - окликнул его на проходной один из ВОХРы.

     Добрынин остановился, опустил ведро с водой на пол.

     - Может, - сказал он, подумав.

     Было тихо и нежарко.

     Минут через пятнадцать Добрынин подошел к аллее Славы.          

     Собственно, самой аллеи еще не было - ее только недавно начали разбивать в

центре Краснореченска на месте снесенных старых домов.

     Пока  что  здесь  стояли  четыре метровых березки,  образующие квадрат,  в

середине  которого  был  похоронен  Дмитрий  Ваплахов.   Березки  были  чахлые,

замученные солнцем.

     Добрынин полил их, потом присел на корточки у могилы друга.

     В городе было тихо, как ночью на сельском кладбище.

     Директор спиртозавода Лимонов сказал недавно Добрынину, что здесь поставят

красивый  большой  памятник.  Уже  одну  новую  улицу  назвали  именем  Дмитрия

Ваплахова. На этой улице пока стояли только два дома.

     "Хорошо,  что здесь посадили березки, - в который уже раз подумал народный

контролер. - Все-таки душою он был русским, очень русским".

     Послышались шаги, и Добрынин обернулся.

     Увидел женщину с  букетом цветов.  Лица не  разглядел из-за  темноты.  Она

подошла к могиле, поклонилась, постояла пару минут молча, склонив голову. Потом

опустила цветы на холмик и ушла.

     Добрынин проводил ее взглядом.

     "Может быть, это мать спасенного ребенка?" - подумал он.

     Посмотрел на цветы.

     Снова тишина вечернего города окружала его.  И подумал Добрынин: хорошо бы

услышать собачий вой и почувствовать,  как мороз пробирает кожу,  почувствовать

не страх, а как бы внезапно вынырнувшее и застывшее перед ним на короткое время

прошлое,  заполненное теми собаками и людьми,  которые уже или умерли,  или так

же, как он, состарились. "Хотя это еще не старость, - думал Добрынин. - Это еще

не старость, это просто усталость от беспрерывного труда".

     Он поднялся на ноги, взял пустое ведро и осмотрелся вокруг.

     "Куда идти?" - подумал он.

     От  этой аллеи Славы до  их с  Дмитрием квартиры было рукой подать -  пять

минут. И Добрынин нехотя решил пойти домой.

     Перед тем  как войти в  квартиру,  он  проверил прибитый к  двери почтовый

ящик. Вытащил оттуда письмо, потом открыл дверь.

     В квартире было душновато.  Включил свет на кухне, распахнул окно и присел

за стол, держа полученное письмо в руках.

     "Балабинск-18, Красноармейская, 5, кв. 7, Дмитрию Ваплахову".

     Добрынин  прочитал  несколько раз  этот  адрес  на  конверте.  Почерк  был

аккуратный и округлый.

     Посмотрел на обратный адрес - и тут же горестно скривились его губы.

     Как  ждал Дмитрий этого письма,  как  ждал он  хоть маленькой записочки от

Тани Селивановой! И вот дошло. Дошло через два месяца после его гибели!

     Добрынин вертел письмо в руках,  застывшим взглядом осматривая его со всех

сторон.

     Вспыхнув,  перегорела кухонная лампочка,  и  темнота  хлынула  с  улицы  в

квартиру.

     На ощупь,  с письмом в руке,  Добрынин вышел в коридор,  постоял, прильнув

боком к стене. Постоял недолго, потом прошел в комнату и зажег там свет. Сел на

свою кровать. Тяжело вздохнул.

     Письмо дрожало в руках.

     Немного еще помедлив,  Добрынин вскрыл конверт и  вытащил оттуда сложенный

вчетверо тетрадный листок, исписанный таким аккуратным округлым почерком.

     "Дорогой Дмитрий!

     Большое Вам спасибо за два письма и фотокарточку. Ваша фотокарточка теперь

в  рамке стоит на  моей  тумбочке в  общежитии.  На  фотокарточке Вы  совсем не

отличаетесь от живого, и я часто вспоминаю, как Вы с Вашим товарищем поили меня

чаем.

     Наша бригада два  дня назад получила переходящее Красное знамя за  ударный

труд.  Трудимся мы уже не там,  где была школа,  а  в новом светлом здании.  Но

начальница у нас все та же -  Сазонова. Она не захотела возвращаться директором

в школу.

     Ну  вот,  мне  надо ложиться спать,  чтобы утром свежей прийти на  работу.

Поэтому заканчиваю письмо.  Передавайте привет вашему товарищу. Пишите больше о

себе и о своем труде.

     С уважением и целую,

     Таня Селиванова".

     Дочитав, Добрынин выключил свет и, не раздеваясь, завалился спать.

     Утром проснулся -  еще не  было шести.  Умылся и  уселся на  кухне за стол

писать письмо Тане Селивановой. Уселся решительно и основательно.

     Вроде бы и не выспался он ночью,  но такая в нем вдруг твердость возникла,

что он сам удивился.  Смотрел на ручку,  которая совсем не дрожала в  его руке.

Окунул перо в чернильницу и, придвинув листок бумаги поближе, стал выводить:

     "Дорогая уважаемая Таня  Селиванова,  товарищ  Таня!  Пишет  тебе  друг  и

соратник Дмитрия Ваплахова, с которым мы вместе жили и работали больше двадцати

лет.  И  вот  недавно  он  погиб...  -  Тут  Добрынин оторвал перо  от  бумаги,

раздумывая,  описывать его трагическую гибель или же  не надо.  Понял он вдруг,

что если станет описывать,  то  обязательно напишет о  заводе,  а  этого делать

нельзя,  ведь  не  зря  город  Краснореченск засекречен и  в  народе называется

Балабинском-18.  И  тогда  Добрынин  продолжил  письмо  так:  -  ...геройски  и

трагически,  спасая жизнь ребенка.  Ребенок остался жить,  а  мой  друг Дмитрий

Ваплахов погиб.  Он очень ждал твоего письма,  а оно только сегодня пришло.  Я,

как его самый близкий друг,  знаю, что про тебя он очень много думал. И, извини

товарищ Таня,  думаю, что он тебя любил. Похоронили его на аллее Славы в центре

города.  Если можешь,  приезжай.  Покажу могилу.  Но город наш засекреченный. Я

попробую помочь тебе приехать сюда.  Дмитрий так  много думал о  тебе.  Paботай

теперь за себя и за него. И я буду работать за двоих.

     Напиши о  своем  труде больше.  С  уважением,  самый близкий друг  Дмитрия

               

     Павел Добрынин".

     После этого письма народный контролер написал еще одно короткое.  В Сарск,

майору  Соколову.   Он   просил  майора  помочь  Тане  Селивановой  приехать  в

Балабинск-18.  Написал и  о  смерти Ваплахова,  и  о том,  как ему теперь здесь

одному живется.  Но письмо все равно получилось очень коротким, и подумал тогда

Добрынин,  что в коротком письме всегда меньше уважения и любви, чем в длинном.

Однако ничего добавлять не стал и по дороге на завод отправил оба письма.

     Через неделю пришел ответ из Сарска от Соколова. Ответ был еще короче, чем

письмо Добрынина:

     "Дорогой Павел!

     Про смерть товарища Ваплахова я знаю. Выражаю соболезнования.

     Держись! Тане Селивановой попробую помочь. Жму руку,

     полковник Соколов".

     "Вот как! - подумал, прочитав письмо, народный контролер. - Полковник, а я

его в письме майором назвал. Хорошо, что не обиделся!"

     А  жара  продолжалась,  и  продолжал Добрынин по  вечерам  поливать бедные

чахленькие березки, посаженные на могиле друга. И каждый раз видел он все новые

и новые букеты цветов. И радовался этому - значит, не забывали люди Дмитрия, не

забывали  краснореченцы своего  героя.  И  березки  благодаря заботе  народного

контролера потихоньку-помаленьку стали расти,  новые листочки проклевывались из

свежих почек.

     Лето близилось к концу, но жара не спадала.

 

     Глава 6

     Прошло два месяца,  а Марка все не освобождали.  Он давно уже сдал книги в

библиотеку,  а новые не брал,  боясь,  что не успеет их прочитать. Однако время

шло, и все продолжалось по-старому. По-прежнему почти каждый день Юрец приводил

кого-нибудь из друзей послушать попугая.  По-прежнему друзья оставляли в уплату

всякие  съедобные мелочи,  но  только  теперь Юрец  отрезал себе  большую часть

"гонораров", а иногда и полностью забирал принесенное.

     Кузьма за  два  месяца освоил еще  десятка два  зэковских стихов,  а  Марк

начинал их  понимать и,  естественно,  стал  понимать зэковские разговоры между

собой.  После  этого  его  время  от  времени посещала неизвестно когда  и  где

услышанная фраза:    каждого  человека столько  культур,  сколько  языков  он

знает". Фраза звучала странно, но смысл ее был понятен.

     И  вот  как-то  утром после завтрака в  камеру зашел знакомый надзиратель,

любивший поделиться с  Марком мыслями о только что прочитанных книгах.  Вот и в

этот раз Марк ожидал от  надзирателя устной рецензии на новый роман украинского

писателя Вадима Собко "Залог мира". Но надзиратель был хмур и, видимо, в мыслях

своих был в это утро далек от литературы.

     - Забирают тебя,  Маркуша,  -  сказал он упавшим голосом. - Мне только что

сказали. Я хотел вступиться, но чуть не получил...

     Мурашки пробежали по спине артиста.

     - Куда забирают? - испуганно спросил Марк.

     - На свободу... - с трудом выдавил из себя надзиратель.

     - На  свободу?  -  полушепотом повторил Марк,  не  понимая  причину такого

мрачного настроения своего надзирателя. - Это же хорошо...

     - Хорошо?  -  теперь уже полушепотом повторил с недоумением надзиратель. -

Тебе хорошо... а я с кем останусь?..

     Испуг  Уже  прошел,  и  к  Марку вернулась светлая вера  в  скорое светлое

будущее.

     Надзиратель тем временем вытащил из кармана гимнастерки бумажку и протянул

ее Марку.

     - Что   это?   Твой  адрес?   -   спросил  Марк,   разворачивая  маленький

четырехугольничек.

     - Адрес тюрьмы,  -  ответил надзиратель.  -  Если снова возьмут,  попроси,

чтобы тебя снова сюда прислали...  Начальник говорил,  что у  тебя друзья в ЦК,

неужто не устроят?..

     Марк пообещал.

     - Ну ладно, - тяжело вздохнул надзиратель. - Собирай вещи и жди.

     Надзиратель ушел. Марк осмотрелся.

     - Какие вещи? - спросил он сам себя, заглядывая под нары.

     Все вещи,  находившиеся в  камере,  принадлежали тюрьме,  и  Марк не хотел

брать чужого.

     Кузьма с интересом наблюдал за хозяином,  расхаживавшим по камере широкими

шагами свободного человека.

     Наконец  дверь  снова  открылась.  В  проеме  стояли  двое  надзирателей и

начальник тюрьмы Крученый.

     - Вы готовы? - спросил начальник тюрьмы.

     - Да, - ответил Марк, поправляя на носу очки с толстыми стеклами.

     - Тогда пойдемте!

     Марк взял клетку с Кузьмой и подошел к двери.

     - Птицу оставьте! - строго проговорил Крученый.

     - Как? - вырвалось у Марка. - Как оставить? Где?

     - Здесь  оставьте,  -  спокойно  продолжал  начальник тюрьмы.  -  Амнистия

распространяется только на  вас.  По  состоянию здоровья.  Птица на здоровье не

жаловалась и, значит, остается досиживать срок.

     Марк сделал несколько шагов назад и остановился посередине камеры,  крепко

сжимая в правой руке кольцо клетки.

     - Выходите! - требовательно прогремел Крученый.

     - Нет, разрешите мне тоже тогда...

     - Что тоже?

     - Тоже досидеть свой срок...  я  ведь без  птицы -  никто...  так  просто,

паразит...

     - Совсем  болен,  -  покачал  головой  Крученый.  -  Еще  каюкнется тут  в

тюрьме...  А  ну,  отберите у  него  птицу и  выведите за  ворота!  -  приказал

начальник надзирателям. - И туда же ему чемодан его вынесете! Все, исполняйте!

     И Крученый простучал по коридору тюрьмы тяжелыми подошвами сапог.

     Надзиратели навалились на артиста, отобрали клетку, а его самого, завернув

руки  за  спину,  провели коридорами и  отпустили только за  тяжелыми железными

воротами, отделявшими свободу от тюрьмы.

     Там Марк опустился на землю, ослабевший от внутренней борьбы. Уселся прямо

под воротами на прогретом солнцем булыжнике. В глазах собирались слезы.

     За  спиной  на  мгновение снова  открылась дверца,  и  возле  Марка  мягко

опустился его чемоданчик с обычным гастрольным набором вещей.

     "Нет,  я отсюда один не уйду,  - упрямо думал Марк. - Я здесь буду сидеть,

пока не освободят Кузьму..."

     Под  вечер  из  ворот тюрьмы вышел Крученый с  сыном.  Увидев сидевшего на

булыжнике артиста,  Крученый остановился,  посмотрел на  бывшего  подопечного с

некоторой симпатией и даже с сочувствием.

     - Ехали бы вы домой, товарищ Иванов!

     - Я буду сидеть здесь,  пока вы не освободите попугая!  - как-то по-птичьи

резко выпалил Марк. Лицо начальника тюрьмы изменилось.

     - Па, выпусти птичку! - попросил тут папу Володя.

     - Не встревай!  -  рявкнул на сына Крученый.  Потом обернулся к  Марку.  -

Скажите, если я ее освобожу, вы ее выпустите из клетки?

     - Что? - Марк не понял странный вопрос. - Что вы говорите?

     - Я  говорю,  товарищ Иванов,  что вы в душе надзиратель!  Вы же всю жизнь

попугая в  клетке держите!  Вы  даже в  камере его полетать не выпускали,  хотя

камера по сравнению с вашей клеткой!..  И вы мне говорите:  освободите!  Да я и

без вас бы  освободил птицу и  выпустил бы  ее  на  волю,  если б  не  была она

осуждена советским судом за серьезное преступление. Ясно?

     Марк вздохнул тяжело и уставился на булыжник.

     - Мой вам добрый совет -  уезжайте домой!  -  сказал напоследок Крученый и

потащил за руку своего сына прочь.

     А  мальчишка  все  оглядывался и  с  интересом  и  сочувствием смотрел  на

оставшегося сидеть под воротами тюрьмы дядю.

     - А  я  отсюда  без  Кузьмы  не  уйду!  -  разглядывая булыжник  мостовой,

проговорил упрямо Марк.

     Однако уже  на  следующий день  голодного и  простудившегося ночью артиста

связали и в таком состоянии погрузили в поезд, шедший в Москву.

     Надзиратели,  "провожавшие" его  на  вокзале,  поручили проводнику кормить

пассажира из рук и освободить его от веревок только в ближнем Подмосковье.

     Лежать на  нижней полке со  связанными руками и  ногами было  неудобно.  С

трудом Марк поворачивался иногда с боку на бок. Хотелось поглядеть в окошко, но

соседей в  купе не  было,  и  некого было попросить приподнять его  хотя бы  на

минутку,  чтобы смог  он  выловить своим больным взглядом из  проносящихся мимо

пейзажей какую-нибудь  красивую картинку,  какой-нибудь  очаровательный кусочек

своей великой Родины.

     А  как только вспоминал он  об оставленном в  тюрьме попугае -  сами собою

лились из его глаз слезы,  и щипали щеки. И кожа щек уже чесалась, но руки были

связаны, и болели перетянутые тугой веревкой кисти.

     Открылась дверь в  купе,  и  проводник,  молодой паренек в синей форме и в

фуражке, спросил:

     - Чай пить будете?

     - Сволочи! - вырвалось вдруг у Марка, и снова из его глаз полились слезы.

     Марк  рыдал,  а  обиженный им  проводник ушел  в  тамбур и  нервно закурил

"Беломорканал".  Это  была  его  первая самостоятельная поездка проводником без

наставника, и поездка эта обещала быть трудной.

 

     Глава 7

     Время шло  быстро.  Уже  начали приходить на  Подкремлевские луга письма с

майскими штемпелями. Уже птицы голосили вовсю, заполняя своими криками и пением

цветущие природные окрестности.

     Солнце светило ярко, как прожектор. Воздух был чист и свеж.

     И  даже на  щеках у  Эква-Пырися появился неожиданный румянец,  а  на носу

выступили едва заметные точечки веснушек.

     Настроение у  обоих  жителей Подкремлевских лугов  было  отменным.  Неделю

назад получил старик посылку от одного крестьянина из Грузии,  а  в той посылке

было  килограммов пять  апельсинов,  только не  простых фруктов,  а  накачанных

чачей. Старик первым заметил это - тонкий у старика нюх оказался. Но, будучи по

природе добрым и  общительным,  сразу рассказал он обо всем Банову,  и  три дня

после получения посылки ели  они  эти  апельсины и  там же  у  костра под вечер

засыпали. Хорошо, что не простудились.

     После того как  апельсины закончились,  появился у  Кремлевского Мечтателя

какой-то особый блеск в  глазах.  Стал он что-то говорить о карточных фокусах и

все обещал Банову показать эти самые фокусы, как только солдат Вася колоду карт

раздобудет.

     Но Вася наотрез отказался принести сверху карты.  Впрямую заявил, что игры

в  карты не уважает и  считает социально вредными.  Нечего было на это ответить

старику, , и он только вздохнул тяжело и на Банова посмотрел с сожалением.

     Однако разговор этот  имел необычные последствия.  Уже  на  следующий день

солдат Вася принес им  коробку с  домино и  стал навязчиво предлагать сыграть в

козла. Тут уже старик отказался, сославшись на множество неотвеченных писем.

     Так и осталась эта коробка с костяшками домино лежать у костра.

     А дни шли, приходили письма и посылки. Болели у Банова глаза из-за сотен и

тысяч  малограмотных  трудночитаемых писем.  Горел  костер,  и,  гремя  судком,

подходил к  нему  три  раза в  день солдат Вася,  присаживался,  желал Банову и

Эква-Пырисю приятного аппетита,  рассказывал о  чем-нибудь и время от времени с

особой тоской косился на  лежавшую рядом  на  траве коробку домино,  так  и  не

тронутую до сих пор.

 

     Глава 8

     Зимней ночью,  когда,  уже  наговорившись о  разном и  наспорясь о  любви,

заснули Захар и Петр,  за окном дома заскрипел снег под чьими-то ногами,  потом

кто-то ругнулся, споткнувшись на пороге. И уже после этого в дверь забарабанили

нетерпеливо и с силой.

     Захар встал и, не зажигая лампы, пошел к двери, даже и не думая о том, кто

это  мог  так  вот  посреди зимней ночи заявиться.  Отпер дверь и  только тогда

попробовал разглядеть в темноте,  кто это зашел и даже его,  хозяина, с прохода

оттолкнул.

     А зашли двое, зашли и прошли в комнату.

     - Кто тут?, - спросил Захар.

     - Кто-кто,  лампу зажги да и  увидишь!  -  произнес вроде бы знакомый,  но

немного забытый голос.

     Захар чиркнул спичкой, зажег керосиновую лампу, после чего снова к потолку

ее привесил.

     Свет  тускловато опустился и  осветил лица  пришедших.  Захар  сразу узнал

беглого  бригадира  строителей  в  его  вечно  грязном  ватнике  и  еще  одного

строителя, с которым раньше никогда не разговаривал, однако лицо его помнил.

     - Ну че, - заговорил бригадир, пошатываясь. - Поглядел, теперь мяса давай!

     Захар окончательно проснулся и  теперь уже жалел,  что так,  не подумавши,

отпер дверь.  Оба  строителя были пьяны,  и,  казалось,  долго на  ногах им  не

устоять, а значит никуда они отсюда до утра не пойдут.

     - Ну,  ты  чего?  -  бригадир начинал злиться,  и  на его лице,  красном и

одутловатом, появилось недовольное выражение.

     Захар нехотя пошел в  коптильню.  Лязгнула,  открываясь,  тяжелая железная

дверь-заслонка.  В  темноте протянул Захар руку,  и  сразу пальцы наткнулись на

висевший на крюке теплый окорок.  Взял его Захар обеими руками и  снял с крюка.

Выходить из коптильни не хотелось, было там приятно и тепло. Окорок этот он еще

днем  повесил разогреться да  размягчиться,  был  он  еще  из  осенних запасов.

Собирался Захар  его  утром  на  холм  отнести,  чтобы  всех  он  за  завтраком

порадовал, но неожиданный приход беглых строителей разрушал его планы.

     - Ну, ты! - донесся до него голос пьяного бригадира. - Шевелись!

     Вернулся Захар в  комнату не с  целым окороком,  а  только с маленькой его

частью -  вовремя вспомнил он,  что есть у  него в  коптильне хорошо наточенное

стальное лезвие,  которым он всегда коптившееся мясо протыкал.  Так что отрезал

ломоть свинины, а остальное снова на крюк повесил.

     - Кружки есть? - снова спросил бригадир, ставя на стол литровую бутыль.

     Захар поставил на столешницу две кружки.

     - Я не буду, - сказал он.

     - А  на  хрен  ты  здеся нужен!  -  буркнул бригадир,  разливая самогон по

кружкам. - Ну, Степа, давай!

     Выпили строители, закусили, еще раз выпили. Мясо доели.

     - Еще неси!  - сказал, не оборачиваясь, бригадир. Но никто ему не ответил.

Тогда он  оглянулся и  увидел,  что вдвоем они бодрствовали,  а  Захар лежал на

лавке и то ли спал, то ли спящим притворялся. Петр точно спал - его размеренное

похрапывание ежеминутно нарушало тишину.

     Беглый бригадир поднялся,  уже  стоя  допил  самогон из  кружки и  пошел к

лежавшему Захару.

     - Ну ты, сволочь! Мясо гони! Ишь, пригрелся паразитом!

     - Не дам больше!  - отвечал Захар, не вставая. - Это всем на завтрак, да и

то один окорок остался.

     Бригадир обернулся к  своему собутыльнику,  едва  сидевшему за  столом,  и

сказал:

     - Ты слышал, Степа? Он нам мяса жалеет!

     Потом  наклонился и  стащил Захара с  лавки  на  пол.  Стал  бить  ногами,

приговаривая: "Мяса жалко? Да?"

     Проснулся Петр,  слез с  печки и  тут же тоже получил от бригадира.  Упал.

Бригадир,  видимо устав их  бить,  вернулся за  стол  и  снова налил самогона в

кружки. Выпили они со строителем Степой, оба крякнули.

     У  печки  застонал Петр.  А  Захар  уже  поднялся на  ноги  и  смотрел  на

непрошеных гостей, праздно развалившихся за его столом.

     - Сволочь!  - заметив, что хозяин очухался, рыкнул бригадир. - Мяса давай!

Шо мы, по морозу ночью в такую даль топали за так, шоб ты нас так встречал?

     - Не дам я вам ничего, - твердо сказал Захар. - Убирайтесь!

     Бригадир медленно поднялся с  табурета и  пошел к  Захару.  Но  на полпути

обернулся и крикнул:

     - Степа, подмоги, их-то двое тут!

     Степа тоже поднялся,  пошатываясь. Сперва вдвоем били Захара. Потом Петра,

когда тот пришел в  себя и попытался оттолкнуть пьяных строителей от неподвижно

лежавшего коптильщика.  Петра  били  долго,  а  когда  он  тоже  залег на  полу

неподвижно -  вынесли его  на  порог и  с  порога на  снег  сбросили.  Сами  же

вернулись  в  комнату.  Бригадир  разлил  остатки  самогонки по  кружкам  -  по

полглотка вышло. Степа уже взял кружку в руку, но тут его бригадир остановил.

     - Погодь!  -  сказал он протрезвевшим от злости голосом.  -  Давай с  этим

разберемся! Бери его за ноги!

     Строитель послушно поднял Захара за ноги,  а сам бригадир под руки хозяина

подхватил и  попятился в  сторону сеней,  однако там повернул не к выходу,  а к

железной двери-заслонке,  ведущей в  большую коптильню.  Опустив Захара на пол,

бригадир открыл тяжелую дверь.

     - Темно  тута,  -  сказал  Степа  полупьяно-полуиспуганно.  -  Так  и  лоб

расшибить можна!

     - Бросай! - скомандовал ему остановившийся внутри коптильни бригадир.

     Глухо ударилось тело о  каменный пол.  Бригадир осторожно поводил руками в

темноте,  сделал пару шагов вперед, снова поводил и тут нащупал теплую стенку и

торчащий из нее большой крюк для подвешивания располовиненных туш.

     - Ага! - сказал он довольно. - Степа, ты где?

     - Тут... - прозвучал рядом шепот строителя.

     - Бери его за ноги!

     Пока  Степа  поудобнее прихватывал ноги  Захара,  бригадир ногами  пытался

определить, где лежала голова хозяина коптильни.

     Подтащив Захара  к  стене,  они  приподняли его,  поставили,  придерживая,

рядом,  потом дружно,  под  команды бригадира,  приподняли его  и  что было сил

бросили вперед, на невидимую стенку, из которой торчал большой железный крюк.

     - А-а-а... - прозвучал в теплой темноте стон-выдох Захара.

     - Пошли! - рявкнул на Степу бригадир, и они ощупью вышли из коптильни.

     Бригадир задвинул тяжелую дверь-заслонку.  Строитель,  уже, казалось, тоже

протрезвевший,  хотел было сразу в  сени,  на  порог и  деру дать,  но бригадир

схватил его за плечо и  толкнул в  комнату.  Сам тоже зашел,  остановился перед

печью, снял маленькую заслонку и увидел там только тлеющий жар. Рядом аккуратно

лежали дрова.  Бригадир стал их просовывать в печь и укладывать там поверх жара

так,  чтобы посильнее взялись они огнем. Вскоре пламя зашипело, поднимаясь. Уже

не  осталось у  печки  дров,  и  тогда  бригадир закрыл заслонку и  обернулся к

стоявшему за его спиной побледневшему строителю.

     - Теперь могем идти! - сказал ему и направился в сени.

     Перед  самым  рассветом из  человеческого коровника по  нужде  вышел  один

бывший  красноармеец.  Свежий  морозец сразу  прогнал из  его  головы  сон.  Он

оглянулся по одинаково серым полупрозрачным, словно покрытым туманом, сторонам.

И тут нос его учуял приятный сладкодымный запах.  Принюхался красноармеец,  и в

животе  у  него  заурчало от  воспоминания о  вкусной жирной пище.  А  тут  еще

проснулся от этого растворенного в  воздухе запаха его мозг,  и  понял он,  что

только из одного места может попадать в  воздух этот запах -  из дома-коптильни

Захара.  Обошел красноармеец человеческий коровник,  вышел на склон, с которого

даже в  этот предрассветный час виден был дым,  летевший из  трубы стоявшего на

берегу замерзшей речки домика прямо в низкое промороженное зимою небо.

     Оглянулся красноармеец на спящий человеческий коровник да и  пошел вниз по

склону,  хрустя свежим чистым снежком.  И  чем  ближе подходил,  тем чаще слюну

сглатывал.  Наконец поднялся на  порог.  Постучал.  Видел же он,  что за окном,

закрашенным морозными узорами,  тускловатый свет  горит.  Никто  не  ответил на

стук,  и тогда красноармеец толкнул дверь легонечко,  и она открылась. Прошел в

сени.     

     - Эй, Захар! - крикнул.

     А в ответ снова ничего не услышал.

     Заглянул в комнату,  увидел на столе пустую бутыль  и две кружки.  Покачал

головой.

     "Что ж  это они только вдвоем да вдвоем!" -  подумал скорее с недоумением,

чем с завистью или обидой.

     Потом решил,  что пошли Захар с одноруким Петром погулять по морозцу после

выпивки.

     Вернулся в сени,  выглянул мельком на двор,  однако никого там не увидел и

не услышал. А становилось ему уже холодно, ведь до ветру выскакивал, а значит и

не оделся как следует,  просто на белье шинель накинул,  а на ноги - сапоги без

портянок.

     "Ну ладно, - решил наконец красноармеец. - Раз их нет, от них не убудет!"

     Отпер тяжелую дверь-заслонку.  Из  коптильни ему  в  лицо сразу жар ударил

обжигающий.  Отскочил  напуганный красноармеец.  Переждал  чуток,  потом  снова

подошел к  уже открытой двери-заслонке.  Снова кожей лица жар ощутил,  но с еще

большей силой ощутил он в себе голод и, просунув лицо в коптильню, задержал его

там на мгновение,  проверяя свою стойкость.  Было,  конечно,  там жарко,  как в

огне,  но красноармеец не собирался отступать. Он открыл входные двери, впуская

со  двора  холод,  и  теперь стоял как  бы  между холодом и  жаром,  все  время

придвигаясь поближе  к  открытой двери-заслонке.  Наконец  показалось ему,  что

сможет  он  туда  пробраться.   И   тогда  вытащил  он  из  шинельного  кармана

нож-самоделку,  зажал его поудобнее в  руке и,  набрав полную грудь прохладного

воздуха,  бросился в коптильню. Там уже вслепую, подгоняемый обжигающим жаром и

боязнью быть пойманным вернувшимися хозяевами, нащупал он висевшее с крюка мясо

и, найдя кусок поудобнее, с длинной костью, выкрутил его из сустава и потом уже

своим  ножом  обрезал  нащупанные  сухожилия.   Выскочил  с   этим   куском  на

спасительный холод и  поспешил,  на  ходу  вгрызаясь зубами в  горячее копченое

мясо, вверх, на вершину холма.

     До  позднего  зимнего  рассвета  было  еще  далеко,   но  свет  в  окошках

человеческих коровников уже зажегся.  Захлопали наверху двери,  доярки,  громко

разговаривая,  спешили по снегу в коровий коровник. Проснулись Новые Палестины,

и  жизненный шум,  возникший от этого,  разбудил заснувшего на снегу и чудом не

замерзшего Петра. Открыл он глаза и увидел перед собой красный снег. Дотронулся

рукой до  разбитых губ и  вдруг встревоженно оглянулся на  дом,  увидел настежь

открытую дверь. Встал на ноги. Шатаясь, поднялся на порог, зайдя в сени, закрыл

за собою дверь и удивился,  как холодно было в доме.  В комнате подошел к печи,

снял заслонку.  Там уже догорали последние головешки.  Вернулся в сени,  принес

оттуда охапку дров, проследил, как взялись они в печи сильным шипящим пламенем.

Вспомнил о  Захаре,  оглянулся по сторонам.  Но Захара нигде не было,  а самого

Петра снова покидали силы,  и он,  опустившись на пол у печки, там же и заснул,

ощущая кожею движение возвращающегося в дом тепла.

 

     Глава 9

     Время шло,  а Таня Селиванова все не приезжала. С наступлением осени пошли

дожди,  и  природа,  одуревшая от  летнего солнцепека,  наконец ожила.  Трава и

листья на деревьях налились зеленью.

     В  Краснореченск снова приехал ОРСовский поезд-универмаг,  и  каждый вечер

вокруг его вагонов-отделов толпились люди.  Больше всего людей было у  вагона с

надписью "Одежда".

     Добрынин тоже  подходил туда  пару  раз.  Купил себе ботинки на  зиму и  в

вагоне "Консервы" купил несколько банок сгущенного молока.

     Жил он снова у себя в квартире,  ????  ?  ?????? ? ???????? ??? ??????: ??

??????  ??????.  ? ??????? ? ???? ?????? ?????? ?????? (c)дна кровать - вторую,

на  которой  спал  Ваплахов,   забрали  школьники.   Дело  было  в   том,   что

Краснореченская средняя школа  решила организовать музей  Дмитрия Ваплахова,  и

уже несколько раз приходили к Добрынину пионеры и комсомольцы, просили передать

им личные вещи Ваплахова.  Потом стали приходить юнкоры с блокнотами,  и сидели

они  на  кухне  с  народным  контролером допоздна.  Добрынин  поил  их  чаем  и

рассказывал о своем погибшем друге, а они строчили мелким почерком эти рассказы

в блокноты,  составляя, таким образом, героическую биографию. Несколько раз сам

Добрынин ходил в  школу,  чтобы выступить перед детьми,  и  теперь на улице его

часто окликали школьники, здоровались, подбегали, чтобы пожать ему руку.

     Время шло.  Дожди продолжались, и продолжалась жизнь, заполненная трудом и

мыслями.

     Если вечер выдавался тихий,  Добрынин садился на кухне.  Садился и  читал.

Или чьи-нибудь стихи из своей большой уже библиотеки,  или третий том книги про

Ленина.

     В  этот вечер он  раскрыл книгу про Ленина.  Так много было связано в  его

жизни с  этим именем.  С  именем Ленина,  или,  как  его  называли на  Севере -

Эква-Пырисем.  И  сам он свою жизнь сравнивал с его жизнью,  и свои мысли-с его

мыслями.  И радовался, замечая, как похожи были их мысли, но потом понимал, что

его,  Добрынина,  мысли -  это то,  чему он  научился от  Ленина.  И  все равно

радовался, но радовался скромно и тихо.

     Дождь перестал,  но  воздух был  пропитан влагой.  Добрынин закрыл окно  и

перевел  взгляд  на  шелестящие страницы книги.  Полистал,  отыскивая последний

прочитанный им  рассказ.  Нашел  и  с  трепетом перевернул страницу.  Следующий

рассказ назывался "Ленин и море".  Добрынин никогда в своей жизни моря не видел

и тем с большим интересом принялся за чтение.

       редкие  моменты отдыха Ленин  любил  приезжать на  море,  в  маленький

городок на южном берегу Крыма. Приезжал он туда без друзей и соратников и очень

часто даже не предупреждал их о  своем отъезде.  Бывало,  приедет,  поселится у

какой-нибудь татарки под именем Николаева или Петрова,  а потом ходит-гуляет по

набережной или на скамейке сидит и на море смотрит.  А море каждый день разное.

Ходил так Ленин,  по набережной гулял и однажды, сидя в кофейне, разговорился с

одним  местным рыбаком.  Рыбака звали  Митрич,  было  ему  уже  лет  семьдесят.

Понравился Митричу искренний интерес собеседника к  рыбацкому делу,  и пообещал

он Ленина с собой в море взять.

     Условились они встретиться с рассветом.

     Море с утра было спокойное, гладкое.

     Ленин  пришел первым,  а  потом  и  Митрич подошел.  Лодка у  Митрича была

небольшая, весельная.

     Выгребли они на середину моря и закинули удочки.

     Митрич был  рыбаком опытным,  и  поэтому у  него сразу клев начался,  хотя

вроде бы и удочки одинаковыми были, и наживка.

     - Почему это так,  голубчик?  -  спрашивает удивленный Ленин.  -  И у тебя

червяк на крючке, и у меня, а клюет только у тебя.

     Усмехнулся на эти слова Митрич.

     - Меня, говорит, рыба уже знает. Я, видно, и сам за все годы рыбой пропах.

А ты для нее человек новый, откуда ей знать, что у тебя на уме?

     Так и вышло у них.  Поймал старик десять рыбин больших и ведро мелюзги,  а

Ленин ничего не поймал.

     Вернулись они после обеда.  Там же  на  берегу какой-то рыботорговец купил

всю  рыбу  у  Митрича  за  червонец.   Обрадовался  Митрич  и  решил  приятного

собеседника в кофейню пригласить.

     Снова пришли они в кофейню на набережную, где накануне познакомились.

     Только теперь уже Митрич заказывал официанту. Заказал он каждому по кофе и

по заварному пирожному.

     Сидели они и снова о море говорили.

     Вдруг  слышит Ленин:  мальчишка-газетчик по  набережной бежит и  кричит на

ходу: "Правда"! Кому "Правду"!"

     Извинился Ленин, вышел и купил газету.

     Полистал,  почитал "Правду" и понял,  что пора назад в Кремль.  Понял, что

много еще дел впереди.  Но  перед тем,  как идти к  татарке свои вещи собирать,

вернулся он  в  кофейню и  крепко пожал на  прощанье руку Митричу.  "Спасибо за

науку!" -сказал и в Москву уехал".

     Закрыл  Добрынин книгу  и  задумался.  Мысленно искал  какой-нибудь  смысл

прочитанного,  но что-то мешало этому поиску. Что-то отвлекало Добрынина, и он,

не удержав под контролем разума поток мыслей,  отпустил его.  И сразу все стало

ясно.  Отдых -  это  слово,  как  магнит,  перетянуло к  себе такие,  казалось,

правильные целенаправленные мысли.

     "...Ленин отдыхал,  а я нет...  и никогда на море я не был...  пирожных не

ел..."  -  мысли  Добрынина вышли  полностью из-под  контроля разума и  плясали

теперь в голове народного контролера дико и разнузданно.

     Стыдно стало Добрынину за  них,  да  и  за себя.  И  он напрягся,  пытаясь

подумать о чем-нибудь другом,  чтобы отвлечься от отдыха и пирожных, попробовал

подумать о  труде;  но  отдых снова перетянул мысли к  себе.  И  тогда Добрынин

задумался об урку-ёмце.

     И  все стало на свои места.  И  проявился у  рассказа смысл,  смысл-совет,

смысл как руководство к действию.

     "Надо показывать искренний интерес к тому,  чем занимаются люди!" - сказал

сам себе Добрынин.

     А за окном шуршал листьями деревьев прохладный осенний дождь.

     Было темно и тихо.

 

     Глава 10

     С  переселением в бывшую камеру-одиночку Марка Иванова тюремная жизнь Юрца

заметно  улучшилась.  Теперь  вся  плата  за  выступления попугая перед  зэками

доставалась ему  одному,  и  он  уже думал о  том,  чтобы научить попугая новым

зэковским стихам.  Припас для этого тетрадку со свеженькими творениями тюремных

поэтов.  Однако специально не спешил -  свобода Юрцу не грозила еще лет восемь,

хотя планы он  на  свободу уже имел.  И  даже знал,  чем там,  на этой свободе,

займется.  А займется он тем же самым,  чем собирался заниматься до заключения:

будет обучать попугая стихам и водить его по зэковским "малинам" чтобы веселить

всех уголовных жителей большой страны:  от шестерок до воров в  законе.  Воры -

народ щедрый, а если им что-то понравится, наградят от души. Ну а уж попугай им

точно понравится -  в  этом у Юрца сомнений не было.  Он даже придумал сам себе

новую кличку - "Попугайщик". Был уверен, что приживется она мгновенно и заменит

надоевшую ему,  неприятную нынешнюю кличку,  принесенную в  тюрьму  с  воли,  -

"Юрец-Тонкий конец".  Нравилось ему,  что  в  новой кличке явно  слышится слово

"пугать", оно даже громче слышится, чем "попугай"!

     Пытаясь   научить   попугая   новому   репертуару,   Юрец   столкнулся   с

непредвиденными трудностями.  Оказалось,  что попугай не умеет читать! Это Юрец

понял  после зря  потраченных двух  часов,  на  протяжении которых он,  зажав в

правой  руке  лапы  попугая,  тыкал  его  бестолковой  сине-зеленой  головой  в

раскрытую в  нужном месте тетрадь.  Попугай смиренно закрывал глаза и терпеливо

ждал,  когда  экзекуция закончится.  Намучившись и  наматерившись,  Юрец  сунул

попугая Кузьму обратно в  клетку,  и  тут  вспомнил он,  что Марк Иванов,  этот

артист ублюдочный,  стихи попугаю вслух читал! Вот как, значит, его учить надо,

- понял Юрец и огорчился.  Читать он не любил ни вслух,  ни молча. Но, конечно,

раз  уж  от  этого не  уйти,  так  уж  лучше отложить это дело на  какое-нибудь

будущее, и чем более дальнее, тем лучше.

     Наступила осень, но особенно это в тюрьме не почувствовалось. Зарешеченное

окошко находилось высоковато, да и не было у Юрца интереса выглядывать наружу в

поисках природы - определителя времени года.

     Дверь в  его  камеру никогда не  закрывалась -  сохранил за  ним начальник

тюрьмы Крученый право на свободное шлянье по учреждению.  Но осень,  не та, что

на воле,  а другая,  сентиментально-душевная,  держала Юрца в камере. Словно бы

чувствовал он,  что отдохнуть ему надо немного. Потосковать о чем-нибудь. Вот и

сидел,   то   на   птицу  придурковатую  глядел  злобно,   то   о   неизвестной

женщине-блондинке мечтал, для того чтобы мужчиной себя ощутить.

     Однажды вечером,  когда как раз он  о  женщине-блондинке мечтал,  в  дверь

постучали.  И Юрец сразу сел на нары,  выпрямив спину, и выжидательно уставился

на дверь.

     Зашел Крученый. Лицо озабочено, глаза красные.

     "Чего это он не спит,  гад?"  -  подумал Юрец,  а сам улыбнулся приветливо

начальнику тюрьмы - все одно легче, чем "здрасте" говорить.

     - Ну? - спросил, зайдя, начальник.

     - Ничего,  -  сказал Юрец.  -  Я приболел тут,  так почти никуда не ходил,

никого не видел.

     - Приболел? Может, в санчасть тебя? - Крученый подошел ближе.

     - Да не, простуда...

     - Тверин умер, слышал?..

     Юрец отрицательно мотнул головой.

     - Не слышал... - констатировал Крученый. - Большие перемены будут...

     Юрец напрягся. От перемен, особенно больших, он ничего хорошего не ждал.

     Крученый застегнул на  своей  гимнастерке две  верхних  пуговицы,  потянул

жилистую шею,  потом  снова  схватился руками  за  воротник и  верхнюю  пуговку

расстегнул.

     - Жмет, подлая, - пробормотал он. Присел рядом с Юрцом на нары.

     - Ты на волю хочешь? - спросил он, ехидно глядя прямо в маленькие звериные

зрачки Юрца. - Хочешь?

     Юрец осторожничал.  Видел он,  что Крученый находится в  каком-то странном

состоянии, и дерзить или говорить резко с ним сейчас было опасно.

     - Ну, может, хочу, - проговорил Юрец. - Маму повидать бы...

     - Врешь, - оборвал его начальник тюрьмы. - Нет у тебя мамы...

     - Ну  нет,  -  согласился Юрец,  понуро  опустив голову,  играя  теперь на

жалость.

     Но как и у Юрца, у Крученого жалости не было.

     - Короче, хочешь на волю? - спросил снова Крученый.

     - Хочу...

     - Ну и  иди на хер,  -  сорвался на грубость начальник тюрьмы.    Завтра

амнистию объявляют...

     - Честно? - обрадовался внезапно Юрец.

     - Честное тюремное,  -  мрачно сказал Крученый.  Юрец скривил тонкие лисьи

губы. Не понимал он: шутит Крученый или правду говорит.

     - - А  может,  останешься?  -  с  улыбочкой спрашивал начальник тюрьмы.  -

Камера у тебя хорошая, жратва даром, дверь открыта...

     Почувствовал вдруг Юрец,  что эта амнистия от самого Крученого зависит,  и

поэтому тот  наглеет так.  Понял Юрец,  что  если  не  будет сейчас настаивать,

доказывать,  что хочется ему на  волю,  то останется здесь и  дальше,  до конца

длинного срока.

     - Я ж хочу выйти и завязать, - заговорил он миролюбиво.

     - А что ж ты делать умеешь? - поинтересовался Крученый.

     - Да  вот  хочу,  как  тот  артист,  с  попугаем выступать!  Тоже артистом

стану...  - и, увидев ехидство на припухлом краснокожем лице Крученого, спросил

осторожно: - А птицу по амнистии выпустят?

     - А амнистии все равно,  зверь ты или птица. Выпускают по статьям, а не по

морде. Выпустят птицу, ее статья подходит...

     Юрец уже  был  почти полностью уверен,  что все,  о  чем говорит Крученый,

правда. А значит, совсем скоро он вместе с попугаем окажется на свободе. Найдут

себе какую-нибудь хавыру для начала,  а потом пристроятся получше. По "малинам"

ездить будут на гастроли.  Водка,  мясо,  пиво, женщина-блондинка... Все станет

настоящим,  и не надо будет об этом мечтать, ведь никто не мечтает о том, что у

него уже есть!

     Крученый посидел,  еще  про что-то  говорил,  жаловался,  что почти один в

тюрьме останется.  Юрец еле сдержался,  чтобы не посоветовать ему перебраться в

эту камеру-одиночку в связи с его,  Юрца,  отбытием. Но, слава зэковскому богу,

промолчал,  и ушел Крученый из камеры в таком же настроении,  как и пришел,  не

хуже.

     А через три дня амнистия подтвердилась, и объявили Юрцу, что выпускают его

через  неделю,   когда  все  его  волчьи  бумаги  будут  подготовлены  тюремной

канцелярией.

     Услышав про канцелярию,  Юрец сплюнул. Знал он эту канцелярию: две бабы на

одну  печатную машинку  -  мать  и  дочка-полоумок,  жена  и  дочь  малорослого

надзирателя Икоткина,  которого зэки меж  собой называли Исукин.  Пока эти  две

дуры все бумажки отпечатают, может не одна неделя пройти.

     Но прошла неделя,  и справку об освобождении принесли Юрцу прямо в камеру.

Вместе  с  чемоданом и  перевязанной бечевкой  пачкой  денег,  заработанных без

мозолей, но хитростью, ушами и языком.

     Юрец почувствовал весь шик момента и  стал специально медленно собираться.

Долго  завязывал  и  перевязывал  шнурки  на  старых  лаковых  туфлях,  вызывая

недовольство надзирателя. Потом проверял под нарами - не оставил ли чего. Потом

просил  деланно надзирателя:  если  что  найдет  оставленное им,  Юрцом,  чтобы

Крученому передал, а тот чтобы хранил до следующего раза.

     Наконец железная дверь тюрьмы закрылась,  и Юрец первым делом посмотрел на

полуденное небо,  на  солнце,  покрасневшее сгоряча,  пытаясь разогреть эту уже

пожелтевшую листьями осень.  Потом опустил Юрец глаза и увидел перед собой трех

среднего возраста мужчин в костюмах с галстуками,  а за ними - черную машину, в

каких начальство возят.  От неожиданности и недопонимания опустил Юрец клетку с

попугаем и чемодан с шестью тысячами рублей на булыжник.

     А  мужчины  стали  медленно  подходить к  нему.  И  только  один  из  них,

светловолосый,  лет тридцати,  высокий,  на голову выше Юрца,  только он слегка

улыбался.  А остальные подходили молча,  с обеих сторон,  словно бы отрезая ему

путь к побегу.

     "И это воля?  -  пронеслась в голове у Юрца загнанная,  харкающая,  кровью

мысль. - Это - воля?!"

     - Гражданин Хайлуев? - спросил вежливо светловолосый.

     - Да,  -  с  хрипотцой,  неожиданно возникшей в горле,  ответил только что

вышедший на свободу.

     - Юрий Григорьевич?

     -Да.

     - Садитесь в машину,  - улыбаясь сладко, как афишная женщина, приглашающая

с заборов хранить деньги в сберегательной кассе, произнес светловолосый.

     Юрец бросил два быстрых взгляда по  сторонам.  Но  бежать не  хотелось.  А

потом:  как бежать -  с  чемоданом и  клеткой или налегке?  Без них он бы еще и

удрал,  наверное.  Но  это  ломало все планы на  будущее.  А  с  клеткой ему не

убежать.

     И, понурив голову, взял Юрец в руки клетку и чемодан и зашагал к машине. А

по бокам шли эти двое молчаливых. Один из них открыл ему дверцу и перехватил из

его  рук  чемодан,  пока он  впервые в  своей жизни садился осторожно в  черный

начальственного вида автомобиль.

 

     Глава 11

     После тяжелого дня лег Банов на подстилку из сухой травы в  своем шалаше и

заснул.  Уже засыпая,  чувствовал,  как пальцы болят -  не меньше пяти десятков

писем написал он в тот день от имени Эква-Пырися.

     Где-то рядом за сложенной из веток стенкой шалаша ухал филин.

     Старик Эква-Пырись сидел у  костра и задумчиво сжигал прочитанные письма -

те, которые он почему-то считал "личной перепиской".

     Последнее  время  настроение  старика  стало  быстро  изменчивым.   Он  то

вспыхивал,  сердился ни  с  того ни  с  сего,  то  так  же  резко и  неожиданно

успокаивался и  умиротворялся.  Стал больше интереса к письмам проявлять.  Брал

ворох бумаг,  исписанных разными почерками,  тех,  что  уже прочитал Банов,  и,

посчитав их  пустыми  и  бесполезными,  складывал в  одну  стопку.  Перечитывал

самолично, потом несколько из этих писем забирал из стопки и ночью, когда Банов

спал, сжигал их.

     Снова  заухал  филин  рядом  с   шалашом  Банова.   Кремлевский  Мечтатель

оглянулся, посмотрел на не видимую в ветвях деревьев птицу и сказал: "Мда-а".

     Банов засыпал.  После трудного дня ему всегда легко засыпалось.  Иногда он

только ложился и  уже засыпал,  не  успевая сознательно выбрать удобную для сна

позу.

     Чистейший еловый  воздух щекотал ноздри,  пробирался в  легкие и  там  уже

"плавал" из  правого  легкого в  левое  и  назад,  понимая значение собственных

движений для жизнедеятельности человеческого организма.

     Пробирался он  и  выше,  в  мозг,  где  становился частью  сна,  сна,  уже

полностью охватившего Банова.

     Там,  в этом сне, солнечным летним утром, вдыхая полной грудью этот мятный

еловый воздух,  шел  Банов на  опушку,  давно уже  знакомую,  шагах,  может,  в

пятидесяти от  шалаша Эква-Пырися.  Шел и  смотрел на только предыдущим вечером

достроенный деревянный  дом.  Смотрел  и  гордился,  что  вот  он  сам,  бывший

пулеметчик и директор школы,  сам, своими руками без чьей-либо помощи, построил

этот уютный небольшой деревянный дом.

     Обошел Банов дом во сне несколько раз,  полюбовался им.  Правда, окна были

еще не застеклены, ручек на дверях не хватало, но уже договорился он с солдатом

Васей,  что принесет солдат сюда вниз несколько стекол, а ручки и прочую мелочь

вышлет с главпочтамта посылкой по адресу:  "Москва,  Кремль,  Эква-Пырисю". Так

оно намного надежнее.

     Зашел внутрь.  Потопал ногами по деревянному настилу пола - хороший глухой

звук издал пол под ногами Банова - крепкие доски, сороковки!

     Наклонился,  проверил щели под рамами, ладонь подставил, проверяя, есть ли

сквозняк  там.   Но  сквозняка  не  было,   ведь  законопатил  Банов  все  щели

разорванными на тряпки "подарочными" костюмами Эква-Пырися. И вот тут уже Банов

втихомолку порадовался, что все эти костюмы, присланные Кремлевскому Мечтателю,

были такого огромного размера.  Все,  конечно,  кроме того,  который они купили

вместе с Кларой и прислали ему и который, собственно, носил старик до сих пор.

     Осмотрев внимательно дом и закрыв входную дверь, постоял Банов с минуту на

порожке сосновом, на небо посмотрел, на солнце.

     Благостное настроение на душе у него возникло.

     Но вспомнил тут он, что сидит сейчас старик один у костра. Сидит, наверно,

и его,  Банова, ждет. Уже, должно быть, и почту принесли. И Вася-солдат, должно

быть, со своим судком подходит, посвистывая на ходу.

     Вернулся Банов к  костру и,  действительно,  два  холщовых мешка с  почтой

увидел.  Взял тот, что с письмами был, и, удостоверившись, что Вася завтрак еще

не принес,  вытащил связанные бечевкой пачки писем,  разложил их на траве перед

собой и заметил, что среди пачек этих одна бумажка как бы отдельно лежит. Взял,

развернул, прочитал:

     "Телеграмма. Уважаемый Эква-Пырись. Приезжаю воскресенье встречайте. Клара

Ройд".

     Прочитал.  Сразу пот холодный на  лбу выступил.  "Как приезжает,  на  чем?

Когда?" - посыпались на Банова мысленные вопросы.

     И потому,  что не мог он на них ответить, и понять он не мог - как это она

может сюда,  на Подкремлевские луга приехать, задрожал Банов во сне, задрожал и

проснулся в  ужасе.  И  действительно,  на лбу его холодный пот был,  и  голова

немного болела, словно от простуды. И насморк в носу откуда-то возник.

     Ругнулся Банов шепотом, встал с подстилки, выглянул из шалаша.

     Тихо было вокруг. Едва проглядывала за деревьями огненная точка костра.

     Придавил Банов  указательным пальцем правую  ноздрю,  наклонился немного и

высморкался, что было силы и воздуха в легких.

     Тут  же,  видно,  испуганный  этим  непонятным шумом,  захлопал  крыльями,

взлетая, филин. Захлопал крыльями и заухал на лету, удаляясь от этого странного

места.

     Банов подождал возобновления тишины и,  когда она  наступила,  высморкал и

правую ноздрю.

     Вернулся после этого в  шалаш,  лег на спину и задумался о Кларе Ройд и об

этом удивительном солнечном сне, только что увиденном.

 

     Глава 12

     Рано утром в субботу,  когда Добрынин еще крепко спал,  в дверь настойчиво

постучали.

     - Кто там? - не вставая, хрипло крикнул народный контролер.

     - Телеграмма! Пришлось подняться.

     "Приезжаю, встречайте субботу 17 октября Таня Селиванова".

     Добрынин пошел  на  кухню,  поставил чайник на  плиту  и  снова  перечитал

телеграмму.

     До него постепенно дошло, что приезжает Таня сегодня, в эту самую субботу.

     "Ладно, - спросонок решил Добрынин, - Выпью чаю и пойду встречать..."

     На кухне было прохладно.  Настенные часы показывали восемь,  но кукушка не

вылетала.  Эти  часы  он  купил  недавно,  купил,  чтобы напоминали они  ему  о

служебной квартире в  Москве,  о  Марии Игнатьевне.  Но что-то было с ними не в

порядке,  надо было отдать в  ремонт,  но  никак не  находил для этого Добрынин

времени.

     Он сидел на кухне за столом,  сидел в  одних черных трусах и майке и ждал,

когда закипит вода.

     Окончательно проснувшись,  он еще раз внимательно посмотрел на телеграмму.

Посмотрел и  понял,  что в  телеграмме не указано ни места встречи,  ни времени

приезда.

     Пока пил чай,  обжигая кипятком губы,  решил,  что встречать начнет Таню с

утра на улице у своего дома. Адрес она знала, иначе б не прислала телеграмму.

     Побрившись и  одевшись аккуратно,  Добрынин вышел на улицу и стал медленно

прогуливаться вперед и назад, стараясь не отходить далеко.

     На улице было сухо и даже солнечно. Листья уже пожелтели и частично опали.

     Добрынин рукой  проверил,  хорошо ли  завязан галстук.  Он  только недавно

научился его  завязывать и  теперь  каждый  раз  нервничал,  проверяя на  ощупь

аккуратность узла.  Если б не Лимонов, директор спиртозавода, не купил бы он ни

галстука, ни этого темно-синего костюма. Но Лимонов вызвал его как-то и сказал:

"Ты,  Павел,  так часто выступаешь,  ну  там перед детьми...  и  работа у  тебя

ответственная, а одеваешься, как при военном коммунизме".

     Денег у  Добрынина к  тому времени накопилось много,  вот он взял и  купил

костюм, когда поезд-универмаг снова приехал в город на пару дней.

     Провел рукой по щекам, проверяя их выбритость. Кожа на щеках была гладкой,

но  дрябловатой.  Добрынин горестно подумал о  своем  возрасте,  но  уже  через

мгновение шикнул на  себя  мысленно:  "Что  я,  баба что  ли,  чтоб о  возрасте

думать?"

     Гулял он  под  своим домом долго,  аж  пока около полудня не  показался на

пустой улице военный "газик".

     Что-то екнуло в сердце у народного контролера.  Что-то подсказало ему, что

это Таня Селиванова едет.

     Остановился он,  подождал.  И  действительно,  через  минуту  из  "газика"

выскочил молоденький офицер и  подал руку сидевшей там женщине.  Добрынин сразу

узнал ее.  Она почти не изменилась:  те же короткие рыжие волосы, та же сильная

спортивная фигура.

     Одета Таня была в  зеленое пальто.  Увидев Добрынина,  она  сразу подошла,

радостно пожала ему руку.

     - Здравствуйте,  товарищ  Добрынин,  -  сказала она.  Молодой офицер  тоже

подошел к Павлу.

     - Ну вот,  -  сказал он улыбаясь.  - Доставил в целости и сохранности, как

полковник Соколов приказал. Добрынин посмотрел на юношу.

     - Передайте  привет  полковнику Соколову,  привет  и  большое  спасибо  за

помощь!  -  сказал Добрынин. - Замечательный он человек, вы на него равняйтесь,

товарищ офицер!

     Офицер кивнул, потом отдал честь и пошел к машине.

     - Ой!  -  Таня всплеснула руками. - А вещи! И побежала следом за офицером.

Вернулась с добротным фанерным чемоданом, обшитым брезентом.

     - Ну, пойдемте пока ко мне, отдохнете с дороги! - пригласил ее к парадному

Добрынин.

     Некоторое время  спустя  они  вдвоем  подходили к  Краснореченской средней

школе.          Остановились         перед          центральным         входом.

 

     Там,  слева от  дверей под вывеской школы висела еще одна красная табличка

под стеклом: "Музей Дмитрия Ваплахова".

     Остановившись перед  этой  табличкой,  Таня  Селиванова  постояла  минутку

молча, склонив голову.

     Сначала зашла  к  директору школы,  товарищу Зимовцу.  Товарищ Зимовец,  а

звали его Алексей Алексеевич, имел очень сонный вид.

     - Извините,  -  сказал он.  - Я не ожидал вас... Пришлось здесь заночевать

вчера. Очень много работы. Да вы садитесь!                          

     - Спасибо,   -   чуть  стеснительно  произнесла  Таня.   -  Нам  бы  музей

посмотреть... Я здесь первый раз...

     Добрынин подошел к Зимовцу и что-то прошептал ему на ухо.

     Директор  изменился в  лице  и  посмотрел на  Таню  с  большим  уважением.

 

     - Вот,  возьмите ключ,  посмотрите, а потом здесь чаю выпьем. Я пока уберу

немного... - и он показал рукой на заваленный бумагами стол.

     Музей  располагался на  первом этаже в  большой комнате рядом со  школьной

столовой.

     Добрынин открыл  двери,  и  они  зашли  внутрь.  Таня  сделала  два  шага,

остановилась и  осмотрелась.  Добрынин остановился за  ее  спиной,  не желая ее

беспокоить и отвлекать от возможных мыслей.

     На стенах висели десятки фотографий и документов. Отдельно в дальнем левом

углу под  стеклом лежала одежда и  личные вещи Дмитрия.  В  дальнем правом углу

стояла его кровать.

     Таня медленно прошла вдоль ряда фотографий. Добрынин следовал за ней.

     На фотографиях была запечатлена история спиртозавода,  портреты ударников,

в  том  числе Дмитрия и  самого Добрынина.  Там  же  была фотография спасенного

мальчика.

     Подошли к личным вещам Ваплахова.

     - Вот этот пиджак и  кепку он купил в Сарске с первой зарплаты,  -  сказал

Добрынин. Таня обернулась и кивнула.

     - Вы ведь его давно знали, - сказала она.

     - Да,  -  ответил Добрынин.  -  Мы с ним на Севере подружились. Он мне там

жизнь спас...  Сейчас юнкоры школы его биографию пишут. Говорят, что потом ее в

газетах напечатают.

     Таня кивнула.

     Подошла к кровати.

     - Он на ней спал? - тихо, почти не шевеля губами, спросила Таня.

     - Да, - сказал Добрынин.

     Таня снова кивнула.

     Пошли дальше,  и вдруг Таня остановилась перед лежавшими под стеклом двумя

надкушенными сухарями. Остановилась и перевела удивленный взгляд на Добрынина.

     - Это не его,  -  немного смутившись, объяснил Павел. - Это мои... Один из

них как-то  товарищ Тверин надкусил,  а  второй...  второй я  уже не помню кто,

милиционер,  кажется,  в Кремле. Вот школьники упросили меня их в музей отдать.

История, говорят.

     После посещения музея поднялись на  второй этаж,  выпили чаю с  директором

школы.    

     - Заходите еще,  -  сказал  на  прощание товарищ  Зимовец.  -  Обязательно

заходите.

     Пообедали они в городской столовой.

     Потом Добрынин отвел Таню на аллею Славы,  к могиле Дмитрия Ваплахова.  По

дороге они купили в магазине искусственных бумажных цветов.

     Таня Селиванова аккуратно разложила их на холмике и тут уже не сдержалась,

заплакала.

     Добрынин отошел в сторону, чтобы не мешать.

     На  душе  у  него  тоже  было  тяжело,  и  так  ясно вдруг припомнился тот

трагический день, когда погиб Дмитрий.

     А осеннее солнце безразлично светило. Было прохладно и чуть ветрено.

     Ближе к  вечеру Добрынин привел Таню на  окраину города,  на улицу Дмитрия

Ваплахова.

     Она  с  печальным интересом осмотрела два  новых,  уже  заселенных дома  и

третий, еще недостроенный.

     - Там дальше по улице построят магазин и детский сад,  - показывая рукой в

вечереющую даль,  говорил Тане Добрынин.  - Я видел план города. Через семь лет

здесь пустят трамвай.

     Таня слушала народного контролера, но одновременно думала о другом. Думала

о Дмитрии Ваплахове, о его любви к ней, о его трагической смерти. Только сейчас

она начинала понимать,  как могла бы измениться ее жизнь,  если б не погиб этот

симпатичный седой мужчина.  Только сейчас она  осознавала,  что жизнь -  это не

только ударный труд,  не  только подруги и  собрания,  но и  любовь,  настоящая

горячая любовь,  для которой, как для кипящей стали, нет никаких преград. И вот

эта любовь была так близко,  была рядом,  и не досталась Тане. Она не досталась

никому, но это не уменьшало запавшую Тане Селивановой в душу горечь. Эта любовь

сгорела, никого не согрев.

     Снова слезы покатились по щекам девушки.

     Назад они шли молча.

     - Ты,  Таня,  здесь ночуй, а я на завод пойду, - сказал Добрынин. - У меня

там в кабинете раскладушка есть и два одеяла.  Там, на кухне, крупа и картошка,

свари себе чего-нибудь поесть.  А  утром я  приду.  Если холодно будет -  там в

шкафу шинель возьми.

     Таня кивнула и отошла к окну. Посмотрела на безлюдную улицу.

     Добрынин  воспользовался моментом  и  быстренько  вытащил  из-под  подушки

чистую майку. Положил ее в свой рабочий портфель.

     По  дороге на завод Добрынин немного злился на себя.  Причина была мелкой,

но  все-таки  честный до  щепетильности народный контролер переживал.  Зачем он

соврал Тане про раскладушку?  Разве была в  этом серьезная необходимость?  Одно

дело,  если  б  надо  было обмануть безвредно по-ленински,  но  с  какой-нибудь

полезной целью. А тут! Ведь не спрашивала она об этом!

     На проходной перекинулся словами с одним из ВОХРы.

     Тот  был  немного удивлен,  ведь  Добрынин уже  недели две  не  ночевал на

заводе.                     

     Добрынин объяснил ему,  в  чем дело,  рассказал про Таню,  и  вохровец все

понял.          

     Когда утром Добрынин вернулся домой, к своему удивлению, кроме Тани застал

он трех знакомых юнкоров.  Вместе с Таней они сидели на кухне за столом, что-то

записывали.

     Увидев Добрынина, мальчики поздоровались, встали из-за стола.

     - Сидите, сидите! - остановил их Добрынин. - Что это вы так рано?

     - Нам  директор про  товарища Селиванову сказал,  вот мы  и  прибежали,  -

объяснил один из юнкоров. - Боялись, что товарищ Селиванова уедет сегодня.

     - А-а, - закивал Добрынин. - Ну правильно. Юнкоры вскоре ушли.

     - Как спалось? - спросил Добрынин.

     - Хорошо.  Спасибо, - сказала Таня. - Я, товарищ Добрынин, не спала. Я всю

ночь думала. И вот решила, если можно, взять себе фамилию Дмитрия... в память о

нем. Можно? Вы ведь самый близкий его друг...

     Добрынин озадаченно глянул на Таню,  потом задумался.  "Вот, - думал он, -

товарищ Калинин взял,  помнится,  фамилию Тверин,  но это же по просьбе жителей

Твери. А тут совсем другое..."

     - Надо с  директором завода поговорить,  -  неопределенно ответил народный

контролер. - Наверно, это можно, но я не знаю как. Ты когда назад поедешь?

     - Меня до четверга отпустили,  -  сказала Таня.  -  А  можно с  директором

сегодня поговорить? Можно? Добрынин пожал плечами.

     - Наверно, можно, - сказал он помедлив.

     Однако поговорить с директором им в этот день не удалось.  Ни дома,  ни на

заводе его не было.

     Усталые,  находившись пешком  по  городу,  Таня  и  Добрынин  вернулись  в

квартиру.

     Таня сварила картошки,  и  они сели ужинать,  но вдруг в  дверь постучали.

Пришел корреспондент "Балабинской правды".  Он признался,  что о  Тане узнал от

юнкоров и очень хотел написать о ней.

     Его пригласили к столу. Сваренную для двоих картошку разделили на троих.

     Корреспондент больше спрашивал,  чем ел.  А когда он услышал, что у Тани с

собой есть письма Ваплахова, вскочил из-за стола. Глаза его горели.

     - Покажите мне их, пожалуйста! - попросил он.

     Таня принесла ему оба письма.

     Корреспондент жадно перечитывал их.

     Добрынину этот человек показался неприятным.  Он уже встречался с ним пару

раз на заводе, но никогда он не был таким навязчивым, как в это воскресенье.

     - Вы разрешите мне их взять... для газеты? - попросил корреспондент.

     - Нет, - удивительно твердо произнесла Таня.

     "Молодец! - подумал про нее Добрынин. - Так с ним и надо".

     Корреспондент выглядел растерянным.  Казалось, он первый раз в своей жизни

услышал это короткое, но такое емкое слово.

     - Но хоть переписать из писем... можно... только пару строк?

     - Перепишите, - сказала Таня.

     За столом сразу стало тихо.                         

     Корреспондент спешил, карандаш в его руке дрожал. Добрынин доел картошку и

думал о  Тане.  Думал хорошо и  одобрительно.  Ему понравилась мысль девушки об

изменении фамилии.  Это правильно,  думал народный контролер, ведь детей у Мити

не было, а значит фамилия его как бы пропадет в мире, ведь больше ни у кого нет

такой. Сколько там этих урку-емцев было, в ЦК... если это правда...

     На следующий день с  утра Добрынин с  Таней пошли к директору спиртозавода

Лимонову.   Им  пришлось  подождать  около  часа  -  товарищ  Лимонов  проводил

еженедельную летучку.  Стоять под дверьми директорского кабинета не хотелось, и

Добрынин провел Таню  по  цехам,  рассказывая о  заводе.  Показал ей  заводской

музей. Таня смотрела и слушала рассеянно.

     Рассказывая,  Добрынин боялся,  что Таня попросит показать ей место гибели

Дмитрия. Но она не попросила. Может быть, она вообще не слушала, думая о чем-то

другом.

     А некоторое время спустя они уже сидели в директорском кабинете.

     Лимонов   сначала   немного  нервничал.   Сразу   после   знакомства  стал

оправдываться перед Таней, объясняя, почему на могиле до сих пор нет памятника.

Но потом увидел он,  что никаких притензий к нему нет,  и расслабился.  А когда

услышал о  желании Тани взять фамилию Дмитрия -  посмотрел ей в глаза,  потом в

глаза Добрынину.  Понял,  что дело это серьезное, но опять же, при полном своем

одобрении желания этой симпатичной рыжеволосой девушки,  как поступить не знал.

Во  время  раздумий взгляд его  упал  на  черный телефон,  напрямую связывавший

директора  с   секретарем  горкома.   Сразу   появилась  в   товарище  Лимонове

решительность.  Он снял трубку, сделал два глубоких вдоха и набрал короткий, из

двух цифр, номер.

     - Товарища Куняева товарищ Лимонов, - сказал он кому-то.

     Через несколько секунд лицо его  изменилось -  появилась в  нем отточенная

серьезность и сосредоточенность.  Он вкратце изложил товарищу Куняеву ситуацию,

потом долго слушал, кивая.

     - Хорошо, - сказал он наконец. - Я буду в кабинете ждать звонка. Спасибо.

     И аккуратно положил черную трубку.

     - Может быть,  - сказал товарищ Лимонов, поигрывая пальцами по поверхности

стола.  -  Это,  оказывается, дело паспортного отдела и милиции. Товарищ Куняев

сейчас все разузнает и перезвонит.  А вы пока о себе расскажите! - обратился он

к Тане.

     Таня  нервничала.  Рассказывала сбивчиво,  и  поэтому  жизнь  ее  казалась

какой-то непонятной.  Тут Добрынин ее выручил.  Рассказал, как они с Дмитрием с

ней  познакомились.   О  зашитых  папиросах  и  записках  рассказал.  А  потом,

посмеиваясь,  признался,  что сам взял с  нее пример,  когда товарищу Тверину в

подарок шинель посылал.

     - Ну и что товарищ Тверин? - заинтересовался, усмехнувшись, Лимонов.

     И  тут зазвонил черный телефон.  Усмешка на лице директора завода уступила

место серьезному выражению.

     Он снял трубку и только слушал и слушал, ничего не говоря.

     Таня снова вся напряглась. Добрынин тоже напрягся, за нее переживая.

     - Ну хорошо,  - наконец выдохнул в трубку товарищ Лимонов. - Значит, пусть

подойдут к начальнику паспортного стола Карасеву к четырем часам. Ясно. Хорошо,

потом сообщу.

     - Слышали?  -  спросил Лимонов,  поглядывая то  на  Таню,  то на народного

контролера.

     Добрынин кивнул, а Таня продолжала вопросительно смотреть на директора.

     - В  общем,  начальник  паспортного отдела  Карасев  ждет  вас  сегодня  к

четырем,  -  повторил Лимонов.  -  Наверно,  он объяснит, как это делается. - И

Лимонов пожал плечами.

     Товарищ Карасев оказался грузным и довольно высоким человеком.

     Встретил он  Добрынина и  Таню  вежливо,  усадил  на  стулья.  Внимательно

выслушал Таню. А потом сказал:

     - Я,  как  товарищ Куняев просил,  все  узнал.  Как  простой гражданин вы,

товарищ Селиванова,  можете  поменять фамилию только путем  вступления в  брак.

Ясно?

     Таня,  услышав это,  открыла рот да  так ничего и  не  сказала.  В  глазах

появились слезы.

     - Так значит нельзя мне... - прошептала дрожащим голосом.

     Тут Карасев как-то странно пожал плечами.

     - Я же не сказал, что нельзя. "Нельзя" можно было и по телефону сказать!

     Добрынин слушал этого большого человека и  пытался вспомнить,  о  чем  ему

этот нынешний разговор напоминает. Что-то было знакомое то ли в словах, то ли в

интонациях Карасева.

     - Так как же мне?  -  снова шепотом проговорила Таня, вцепившись отчаянным

взглядом в начальника паспортного отдела.

     - Вы очень хотите? - спросил он совершенно спокойным голосом.

     Она чуть не заплакала.

     - Да! - вырвалось у нее с горечью.

     - Есть  только один выход,  -  Карасев заговорил чуть тише.  -  Вы  должны

вступить в брак с товарищем Ваплаховым...

     Глаза Тани широко раскрылись.

     - Как?! Что вы говорите...

     Карасев, видно, тоже чувствовал себя не совсем удобно в этом разговоре.

     - Вы поймите,  -  снова заговорил он. - Никто не имеет права изменить вашу

фамилию без серьезной причины. Я говорил с ЗАГСом. Они готовы в виде исключения

и  только  по  рекомендации горкома  зарегистрировать ваш  брак  при,  конечно,

некоторых  условиях.   И   тогда   вы   официально  получите  фамилию  товарища

Ваплахова... Если только вы согласны.

     - Но как же это, он же умер! - непонимающе прошептала Таня.

     - Он  геройски погиб,  -  поправил ее  Карасев.  -  Это  каждому в  городе

известно. Вы его любили?

     - Конечно!

     - И он,  наверно,  хотел на вас жениться?  - мягко спрашивал Карасев. Таня

кивнула.

     - Ну  вот,  -  вздохнув,  сказал он.  -  Конечно,  это  будет  не  обычная

регистрация брака... В общем, ясно, что без гостей и свадьбы. Там же подготовят

справку о его гибели и подтверждение вашего вдовства. Понимаете?

     Таня в очередной раз кивнула.

     - Ну вот и хорошо,  -  вздохнул с облегчением Карасев.  Добрынину тоже все

было понятно.  Он  даже порадовался в  душе,  порадовался за Таню.  Настойчивая

девушка, такая своего добьется, и в труде, и в жизни.

     - Значит,  давайте теперь решим  вот  что,  -  сказал после недолгой паузы

Карасев.  -  Вы,  товарищ Добрынин, как близкий друг товарища Ваплахова, будете

его доверенным

     лицом.                                    ,

     - А что делать надо? - деловито спросил народный

     контролер.

     - Подпишитесь от  имени  Ваплахова  во  время  регистрации брака  на  всех

положенных документах.  Вот и все, - развел неожиданно руками Карасев. - Теперь

жду вас завтра в загсе в час. Улицу Бемьяна Дебного знаете? Молочный киоск9

     Молочный киоск Добрынин знал.

     - Второй дом от киоска.  Первый этаж,  -  четко, словно диктовал, произнес

Карасев.

     Вечером они снова подошли к могиле урку-емца. На

     холмике  лежали  кем-то  принесенные свежие  цветы.  Мимо  проходили люди,

оглядывались на Добрынина и Таню. Как

     раз закончилась первая смена.

     - Он ведь хотел на мне жениться? - тихо спросила

     Таня у Добрынина.

     - Хотел,  - подтвердил Добрынин. На следующий день они нашли ЗАГС. До часа

оставалось еще минут двадцать.

     - Может, пройдемся еще немного? - предложил Добрынин взволнованной Тане.

     Она  хотела что-то  сказать,  но  тут дверь ЗАГСа открылась,  и  на  улицу

выглянул товарищ Карасев.

     - Заходите,  -  сказал он, раскрывая дверь пошире. В вестибюле под стенами

стояли ряды стульев. В двух дальних углах, словно ветвистые серебряные деревья,

блестели две  вешалки.  На  одной из  них висело огромное пальто синего цвета и

бежевая фетровая шляпа.

     - Можете раздеться, - предложил Карасев. - Сейчас товарищ Куняев приедет.

     Минут  через  пять  на  улице  остановилась  машина.   Вместе  с  Куняевым

неожиданно приехал директор спиртозавода Лимонов.

     Теперь  уже  и  Добрынин занервничал.  Но  тут  Карасев подошел к  Тане  и

спросил:

     - У вас есть доказательства того, что товарищ Ваплахов вас любил?

     Таня растерялась. Она посмотрела по сторонам, словно ища поддержки.

     - Вы не волнуйтесь. Письма, может быть, у вас есть? Подарки с подписью?

     Дрожащей рукой Таня вытащила из  маленькой сумочки оба письма и  протянула

их Карасеву.

     - Там еще подписанная фотография, - сказала она дрожащим голосом.

     Карасев  толстыми  пальцами  вытащил  из   одного  конверта  фотокарточку,

прочитал  надпись  с  обратной  стороны  и,  удовлетворенно  кивнув,  отошел  к

причесывавшемуся возле вешалки товарищу Куняеву.

     Через пару минут он вернулся.

     - Все хорошо,  -  сказал он Тане.  - Все очень хорошо. Одна просьба: после

заключения брака... могли бы вы эти письма и фотографию передать в музей?

     Таня  бросила вопросительный взгляд на  Добрынина,  но  Добрынин этого  не

заметил.

     Карасев ждал ответа, и тогда Таня сказала:

     - Можно, я письма передам, а фото оставлю?

     - Ну хорошо,  - кивнул Карасев. - Теперь пойдемте! Добрынин, Таня, Карасев

и  Куняев с  Лимоновым зашли в  просторный зал торжественных событий.  На  полу

лежал огромный восточный ковер.  На  стенах висели красные вымпелы,  картины из

рабочей жизни и  гобелены с  изображениями молодоженов разных национальностей и

республик в удивительно красочных одеждах. За огромным столом, накрытым красным

бархатом,  сидела худенькая маленькая женщина в очках, в скромном сером платье.

Из-за того, что стол находился в самом конце зала, женщина казалась еще меньше.

     Четверо мужчин и одна женщина подошли к столу.

     - Ну вот, товарищ Паняева, - сказал работнице загса Карасев. - Давайте это

дело доведем до конца, и все.

     Женщина  в  сером  платье  сняла  с  остренького носа  очки,  протерла  их

тряпочкой. Снова надела и внимательно посмотрела на Таню Селиванову.

     Таня под ее взглядом покраснела и сделала шаг назад.

     - Как по обряду? - спросила Паняева у Карасева.

     - Ну да, - ответил тот.

     - Станьте сюда,  -  сказала Паняева Тане,  указывая на  место справа перед

столом.

     Паняева нервно посмотрела на мужчин.

     - А как же... от молодого кто? - забормотала она.

     - Вот  товарищ  Добрынин,  доверенное лицо.  -  Карасев жестом  показал на

народного контролера.

     - Пожалуйста, станьте сюда! - попросила Добрынина маленькая женщина.

     Добрынин подошел и стал слева перед столом.

     - Гражданка Селиванова,  -  заговорила дребезжащим голосом Паняева.  -  Вы

согласны стать полноправной женой гражданина Ваплахова?

     - Да, - еле слышно прошептала Таня.

     - А  вы,  товарищ Ваплахов,  согласны стать  полноправным мужем  гражданки

Селивановой?

     Добрынин сделал шаг назад и оглянулся испуганно на Карасева.

     Карасев быстро подошел, зашептал контролеру на ухо:

     "Вы же доверенное лицо! Вы должны говорить от его имени. Говорите "да"!"

     Добрынин повернулся к женщине и сказал: "Да".

     - Поздравляю вас от всей души и объявляю вас мужем и женой!  -  чуть ли не

радостно проговорила Паняева.  -  Поцелуйтесь... - и тут она осеклась и бросила

испуганный взгляд на Карасева.

     - Не надо, - сказал Карасев спокойно. - Не надо целоваться.

     - Товарищ Ваплахов, распишитесь здесь! - попросила женщина.

     Добрынин наклонился над столом, расписался.

     - А теперь вы, гражданка Селиванова! Таня тоже наклонилась и расписалась в

предложенном документе.

     Женщина вопросительно посмотрела на Карасева.

     - Все? - спросил он, поймав ее взгляд.

     - Да, - ответила она.

     Карасев подошел к столу с ее стороны.

     - А где подписи свидетелей? - спросил строгим голосом.

     - А разве надо?

     - Конечно, надо!

     - А кто же может расписаться? - спросила Паняева.

     - А вот специально для этого приехали товарищ Куняев и товарищ Лимонов.

     Паняева побледнела. Казалось, она вот-вот упадет в обморок.

     Но ничего страшного не произошло.

     Сначала к  столу подошел товарищ Куняев,  поставил свою  длинную подпись в

соответственной графе документа. За ним следом и товарищ Лимонов расписался.

     - Вот теперь все, - удовлетворенно улыбнулся Карасев.

     - Поздравляю вас, - сказал подошедший к Тане секретарь горкома. - Вы очень

мужественная женщина!

     Таня пожала ему руку.

     У  секретаря горкома были добрые голубые глаза,  и  смотрел он ими на Таню

как на собственную дочь, с любовью и надеждой.

     - Спасибо, - прошептала Таня.

     Потом ее поздравил товарищ Лимонов,  а  Карасев вручил ей "Свидетельство о

браке",  в котором было черным по белому написано,  что зовут ее теперь Татьяна

Зиновьевна Ваплахова. Кроме свидетельства Карасев дал ей еще несколько бумаг, в

том числе справку о гибели мужа и подтверждение вдовства.

     На улице Таня и Добрынин попрощались с Куняевым,  Лимоновым и Карасевым. И

пошли пешком на аллею Славы.

     Добрынин  хотел  что-нибудь  сказать  Тане,   но  сам  был  так  ошеломлен

происшедшим,  что  путался в  мыслях  и  словах,  а  потому молчал.  Таня  тоже

испытывала волнение.  Ее  недавняя мечта исполнилась,  но произошло это немного

странно,  хотя  лежали  теперь  в  сумочке  настоящие  документы с  подписями и

печатями,  и написано было в этих документах, что она, Таня Ваплахова, является

вдовой Дмитрия Ваплахова,  геройски погибшего,  спасая жизнь ребенка.  Хотелось

сдержанно  радоваться,   но  слезы  стояли  в  глазах,  и  губы  болели,  будто

обветренные.

     На  Краснореченск опускался  ранний  октябрьский  вечер.  Пунцовое  солнце

лениво ложилось на горизонт.

 

     Глава 13

     Осень в Ялте была удивительно теплой и скорее напоминала зауральское лето.

Спокойное море отливало небесной синевой и  звало куда-то  за неведомый дальний

горизонт.

     Первые дни  Юрец,  приходя на  набережную,  все пытался высмотреть другой,

противоположный берег моря.  Видел он  море в  первый раз  в  своей жизни и  по

наивности и простоте полагал,  что море - это слишком широкая река или на худой

случай большущее озеро.  Видно,  удивлялся он  морю вслух,  потому что  однажды

остановился возле  него  старик  в  толстовке  и  легких  парусиновых штанах  с

грязной,  казалось,  хромавшей на все четыре лапы, болонкой, остановился и стал

Юрцу  объяснять  про  физическую  географию  морей  и   океанов.   Юрец  слушал

внимательно:  не из интереса к этой самой физической географии,  а потому,  что

дни тянулись скучно и  однообразно.  Но  последние слова старика,  назвавшегося

товарищем Курчавым, вызвали у Юрца некоторые мысли.

     - Я ведь в институте прикладной географии работал, - говорил старик. - Так

мы там могли организовать так,  что любой кусок земли,  любой район или область

могли стать или морем или островом...

     - А чего? - спросил на это Юрец.

     - Ну как вам объяснить,  товарищ;  это не для практической пользы,  а  для

показания возможностей человека при социализме... - ответил старик.

     Потом  вежливо раскланялся и  пошел  дальше со  своей хромой на  все  лапы

болонкой по пустынной широкой набережной.

     В  принципе Юрец был доволен тем,  что попал сюда.  Трое встречавших его у

ворот  тюрьмы  оказались не  такими уж  страшными типами.  Привезли они  его  в

какую-то контору,  где долго диктовали ему заявление о  приеме на работу,  но в

конце концов один из них, главный, тот, что был выше других да и самого Юрца на

голову,  написал заявление за него.  Дело было в  том,  что в тюрьме Юрец забыл

некоторые письменные буквы  и  вместо них  писал  "о",  так  что  написанное им

заявление имело  такой  волжский акцент,  что  понять его  было  невозможно.  А

кончилось тем,  что  Юрец просто расписался под написанной за  него бумагой,  в

которой он  просил принять его на  работу на  должность ассистента (этого слова

Юрец вообще никогда в  жизни не  слышал!)  филологической лаборатории Института

русского языка и литературы им.  А. С. Пушкина. Конечно, Юрец боялся работы и в

принципе работать не  собирался,  но,  к  его  пущей  радости,  оказалось,  что

работать  ему  и  не  надо,  а  платят  ему  за  то,  что  он  хозяин  попугая,

представляющего "огромный  интерес  для  советской  филологической науки",  как

сказал белобрысый ученый.

     Иногда Юрец вздыхал,  вспоминая о  своих планах на  будущее.  Но планы все

равно оставались планами,  так  как этот ученый,  а  звали его Костах Саплухов,

хотя он просил всех называть его Костей,  обещал Юрцу и попугаю полную свободу,

как  только попугай закончит рассказывать все  выученные за  свою длинную жизнь

стихотворения. Конечно, Юрца огорчало огромное количество этих чертовых стихов,

умещавшихся в  маленькой сине-зеленой головке попугая,  но  он  терпеливо ждал,

когда птица выдохнется, и тогда начнутся его долгожданные гастроли по "малинам"

первой в мире страны построенного социализма.

     А  пока он  жил  в  отдельном номере Ялтинского дома творчества писателей,

питался в  их  столовой и,  надо сказать,  еда там отличалась от тюремных паек,

даже  если  брать в  расчет частые батоны вареной колбасы из  ящика письменного

стола начальника тюрьмы Крученого.  В  свободное время (а другого у него просто

не было) он бродил по городу,  смотрел на море и  ни о  чем,  кроме женщин,  не

думал.  Но .женщин он в городе не видел.  Не в том смысле, что их там вообще не

было.  Были там,  конечно,  женщины, и старые и не очень, но еще не видел он ни

разу ни одной блондинки, и так уж сложилось у него в голове, что неблондинок он

как бы и женщинами не считал.

     В  соседнем с  ним  номере  жил  и  работал этот  ученый  Костах Саплухов.

Собственно,  и попугай жил у него в номере, что даже нравилось Юрцу, так как не

надо было ему самолично кормить птицу.  У  ученого в номере на письменном столе

стоял большущий магнитофон для записи звуков.  Называлась эта громоздкая машина

"Днепр-11-А". Когда Юрец наконец понял возможности магнитофона, возникла у него

мысль о краже этой штуки,  и,  как бы ненароком натолкнувшись на него, проверил

Юрец его вес и  понял,  что в  одиночку ему магнитофон не  украсть.  Но так как

чувство коллективизма ему было чуждо и он никогда не работал в паре с коллегами

по воровскому ремеслу, то пришлось ему отказаться от этой заманчивой идеи.

     Этажом выше жила секретарша Саплухова.  В  номере у  нее стояла письменная

машинка,  и каждый вечер ее стрекот вызывал на лице Юрца,  выходившего покурить

на  балкон,  кривоватую мину.  Она каждый вечер перепечатывала с  магнитофонных

бобин надиктованные попугаем стихи и  под утро приносила ученому работу в  двух

экземплярах.  Надо сказать, что во многих номерах Дома творчества были печатные

машинки,  но шумели они в основном по утрам,  когда Юрец уходил в город.  Ясное

дело,  что жили и работали там настоящие писатели, но ничего против них Юрец не

чувствовал,  так как режим работы у  них был нормальный:  с  утра до  обеда они

что-то писали,  а  с обеда до утра -  пили коньяк или водку и иногда,  выйдя на

балкон  читали  по  очереди свои  стихи.  Читали  громко,  пьяными голосами,  с

завываниями и устными восклицательными знаками.

     Пару раз  эти  писатели звали его в  гости,  должно быть думая,  что и  он

писатель или поэт.  Но Юрец вежливо отказывался,  боясь, что писатели, заметив,

что он безграмотный и не очень культурный, изобьют его до смерти.

     Так проходили теплые осенние дни. Тихо и спокойно было в Ялте. По гладкому

морю плавали туда-сюда маленькие белые теплоходы, и иногда металлический голос,

доносившийся  с  причала,  упрашивал  уважаемых  товарищей  отдыхающих  принять

участие в  морской прогулке на  теплоходе "Олег Кошевой" или на  теплоходе "Зоя

Космодемьянская".  Юрец плавать не  умел и  поэтому к  самой воде не подходил и

морскими прогулками не интересовался.

     Как-то  за завтраком (а ели они втроем за одним столом:  Юрец,  Саплухов и

его секретарша) к  ним подсел лысоватый мужчина лет пятидесяти в белых штанах и

желтой бобочке,  с  животиком и  по-детски ярко-красным румянцем на  пухленьких

щечках.

     - Вы же товарищ Саплухов?  -  сказал он с улыбочкой,  сразу повернувшись к

ученому-филологу.

     - Да, - сказал тот.

     - Читал о вас и о лаборатории в "Вопросах литературы", - сказал лысоватый.

- Извините, не представился. Член Союза писателей Грибанин Василий Кузьмич.

     - Ну  меня вы  знаете,  -  не без гордости сказал Саплухов.  -  А  это мой

секретарь Нина Петровна и ассистент Юрий Григорьевич, - представил он остальных

сидевших за столом.

     Грибанин кивнул секретарше, а потом и Юрцу.

     - Если позволите,  я  с вами есть буду,  а то,  знаете,  скучно одному,  -

говорил он. - Я тут уже второй год живу.

     - Здесь? Второй год? - удивился Саплухов.

     - Да-да... Роман пишу, такой, знаете, биографический роман о жизни первого

наркома здравоохранения, о Семашко. Слышали о нем?

     - Конечно, - сказал Саплухов. - Даже читал, помню, что-то из его очерков.

     - Вот о  нем и пишу.  Большущий роман получается.  Даже не думал,  что так

много материала обнаружится о его жизни и деятельности.

     Официантка в белом подкатила к столу тележку и стала расставлять тарелки с

гречневой кашей и котлетками.

     - Валечка,  я  теперь здесь  буду  сидеть,  хорошо?  -  ласково проговорил

писатель Грибанин.

     - Хорошо,  -  сказала,  вздохнув,  Валечка.  - Вы, Василий Кузьмич, каждую

неделю пересаживаетесь, невозможно упомнить!

     С этого момента три раза в день за столом разговаривали о неизвестном Юрцу

Семашко.  Несколько раз прошлись подробно от его трудного детства в  купеческой

семье до наркомовских высот и  тихой благородной смерти в кремлевской больнице.

Похоже было,  однако, что секретарша Саплухова проявляла больше интереса к этой

исторической  личности,   чем  ее  ученый  начальник,  и,  видимо,  этого  было

достаточно Грибанину,  чтобы тараторите без конца, почти захлебываясь, глядя не

моргая на внимательную Нину Петровну и  лишь изредка бросая контрольные взгляды

на Саплухова, чтобы лишний раз ему улыбнуться.

     Юрец,  больше следя за  Грибаниным,  чем слушая его,  понял,  что писателю

нравится тело саплуховской секретарши. В этом, конечно, удивительного ничего не

было,  ведь Нина Петровна имела добротную фигуру силовой физкультурницы и лицом

была  приятна  и  веснушчата.  Догадки  Юрца  стали  находить  подтверждение по

вечерам, когда стрекотанье ее печатной машинки вдруг затихало на час- полтора и

вместо него  доносилось до  тонкого настороженного уха  Юрца какое-то  ерзанье,

поскрипывание.  А  уже  около полуночи,  когда Юрец курил на  балконе последнюю

перед сном папиросу,  думая о женщине-блондинке,  он видел, как Нина Петровна с

этим самым Грибаниным пробирались по узкой парковой аллейке вниз,  к витиеватой

улочке,  ведущей к морю.  Вот этого Юрец понять никак не мог.  Ну хорошо, думал

он,  пожарились перед сном,  попотели, как в бане, но зачем после этого на ночь

глядя  идти  не  меньше  километра по  темному городу  к  морю?  Дурь  какая-то

писательская,   -   думал  он  и  все  больше  убеждался,  что  писателей  надо

сторониться, потому что неизвестно, что у них такое на уме.

     Наблюдение этого  писательско-секретарского романа  уже  начинало выводить

Юрца  из  себя.  Не  то  чтобы  он  был  против.  Совсем нет.  Просто стало ему

невыносимо одиноко без женщины-блондинки,  и обходиться одними мыслями о ней он

уже никак не мог. Надо было что-то делать. И он открыл свой чемодан. Пересчитал

пачку заработанных в  тюрьме денег.  Было  там  что-то  около пяти с  половиной

тысяч, ведь по приезде в Ялту пришлось ему купить себе модной летней одежды, да

и еще кепку с козырьком купил у армянина на базаре за двадцать рублей. В общем,

денег  было  много.  Отсчитав триста рублей,  решил  Юрец  пойти в  ресторан на

набережной. Там было несколько ресторанов, но Юрец присмотрел один, из которого

по вечерам громче доносилась музыка и пьяные выкрики клиентов. "Там, где больше

шума, - там больше и женщин", - разумно заключил он.

     Одевшись в  летний  бело-голубой  полосатый костюм  и  водрузив на  голову

кепку,  Юрец пощупал деньги, лежавшие во внутреннем кармане пиджака, и, глубоко

вздохнув, вышел из своего номера.

     В  ресторане "Волна"  в  папиросном дыму  плавали  официантки в  коротких,

открывающих  коленки,   оранжевых  юбочках.  Разносили  вино,  водку,  цветасто

украшенные "резными" овощами блюда. Играл оркестр, и музыка то и дело срывалась

на фальшивой ноте и опадала,  словно музыкант,  ошибившись, переставал с испуга

играть на секунду,  но потом снова дотрагивался смычком до скрипки или пальцами

до клавиш снежно-белого рояля.

     - Здравствуйте,  -  возникла перед  Юрцом  из  дымного тумана  толстенькая

маленькая женщина с завивкой.  -  Вам столик на одного или, может, подсадить? -

услужливо спросила она и воровато подмигнула.

     - На  одного,  -  выпалил Юрец,  застигнутый врасплох.  Женщина музыкально

развернулась и,  махнув ручкой,  призвала клиента следовать за ней. Они прошли,

лавируя между столиками и большими пальмовыми лапами-листьями,  высовывавшимися

из пропитанного папиросным дымом воздуха. Остановились в самом углу: там, среди

пальм, стоял маленький столик на двоих.

     - Нравится? - спросила женщина.

     Юрец кивнул.

     - Присаживайтесь,  а  я  сейчас официанточку пришлю!  Не  успел  Юрец  как

следует развалиться на  удобном стуле,  отодвинувшись на  полметра от  стола  и

закинув  ногу  на  ногу,  как  возле  него  остановилась миленькая  рыжеволосая

официантка.

     - Меню, - чирикнула она, подавая Юрцу толстую красную папку.

     Он  смотрел на  странные,  ничего ему не  говорящие названия пищи,  а  она

терпеливо стояла рядом, зажав в правой ручке карандаш, а во второй блокнот.

     - Это мясо?  -  спросил Юрец, тыкая на какое-то мудреное слово, в котором,

однако, чувствовалось что-то мясное.

     - Да,   -   наклонившись,  сказала  официантка.  -  Мясо  молодого  оленя,

вымоченное в молоке. Юрец удивленно покачал головой.

     - Будете?

     - Да. Одну порцию, - добавил Юрец на всякий случай. - А вино какое?

     - А вот,  пожалуйста,  -  она услужливо перевернула страницу и показала на

бесконечный список алкогольных напитков.

     Снова  растерявшись,  Юрец  оторвал  взгляд  от  всех  этих  "совиньонов",

посмотрел на официантку просяще и сказал:

     - Водки триста грамм?

     - Пожалуйста,  -  улыбнулась девушка.  -  Какой?  "Кубанской", "Лимонной",

"Перцовки", "Русской"...

     - "Русской", - перебил невыносимое перечисление Юрец. - И поскорее!

     Девушка  исчезла,  успев  настоятельно  порекомендовать рыбное  ассорти  и

овощной салат.

     Глаза  Юрца  постепенно привыкали к  странно сочному ресторанному воздуху.

Проступали уже  силуэты сидевших за  соседними столиками,  а  минут пять спустя

смог Юрец различить и музыкантов, старавшихся в противоположном углу зала.

     Увидел,  как  плыла  к  нему  с  подносом в  руках  официанточка с  рыжими

волосами. Сама все расставила, сама ему стопочку хрустальную водкой наполнила.

     - Может, минералочки принести? Чтобы запивать? - спросила она.

     - Я не запиваю,  я закусываю,  -  мягко, ощущая что-то отцовское, объяснил

Юрец.

     А  правая рука уже брала стопку и  опрокидывала ее в  рот.  Потом схватила

вилку и,  покружившись над столиком,  опустила ее на кусок красной рыбы. Во рту

возникла приятная разновкусица: соленое с горьким и что-то сладенькое.

     Юрец налил себе вторую. Еще раз изучил столик. Понял, что главного мясного

блюда еще  нет,  а  значит,  надо  закусывать салатами.  Графинчик,  в  котором

официантка принесла водку, показался вдруг Юрцу маловатым.

     "Но ничего, - подумал он, сам себя утешая. - Еще не вечер!"

     - А сейчас для наших братьев с солнечного Кавказа -  лезгинка! - донеслось

со стороны оркестрика.

     И  тут же  эта кавказская музыка стала резать кинжалами сочный ресторанный

воздух, и кто-то в такт этим кинжалам выкрикивал "асса! асса! асса!"

     А  внутри у Юрца разливалось приятное тепло,  и даже ощущение удовольствия

возникло: он потер руки и ощутил на ладонях пот. "Жарко тут", - подумал и снова

наполнил стопку.  Но  в  этот раз  подержал ее  с  минуту у  рта,  вдыхая такие

приятные водочные пары и  бросая проницательные взгляды по сторонам,  выискивая

среди этих празднующих неизвестно что штымпов женщину-блондинку.

     Но ее тут не было.

     И  тогда  Юрец  выпил,  снова закусил рыбой,  забросал красную рыбу  двумя

колечками свежего огурца и все это стал пережевывать вместе, ощущая, как трудно

челюстям бороться с плотностью добротной ресторанной пищи.

     После, лезгинки прозвучало несколько танцевальных мелодий, но потом тот же

голос вдруг радостно поздравил Петра Кирилловича Погодина с  днем рождения и от

имени его друзей подарил ему его любимую песню со странным названием "А нам все

равно".

     Тем временем Юрец принялся за  второй графинчик водки,  принесенный по его

просьбе симпатичной маленькой официанточкой.

     Воздух снова начинал густеть: то ли все разом закурили в очередной раз, то

ли по какой-то другой причине.

     И  вдруг  в  этом  загустевшем воздухе Юрец  увидел  медленно проплывающую

блондинку.  Все внутри Юрца напряглось и  тут же сладко расслабилось,  а на его

лице появилась похотливая полуулыбка-полуухмылочка.  Он "поднялся из-за стола и

пошел за ней, уже исчезнувшей где-то слева, за широколапой пальмой.

     А  оркестр заиграл что-то  медленное и  лирическое,  и  на  глазах у  Юрца

кавалеры тянули своих и  соседних дам на танцевальный круг в центре зала.  Юрец

понял,  что и ему надо делать так же,  и, ускорив нетвердые шаги, остановился у

одиноко сидевшей за столиком блондинки. Столик был на четверых, громоздились на

нем объедки салатов и  пустые винные бутылки,  из чего понял Юрец,  что женщина

эта не совсем одинока.

     - Станцуем? - спросил .он негромко, наклонившись над ней.

     Она посмотрела игриво и оценивающе,  повела обнаженным плечом: было на ней

легкое  синее  в  звездочках платье,  державшееся только  на  двух  тесемочках,

завязанных бантиком на белых плечиках.

     Встала. Протянула руку.

     Юрец схватил ее за эту руку и потащил на танцевальный круг.

     Танцевали страстно, вжавшись друг в друга что было силы.

     - Тебя как зовут? - прошептала она томным голосом.

     - Юрец.

     - А меня - Анжела...

     После танца она сидела уже за  его столиком и,  перейдя с  вина на  водку,

рассказывала о своей учебе в педагогическом институте.

     Перед  закрытием ресторана он  предложил Анжеле продолжить праздник в  его

номере.  Анжела,  узнав,  что  он  живет  в  Доме  творчества писателей,  легко

согласилась.

     По пустынным витиеватым улочкам карабкались они вверх к Дому творчества.

     - Вы тоже писатель? - спрашивала пьяненькая блондинка.

     - Не совсем, - говорил Юрец. - Скорее поэт...

     - Прочитайте что-нибудь из ваших стихов?

     - Потом. Прочитаю.

     Яркая луна освещала приморский город нежным шелковым светом.

     Поднялись на второй этаж.  Юрец ввел Анжелу в комнату,  усадил за стол,  а

сам вытащил из тумбочки банку шпрот, бутылку крымского портвейна и два стакана.

     - Вы мне стихи почитаете? - снова спросила заплетающимся языком блондинка.

     Юрец бросил на нее раздраженный взгляд.

     Не ответил. Был очень занят открыванием бутылки вина.

     Наконец не поддававшаяся было пробка, шпокнув, вдавилась внутрь бутылки, и

Юрец расслабленно опустил вилку,  которой вдавливал пробку, на стол. Достал два

стакана. Разлил.

     - Ну,  -  сказал он,  -  за знакомство. Анжела подняла стакан, пригубила и

опустила на стол.  Говорить Юрцу не хотелось,  и он решил сразу перейти к делу.

Встал,  подошел к девушке,  обнял ее сзади и, наклонившись над ней, прошептал в

самое ушко:

     - Свет выключить?

     - Зачем?  -  девушка  посмотрела на  него  снизу  вверх  широко  открытыми

зелеными глазами.  -  Я люблю,  когда ярко,  когда много света. - И улыбнулась,

показав белоснежные ровненькие зубки.

     Потом игриво развязала тесемочки на плечиках, и легкое платье соскользнуло

вниз, открыв ее животик и белый кружевной лифчик.

     Юрец  вроде и  обрадовался такой готовности,  но  самому ему  было  как-то

неудобно раздеваться при свете.

     - Ну  что  же  вы,  а  еще  писатель!  -  хихикнула  Анжела,  заметив  его

растерянность.

     А  сама встала -  платьице упало на пол,  и она осталась в лифчике и белых

трусиках.

     Отступать было нельзя,  и  Юрец,  покосившись на яркую лампочку,  стащил с

себя пиджак, потом сорочку, потом снял брюки и остался в спортивного вида синих

трусах, Наконец, переборов себя, снял и трусы.

     - Ой,   -  хихикнула  Анжела,  разглядывая  голого  "поэта".  -  Какой  он

тоненький! Ой, я еще таких не видала!..

     Юрца словно кувалдой по голове ударило. Он выпучил глаза на эту блондинку.

Внутри все закипело, хмель словно улетучился, оставив душевную тяжесть.

     - Какой тонкий!  -  похихикивая,  продолжала восклицать тоненьким голоском

Анжела.

     Матерясь,  Юрец быстро надел трусы и угрожающе пошел к Анжеле.  Схватил ее

за руку и потащил к двери.

     - Ах ты ж сука!  - кричал он, и крик его срывался на хрип. - Я тебе, сука,

покажу тонкий!

     И открыв дверь, он вытолкнул девушку в коридор. И тут же закрылся на замок

изнутри, словно боялся, что она будет рваться назад.

     В  коридоре возник какой-то  шум,  но  Юрец  не  обращал на  него никакого

внимания. Он допил портвейн, успокоился немного и вдруг заметил, что вся одежда

этой блондинки лежит на полу комнаты.  Раскрыл дверь на балкон и швырнул туда и

босоножки, и платье.

     Минут через десять он уже храпел на кровати.

     А  в  коридоре  слышались  шаги:   пьяная  полуобнаженная  девушка  что-то

рассказывала  заплетающимся  языком  двум   молодым  милиционерам  и   дежурной

горничной Дома творчества писателей.

     - Эти  писатели,  -  причитала,  слушая девушку,  горничная.  -  Они такие

сволочи! Такие -развратники! Лучше бы лишний роман написали, чем безобидных дур

совращать!..

     - Не  мешайте,  гражданка,  -  пытался урезонить ее  один из милиционеров,

безотрывно глядя на кружевной лифчик девушки.     

 

     Глава 14

     Весть  о  страшной смерти Захара-печника разнеслась по  всей  округе Новых

Палестин.  Разнеслась и словно осела на языке и в памяти тысяч людей, знавших и

не знавших его.  Всех потрясла она, и примолкли новопалестиняне, будто не о чем

им  стало  говорить  меж  собой.  Все  делали  молча.  Только  учительница Катя

продолжала свои уроки в человеческом коровнике, объясняя детям разные несложные

науки.  И  даже историю с  Захаром-печником напоминала она  детям,  объясняя им

разницу между жизнью и смертью.

     Замолчал на  время  и  ангел,  для  которого происшедшее было  непонятно и

ужасно.  Сидел  он  днями  на  своей лавке,  вспоминая то,  что  уже  не  могло

повториться:  долгие зимние вечера разговоров за столом в доме у Захара. Иногда

спускался он с холма и шел к оставшемуся жить в доме печника Петру.  Сидели они

тогда вдвоем за столом и молчали. Петр подпирал единственной рукой подбородок и

время от времени вздыхал.

     А  время шло.  Зима  была еще  сильна холодом,  но  оставалось ей  недолго

править.  Люди думали о весне, и, наверно, каждый в душе надеялся, что весенние

заботы отвлекут их от воспоминаний и мыслей о смерти Захара. Хотя понятно было,

что весна, когда наступит, начнется как раз с похорон Захара и Архипки-Степана,

лежавших между большой колодой для рубки мяса и стеной зимней кухни. Сейчас оба

тела были припорошены снегом,  а  Захар еще  был  завернут в  широкую холстину,

чтобы никто не видел, что от него осталось.

     Доходили до новопалестинян слухи о  том,  что разыскивают разные колхозные

крестьяне бригаду строителей вместе с  бригадиром,  чтобы поступить с  ними  по

справедливости. А сама бригада прячется по лесам, постоянно переходя с места на

место.

     Эти слухи дошли и до ангела,  но особенного внимания он на них не обратил,

да  и  не  думал особенно о  строителях,  хотя их  бригадира,  виновника гибели

Захара,  вспоминал не раз, пытаясь понять, откуда в человеке может быть столько

зла.

     И  вот однажды утром,  выйдя на  какой-то  шум из человеческого коровника,

увидел он  внизу у  реки,  как  раз  напротив дома  Захара,  множество народу -

пожалуй,  даже больше,  чем  было жителей в  Новых Палестинах.  Спустился он  с

холма. Увидел горбуна-счетовода с толстой амбарной книгой под мышкой. Подошел к

нему.

     - Словили,  -  сказал горбун и движением подбородка указал на реку, однако

ничего там ангел увидеть не мог из-за большого стечения народа.

     - А что там делают? - спросил ангел.

     - Судят, - ответил горбун-счетовод. Это слово внезапно отозвалось в мыслях

ангела,  и подумал он, что в конце концов и его ожидает высокий Небесный суд за

его  побег.  Стало ему  на  мгновение страшно,  но  пересилил он  этот  страх и

задумался дальше спокойнее,  хотя и с обреченностью,  ведь думал он о том,  что

некого будет ему брать отсюда в Рай, некого будет ему вводить в райские ворота,

а значит и прощения от своих братьев и сестер он не получит. И эти мысли как-то

сами  собой  подвели  его  к  другой  мысли,  которую он  внутренне прослушал и

испугался.  "Уходить надо, - сказала мысль. - Праведника искать, иначе страшное

наказание ждет!" И хоть отогнал ангел эту мысль,  но неожиданно для себя кивнул

в знак согласия с нею.

     А  суд  над  бригадиром и  его  строителями продолжался.  Горбун  протерся

поближе к судилищу и вернулся обратно.  Отыскал ангела и сообщил ему, что судят

строителей не  новопалестиняне,  а  колхозные крестьяне,  которые сказали,  что

новопалестинян  к  суду  допускать  нельзя,  потому  что  добрые  они  очень  и

обязательно недосудят виновных. Услышав это, ангел вздохнул с облегчением - раз

колхозные крестьяне считают  жителей  Новых  Палестин слишком  добрыми,  значит

живет он,  ангел, среди не самых худших из людей этой загадочной страны. Может,

просто мало он  им  помогал,  может,  это его вина,  что уже сейчас видно -  не

попадут эти люди после смерти в Рай?

     - Тише!  Тише!  -  закричал кто-то со стороны замерзшей реки, где проходил

этот суд.

     Замолчали люди,  прислушались.  Прислушался и ангел, голос расслышал, но о

чем говорил этот голос - не разобрал.

     Через полчаса толпа стала расступаться,  расходиться.  Ангел стоял и о Рае

думал. И вдруг в освободившемся от людей пространстве увидел он полынью на льду

реки,  а  из  полыньи торчала макушка головы  и  расставленные в  стороны руки,

привязанные к длинной жердине.

     Оглянулся ангел по сторонам,  испугавшись вдруг,  что один он остался.  Но

много еще людей стояло рядом.  Стояли молча и  смотрели,  как вмерзает в лед по

приговору суда бригадир строителей - убийца Захара.

     Подошел горбун-счетовод.

     - Ну все, - сказал он с облегчением.

     - А  со  строителями?  -  спросил ангел,  будучи не в  силах оторвать свой

оцепеневший взгляд от страшной полыньи. - Что решили?

     - Одного простили,  он пообещал школу в одиночку достроить.  Остальных под

лед, они ведь и там, в колхозе, чего-то натворили. С бабами...

     Ангел кивнул.  И вдруг его затошнило - почудился в воздухе запах копченого

мяса.  Ангел в испуге оглянулся на дом Захара и действительно увидел вылетающий

из трубы дымок.                                 

     Горбун-счетовод тоже посмотрел туда.

     - Колхозники свинины принесли,  вот Петр и коптит, он ведь знает это дело,

от Захара выучил.   

     - На  ужин?  -  спросил ангел,  и  стало ему не  по  себе от  чужеродности

заданного им самим вопроса.

     - Ага,  они ж  ночевать у  нас будут.  Хотят за  ужином суд отпраздновать,

Захара помянуть. Водки тоже принесли.

     Ангел снова кивнул.  На душе у  него было тяжело,  будто одною своею душою

удерживал он  все  небо над этой страной,  не  давая ему рухнуть,  удерживал из

жалости к людям, которых не понимал и, казалось, больше не любил.

 

     Глава 15

     Ко Дню Победы в Краснореченске установилась хорошая погода.  Дожди и грозы

прекратились,  выглянуло солнце и  за  пару дней высушило все  улицы и  площади

города.  И  хоть в  окружающих город лесах и  рощицах еще лежал снег,  в  самом

Краснореченске зеленела трава и на клумбах распускались первые нарциссы.

     Девятого мая,  перед тем  как  идти  на  почетную трибуну Добрынин положил

букет  цветов на  могилу друга.  В  прошлом году  они  вместе с  ним,  Дмитрием

Ваплаховым,  приветствовали демонстрацию и оба радовались,  глядя на пионеров и

октябрят с шариками и надувными фигурами в руках.  Теперь, год спустя, Добрынин

был один.  Он уже свыкся со своим одиночеством,  но одиночество это было скорее

душевного характера, ведь знакомых у него в Краснореченске имелось множество, и

все они хорошо относились к  народному контролеру,  уважали его и,  может быть,

даже по-человечески любили.  Не было у Добрынина только друга,  такого близкого

друга,  каким  был  раньше  Дмитрий.  Но  Добрынин знал,  что  настоящая дружба

рождается сама по  себе,  ее  нельзя найти на  работе или на  улице.  Настоящая

дружба очень часто скрепляется кровью, но сейчас было другое время. Сейчас было

мирное время,  и  редко выпадали на  долю людей испытания,  в  которых могла бы

родиться настоящая дружба.

     Демонстрация закончилась к полудню, но праздник в городе продолжался, и из

репродукторов на  фонарных столбах  неслась бодрая  музыка.  Люди  наслаждались

солнечной погодой, гуляли по городу.

     Горком партии поехал на пикник.  Куняев приглашал и Добрынина, но народный

контролер в больших компаниях чувствовал себя неуютно, терялся. Он поблагодарил

секретаря  горкома,   но,   сославшись  на  трудовую  усталость,  отказался  от

приглашения. Вместо этого он пошел домой.

     Открывая дверь,  заметил кончик письма, выглядывавшего из почтового ящика.

Вытащил письмо и зашел.

     Первым делом поставил чайник.  Потом по  привычке сел  на  кухне за  стол.

Вскрыл письмо.

     "Дорогой  товарищ  Добрынин",  -  прочитал он.  Округлый аккуратный почерк

показался знакомым, и он посмотрел на адрес отправителя, указанный на конверте.

     Адреса там не было, но фамилия отправителя присутствовала: Таня Ваплахова.

     Добрынин удивился:  ведь это было ее первое письмо за долгое время. Первое

письмо после ее приезда в Краснореченск в прошлом октябре.

     "Дорогой товарищ Добрынин,  -  снова прочитал он. - Извините, что долго не

писала,  и большое спасибо за заботу,  которую вы мне оказали осенью. Пишу вам,

потому  что  больше  написать некому.  Нет  у  меня  больше никого из  родных и

близких,  кроме вас,  поэтому и  пишу с  просьбой о  помощи.  Со мной случилось

что-то непонятное. Напишите: можно ли мне к вам приехать? Уже несколько месяцев

я в отчаянии, и некоторые надо мной смеются. Жду ответа, с уважением,

     Таня Ваплахова".

     Это  сумбурное короткое письмо озадачило Добрынина.  Сначала озадачило,  а

потом взволновало.  Он  нашел ее  адрес и,  не выпив чаю,  поспешил на дежурную

почту. Отправил Тане телеграмму: "Приезжай, жду. Добрынин".

     Через несколько дней она приехала.

     Добрынин  как  раз  возвращался  с  работы.  Возвращался  позже  обычного:

контролировал загрузку двух внеплановых цистерн.

     Поднялся на свой второй этаж,  уже и ключ дверной вытащил,  и вдруг увидел

Таню.  Она  сидела на  верхней ступеньке лестницы,  рядом  стоял  ее  фанерный,

обтянутый брезентом чемодан.

     Добрынин заметил,  что  Таня  изменилась,  но  слабосильная лампочка плохо

освещала лестничную клетку и при таком свете мало что можно было рассмотреть.

     - Вы откройте дверь,  а  я сейчас встану,  -  сказала Таня,  придвигаясь к

стене и пропуская Добрынина.

     Она зашла следом за ним у сразу нырнула с чемоданом в комнату.

     Добрынин закрыл дверь, разулся. Включил свет.

     - С приездом! - крикнул он из коридора.         

     Но Таня не ответила.

     Он  удивленно  заглянул  в  комнату  и  тут  понял,  что  изменилось в  ее

внешности. Таня сильно пополнела - тут Добрынин еще больше удивился - казалось,

была беременна.  От  неожиданности народный контролер замер,  уставившись на ее

живот, выпиравший под легким зеленым пальто.                                

     - Не  смотрите  на  меня  так!  -  жалобно  попросила  Таня.  -  Не  надо?

      

     Добрынин кивнул и вернулся в коридор. Нашел свои тапки. Обул их.

     - Вы не обижайтесь,  -  донесся из комнаты Танин голос. - Я так намучилась

там... Столько стыда натерпелась. Ведь никто не верит...

     "Вот оно что", - вдруг подумал народный контролер. Смысл письма теперь был

ему ясен.  Вспомнил он  о  той девушке в  Сарске,  которую красноармеец бросил,

вспомнил, к чему это привело, и понял, что должен он позаботиться о Тане, чтобы

ничего подобного с  ней не случилось.  Ведь ясно было,  что теперь она одна,  и

неважно - кто ее бросил: красноармеец или инженер!

     Вернулся  Добрынин в  комнату,  сел  на  табурет  у  окна  и  уставился на

фотографию урку-емца,  висевшую на стене,  - не хотел больше смущать Таню своим

взглядом.

     - Это ничего,  не бойся!  -  произнес Добрынин как можно мягче.  -  Кушать

хочешь?

     - Да, - призналась Таня.

     Добрынин с радостью ушел на кухню. Почистил картошку. Потом варил ее долго

на плите. Вдруг услышал за спиной шаги. Обернулся.

     Перед ним стояла Таня.  Она уже переоделась в  широкий домашний халат.  На

ногах -  тряпичные тапочки. Широкий халат почти полностью скрывал беременность,

может быть, поэтому сейчас она выглядела более уверенно.

     - Может, я помогу? - спросила Таня.

     - Садись, уже все готово, - ответил Добрынин. За поздним ужином они сидели

почти до полуночи.

     То, что Таня рассказала народному контролеру, так озадачило и удивило его,

что он и не знал,  верить ей или нет.  С одной стороны, он не мог ей не верить,

ведь была она теперь вдовой его друга Дмитрия Ваплахова.  Но с  другой стороны,

весь ее рассказ вызвал в  Добрынине сомнения с точки зрения нормального разума.

"Как же это так?  -  думал народный контролер.  -  Разве можно забеременеть без

хотя бы какого-нибудь захудалого мужика? Разве может это из ничего получиться?"

     Но  Таня настаивала на своем.  -  Я  это заметила где-то через месяц после

того,  после  брака,  -  говорила она.  -  Думала сперва,  что  живот болит.  !

Поболит-поболит и пройдет, решила. А он не проходит. И тогда я к врачу пошла, а

он говорит: "Вы, гражданка, беременны!" Я чуть не отравилась! А тут еще подруги

заметили,  извели меня совсем.  Все "кто" да  "кто" спрашивают.  Еще обижались,

почему им не сказала раньше.  А как же я знаю, кто? Я ж после брака ни с кем не

была. Только работа и общежитие...

     Под конец Таня расплакалась, и сам Добрынин за нее расстроился.

     Он уже почти верил в ее рассказ.  Постелил ей потом свою кровать, а сам на

завод пошел.  Спал на полу,  подстелив одеяло.  Да и  не спал,  а ворочался всю

ночь, все о Тане думал.

     Вечером после работы пришел домой.               

     Таня его с ужином ждала. Картошки с мясом натушила.

     Поели они молча.

     - А  ты  вообще надолго?  -  осторожно спросил Добрынин перед тем,  как на

завод идти ночевать.

     - Я назад не поеду!  -  взволнованно сказала Таня.  -  Мне товарищ Соколов

говорил, что можно будет здесь остаться... Работу потом найду, общежитие...

     - Да-да, ну спокойной ночи!

     На заводе было тихо, и даже вохровец на проходной спал.

     Добрынин поднялся в  свой кабинет,  постелил на полу одеяло.  Потом сел за

стол.  Спать ему не хотелось,  да и  мысленные сомнения совсем замучили голову.

"Хоть  бы  какое  научное объяснение найти  или  про  похожий случай  в  газете

прочитать,  -  думал Добрынин.  -  А может, спросить у кого-нибудь знающего?" И

решил  он  тут  же  письмо полковнику Соколову написать.  Соколов,  он  и  Таню

Ваплахову знает,  и  его,  Добрынина.  Он,  если что,  все  как  есть напишет и

объяснит.

     Достал Добрынин ручку,  чернильницу и  бумагу.  Долго писал,  а письмо все

равно  короткое вышло.  Короткое и  не  очень складное.  Но  главное -  вопрос,

интересовавший Добрынина, был в письме понятен и очевиден.

     Утром  перед  началом  рабочего дня  сходил  народный контролер на  почту,

отправил это письмо.

     Следующие дни  были  похожи один на  другой.  По  вечерам Добрынин заходил

домой,  кушал  приготовленный Таней  ужин,  справлялся  о  здоровье  и  уходил,

проверяя висевший на двери почтовый ящик.

     Таня сидела все время в  квартире и  на  улицу не  выходила.  Должно быть,

стеснялась.

     Наконец пришло письмо из Сарска.  Добрынин так обрадовался, вытащив его из

ящика. Положил письмо в карман пиджака и поспешил на завод.

     В кабинете включил свет, сел за стол и распечатал полученное письмо.

     "Уважаемый товарищ Добрынин!  -  прочитал он.  - Ваше письмо, адресованное

полковнику Соколову,  получили. К сожалению, должны сообщить вам, что полковник

Соколов погиб в мирное время три дня назад.  Примите искренние соболезнования -

мы ведь знаем, что вы с полковником Соколовым были друзьями.

     Касательно вашего вопроса мы навели справки и узнали следующее:

     Подобный  случай  т.  н.  непорочного  зачатия  описывается в  религиозных

книгах,  однако исторически этот факт подтверждения не  имеет.  Однако известны

несколько других  случаев,  когда  женщины беременели исключительно,  пользуясь

только силой воли.  Как научный феномен это явление достаточно не изучено,  но,

судя по  всему,  такие случаи изредка встречаются.  Извините,  что большего нам

узнать не  удалось.  Если вам  нужна будет помощь или  какая-нибудь научная или

другая справка - обязательно напишите. Не забывайте наш отдел.

     С уважением,

     майор Василюк".

     Дочитав,  Добрынин опустил письмо на стол.  "Как же так?  -  подумал он. -

Почему люди погибают?  Дмитрий,  теперь вот Соколов.  Ему ведь и  сорока еще не

было!"

     На какое-то время забыл Добрынин о Тане.  Забыл обо всем. И думал, думал о

справедливости,  о  смерти,  о  жизни.  Обида  затаилась  в  душе  у  народного

контролера, и не знал он что с этой обидой делать.

     Добрынин встал из-за стола. Вышел в коридор. Его гулкие шаги разнеслись по

пустому зданию.  Спустившись,  прошел  Добрынин в  главный цех.  Красным цветом

горели  там  дежурные лампочки,  освещая  двери  и  железные лестницы,  ведущие

наверх, к подвесным переходам и мосткам.

     Народный контролер подошел к  ближней лестнице и  стал подниматься наверх.

        

     Загудело под ногами железо, и тут же эхо подхватило этот гул.

     Почти на  ощупь шел Добрынин по подвесному переходу,  хватаясь левой рукой

за  бортик.  Остановился около  огромного чана,  доверху  наполненного спиртом.

Знакомый  запах  сильно  ударил  в  нос.  Но  Добрынин  опустился на  корточки,

наклонился к чану, зачерпнул ладонью спирта и, поднеся ко рту, глотнул.

     Обжигающая боль хлынула вниз по пищеводу.  А он, скривившись от этой боли,

зачерпнул еще и снова глотнул.

     Потом еще.

     Уже все внутри горело у  Добрынина,  а  он,  словно хотел измучить себя до

смерти, все черпал ладонью из чана и пил, и пил. Пока не свалился на бок. Потом

полежал немного,  слушая свою внутреннюю боль.  И не то чтобы заснул, но впал в

забытье. Лежал и бормотал что-то несознательное, как дремлющий ребенок.

     Но никто не слушал его бормотания.  Никого не было вокруг.  И даже эхо его

тихий голос не подхватывало.

     Перед рассветом Добрынин пришел немного в себя.  Страшно болела голова, и,

спускаясь по железной лестнице вниз, он чуть не сорвался.

     Пришел  в  кабинет,  закрылся изнутри и  улегся  на  расстеленное на  полу

одеяло.  Лег не раздеваясь,  в  костюме.  И сразу заснул,  измученный мыслями и

спиртом.

 

     Глава 16

     С наступлением осени загрустил Банов. Видно, такая уж это пора - осень.

     Поток писем уменьшился,  и  работы теперь у  Банова было  немного.  Может,

поэтому и  загрустил -  теперь у  него и  времени больше было для грусти и  для

раздумывания, а также и для воспоминаний.

     - Это  ничего,  голубчик,  -  говорил ему за  костром Эква-Пырись.  -  Вот

наступит зима,  увидишь,  сколько  писем  придет.  Тут  дело  понятное,  нет  у

крестьянина времени на умствование, когда урожай собирать надо!

     Старик уже давненько заметил,  что не в духе Банов пребывает.  Все пытался

разговорить своего секретаря, развлечь, рассмешить.

     Даже рассказывал случаи всякие забавные из своего прошлого.

     Банов все слушал и  смеялся иногда,  но  как только заканчивал Кремлевский

Мечтатель свой  рассказ -  так  и  Банов  переставал улыбаться,  и  словно туча

находила на, его лицо.

     - Ты,  видно,  Васильич,  по своей женщине-товарищу тоскуешь!  - догадался

наконец Эква-Пырись. - Так ведь?

     Банов, подумав, кивнул.

     - А  что,  если  нам  ее  сюда  протащить как-нибудь?  -  сказал старик и,

хитровато прищурившись, посмотрел на Банова.

     Банов онемел на минуту.  Сам-то он не раз думал об этом, но всегда понимал

невозможность появления Клары на Подкремлевских лугах и поэтому иногда даже сам

над собой горько посмеивался,  при таких мыслях. Но теперь, услышав то же самое

из уст старого Эква-Пырися, по-другому отнесся он к этой мысли.

     - А как? - спросил он, исполнившись враз надеждой.

     - Надо с Васей поговорить, он парень смышленый, - сказал Эква-Пырись.

     Банов пожал плечами -  в помощь Васи он не очень-то верил,  особенно после

того, как Вася отказался им сверху карты принести.

     Но,  к удивлению Банова, когда тем же вечером за ужином заговорил старик с

Васей  о  том,  как  одну  женщину сверху сюда  провести,  Вася  воспринял дело

серьезно и  подумать обещал.  А уже потом,  собрав миски в рамку судка,  уходя,

оглянулся и  загадочно сказал на прощанье:  "Есть у  меня одна мыслишка!" Потом

рукой махнул и ушел.

     Всю ночь после этого Банов не  спал.  Ворочался в  своем шалаше,  о  Кларе

думал.  И спать хотелось ему,  и одновременно боялся он уснуть,  потому, что не

хотел снова сон увидеть, в котором они с Кларой тут же, на Подкремлевских лугах

в  домике живут.  А  может,  и хотел увидеть он этот сон,  но боялся,  что если

заснет -  другой какой-нибудь сон ему приснится,  и все будет в этом другом сне

по-другому, и ничего хорошего в том другом сне у Банова с Кларой не выйдет.

     Так прошла эта ночь.

     А утром старик встретил .вышедшего к костру Банова радостно и весело.

     Вася с завтраком пришел.  Сразу сказал,  что план у него уже есть, но надо

немного подождать, пока один офицер из охраны в отпуск уйдет.

     И зажил сразу Банов надеждой. Аппетит появился, настроение улучшилось.

     А  когда ушел Вася,  гремя на ходу пустым судком,  старик живо поднялся и,

глянув на Банова, сказал:

     - Ну, пошли, Васильич!

     - Куда? - удивился Банов.

     - За  грибами!  Я  тут  грибное место нашел,  боровичков -  как матросов в

Кронштадте!

     - Так ни ножей нет, ни корзинок!..

     - Есть ножички! - улыбнулся старик и вытащил из внутреннего кармана своего

бежевого костюма два  странных ножа.  -  Это я  из  двух ложек сделал,  камнями

расплющил и заточил - ложки мне Вася принес...

     - А корзинки?

     - А зачем?  Мы старинным способом воспользуемся!  Прутиков наберем и будем

грибы на прутики нанизывать!

     Тут уже и Банов улыбнулся.

     И  повел старик Банова по  холмам к  известному только ему одному грибному

месту.

     А осеннее солнце,  пожелтевшее и немного притухшее, светило все-таки вниз.

И доходило от него до земли какое-никакое тепло.

     И  шагал Банов следом за  Кремлевским Мечтателем.  Шагал и  думал,  что не

пройдет много времени и будут они втроем ходить за грибами: он, старик и Клара.

     И  от  мыслей таких  улыбался Банов  радостно и  на  солнце посматривал не

жмурясь даже, потому что яркость у осеннего солнца была слабой.

 

     Глава 17

     "Удивительное создание -  попугай", - думал с восхищением Костах Саплухов,

сидя вечером в своем номере за чашкой чая и глядя на сонную сине-зеленую птицу,

раскачивавшуюся лениво на проволочных качелях внутри клетки.

     Дверца в клетку была открыта - ученый всегда на ночь открывал ее: вылететь

в  открытую балконную дверь попугай не  мог из-за тонкой тюлевой занавески.  Но

было больше всего ученому удивительно то, что попугай, казалось, и не собирался

никуда  улетать.  С  девяти  утра  до  шести  вечера  с  небольшими перерывами,

организованными скорее для Саплухова,  чем для птицы,  начитывал он в  микрофон

десятки и  сотни  стихотворений,  выученных за  свою  долгую  концертную жизнь.

Лениво  крутились магнитофонные бобины.  Уже  не  одна  стопка  их  высилась на

подоконнике и  краю стола.  На  каждой коробке была проставлена карандашом дата

записи и время. А попугай все продолжал и продолжал без устали и не повторяясь.

Иногда Саплухов узнавал стихотворения,  но большей частью стихи были совершенно

незнакомыми, что ставило ученого немного в тупик, так как считался он филологом

и по роду своей профессии должен был знать родную советскую поэзию.

     "Удивительное создание -  попугай,  - думал он. - Такая маленькая головка,

даже трудно поверить,  что  в  ней есть мозги!  И  при этом уже записано больше

полутора тысяч стихотворений,  и неизвестно, сколько еще в этой птичьей головке

их хранится!"

     Подумав  о  птице,  вспомнил  Саплухов неприятную и  одновременно приятную

своим  результатом  историю  с  бывшим  хозяином  попугая.   Конечно,  все  эти

протоколы,  письма в  Институт русского языка и  литературы,  все  это вызывало

неприятные воспоминания. Но то, что этого липового ассистента все-таки посадили

- не  могло не  радовать.  Ведь теперь попугай перешел к  Саплухову как  бы  по

наследству и не надо было спешить с работой, не надо было нервничать, думая что

хозяин может его забрать и  уехать куда-нибудь к себе домой.  Теперь хозяин был

он -  Костах Саплухов,  советский ученый филолог.  А  прежний хозяин вернулся к

себе на  родину -  в  тюрьму.  Надо же  было так напиться,  чтобы представиться

поэтом  и  попытаться  изнасиловать  доверчивую  и,   должно  быть,  глуповатую

москвичку, отдыхавшую в Ялте вместе с папой - полковником милиции. Но теперь-то

все  равно.  Каждому свое,  а  Саплухову -  уникальный попугай с  феноменальной

памятью,  и один Бог пока знает,  с какими еще возможностями:  на этом попугае,

помноженном на советскую поэзию, можно было не только докторскую защитить, но и

намного выше забраться. Кто бы он был без попугая?

     Улыбка появилась на  широком пухловатом лице Саплухова.  Вспомнил он,  как

благодаря случаю  узнал  о  существовании этого  попугая.  Счастливый был  этот

случай.

     А  Кузьма тоже смотрел не  без интереса на своего нового хозяина,  смотрел

вполглаза,  притворившись сонным.  Смотрел и, должно быть, тоже о чем-то думал.

Но вот о чем? Никто, кроме Кузьмы, пожалуй, и не знал, о чем.

     Взгляд Саплухова стал удивительно нежным.  Он встал из-за стола, подошел к

клетке, наклонился над ней и прошептал:

     - Золотая ты моя птичка! - и улыбнулся по-доброму, будто был перед ним его

собственный  спящий  ребенок,  а  не  бодрствующий,  но  притворяющийся  сонным

попугай.

 

     Глава 18

     Вот  уже  почти  два  месяца сидела Таня  Ваплахова безвыходно в  квартире

народного контролера.  Сам Добрынин даже привык к ее,  казалось,  бесконечной и

такой  странной  беременности.   Он  приносил  ей  продукты  из  магазина,   по

воскресеньям помогал стирать белье.

     В квартире,  во многом благодаря Тане,  появился очевидный порядок.  Всему

она нашла правильное место и даже немного переставила мебель.  Стало в квартире

уютнее,  и Добрынин заметил это.  Однако поздно вечером, даже в субботу, уходил

ночевать на завод.

     Как-то в конце мая пришел к директору Лимонову.  Рассказал о приезде Тани,

о  ее  беременности.  Показал ему и  письмо от  майора Василюка.  Лимонов тогда

внимательно выслушал Добрынина,  а  потом  пожал  плечами и  ничего  путного не

сказал.  Но контролеру после этого стало поспокойнее:  по крайней мере, товарищ

Лимонов был  в  курсе  происходящего,  и  это  добавляло уверенности в  мысли и

чувства Добрынина.

     Но  время шло,  и  народный контролер начинал понимать,  что  Таня вот-вот

родит.  Раз он  мягко посоветовал ей   пойти в  родильный дом,  но  она наотрез

отказалась,  расплакалась.  Сказала,  что никуда из квартиры не уйдет и  рожать

будет здесь.

     Именно этого и боялся Добрынин, но ничего сделать не мог.

     Ненадолго возвращаясь после  работы  домой,  он  прислушивался к  шумам  в

квартире, прежде чем открыть дверь.

     Добрынин сам не знал, чего боялся.

     Однажды вечером Таня попросила его не уходить на завод.

     К тому времени она уже настолько округлилась в животе, что дальше уже было

некуда.  И  тут Добрынин не выдержал.  Первый раз в  своей жизни он закричал на

женщину: "Собирайся в роддом, бери вещи!"

     Но это ни к чему не привело.  Таня расплакалась,  легла на его, Добрынина,

кровать, и вдруг плач сменился стоном.

     Испуганный Добрынин подбежал, заглянул ей в лицо.

     Глаза Тани были закрыты,  а руками она схватилась за низ живота и стонала,

раскачиваясь на кровати.

     "О Господи,  -  подумал Добрынин. - Рожает ведь!" И стал судорожно думать,

что ему теперь делать.  Но  никакие мысли не  появлялись,  и  он наклонился над

Таней, схватил ее за плечо.

     - Что делать? - спросил он ее в самое ухо.

     Она открыла глаза.

     - Воды принесите... - сказала Таня через силу, часто дыша.

     А сама заерзала на кровати, сгибая и распрямляя ноги.

     Старалась убрать покрывало с одеялом, вытянуть их из-под себя и сдвинуть к

спинке кровати.

     Добрынин принес из кухни таз с водой,  опустил на пол. Помог Тане вытащить

из-под   себя  одеяло  с   покрывалом.   Теперь  она   лежала  на   простыне  в

полураспахнутом халате. Лежала и стонала.

     Павел постоял над тазом с водою. Потом сел на стул у окна.

     - А-а-ааа,  -  сильнее застонала Таня и повернулась на спину, возвысив над

кроватью свой живот. - А-аааа.

     Добрынин вскочил, подбежал.

     Его руки дрожали. Он смотрел на оголенные толстенькие ноги Тани. Смотрел и

не знал, что делать.

     Вдруг Таня  закричала,  задергалась,  раздвинула ноги и  прогнулась назад.

Крик перешел в  хрип.  И  тут что-то произошло -  Добрынину показалось,  что ее

живот немножко уменьшился.  Она снова прогнулась, снова закричала и сама руками

уперлась в свой живот,  уперлась, глядя на потолок. И вдруг руки упали и голова

легла на подушку бессильно.

     Добрынин осторожно наклонился над  расставленными в  стороны ногами Тани и

увидел там в неприятно-кровавом месиве лежавшего на боку сморщенного и красного

ребеночка.  Оторопь его взяла.  "Неужели, - подумал он, - все так рождаются?" И

он сглотнул слюну,  и тут же захотелось сплюнуть, потому что на языке откуда-то

возник привкус крови.

     Перекрученная пуповина тянулась от ребенка к матери,  и вспомнил откуда-то

Добрынин,  что надо эту пуповину обрезать.  Сбегал на кухню,  взял нож.  Потом,

сделав  глубокий  вдох,  схватил  скользкую слизистую пуповину  левой  рукой  и

резанул ее ножом.  Но то ли нож был тупым, то ли пуповина - крепкой. Он еще раз

попробовал,  потом,  опустив пуповину,  проверил острие ножа пальцем.  Да,  нож

оказался для этого дела туповат.  Сходил Добрынин еще раз в кухню,  взял другой

нож. Но и второй нож не перерезал пуповину.

     Таня снова застонала - видимо, пришла в сознание.

     - Сейчас, сейчас, - повторял, словно успокаивая ее, Добрынин.

     Больше ножей у  него  не  было,  и  он  занервничал:  мало  ли  что  может

случиться,  если  ребенку  пуповину не  перерезать.  Взглядом обшарил  комнату.

Увидел  свой  вещмешок,  и  тут  спасительная мысль  заставила его  присесть на

корточки к  этому  вещмешку.  Быстро развязав его,  он  вытащил оттуда именной,

подаренный товарищем Твериным револьвер.  Проверил -  заряжен ли.  Потом встал,

подошел к кровати и,  чуть помедлив,  набираясь решительности, приставил дуло к

самой пуповине в упор и нажал курок.

     От грянувшего выстрела Таня, казалось, снова потеряла сознание.

     В  середине  красного кроваво-водянистого месива  теперь  виднелась черная

дыра с обожженными краями. Перестреленная пуповина лежала рядом.

     Добрынин опустил револьвер на простыню, на чистую ее часть в ногах у Тани.

Обернулся, посмотрел на таз с водой, думая, что делать теперь.

     Снова услышал стон.  Взял с кровати легкого липкого ребенка,  поднес его к

тазу,  опустил в холодную воду, осторожно попробовал смыть с него слизь, но тут

вдруг подумал,  что делает он что-то не то,  и,  вернувшись,  опустил малыша на

кровать рядом с револьвером, на чистую простыню.

     Вдруг в  дверь забарабанили с  такой силой,  что  пол  задрожал под ногами

народного контролера.  Он подбежал,  открыл дверь и  тут же отлетел в  сторону,

получив удар в грудь. В комнату вбежал милиционер с пистолетом в руке.

     - Всем стоять! - крикнул он.

     После  этого  крика  возникла  в  квартире  тишина.  Но  ненадолго.  Снова

застонала Таня.

     Милиционер,  молоденький усатый  паренек,  может,  только  недавно одевший

форму,  подошел к лежавшей на кровати женщине,  не сводя напряженного взгляда с

присевшего под стеной Добрынина.

     - Кто стрелял? - спросил милиционер.

     - Я... - негромко ответил народный контролер. Милиционер остановился перед

кроватью, посмотрел на ребенка, на револьвер.

     - Ножи  тупые,   -   оправдывался  Добрынин,  чувствуя  в  груди  боль  от

полученного удара. - Вот пришлось пуповину перестрелить...

     Милиционер  держал  револьвер  в  руках  и  читал  выгравированную на  нем

надпись.

     - Добрынин - это вы? - спросил он, глянув на народного контролера.

     -Да.   

     Милиционер задумался, потом посмотрел на ребенка.

     - А почему вы пуповину не перевязали? - спросил он вдруг.

     - А надо? - спросил удивленно Добрынин. Милиционер задумчиво кивнул.

     - У вас нитки есть или бечевка? - спросил он.

     - Счас,  посмотрю...  - прошептал Добрынин, поднялся с корточек и пошел на

кухню.

     Когда пришел,  держа кусок бечевки в руке,  оказалось,  что милиционер уже

перевязал пуповину ниткой, вытащенной из форменной гимнастерки.

     - Поздравляю вас,  - сказал милиционер. - Сын!.. Надо отметить такое дело.

Добрынин растерялся.

     - Кухня у вас там? - милиционер кивнул в сторону коридора.

     - Да.

     - Вы  тут  уберите,  простыню  под  женой  замените на  чистую,  а  я  там

что-нибудь приготовлю пока, - сказал милиционер и вышел из комнаты.

     Заторможенно Добрынин принялся выполнять указания.  Вытянул не  без  труда

простыню из-под  Тани.  Потом  постелил на  мокрый  посередине матрац несколько

газет,  а поверх чистую простыню положил. Сначала с левой стороны, а когда Таня

с его помощью перевернулась и легла на уже постеленную часть простыни -  то и с

правой. Ребенок в это время на стуле лежал.

     - Ну, что еще надо? - спросил Добрынин у Тани.

     Она попросила таз с водой возле кровати поставить и дать ей ребенка.

     Переместив таз и отдав ребенка в руки Тане, Добрынин заглянул на кухню.

     Милиционер,  сняв  шляпу и  китель и  повесив ремень с  кобурой на  спинку

стула, жарил на сковородке картошку.

     - Где соль? - спросил он Добрынина.

     - Вон, под плитой в банке.

     - Я - Федор, - сказал милиционер, размешивая картошку.

     - Я - Павел, - представился Добрынин

     - Сейчас будет готово,  -  милиционер Федор,  взяв щепотку соли из  банки,

стал щедро солить картошку.

     Добрынин вытащил откуда-то и положил на стол железную флягу.

     Во фляге был спирт.

     Достал стаканы, тарелки, вилки.

     - Хлеба нет, - сказал он, заглянув в деревянную хлебницу.

     - Плохо, но не страшно, - сказал на это милиционер Федор.

     Через минуту или две он снял сковородку с  плиты и высыпал картошку на две

тарелки.

     Оба сели за стол. Добрынин налил по полстакана.

     - Это спирт, - предупредил он. - Развести?

     - Не надо,  -  остановил его милиционер.  -  Да,  чего только не бывает во

время ночного патруля... Я-то думал, что жизнью рискую...

     И милиционер, взяв стакан в руки, усмехнулся.

     - Как  назовешь?  -  спросил он,  весело глядя  на  все  еще  озабоченного

Добрынина.

     - Дмитрий...   -  негромко  сказал  Добрынин,  уставившись  на  аппетитную

поджаристую картошку.

     - Ну, за твоего сына Дмитрия! - весело произнес Федор.

     - Он  не  мой  сын,  -  сказал Добрынин,  но  голос его  почему-то  звучал

неуверенно.

     - Да перестань!  -  оборвал его милиционер.  - Ты что! Давай, выпей! Дочку

хотел, что ли?

     И милиционер Федор осушил залпом стакан и с жадностью стал есть картошку.

     Добрынин тоже выпил спирт.  И,  не  обращая внимания на жжение в  гортани,

задумался.

     - Закуси,  закуси давай!  - возмущенно проговорил милиционер. Казалось, он

начинал злиться на хозяина квартиры,  находя его поведение,  по всей видимости,

слишком странным.    

     Добрынин кивнул и тоже принялся за картошку.

 

     Глава 19

     В  Ялте наконец наступила зима,  но зима эта была дождливая и сырая.  Море

иногда бурлило,  набрасываясь своей грязной волной на пустынный галечный берег.

Качались на воде у причалов прогулочные теплоходы в ожидании будущего ремонта и

рабочего лета.  Их  человеческие имена глядели с  поцарапанных ржавчиной бортов

тоскливо и немо.

     Костах  Саплухов работал с  утра  до  позднего вечера.  Распорядок дня  он

изменил и  теперь записывал попугая Кузьму на  магнитофон с  утра до  обеда,  а

затем  занимался сортировкой и  определением авторов  уже  отпечатанных в  двух

экземплярах  стихотворений,  составляющих удивительно богатый  интеллектуальный

багаж птицы.

     Из  Москвы прислали еще три посылки с  чистыми магнитофонными бобинами,  а

Саплухов отослал в родной институт четыре посылки с уже записанными.

     Писатель Грибанин поехал на весь январь домой,  в  Переделкино.  Собирался

попить водки со своим редактором и  вычитать первый том романа о первом наркоме

здравоохранения Семашко.

     Скучновато было  теперь  Саплухову,  и  чтобы  как-то  отвлечься  от  этой

скучности зимней крымской жизни, он с головой погрузился в научный труд.

     Секретарша Нина Петровна тоже стала работать с двойной отдачей, без устали

стрекоча пишущей машинкой,  -  и  она ушла с  головой в труд,  чтобы легче было

дожидаться  возвращения  писателя  Грибанина,   к  пьяной  романтической  ласке

которого она так здесь привыкла.

     А  за  окном большую часть дня лил дождь.  Но падал он на зеленые пальмы и

кипарисы,  и  эта  обманчивая вечнозеленая картина природы еще больше давила на

Саплухова, заставляя его думать о вечной осени.

     Лучше б уж снег, просил он природу. Но природа была дождлива и безответна.

     Наступило очередное январское утро.  Покормив попугая лущеными семечками и

напоив лимонадом -  так как вода с  утра не шла ввиду поломки,  ученый выпустил

Кузьму из  клетки,  настроил магнитофон и  микрофон,  проверил,  не забегает ли

стрелочка уровня записи за красную черту,  и,  повернувшись к уже устроившемуся

на правом плече попугаю, сказал: "Говори, читай свои стихи! Птица!"

     Попугай покрутил клювом,  покосил одним  глазом на  своего нового хозяина,

потом наклонился поближе к микрофону и стал читать "Василия Теркина".

     Читал он долго и без выражения.  Видимо,  потому, что не видел перед собой

заполненного слушателями зала.

     Закончил как раз к обеду.

     - Ну хватит,  -  тяжело вздохнув,  сказал Саплухов, снимая с ноющего плеча

птицу. - Хватит на сегодня!

     Он сунул Кузьму в  клетку,  закрыл дверцу и добавил в кормилку семечек.  А

сам  пошел  на  обед.  Борщ  с  пампушками как-то  сразу обрадовал его,  поднял

настроение.

     Он  зачерпывал гущу  большой алюминиевой ложкой,  потом  макал  пампушку в

чесночный соус и заедал ею с огромным удовольствием.

     А за широким окном лил дождь. Нина Петровна почему-то запаздывала к обеду.

"Работает еще",  -  подумал  ученый  и  прислушался,  не  доносится ли  и  сюда

стрекотанье ее машинки.

     Но в столовой был слышен только дождь.  Еще несколько писателей обедали за

соседними столиками, но в основном было удивительно тихо и спокойно.

     Доев борщ, Саплухов задумался о попугае.

     Второе блюдо еще не принесли, и поэтому думалось ему легко.

     Думал ученый о  двух  огромных папках-скоросшивателях,  заведенный им  для

сортировки отпечатанных секретаршей стихотворений.  В  одну папку он откладывал

стихи с уже определенными авторами, а в другую - стихотворения, авторов которых

ему еще предстояло определить.  Некоторые из них явно принадлежали одному поэту

- об этом свидетельствовали стиль, образная и метрическая системы произведений.

Но  с  другой стороны,  в  Союзе писателей СССР насчитывалось около шести тысяч

только живых поэтов,  не говоря уже об умерших.  Так что было среди кого искать

авторов.

     Официантка в  белом подкатила тележку к  его столику и  опустила плавно на

белую скатерть тарелку с горкой плова,  на верхушке которого медленно и красиво

таял квадратик дополнительного холестерина - вологодского масла.

     Появилась Нина Петровна. Сразу принялась за остывший борщ.

     - Приятного аппетита! - сказал ей Костах.

     - Спасибо,  Константин Вагилович,  и вам тоже, - ответила она. Потом вдруг

опустила  ложку  и,   глядя  на  ученого,   сказала:   -   Такие  стихи  сейчас

перепечатывала!  Просто поразительные.  Не могла из-за машинки встать,  пока не

допечатала.  Когда узнаете,  кто автор,  обязательно скажите мне! Очень они мне

нравятся.

     - А о чем стихотворения? - поинтересовался ученый.

     - О медведях, о семье медведей в тайге... такие трогательные...

     Саплухов кивнул.  Эти  стихотворения нравились и  ему,  но  лежали они  во

второй папке-скоросшивателе, так что автора их еще предстояло определить.

     - Скоро  товарищ Грибанин вернется,  -  сладко  произнесла,  прихлебывая с

ложки борщ, секретарша. - Веселее будет за столом.

     Она ожидала подтверждения от своего начальника, но тот промолчал.

     Он   думал  об   этих  необычных  красивых  стихотворениях,   которые  так

понравились его секретарше. Соблазнительная мысль высказала предположение, .что

имя этого поэта еще не  известно широкой публике,  а  в  таком случае Саплухову

грозила слава открывателя нового имени. И он улыбнулся.

     - Но так много работы,  так много работы...  -  проговорила Нина Петровна,

вопросительно глядя  на  задумавшегося Саплухова.  -  Просто  не  верится,  что

попугай все эти стихи на память знает! Я и десяти не смогла бы выучить...

     После обеда Саплухов вернулся к своему рабочему столу.

     Нина  Петровна принесла пачку перепечатанных произведений,  разложенных на

1-й и 2-й экземпляры.

     Саплухов отложил пачку вторых экземпляров,  а  первые придвинул к  себе  и

наклонил голову над верхним листком.

     Глаза пробежали первые две строфы стихотворения.

     Рука энергично взяла карандаш.

     "Николай Асеев",  - написал Саплухов в правом верхнем углу листа и отложил

его налево.

     Наклонился  над  следующим.   Губы  его  беззвучно  шевелились,   впитывая

стихотворные ритмы и рифмы.

     Подумал, подняв глаза к потолку. Пожевал губами в раздумье.

     Стихотворение было  ему  знакомо,  но  фамилию этого  казахского поэта  он

забыл. Покрутил в руке карандаш, потом написал: "казахский поэт" и тоже отложил

листок налево.

     Третье стихотворение заставила его взять листок в  руки и поднести поближе

к глазам.  Тот же стиль,  та же замечательная богатая образная система.  Тот же

пока что неизвестный, но удивительно талантливый поэт.

     Дочитав,  Саплухов вздохнул и  задумался.  Мысли  ученого  мерцали  в  его

сосредоточенном уме,  как  звезды на  небе.  Но  будучи аналитиком,  он  как бы

отлавливал наиболее интересные из  них и  "обсасывал" их со всех сторон.  Путем

этой  умственной работы пришел он  к  одному удивительному выводу,  касающемуся

судьбы талантливого неизвестного поэта.  Судьбы, по всей видимости, непростой и

трагической.

     "Если бы попугай выучил эти стихи под руководством своего первого хозяина,

артиста М.  Иванова, - анализировал Саплухов, - то, ясное дело, автор их был бы

весьма известным и официально признанным -  ведь ученому было известно,  что М.

Иванов знатоком поэзии не  был  и  чаще  всего  получал для  работы с  попугаем

сборники поэзии от курировавших его сотрудников отдела культуры ЦК.  А из этого

следовало,  что М.  Иванов никакого отношения к  этим стихам иметь не мог,  тем

более что были они не  только необычны,  но и  несвоевременны для выступлений в

довоенное,  военное и  раннее послевоенное время,  короче до  момента ареста М.

Иванова  и  попугая.  А  значит,  -  глаза  Саплухова  просто  загорелись из-за

аксиоматичности последовавшего вывода,  -  значит,  выучил попугай эти  стихи в

тюрьме!  Ведь  после  освобождения по  амнистии птица все  время находилась под

присмотром Саплухова и  ничего такого выучить не  могла.  Последний ее  хозяин,

потомственный вор-рецидивист,  тоже не мог иметь никакого отношения к настоящей

литературе.  Собственно,  попугай уже начитал "произведения", которые иначе как

"тюремной романтикой" не назовешь! Остается одно объяснение - где-то в тюрьме к

попугаю  имел  доступ  сидевший  там  талантливый  поэт,   и,  видимо,  понимая

уникальные возможности птицы,  он  просто  читал  свои  стихи  попугаю,  а  тот

запоминал их.  И вот теперь, благодаря птице, и только птице, русская советская

литература  может  обогатиться  Целым  пластом  талантливой,  если  не  сказать

гениальной,  поэзии.  И  все это благодаря птице и мне",  -  Саплухов глубоко и

сладко  вздохнул.   Материала  здесь  у   него  было  на  несколько  докторских

диссертаций и на многое другое.

     Он  решил в  этот день больше не работать.  Сделал себе чаю.  Посмотрел на

дождливое заоконье: мокрые пальмы и кипарисы выглядели жалко и жалостливо.

     "Да,  - твердо решил он. - Надо подготовить к публикации книгу этого поэта

с большим и подробным предисловием! И журналистам надо сообщить..."

     Впереди  у  Саплухова  оказалось столько  дел  и  планов,  что  он  просто

зажмурился.  Зажмурился от  счастья,  как  дети  жмурятся первый раз  на  яркое

солнце.

     Наступило его время, и в этом не было никаких сомнений!

 

     Глава 20

     Осенним вечером сидели Банов и  Кремлевский Мечтатель Эква-Пырись у костра

и ждали Васю с ужином.  Оба уже проголодались - день был нелегким: получили они

сразу три сотни писем от моряков Дальневосточного флота. Письма были короткие и

немного странные - почти все моряки просили Эква-Пырися прислать им сборник его

статей с  автографом.  Банов читал их целый день и  после чтения каждого письма

недоуменно пожимал плечами. Вот теперь под вечер и плечи болели.

     Кремлевский  Мечтатель  тоже  просмотрел  несколько  этих  писем,  почесал

затылок.

     - Надо их назад наверх послать, пусть они там разберутся! Что ж это такое,

если у моряков моих статей нет! - сказал под конец старик.

     Даже немного огорчился после этого,  но  по мере того,  как время к  ужину

шло, успокоился.

     Банов смотрел на  заходящее солнце и  думал о  том,  что  надо будет скоро

шинель надевать. Становилось уже прохладно по вечерам.

     - Знаешь, Васильич, - заговорил вдруг Эква-Пырись. - Давай, пока Васи нет,

расскажу тебе историю из моей жизни?                                

     Банов уселся поудобнее и стал внимательно смотреть старику в глаза -  знал

он,  что  очень  нравилось Кремлевскому Мечтателю,  когда  его  именно вот  так

слушают.

     - Было это давно, до революции. Я тогда в Карелии от жандармов прятался, -

рассказывал он.  - Ну а Карелия - это озера, леса, холмы и валуны - камни такие

круглые.  Разных размеров они там были.  Я  утром вставал -  а жил я там тоже в

шалаше,  -  к ручью умываться ходил, потом по склону холма прогуливался и думал

все,  думал.  Ну а когда думать устану - надо, значит, физическими упражнениями

заняться. Вот брал я тогда внизу такой тяжелый валунчик - размером, может быть,

с  херсонский арбуз,  а весом не меньше пуда.  Брал я этот валунчик и закатывал

снизу на самую верхушку холма. И так мне это понравилось, что взял я за правило

каждый день непременно два валунчика на верхушку холма закатывать:  один утром,

второй вечером.  Была от  этого и  календарная польза,  ведь не  знал я,  какое

число,  какой день, да и вообще сколько дней проходит. Вот и решил я: если буду

по  два валунчика в  день закатывать,  то потом можно будет посчитать валуны на

верхушке,  поделить на два,  и получится количество дней, которое я там прожил,

прячась от жандармов.  Так я там и делал: то статьи писал, то валуны закатывал.

Но как-то увлекся я  одной статьей и  несколько дней забывал валуны закатывать.

Понял я,  что  сбился со  счета дней  из-за  этой  статьи.  Но  чтобы больше не

сбиться,  надо было,  кажется,  валунов восемь за один день закатить. Закатил я

два  с  большим трудом и  понял,  что в  одиночку оставшиеся шесть мне никак не

поднять на холм.  Задумался я.  Знал,  что недалеко, в трех верстах хутор есть.

Вот и решил я пойти на хутор и помощи попросить.  Пошел я на хутор, а время как

раз к вечеру шло.  Выходит мне навстречу мужик,  здоровый такой -  быка поднять

может.  Вот и говорю я ему:  товарищ крестьянин,  помощь ваша нужна.  Он сразу:

какая помощь,  где?  И,  не слушая дальше,  берет в  руки лопату,  что у забора

стояла.  А я ему говорю,  что копать не надо,  а надо шесть валунов на верхушку

холма закатить. Он без вопросов согласился, и пошли мы к моему шалашу. Помог он

мне их закатить.  Потом присели мы у костра, разговорились. Ну, за разговором я

его  и  спросил:  почему,  мол,  вы,  товарищ крестьянин,  так охотно пошли мне

помочь,  закатили валуны на холм и даже не спросили, для чего их закатывать или

какой в этом смысл? А он мне отвечает: "Я, - говорит, - господин хороший, знаю,

что вы революционер, и всячески вас поддерживаю, а потому понимаю, что все, что

вы делаете,  делаете для народа!.."  Вот так и сказал.  Прожил я там еще месяца

три,  сдружились мы с этим крестьянином,  и еще не раз приходил он помогать мне

валуны на холм закатывать.  А потом,  за день до моего отъезда,  стали мы с ним

вместе эти валуны считать.  Конечно,  счет он знал,  но очень простой -  все на

копейки считал.  Так просто:  "один,  два,  три" - не мог. Подходит к валуну, и

говорит:  "одна копейка", ко второму - "две копейки", и так он мне два целковых

девяносто восемь копеек насчитал.  Ну тогда я уже поделил это на два,  и вышло,

что  сто сорок девять дней я  там от  жандармов прятался...  Банов,  удивленный

рассказом, мотнул головой.

     - Вот такие вещи со мной происходили,  как-нибудь еще расскажу, - пообещал

старик и вслушался в окружающую вечернюю тишину.

     Где-то треснула ветка. Что-то звякнуло.

     И вышел наконец к костру Вася с судком.  Вытащил из рамки три миски, а сам

сел спокойно с другой стороны костра.

     Кушали Банов и Эква-Пырись гречневую кашу с маслом и тефтелями.

     Банов то и  дело на солдата посматривал -  вид у  Васи был хитрый,  словно

обманул он кого-то или что-то необычное придумал.

     - Ну что,  если приведу завтра - будете в домино со мной играть? - спросил

он  деланно ленивым голосом.  Банов  и  старик переглянулись.  Старик помолчал,

потом сказал:

     - Приведешь, сыграем!

     Банов, облегченно вздохнув, кивнул.

     Снова не спал Банов ночью.  Ворочался, из шалаша выходил, сидел у костра в

одиночестве и храп старика слушал.

     Но  наутро  пришел  Вася  один.  Принес завтрак и  все  так  же  хитровато

улыбнулся, поглядывая на Банова.

     Банов молчал - не хотелось ему вопросы задавать солдату.

     Сидели они со  стариком и  до самого обеда письма читали.  И  то один,  то

второй поднимался на ноги и в шумы леса вслушивался.

     Наконец зазвучало невдалеке знакомое позвякивание судка, треск веток.

     Насторожились оба.

     Банов вскочил с  колоды,  замер.  Увидел,  как две фигуры в  военной форме

замелькали меж стволами деревьев.  Испугался Банов, подумал, что рассказал Вася

обо всем своему начальству,  и вот идут они теперь его,  Банова,  арестовывать.

Спрятался Банов за шалашом старика, притаился.

     А к костру Вася вышел с молодым сержантом.  Оба присели,  поздоровались со

стариком. Вася миски из рамки судка вытащил и по сторонам стал оглядываться.

     Банов к сержанту присматривается и думает:  если б арестовывать пришли, то

уж точно с офицером, а не с сержантом.

     И  вдруг что-то знакомое в сержантском лице увиделось ему.  Присмотрелся и

чуть не выматерился от удивления.

     Был это не сержант, а Клара, переодетая в сержантскую форму.

     Выбежал Банов из-за шалаша,  бросился к костру, обнял Клару, прижал к себе

что  было  силы.  Клара,  обомлевшая от  испуга,  сначала  вырваться хотела  из

объятий,  но  потом,  увидев перед собой знакомое лицо,  вдохнув знакомый запах

пота, замерла на мгновение и сама тоже обняла Банова.

     Старик отодвинулся от них и со стороны наблюдал за этой встречей.  На лице

его  сияла радостная улыбка.  Пару раз  переглянулся он  с  таким же  радостным

Васей.

     Время шло, ужин остывал, а Банов и Клара все еще обнимались.

     Старик, достав из кармана ложку, стал торопливо есть.

     А  солдат придвинул к  костру письменную доску,  высыпал на нее из коробки

костяшки домино и стал их перемешивать.

     Эква-Пырись,  жуя,  бросал  не  очень  довольные взгляды  на  эту  русскую

народную игру,  в  которую ему  предстояло играть  с  солдатом.  Но  ничего  не

поделаешь: все-таки обещал!

     Сыграли они потом в домино несколько раз.  Два раза закончили на "рыбу", а

остальные игры солдат проиграл.  Был он проигрышем недоволен,  но уходя сказал,

что следующим вечером отыграется.                       

     Сразу после игры повел Банов Клару в  свой шалаш.  Всю ночь не спали:  все

говорили и  говорили,  рассказывали друг другу обо  всем и  подолгу обнимались,

вжавшись друг в друга до боли в суставах.

     А  старик посидел в  одиночестве у костра,  о чужом счастье подумал,  да и

пошел в свой шалаш спать.

 

     Глава 21

     При   очевидном  приближении  весны   стал   ангел  замечать  таинственное

исчезновение многих новопалестинян.  Морозы все еще чередовались с  оттепелями,

но  солнце  все  прочнее  входило  в  природную  жизнь,  вознамерившис согласно

многовековому порядку,  отогреть  ее  и  пробудит окончательно.  Казалось,  все

ждали,  весны  но,  в  отличие  от  прошлых  лет,  о  севе  не  говорили.  Один

горбун-счетовод ходил  со  своей  амбарной книгой  и  шептал сам  себе  что-то,

проверяя наличие запасенного посевного материала.  Однако  и  он  заметил явное

убывание населения Новых Палестин и,  обеспокоившись,  подошел как-то к ангелу.

Однако ни  совета,  ни  разъяснения он от ангела не получил и  потому решил сам

разобраться.

     Ночью, когда он, притаившись на лавке, вслушивался в тишину, действительно

раздался шорох,  потом чей-то шепот и шарканье ног.  Совсем рядом, буквально за

печкой от счетовода, что-то происходило.

     - А  это брать?  -  услышал горбун бабий шепот и  тут же поднялся с лавки,

стараясь, однако, быть не услышанным.

     Подобрался к печке и там притаился.

     - Потуже завяжи!  -  прошептал мужик. Горбун узнал в шепоте одного бывшего

красноармейца.  Заскрипели половые доски человеческого коровника,  и  две тени,

осторожно ступая, направились к двери.

     Горбун  занервничал.  Хотелось  закричать,  разбудить  всех,  показать  им

беглецов.  Но словно столбняк напал на счетовода.  И  увидел он,  как открылась

дверь и на мгновение мелькнул там зимний ночной рассеянный свет. И промелькнули

в этом свете две фигуры, промелькнули и исчезли. И дверь тихонечко закрылась.

     Руки у  горбуна задрожали,  он  оглянулся по сторонам и  на ощупь во вновь

сгустившейся темноте коровника пошел к лавке ангела. Разбудил его.

     - Кто это? - спросил испуганный ангел.

     - Да я, счетовод. Тут, понимаешь, убегают... Поймать бы...

     Ангел с трудом понимал, о чем говорит горбун.

     - Кто убегает? - спросил он.

     - Кажись, Клавка, доярка, с одним красноармейцем.

     Ангел поднялся на локтях, потом сел на лавке, помолчал.

     -- А зачем ловить? - наконец спросил он севшего рядом горбуна.

     -- Так если все сбегут, кто тогда жить здесь останется? Для кого сеять?

     На этот вопрос ангел ответить не мог.

     - Пойдем, вернем их! - попросил шепотом счетовод. - А?

     Ангел, задумавшись, пожал плечами. Потом ответил, тоже шепотом:

     - А разве они не свободны? Насильно ведь никого не держат тут?

     Горбун тяжело вздохнул и встал с лавки ангела.  Набросив шинель,  вышел из

человеческого коровника, осмотрелся. Показалось ему, что заметил он две фигуры,

удалявшиеся  по  заснеженному  полю.  Постоял,  посмотрел  им  вслед,  а  когда

почувствовал,  что мороз пробирает,  -  вернулся в  коровник.  Но спать не лег.

Сидел на своей лавке до подъема кухарок.

 

     Глава 22                    

     Наступил август,  и в Краснореченск пришли хорошие новости. Оказалось, что

город  победил  в  областном  соцсоревновании.  В  награду  в  "Поезде  отдыха"

трудящимся Краснореченска выделили два  вагона,  и  теперь составлялись списки,

выбирались сто  два  ударника,  которым предстояло провести семнадцать дней  на

Южном берегу Крыма.

     Добрынина вызвали в  профком одним из первых.  Отпуску он обрадовался,  но

попросил в Крым его не посылать, а оставить в городе. Причина на то у него была

достаточно серьезная -  ведь всем,  чем мог, он помогал жившей у него с грудным

младенцем вдове его друга Дмитрия Ваплахова.

     Посоветовавшись  с  отделом  кадров,   профком  дал  народному  контролеру

двадцатидвухдневный отпуск.

     Лето  опять стояло жаркое,  и  из-за  этой постоянной жары в  цехах завода

воздух  настолько  пропитывался парами  спирта,  что  невозможно было  спокойно

дышать,  а  под конец рабочего дня люди были пьяными и без водки.  Но не летняя

жара   была   основной  причиной  радости  народного  контролера,   получившего

неожиданный отпуск. Просто хотел он немного облегчить Тане Ваплаховой трудности

материнства. Хотел помочь ей, и вот действительно получил такую возможность.

     Давно забытое чувство отцовской гордости проснулось вдруг у  Добрынина,  и

хоть это был не его ребенок,  и вообще трудно сказать,  чей это был ребенок, но

ждал народный контролер с нетерпением,  когда маленький Митя немного подрастет,

чтобы можно,  было брать его на руки и гулять с ним по улице,  показывая малышу

такие вроде бы обычные вещи и явления, как трава, солнце и небо.

     Надо  сказать,  что  Таня  Ваплахова  с  легкостью  справлялась со  своими

обязанностями матери.  Ни разу не жаловалась она Добрынину на усталость,  хотя,

казалось,  еще ни  одной ночи спокойно не  спала,  вставала на каждый крик,  на

каждый всхлип и плач малыша.  И вот начался у Добрынина отпуск. Первым делом он

купил  коляску:  приземистую детскую  коляску  на  четырех  маленьких колесах с

голубыми жестяными бортами.  Он  распаковал ее  прямо в  магазине и  покатил по

улице к  продуктовому киоску.  Там  он  накупил продуктов,  загрузил все в  эту

коляску и направился домой. Настроение было прекрасное.

     Таня  тоже  обрадовалась его  отпуску,  ив  этот же  вечер они  втроем,  с

маленьким Дмитрием в новой коляске,  пошли-поехали гулять по тихому,  уставшему

от жары городу.

     Гуляли долго,  вспоминали шинельные мастерские,  Дмитрия,  прошлое. Общего

прошлого у  Добрынина и  Тани было мало,  и поэтому они рассказывали по очереди

друг другу о своем детстве, о родителях.

     И  так удивительно легко и приятно гулялось им,  что показалось Добрынину,

что на самом деле они - родня, и Дмитрий-маленький ему чуть ли не внук. И понял

он,  что за  все эти долгие годы,  которые прожил он  нелегкой трудовой жизнью,

оторванный от  своей первой семьи,  да и  от служебной тоже,  накопилось в  нем

столько неистраченного тепла,  столько внутренней,  не  обращенной ни  на  кого

доброты,  что хватило бы ее Добрынину больше,  чем на жизнь.  Но жизнь, богатая

опасностями и такая захватывающая,  в основном осталась уже позади.  А что было

впереди?  Может быть,  еще не совсем старость,  ведь еще работал Добрынин,  еще

трудился, стараясь приносить пользу стране. Может быть, еще не совсем старость,

но уж точно вечер длинного, наполненного событиями жизненного дня.

     Но не вызывали эти мысли грусти у Добрынина. Понимал он, что таков порядок

в природе, таков закон жизни на земле. И даже руками не разводил, даже ни капли

не сожалел о наличии такого порядка.

     Наоборот,  радовался он  за  Дмитрия-маленького,  за его будущее,  которое

только-только началось, хотя он еще и не знает об этом. Радовался тому, что его

наступающий вечер  совпадает по  времени  с  рассветом будущего дня  близкого и

почти родного ему человека.

     Остановились на перекрестке.  Мимо проехал городской автобус.  На табличке

был указан маршрут:  "Спиртозавод -  ул. Ваплахова". Таня и Добрынин посмотрели

ему  вслед.  И  оба потом посмотрели на  спящего в  коляске Дмитрия-маленького.

Посмотрели с любовью и надеждой.

 

     Глава 23

     К  началу апреля в  Крыму потеплело.  Дожди прекратились,  и  установилась

сухая солнечная погода.

     На  Ялтинской  набережной появились  многочисленные отдыхающие пенсионеры.

Изредка встречались и молодые парочки,  но это было скорее исключением, ведь их

время начиналось во второй половине июня.

     Зато  в  Дом  творчества писателей  прибыла  большущая группа  прозаиков и

поэтов из  Москвы.  Приехали они на месяц,  чтобы провести писательский семинар

"Вклад  писателей Дальнего  Востока,  Якутии  и  Заполярья в  развитие  русской

советской литературы".  Вернулся и Грибанин,  слегка подзадержавшийся в Москве.

"Слишком долго выходил из издательского запоя",  - честно признался он в первый

же  день по  приезде Костаху Саплухову,  однако Нине Петровне об этом просил не

говорить.  Для нее у него была готова другая легенда - острое воспаление легких

с осложнением на печень.

     Саплухов,  тоже оживившийся с началом весны, никак не мог решить для себя,

что  именно  явилось причиной его  неожиданного душевного подъема -  физическая

весна,  как  время  года,  или  же  социально-общественная весна,  начавшаяся с

приезда в Дом творчества московских писателей.

     Однако  в  конце  концов это  не  было  так  важно.  Важнее был  результат

душевного подъема молодого ученого.  Он  снова заработал вовсю и,  в  принципе,

считал  главную  часть   своей   работы  законченной.   Считать  ее   полностью

законченной,  к сожалению,  было нельзя,  так как запас стихотворений у попугая

никак  не  истощался,   и   чтобы  хоть  как-то  бороться  с  этим  практически

необъяснимым явлением,  Саплухов сократил время ежедневной магнитофонной записи

пернатого феномена до  получаса.  Нина Петровна теперь блаженствовала,  на  нее

свалилась масса свободного времени,  и в придачу вернулся долгожданный писатель

Грибанин,  по  которому  она  так  искренне  скучала,  что  даже  записалась  в

библиотеку Дома  творчества и  взяла  оттуда  сборники речей  и  статей наркома

Семашко.  Видно,  хотела немножко подготовиться к  возвращению душевно дорогого

человека.

     За обеденным столом снова стало оживленнее.  Уже и  Нина Петровна делилась

своими мыслями и  чувствами касательно наркома Семашко наравне с Грибаниным,  а

сам  Грибанин для разнообразия рассказывал то  о  насыщенной творческой жизни в

Переделкино, то о тяжелых двух месяцах, проведенных в кремлевской больнице.

     Однажды,  будучи  в  великолепном  и  разговорчивом  настроении,  Саплухов

высказал Грибанину и своей секретарше догадку, которую уже активно разрабатывал

для своей докторской диссертации, постепенно превращавшейся из "филологической"

в  "историко-литературную".  Догадку о  неизвестном,  и  даже гениальном поэте,

надиктовывавшем свои  стихотворения попугаю,  случайно  оказавшемуся в  той  же

самой тюрьме и, может быть, в той же или соседней камере.

     После  несколькоминутной паузы  Грибанин потряс головой и,  уставившись на

ученого, сказал:

     - Невероятно! Это же тема!

     - Да, - Саплухов кивнул. - Это теперь тема моей диссертации. Я уже написал

в издательство "Мысль" - хочу составить и издать эти удивительные стихи.

     - Да,  -  сказала мечтательно-сладким голосом Нина Петровна.  -  Там  есть

такие стихи про медведей, просто слезы на глазах появлялись, когда читала...

     Грибанин перестал есть второе и напряженно жевал губами.

     - Надо  роман написать,  -  определенно произнес он.  -  Такие темы нельзя

терять... Вы не против, надеюсь?

     Саплухов,  отломав вилкой кусок толстой котлеты, поднял глаза на писателя.

       

     - Вы же о Семашко пишете!

     - Ну,  Семашко -  это глыба, ее поднимать и поднимать. А это совсем другой

жанр, тут можно на одном дыхании всю эту трагичность прочувствовать и написать.

Такой быстренький героико-трагический романчик.  Это можно и  в перерывах между

Семашко...  Тут ведь еще не  опоздать надо -  не  всегда ведь о  тюрьмах писать

разрешают. А сейчас как раз хорошее время для этого...

     Грибанин поднялся, оставив на столе недоеденный остывавший обед.

     - Я пойду,  подумать надо,  сосредоточиться...- как-то невнятно проговорил

он. - До ужина...

     После  обеда Саплухов просматривал толстую папку отобранных стихотворений,

которые,  как  казалось ученому,  принадлежали перу  этого  самого неизвестного

таинственного  поэта.   Иногда  пробегал  глазами  уже  знакомые,  полюбившиеся

стихотворения.  Сомнений не было -  поэт этот был настоящим самородком,  таким,

каким когда-то был полузабытый ныне Есенин.  Масса,  конечно, ошибок, очевидное

незнание теории стихосложения... Но, может быть, не поэта в этом вина! Может, и

попугай переврал какие-нибудь  слова  и  строчки.  Кто  знает.  Не  мог  же  он

действительно запоминать все слово в слово, запятую в запятую.

     Теперь надо было составить будущий сборник так, чтобы представлял он собою

цельную  книгу:   разбить  стихотворения  по  темам  и  разделам,   попробовать

определить  более  ранние  и  более  поздние.  И,  конечно,  подробное  научное

предисловие,  которое он,  должно быть,  подпишет уже как доктор филологических

наук.

     Поработав часа два,  Саплухов пошел в город.  Светило солнце,  и в пиджаке

ученому было жарковато. Поэтому он снял его и по-студенчески забросил за плечо,

оставшись в темно-синих брюках и голубой рубашке с коротким рукавом.

     К морю вышел возле почтамта. Подошел сперва к газетным стендам, просмотрел

свежие  газеты.  Прошелся к  причалу,  где  готовился к  отплытию большой белый

теплоход "Украина", у трапа которого толпилось человек сорок грузин.

     Прогулялся по набережной, вдыхая соленоватый влажный воздух.

     Остановился у афишной тумбы, сверху донизу заклеенной афишами.

     "Приезжает!",  "Выступит в клубе медиков", "Состоится лекция"... - все эти

приевшиеся сообщения никак не трогали Саплухова.

     Но тут вспомнил он заметки из газет довоенного времени.  Заметки о большой

популярности выступавшего с попугаем Кузьмой артиста Марка Иванова.

     Еще  раз  просмотрел афиши -  все  объявленные в  них мероприятия казались

серой  бесполезной  тратой  времени  отдыхающих  по  сравнению  с  выступлением

попугая-декламатора.

     "Действительно,  -  подумал Саплухов.  - Это уже история... История добрых

старых дней, когда все было живее, интересней и настоящей".

     Вернувшись  в  Дом  творчества,  ученый  обнаружил  телеграмму из  Москвы:

корреспондент из  "Недели" выезжал на встречу с  ученым по поводу предложенного

им  сборника  неизвестного поэта,  передавшему свои  стихи  советскому читателю

через попугая.

     "Ну вот, - подумал Саплухов. - Дело двинулось. Пойдут интервью, слава".

     Конечно,  думал он не о  собственной славе,  а  о  заслуженной славе этого

неизвестного поэта.  Хотя,  без сомнений,  понимал ученый,  что какая-то  часть

славы  достанется  и  ему,   открывателю  нового  имени,  человеку,  спасающему

советскую  литературу,   выкапывающему  из   забытья   национальное  культурное

достояние.

     На ужин подали жареный хек с картошкой.

     Грибанин,  улыбаясь шире, чем обычно, сообщил о том, что уже выслал заявку

на роман о неизвестном поэте в издательство "Советский писатель".

     - В романе,  -  говорил он, - будет примерно 36 глав по пятнадцать страниц

каждая.   В  первой  части  -   детство  поэта  в  далекой  сибирской  деревне,

преждевременная  смерть  отца-лесоруба,   гибель  на   фронте  старшего  брата,

безответная любовь к дочери лесника...

     Саплухов вытаскивал пальцами кости  из  хека,  слушал  бурлящего идеями  и

образами Грибанина и в душе чувствовал некоторое беспокойство.

     Неприятно было,  что  писатель  нахрапом  хватается за  святые  для  него,

Саплухова,  вещи.  Но с другой стороны, ученый не осуждал Грибанина, помня, что

писатели - это инженеры человеческих душ, а значит, имеют они право исправлять,

изменять эти души, в целях народного воспитания вкладывать в души другой, более

полезный смысл.

     Нина Петровна слушала взахлеб, забыв об остывающем хеке.

     - ...и вот, приехав в Москву, Миша, Михаил, видит мчащийся по шоссе черный

"ЗИЛ",  и видит, как выбегает на шоссе мальчик, выбегает, чтобы спасти от машин

выкатившийся туда  красный  резиновый  мяч,  -  продолжал пересказывать будущий

роман Грибанин.  -  Еще  секунда,  и  собьет машина мальчишку,  но  тут  Михаил

бросается на шоссе,  рывок!  И,  подняв мальчишку, он успевает отбросить его на

тротуар,  мяч выкатывается к  тротуару с другой стороны,  а сам Михаил пытается

отпрыгнуть,  но резко затормозивший "ЗИЛ" все-таки ударяет его. Удар слабый, он

отделывается синяками и  ссадинами,  но  в  машине  ехал  секретарь Моссовета с

охраной.  Лейтенант из охраны тут же арестовывает Михаила,  думая, что он хотел

устроить аварию.  А  Михаил ведь приехал в  Москву,  чтобы стихи свои показать!

Арестовывают его и увозят на Лубянку.  Секретарь Моссовета не верит, что Михаил

хотел  вызвать  автокатастрофу,   но  карьерист-лейтенант  уже  завел  дело,  и

арестованный  сибирский  парень  попадает  в  свою  первую  камеру,   в  камеру

предварительного заключения...

     Грибанин так увлекся, так горячо и проникновенно рассказывал, что Саплухов

внезапно искренне, по-настоящему запереживал за этого парня, словно бы история,

рассказывавшаяся  за  столом,   не  была  вымыслом,   а  была  самой  настоящей

журналистской правдой.

     В какой-то момент он ощутил огромную любовь к Грибанину, любовь и уважение

к этому инженеру человеческих душ.  Ведь буквально за десять минут он не только

сумел  заставить внимательно слушать его  рассказ,  но  сумел заставить ученого

поверить в него!

     А Грибанин все продолжал. У Нины Петровны в глазах блестели слезы.

     А  по  спине  ученого бежали испуганные мурашки -  такое состояние у  него

возникало  прежде  только  во  время  филармонических  концертов,   на  которых

исполнялись  мощные,  доводящие  до  нервного  истощения  произведения  Иоганна

Себастьяна Баха.

 

     Глава 24

     На Подкремлевские луга пришла зима.  Выпал снег, покрыл тонким слоем землю

и широколапые еловые ветки, покрыл крыши обоих шалашей.

     Особенно холодно не было,  но сидели теперь старик,  Банов и  Клара всегда

поближе к пламени костра.  И кушали так,  и письма читали,  и писали. Банов все

никак успокоиться не  мог  -  все улыбался без конца и  без причины.  Стало ему

теперь и жить веселей, и работать легче. Теперь он письма только читал, а Клара

на них отвечала.

     По вечерам после ужина играли с  солдатом в  домино -  каждый вечер по три

игры. Как-то легко к этому привыкли и играли с удовольствием и даже с некоторым

азартом.

     Единственно, что чуть-чуть огорчало Банова, так это-то, что приходилось им

теперь стариковскую порцию еды  каждый день  на  троих  делить.  Желудок Банова

сразу заметил,  что  порции уменьшились,  и  иногда по  этой  причине болел или

просто урчал.

     В   принципе   солдат   на   второй   же   день   предупредил   их,    что

повар-азербайджанец две  порции ни  за  что не  даст.  Но  тогда они все дружно

махнули рукой.

     - Разве  еда  -  это  главное?  -  сказал тогда старик.  Однако через день

Кремлевский Мечтатель решил еще  раз  поговорить на  эту тему.  Говорил он  без

всяких  намеков,   а  просто  использовал  ситуацию  с  едой  для  разоблачения

христианства.

     - В Библии написано,  -  говорил он,  - что тремя хлебами можно пять тысяч

людей  накормить...  или,  может  быть,  наоборот -  пятью  хлебами три  тысячи

людей?..  В общем,  товарищи,  не важно.  Главное -  очевидная неправда данного

утверждения!  Можете вот вы  себе представить,  что моей порцией завтрака можно

накормить четверых или пятерых едоков?

     Банов и Клара, конечно, согласились с Эква-Пырисем.

     Больше к разговору о порциях не возвращались. Терпели молча и без жалоб.

     Несколько раз видел Банов в  окрестностях зайцев и очень жалел,  что нет у

него тут никакого ружья для охоты.

     Старик как-то  сказал,  что  вот сойдет снег и  ягоды будут расти,  грибы,

фрукты дикие.

     Так и  жили они втроем в  ожидании весны.  Пили чай,  принесенный солдатом

Васей,  и,  если везло старику,  ели  гостинцы из  присылаемых ему посылок.  Но

иногда гостинцы были не очень съедобные.  Так,  получили они как-то две посылки

из  Дагестана  с  очень  соленым  сушеным  мясом,  которое  никак  нельзя  было

разжевать.  А  в  другой  раз  пришла  посылка  от  казахов -  прислали круглый

окаменелый сыр, который ни кусался, ни разрезался. Так и пришлось его выбросить

- видно, очень долго посылка в пути была.

     Однажды утром пришел Банов к костру один, без Клары.

     Удивленный Эква-Пырись поинтересовался, где же она, что с ней.

     - Нездоровится, - сказал Банов. - Сказала, что вроде забеременела она...

     И тут же, сообщив эту новость, потупил Банов взгляд и побледнел.

     - Ну что с вами, Васильич, - обрадовался старик. - Это же архивеликолепно!

Дети! Вы разве не любите детей? Вы же директором школы были!

     - Люблю, - кратко ответил Банов.

     - Так что ж вы так побледнели?

     - Нервничаю,  -  признался Банов.  -  Как же она тут родит?  Ни врачей, ни

фельдшера?

     - Ай!  -  Эква-Пырись махнул рукой. - Что женщине рожать? Вон крестьянки -

уходят в поле, рожают там и домой уже с младенцем возвращаются!..

     - Ну, они-то знают, наверно. А Клара - городская, образованная...

     - Вот  что,  голубчик,  -  перешел старик  на  серьезный лад.  -  Не  надо

нервничать.  Придет время,  тогда и  решим и  выход найдем!  Вы  лучше об имени

подумайте. Пора уж!

     Принес солдат Вася завтрак. Тоже спросил: "А где женщина?"

     - Приболела,  - ответил старик. - Мы тут поедим, а потом Василь Васильевич

отнесет ей ее часть, а ты тут подождешь, добро?

     - Как скажете,  мне-то  чего?  -  солдат пожал плечами.  Почта в  тот день

пришла с  задержкой.  Зато в одной посылке оказалось десятка три пачек папирос.

Тут уже старик обрадовался -  знал он, что Вася курит. И уже вечером стал вести

с солдатом переговоры, снова насчет газет.

     - Одна газета - одна пачка папирос! - предлагал старик.

     - Ну нельзя же,  -  чуть не плакал солдат. - Нам, настрого сказали, у кого

газету на службе найдут - сразу в штрафбат! Строго сказали!

     - Ну подумай,  голубчик, - сказал с улыбкой Эква-Пырись, показывая солдату

бело-голубую пачку "Беломорканала".

     Но так ничего и не пообещал солдат. Ушел расстроенный.

     - Ничего   -    сказал   напоследок   старик.    -    Подумает,   закурить

захочется-газетки принесет!

 

     Глава 25

     Время в Краснореченске никуда не спешило. Оно тянулось медленно, как лента

молочно-бутылочного  конвейера.  После  каждых  шести  рабочих  дней  наступало

воскресенье,  после  выполнения плана  первого  квартала  начиналось выполнение

плана второго квартала,  и  вряд ли  бы кто-нибудь думал о  прерывистости этого

монотонного вселенинского движения,  если б  не наблюдали люди за подрастающими

детьми и  за  умирающими стариками.  И  тогда  приходили ненадолго людям разные

мысли, вызванные этими наблюдениями.

     Добрынин,  например,  все чаще задумывался о трудовом смысле жизни. Не мог

он никак понять: почему, если смысл жизни - это труд, людям не дают работать до

смерти?  Зачем эти  бесполезные годы  на  пенсии?  Ведь видел он  не  раз,  как

облагороженные раньше  трудом люди,  оказавшись на  пенсии,  снова  опускались,

начинали пить и бессмысленно проводить время.

     Но  вопрос  оставался  вопросом.  А  народный  контролер  в  свободное  от

печальных раздумий время был счастлив.  На его глазах рос Дмитрий-маленький. Он

уже что-то говорил и называл Добрынина "деда", а Таню "мамкой". Жили они теперь

втроем в  одной квартире -  Добрынин принес с  работы оба  одеяла,  купил новую

раскладушку для себя и  теперь каждый вечер расставлял ее  на кухне,  отодвигая

стол вплотную к стене.  Кухня теперь была его спальней, и он находил это весьма

удобным.  Ведь часто ночью ему приходилось просыпаться. И каждый раз он находил

что-нибудь пожевать, пережидая эти вспышки кратковременной бессонницы.

     Таня  чуть поправилась и  уже  подумывала о  работе.  Не  то  чтобы ей  не

нравилось возиться с сыном,  но просто ощущение долга перед Родиной было в ней,

как и в Добрынине,  выше ощущения семейного долга,  и народный контролер не мог

этого не  одобрять.  Оставалось Тане еще  три месяца подождать,  после чего она

могла сдать Дмитрия в ясли и заняться созидательным трудом. Добрынин агитировал

ее  идти на спиртозавод,  работы там было много.  Но Таня колебалась.  Была она

рукодельницей и  представляла себе будущую работу за  швейной машинкой или же с

иголкой в руке. Больших заводов она боялась, но объяснить свою боязнь толком не

могла.

     По  воскресеньям они  втроем  ходили на  аллею  Славы.  На  могиле Дмитрия

Ваплахова уже стоял памятник - небольшой аккуратный бетонный обелиск со звездой

на верхушке.  Появились на аллее еще две могилы.  В одной был похоронен генерал

Чеповецкий,  которого Добрынин знал по первомайской почетной трибуне. Во второй

лежал  молодой прораб,  погибший,  спасая своих товарищей во  время несчастного

случая на стройке.

     Кто-то  до  сих  пор приносил на  могилу Ваплахова свежие цветы,  но  Таня

по-прежнему  каждое  воскресенье покупала бумажные и  аккуратно втыкала  их  по

краям могилы.

     - Эти дольше стоят, - говорила она. - А свежие - наутро уже сено!

     Так  и  тянулось время,  пока  однажды ночью,  когда  Добрынин,  пережидая

очередную бессонницу,  жевал кильку в томате -  свои любимые консервы, раздался

негромкий, но настойчивый стук в дверь.

     Удивленный  народный  контролер  открыл  и  увидел  перед  собой  молодого

стройного офицера с листом бумаги в руке.

     - Товарищ Добрынин? - спросил офицер.

     -Да.

     - Извините, что ночью. Срочная радиограмма! - сказал он и передал листок в

руки народному контролеру.

     - Прочтите, пожалуйста, в моем присутствии.

     Добрынин проверил дверь в комнату -  она была закрыта.  Прислушался -  там

было тихо, и Дмитрий, и Таня крепко спали.

     Тогда он включил в коридоре свет.

     "Срочно  приезжайте в  Кремль.  Свинягин".  -  прочитал  он  радиограмму и

посмотрел на офицера.

     - Машина будет готова к  восьми утра,  -  сказал офицер.  -  На  заводе мы

предупредим, что вас не будет.

     Добрынин кивнул.

     Когда офицер ушел,  Павел Добрынин вернулся на кухню,  посмотрел на часы с

неработавшей кукушкой. Был самый разгар ночи - полвторого.

     Спать расхотелось совсем,  и  Добрынин сидел в  трусах и в майке за столом

над открытой полупустой консервной банкой с  томатной килькой,  сидел и  думал,

терялся в догадках:  зачем его срочно вызывают в Москву? Зачем теперь, когда он

в общем-то вопреки своему желанию осел, получил жилье и имел на своем попечении

почти родную семью, вызывать его в Москву? Прошлый опыт ясно говорил, что такой

вызов -  это новое задание, новый город и новая ответственная работа. Но теперь

Добрынин не ощущал в себе прежнего энтузиазма.  Может быть, потому, что остался

он один,  потому,  что не было больше рядом надежного друга Ваплахова. А может,

просто возраст был этому причиной?

     Но раздумья раздумьями,  а в восемь утра придет машина,  и он, собрав свой

вещмешок,  спустится вниз,  чтобы ехать в  город,  который он  любил и  немного

боялся.  Что  он  скажет  Тане?  Что  он  может  сказать  Тане,  уже,  наверно,

привыкнувшей к его заботе и присутствию?  Эта мысль все сильнее тревожила Павла

Добрынина,  и он понял,  что ничего не сможет ей сказать -  просто слова станут

поперек горла.  И  тогда он решил собраться сейчас,  ночью.  Тем более было это

несложно,  потому что вещей,  которые ему надо было взять с собой,  у Добрынина

почти не имелось.

     Осторожно,  на  цыпочках Добрынин прошел в  комнату,  взял  свой вещмешок,

постоянно лежавший под кроватью,  на которой спала сейчас Таня с ребенком. Взял

с полки книжного шкафа третью книгу "Детям про Ленина", чтобы было что в дороге

читать,  и на ощупь,  не глядя,  взял сборник стихов.  Потом вернулся на кухню,

положил в мешок несколько банок консервов.

     Проверил,  лежит  ли  в  вещмешке именной  револьвер.  Успокоился,  ощутив

пальцами его холодный металл.  Вспомнил вдруг о  фляге со спиртом,  лежавшей на

всякий случай тут же на кухне. Взял и ее.

     Шел третий час ночи.

     Добрынин взял бумагу, ручку и чернила и написал Тане записку.

     Письменные слова долговечнее и смелее выговоренных.

     "Дорогая Танечка, дорогой Митя!

     Ночью принесли радиограмму с вызовом в Москву.  Не хочу вас будить.  Желаю

вам счастья,  здоровья и  успехов.  Живите здесь,  в квартире.  Не знаю,  когда

вернусь.  Буду писать.  Ухаживайте за  могилкой Дмитрия.  Жму руку (зачеркнул).

Целую (зачеркнул). Обнимаю (оставил),

     Павел Добрынин".

     Около семи утра,  когда на  улице было уже  светло,  Добрынин с  вещмешком

спустился вниз.

     Он прогуливался вдоль дома,  вспоминая, как точно так же прогуливался тут,

ожидая приезда Тани.

     Около восьми к дому подъехал военный "газик".

     Тот же  молодой офицер поздоровался с  Добрыниным,  предложил ему сесть на

заднее сиденье.

     - Мы вас довезем до станции Усть-Кут, а там в одиннадцать сядете на прямой

поезд. Билет уже есть.

     Добрынин кивнул.                

     Выехали за город.

     Ухабистая грунтовка подбрасывала машину,  но  солдат-шофер  крепко  держал

руль в своих молодых руках.

 

     Глава 26

     Дождливый майский вечер занудливо шелестел за окошком. К стеклу прилипали,

а потом рывком скатывались вниз крупные капли.

     Сторож  автостоянки  дома  отдыха  МВД   "Сокол"  Марк  Иванов  стоял  над

двухконфорочной газовой плитой в своей будке-сторожке и сквозь толстенные линзы

тяжелых, замучивших переносицу очков наблюдал за побитой алюминиевой кастрюлей,

в  которой  варился  суп  из  говяжьей  лопатки  с  ошметками мяса,  нескольких

картофелин и одной луковицы.

     Пузырьки уже поднимались со дна кастрюли,  что свидетельствовало о  начале

кипения.  Сжимая в ладони пригоршню каменной соли,  Марк выжидательно следил за

этими пузырьками.  Наконец он взял левой рукой ложку,  зачерпнул немножко супа,

подул  на  него,   а  потом  дотронулся  губами,  боясь  обжечься,  но  понимая

необходимость проверки на соль.  Суп оказался несоленым,  и  Марк щедро посолил

его.

     Потом присел рядом на  табурет.  Стал ждать.  Будка-сторожка уже  три года

заменяла ему настоящее жилье.  В общем-то, обустроился он здесь неплохо: стояла

под одной стеной узкая кровать с железной сеткой,  а под другой стеной, у окна,

находился маленький столик,  плитка, две табуретки и старая тумбочка, несколько

раз перекрашенная за последние сорок-пятьдесят лет.

     Марк снова поднялся,  посмотрел на кипящий суп,  понюхал его, наклонившись

над кастрюлей. Еще чуть-чуть - и будет готов.

     Чувство голода своими частыми появлениями очень раздражало Марка.  И  дело

было не в том,  что ему не хватало денег,  хотя зарплатой то,  что он получал в

кассе дома отдыха,  назвать было трудно. Просто не хотелось ему никуда выходить

из  своей будки.  Малюсенькая автостоянка была полностью видна из окошка,  да и

находились на ней только две машины,  одна из которых - старый синий "Москвич",

принадлежавший бухгалтеру,  -  последний раз ездила,  должно быть, лет двадцать

назад.  Красные "Жигули" отдыхавшего в доме отдыха майора, конечно, ездили. Так

что вроде охранять их стоило,  но в  поселке Уютное никто ничего не воровал,  и

вообще было тихо, мирно и спокойно.

     И  если  уж  говорить  о  еде,  то  все  остальные сотрудники дома  отдыха

бесплатно и  сытно питались в том же самом доме отдыха,  в столовой.  А если не

хотели  есть  именно  там,  то  всегда могли  набрать себе  еды,  оставшейся от

отдыхающих,  и  отнести к  себе домой,  чтобы кушать по-домашнему,  в  приятном

одиночестве или в кругу семьи. Все так и делали. Все, кроме Марка.

     Кто-то постучал в дверь будки, и Марк испуганно оглянулся.

     - Кто? - спросил он хрипловатым подростковым голосом.

     - Я, Ванеев.

     Марк шагнул к двери, снял крючок, на который она была закрыта.

     Вошел промокший старик лет семидесяти в грязном ватнике и черной кепке.

     - О,  -  сказал он,  снимая мокрую кепку и выжимая ее себе под ноги.  - Ты

лампочку новую взял!

     Марк  тоже  посмотрел на  лампочку,  свисавшую с  потолка.  Действительно,

последние три  дня  ему приходилось жечь свечи,  и  в  конце концов он  пошел к

завхозу дома отдыха и,  поборов гордость, а может быть, просто стеснительность,

выпросил у  него новую лампу взамен сгоревшей.  Пришлось,  правда,  потом снова

идти к нему и относить сгоревшую лампу, понадобившуюся ему для отчетности. Зато

теперь в  будке было так ярко,  что даже пауки,  прятавшиеся в  щелях сбитых из

деревянных досок стен, были хорошо видны.

     - Здравствуй, Вася, - как-то замедленно проговорил Марк вошедшему гостю. -

Счас суп готов будет, поешь?

     - Я не того,  - мотнул головой Ванеев, стаскивая с себя мокрый ватник. - Я

газету принес...

     - Какую газету?  - Марк посмотрел на Васю, и толстые линзы очков увеличили

удивление его взгляда.

     - Ну помнишь, ты мне про своего Кузьму, попугая говорил?

     - Да...

     - Ну так тут вот про него и даже про тебя есть!  -  сказал старик, вытащил

из-за пояса брюк свернутую трубочкой газету и подал ее Марку.

     Руки у Марка задрожали, он развернул газету.

     - На какой странице? - спросил.

     - Там, посередке. Она промокла чуть-чуть, так что не порви...

     Марк,  раскрывая газету,  подошел к столику,  разложил ее на нем,  раскрыл

посередке и увидел среди бисера текста фотографию попугая.

     - Кузьма! - вырвалось у него. - Где ж это он?..

     - Ты почитай, почитай, - говорил Ванеев. - А я пока за супом послежу, чтоб

не убежал...

     Марк сел на табурет и  стал читать.  От напряжения болели глаза,  болели и

слезились. Приходилось приподнимать очки и вытирать слезы рукой.

     В статье рассказывалось о каком-то ученом, изучающем возможности попугая и

открывшем с помощью этого попугая огромное количество неизвестных раньше стихов

неизвестного поэта.

     Статья была на весь разворот, и Марк уже терял терпение.

     - Где же здесь про меня? - шептал он сам себе. - Где ж тут про меня?

     Ванеев сделал шаг  к  столу,  наклонился над разложенной газетой и,  ткнул

пальцем в какой-то абзац.

     - Там где-то.

     Марк снова протер рукой глаза, поморгал, наклонился над статьей.

     "Со своим первым хозяином и дрессировщиком Марком Ивановым попугай ездил с

концертами больше  двадцати  лет.  Птица  пользовалась огромным успехом,  можно

сказать,  что знала ее вся страна.  И  когда началась война против гитлеровской

Германии,  Марк  Иванов с  попугаем Кузьмой дали сотни концертов на  фронте,  в

перерывах между боями,  в госпиталях. Сами они тоже побывали в госпиталях - оба

были тяжело ранены во  время выступления.  Но  потом они  все равно вернулись в

строй и если б не тверинщина -  выступали бы и сегодня. В эти дни Марку Иванову

было  бы  шестьдесят семь.  Он  умер  в  тюрьме на  глазах у  своего попугая от

дистрофии и  сердечного приступа.  Его  фамилия  заняла  свое  место  в  списке

миллионов жертв несправедливого, жестокого режима Тверина..."

     Снова  заболели  глаза.  И  заныла  переносица,  почти  продавленная этими

тяжелющими очками.

     Марк положил очки на  стол,  рукой схватил свои взъерошенные седые волосы,

потянул их до боли. Потом отпустил.

     - Слышишь,  Вася,  пишут,  что я  умер!..  Вася кивнул,  следя за кипевшим

супом.

     - Но я ведь живой, - сказал Марк. Вася снова кивнул, не глядя на приятеля.

Потом сказал: "Живой". Марк чувствовал себя крайне удрученно.

     - Ты до конца читал? - спросил он.

     - Ага.

     - А где они сейчас? А?

     - В Ялте...

     - В  Ялте?  -  воскликнул взбудораженный старик.  -  В  Крыму?  Я хочу его

увидеть... Я ведь жив...

     Вася обернулся и посмотрел на приятеля с сочувствием.

     - Ялта ведь недалеко? - спросил Марк.

     - Недалеко,  -  подтвердил Вася.  -  Я  туда ездил на  экскурсию от нашего

"Сокола". Часа четыре езды...

     - Поеду, - прошептал Марк. - Надо ехать... Не знаешь, когда автобусы есть?

     - С утра, наверно. С Судакской автостанции.

     - Вася, - Марк подошел к сидевшему у плиты старичку. - Послушай, ты посиди

здесь за меня денек! Завтра. А?

     Ванеев поднял взгляд на Марка,  посмотрел на его затуманенные,  неизвестно

куда смотрящие глаза.

     - У меня же лодочная... Я ж там должен до семи быть.

     - А  ты Нину свою попроси!  Она пусть на лодочной подежурит,  а  ты здесь!

Прошу тебя!  Я ж поеду,  скажу им,  что живой!  Может,  они что сделают? Может,

Кузьму вернут,  и я тут по санаториям выступать буду...  А?  И ты с нами ездить

будешь? Подежурь, а?

     - Ну... я... так не знаю... - замялся Ванеев. - Надо с Ниной поговорить, я

так не знаю...

     - Ну так сходи,  пожалуйста,  поговори! - просил, стоя над Ванеевым, Марк.

                            

     - Когда, сейчас? - Вася испуганно оглянулся на мокрое окошко.

     - Да, сходи сейчас, а я пока суп разолью по тарелкам.

     И Нину позови, вместе поедим... А, Вася?

     Ванеев поднялся с  табурета.  Снял  со  спинки кровати свой мокрый ватник;

ватник был насквозь промокший, и надевать его никак не хотелось, особенно после

того, как погрелся он у газовой плиты.

     - Надень мой плащ, - говорил Марк, показывая рукой на висевший на гвоздике

черный плащ. - Он сухой, я сегодня никуда не выходил!

     Вася  вздохнул,  надел  плащ,  открыл  дверь,  сначала  выглянул в  проем.

Обернулся. Сказал: "Ну счас вернусь!" и побежал под дождем к пятиэтажному дому,

в котором жил вместе со своей "новобрачной", такой же старухой Ниной.

     Марк,  забыв о  супе,  снова сел  за  стол и  смотрел на  фотографического

черно-белого Кузьму.  В глазах стояли слезы, но не из-за напряжения в этот раз,

а  из-за  воспоминаний,  нахлынувших куда  сильнее,  чем  этот  майский  дождь,

монотонно шелестящий за окном.

     - Завтра  увижу...  -  бормотал Марк.  -  Завтра  его  увижу...  Поднялся,

прихрамывая подошел к  двери,  выглянул наружу в надежде увидеть бегущего назад

Васю  Ванеева,  но  на  дворе  было  тихо,  и  только дождь монотонил тоскливо.

Вернулся к  столу.  Запершило в  горле.  Прокашлялся,  и  тут  же  старая  рана

напомнила о себе - закололо в груди, в легком.

     Снова  закашлялся,   но  теперь  уже  с  хрипом.   Привычный  звук  сотряс

будку-сторожку.

     Когда Вася Ванеев,  договорившись обо всем с Ниной,  прибежал назад, чтобы

обрадовать приятеля-сторожа, Марк лежал на полу лицом вверх.

     Толстые  линзы  очков  увеличивали уставший тусклый взгляд  остановившихся

глаз.  Лицо  было  бледным и  поразительно худым.  Одна рука неуклюже лежала на

тонкой "лебединой" шее, вторая была откинута в сторону.

     Постояв над телом несколько минут,  Вася пришел в себя. Присел на табурет,

подумал о  смерти,  до которой не так уж долго осталось и  ему.  Потом выключил

суп.  Приподнял газовый баллон,  проверяя,  много ли  еще  там  газа  осталось.

Показалось, что много.

     "Чего пропадать?"  -  подумал он и  выкрутил вентиль шланга,  соединявшего

баллон с плитой.

     Нести этот довольно тяжелый баллон ему не  хотелось,  но  и  оставлять его

было  грех.  Поразмыслив немного,  решил  Ванеев сначала отнести домой кастрюлю

супа, а потом уже вдвоем с Ниной вернуться за баллоном.

     Нашел зеленую эмалированную крышку от кастрюли, не от суповой кастрюли, ну

да все равно,  лишь бы подходила.  Взял с крючка над плитой две тряпки, схватил

ими горячие ручки кастрюли и, отпихнув ногой дверь, поспешил под дождь.

 

     Глава 27

     Дело  двигалось к  Новому году.  Все  больше приходило старику Эква-Пырисю

поздравительных открыток и  телеграмм,  посылок  и  бандеролей,  и  все  меньше

серьезных писем.

     Банов был  этому рад.  Не  то  чтобы не  нравилось ему  читать эти письма.

Просто знал он,  что отвечать на  них придется Кларе,  а  Клара,  бывшая уже на

каком-то  месяце  беременности,   быстро  уставала.   Хотя  надо  сказать,  что

беременность сделала Клару  удивительно красивой -  обычно худое скуластое лицо

округлилось,  и что-то доброе и мягко-женское появилось в нем:  то ли выражение

мольбы или же  просто какого-то  не  очень важного вопроса ко всему окружающему

миру, а может быть, было это выражением ожидания ребенка, что тоже само по себе

не могло не быть - причиной внутренней и внешней мягкости и доброты,

     Погода  была  отменная.  Снег  искрился  под  солнечными  лучами,  снегири

красногрудыми комками  перелетали  с  елки  на  елку  или  вдруг  опускались на

простынно-белый снег  и  шумели себе  там,  что-то  под  этим снегом выискивая.

Иногда пробегала по снегу от одного дерева к другому рыжая белка.

     Кремлевский Мечтатель,  казалось, получал в эти дни больше удовольствия от

наблюдения природной красоты, чем от распаковки бандеролей и посылок. Хотя пару

дней назад три одинаковые по форме,  довольно длинные посылки вызвали у старика

взрыв  удивления и  радости.  Сразу  три  лыжные  фабрики прислали Кремлевскому

Мечтателю по паре добротных лыж в  подарок к Новому году.  Одна пара лыж пришла

от Мукачевской лыжной фабрики,  и  назывались эти лыжи "Елочка",  вторая пара -

"Турист" - пришла с Урала, а третья пара вообще из-за границы, и назывались эти

лыжи по-иностранному,  так что понять,  откуда их прислали, ни старик, ни Банов

не смогли.

     Но зато тут же придумал Кремлевский Мечтатель лыжный праздник,  и вот пару

дней спустя они втроем, вместе с беременной Кларой пошли на лыжную прогулку.

     Шли,  не спешили. Первым прокладывал неглубокую лыжню Банов, за ним шла на

лыжах Клара, а уж позади всех не спеша Кремлевский Мечтатель.

     Гуляли  они   часа   два   и   проложили  неплохую  прогулочную  лыжню  по

Подкремлевским лугам  с  подъемами и  спусками с  холмов и  приятными проходами

между близко растущими елочками.

     - Теперь  будем  через  день   прогуливаться!   -   сказал,   отдышавшись,

покрасневший и румяный от мороза старик.

     Отогрелись у костра,  поставили лыжи возле его,  Эква-Пырися,  шалашика. И

стали солдата ждать с обедом.

     Потом обедали с аппетитом, и, конечно, из-за скудности разделенного на три

части обеда, все трое остались немножко голодными.

     - Надо  что-то  придумать,  -  сказал  старик  и  посмотрел на  ожидавшего

окончания обеда Васю.

     - Ничего нельзя, - развел руками Вася. - Я ж говорил, повар-азербайджанец,

он лишнюю котлету никому не даст, выбросит, а не даст!

     - Да?  -  сказал задумчиво старик.  -  Но тут дело серьезное.  Вот товарищ

Клара скоро матерью станет,  а будущая мать должна быть сытой и здоровой, иначе

придет на смену нам слабое, хилое поколение, так ведь, товарищ Банов?

     - Ага, - сказал Банов.

     - Может,  рапорт написать?  -  предложила Клара,  решив,  что не дело это,

когда в общем-то ее проблема решается без ее участия.

     - Рапорт? - переспросил старик. Подумал пару минут.

     Потом,  обернувшись к  ней,  сказал:  -  Не рапорт,  а  заявление!  Именно

заявление  под  моей  подписью...   на  имя  коменданта  Кремля...  Как  сейчас

коменданта Кремля звать? - обернулся старик к солдату.

     Солдат пожал плечами.

     - Ну ладно,  просто на коменданта Кремля... А ну-ка, товарищ Банов, дай-ка

мне письменную доску и принадлежности.

     И,  отложив недоеденную перловую кашу с тефтелями,  положил старик себе на

колени письменную доску и стал писать на листке бумаги заявление.

     - Так,  "Коменданту Кремля,  заявление, - диктовал сам себе Эква-Пырись. -

Убедительно прошу вас  увеличить размер посудочного судка в  связи с  тем,  что

отпускаемой мне  ежедневно порции  явно  не  хватает для  энергичной умственной

деятельности.   Должен  сказать,   что,   исходя  из  моих  наблюдений,  размер

посудочного судка должен быть увеличен как минимум в два, а лучше - в три раза.

С партийным приветом, В. И. Эква-Пырись".

     - Вот,  -  старик взял написанное заявление в руки,  перечитал и подал его

солдату. - Отдашь непосредственному начальнику!

     - Так точно, - сказал солдат.  - Подождем, посмотрим, - сказал Эква-Пырись

Кларе и Банову. - Не могут они мое заявление без ответа оставить!

     Солдат ушел.  Дел больше на вечер у  старика,  Банова и  Клары не было.  И

уселись они на расстеленных двух шинелях у костра в домино играть.

     А сверху незаметно подкрадывался зимний вечер, и неподвижный воздух охотно

растворял в себе теплое дыхание трех игроков.

 

     Глава 28

     Улицы  Москвы  были  засыпаны  опавшей  листвой.   Желтый  ковер  покрывал

тротуары.  Ночами лунный свет  отражался в  тысячах окон и,  отраженный,  падал

вниз,  придавая засыпанным улицам неземной сказочный цвет.  Проезжали машины по

дороге,  проходили люди, и вместо звука шагов, вместо урчания мотора слышен был

лишь шорох листьев, шорох сухих осенних листьев.

     Осень в  Москве стояла сухая:  ни дождей,  ни туманов.  И небо над городом

было чистое и белесое. И в природе, и в городе царило спокойствие.

     Рано утром,  когда поезд только въезжал в пределы Москвы,  Добрынин не мог

не заметить этого спокойствия,  этого согласия природных и человеческих сил. Он

стоял в  тамбуре вагона у двери и смотрел в окно,  наслаждаясь железной музыкой

колес.  Эта  музыка  своей  постоянностью и  приятной  монотонностью заставляла

Добрынина думать о вечном,  о бесконечном.  И он думал о своей стране,  думал о

ней с любовью,  как можно думать о женщине.  Думал и о том,  что сама Родина во

многом похожа на  женщину.  И  не  из-за плакатного "Родина-мать".  Совсем нет.

Что-то другое было в Советской стране от женщины. Может быть, правда, только от

советской женщины.  Какая-то беспрекословность и, может быть, непредсказуемость

в  хорошем смысле.  Если думать проще -  то  была у  Родины загадка,  манящая и

непонятная загадка,  которая всю  жизнь держит человека,  любящего человека,  в

восторженном напряжений.  Вот и сейчас Добрынину было приятно и радостно думать

об этой загадке,  и думал он о ней не для того,  чтобы попытаться ее разгадать.

Нет. Не было в нем этого глупого рвения молодости, пытающейся все расставить на

свои места, расшифровать все шифрограммы жизни.

     На   вокзале  Павла  Добрынина  встретил  незнакомый  человек  в   длинном

темно-синем пальто и шляпе.

     Наверно,  выглядел  Добрынин  немного  странно,  чем  и  привлек  внимание

посланного встречать его  ответраба:  зеленый выцветший вещмешок,  конечно,  не

подходил к синему аккуратному костюму.

     - Вы товарищ Добрынин? - спросил этот высокий мужчина в шляпе.

     -Да.

     - Мне приказано отвезти вас в Кремль. Вас ждут.

     Не задавая никаких вопросов, Добрынин пошел за ответрабом, сел у вокзала в

черную легковую машину,  и помчались мимо машины улицы и переулки Москвы,  пока

не выкатилась она на Красную площадь и не въехала в ворота Кремля.

     - Ну вот, приехали, - сказал, так и не представившись, ответраб.

     - А  где  я...  где найти товарища Свинягина?  -  спросил,  оглядываясь по

сторонам, народный контролер.

     - А зачем вам Свинягин?  -  удивился ответраб.  - Вас же генерал-лейтенант

Волчанов ждет.

     - Да? - вырвалось у Добрынина.

     Конечно,  он  хотел встретиться со  своим старинным другом Волчановым,  но

думал,  что произойдет это как-то между делом,  ведь радиограмма была подписана

Свинягиным.  И вот,  оказывается,  ждет его здесь, в Кремле, не Свинягин, а как

раз его старый добрый друг.

     - Сейчас я вас отведу, - сказал ответраб. - Секундочку подождите!

     Ответраб  давал  какие-то  указания шоферу,  а  Добрынин послушно стоял  с

другой стороны машины. Стоял и ждал.

     Вскоре ответраб окликнул его, и пошли они к знакомому Добрынину по прошлым

приездам в  Кремль желтому несколькоэтажному зданию,  где  он  часто пил  чай и

разговаривал с товарищем Твериным.

     "Наверно,  Волчанов теперь  рядом  с  Твериным сидит,  -  подумал народный

контролер. - Генерал-лейтенант все-таки!"

     Зашли в служебный торцевой вход. Там постовой милиционер попросил показать

вещмешок.  Он рылся в нем не глядя,  а просто ощупывая содержимое, и вдруг лицо

его изменилось,  и он нажал на черную кнопку на столе.  Сразу прибежал еще один

милиционер,  постарше и суровее. Они вдвоем пристально посмотрели на Добрынина.

Ответраб стоял в стороне.

     - У вас с собой есть оружие?  - с угрозой в голосе спросил пришедший позже

милиционер.

     - Да,  -  удивленно пожал плечами Добрынин.  -  Револьвер. Мне его товарищ

Тверин подарил.

     Милиционеры,  вытащив  из  вещмешка  револьвер,  стали  рассматривать  его

внимательно, читали выгравированную на вороненой стали надпись.

     А  Добрынин улыбнулся вдруг,  вспомнив,  как  много лет назад вошел в  эти

двери впервые и стоявший на посту милиционер не мог понять,  почему в его вещах

находился топор.  "Интересно,  где  теперь  этот  топор?"  -  подумал Добрынин.

Попытался вспомнить, но не смог.

     - Револьвер заберете,  когда  будете  выходить,  -сказал  наконец  старший

милиционер.

     Поднялись по  ступенькам.  Добрынин помнил,  что  товарищ Тверин сидел  на

третьем этаже,  но  сейчас они поднялись на второй и  шли по длинному коридору,

устеленному красной ковровой дорожкой.

     Добрынин,  вспомнив свои прошлые приезды,  остановился вдруг, втянул носом

воздух. Ответраб тоже остановился, оглянулся на народного контролера.

     - Здесь раньше лошадьми пахло, - сказал ответрабу Добрынин. - Не здесь, на

третьем этаже... Маршал... как его?...

     Добрынин напрягся, но фамилию маршала вспомнить не смог.

     Ответраб на  ходу  пожал  плечами  и  посмотрел на  Добрынина с  некоторым

недоверием.

     - А кремлевские конюшни еще есть? - спросил вдруг

     Добрынин, пытаясь по-другому вытянуть из своей памяти фамилию маршала.

     - Конюшни?  -  удивился ответраб.  -  Нет,  нет  здесь конюшен.  Это ж  не

колхоз!..

     После этого Добрынин замолчал. Остановились у последней двери по коридору.

Ответ-раб стукнул в нее два раза.

     - Да! - донеслось изнутри.

     - Идите! - сказал ответраб.

     Добрынин зашел и  остановился.  Кабинет был не  маленький,  но и  не очень

большой - чем-то даже напоминал его кабинет на спиртозаводе.

     За  письменным столом сидел  -  Добрынин сразу  его  узнал  -  постаревший

Волчанов. Он был в штатском и выглядел очень по-домашнему. Наверно, потому, что

его черный костюм был плохо выглажен.

     - Господи! - воскликнул Волчанов, поднимаясь.- Паша!

     Добрынин подошел. Они обнялись через, стол, и оба тяжело вздохнули.

     - Ну садись! - сказал хозяин.

     - Ты уже генерал,  и вот теперь здесь сидишь,  - Добрынин осмотрел кабинет

оценивающим взглядом. - На повышении!

     - Та-а!  -  Волчанов махнул рукой.  -  Здесь я  сижу  временно.  Пока  мой

флигелек перестраивают.  Понимаешь,  неделю назад оползень случился, и под моей

комнатой - провал. Сейф с документами просто под землю провалился. Еще не знаю,

как отчитываться буду. А все потому, что понарыли эти придурки тут под Кремлем!

Да садись ты!

     Добрынин сел по другую сторону стола.

     - Я думал, меня Свинягии вызвал, - сказал он. - А тут мне говорят, что ты.

Я так обрадовался...

     - А,  Свинягин он и есть Свинягин! - махнул рукой Волчанов. - Это я просто

для порядка радиограмму так подписал,  чтоб не суетились там твои,  а то б черт

его знает - везли бы тебя на машине с охраной до самой Москвы.

     - Так, значит, это не для работы... - понял Павел.

     - Нет,  -  ответил Волчанов.  -  А  вообще-то ты не радуйся!  Новости ведь

хреновые...

     - А что? - испугался Добрынин.

     - Старик умер, - понизив голос, сказал хозяин кабинета.

     - Старик? - переспросил народный контролер. - Какой старик?

     - Товарищ Тверин...

     - Да?!  -  вырвалось у  Добрынина,  и  тут же он почувствовал,  как что-то

онемело внутри. - Тверин? Волчанов кивнул.

     Добрынин смотрел на  своего старого друга,  на проседь в  его волосах,  на

глубокие морщины на широком лбу, на мешки под глазами. Смотрел и думал, что все

они теперь - старики. Думал, что и после смерти любого из них кто-нибудь скажет

кому-нибудь: "Слышал, старик умер!"

     - Ну вот я тебя и вызвал,  - заговорил Волчанов. - Ты ведь любил его, да и

он тебя...  Какой он там ни был,  а все-таки друг... Еще официального сообщения

не было, но похороны готовятся. Если не против - будем вдвоем венок нести. А?

     - Ага, - сказал Добрынин.

     - Ты знаешь, тут так много изменилось... новые люди, новые правила...

     - Да, я заметил...

     - Старик тебя перед смертью вспоминал,  -  Волчанов выжидательно посмотрел

на друга.  -  Просил передать тебе какие-то там вещицы,  на память.  Знал,  что

умирает... Знаешь, у нас тут на этаже буфет есть, пошли чаю выпьем!

     - А помнишь,  - вдруг сказал Добрынин, - раньше чай прямо в кабинет к тебе

приносили? Помнишь?

     Почему-то   это   воспоминание  мгновенной  молнией   осветило  настроение

народного контролера, и он улыбнулся мягко, по-детски.

     - Да, - Волчанов кивнул. - Приносили... Ну что, пошли в буфет?

     Буфет был действительно совсем рядом -  через кабинет.  Никакой вывески на

двери не было, но запах говорил за себя.

     Волчанов и Добрынин зашли, стали в очередь.

     Добрынин с интересом рассматривал людей:  и стоявших в очереди, и тех, кто

уже ел  за  маленькими квадратными столиками.  Среди всех этих людей был только

один военный, да и то в звании капитана.

     У прилавка возник вдруг шум - пожилой мужчина, наверно, важный кремлевский

работник, третий раз пересчитывал полученную от буфетчика сдачу.

     - Ну,  сколько? Тридцать восемь? - победоносно спросил он. - А должно быть

сорок две!

     Буфетчик,  высокий мужчина в белом, завязанном на спине халате и поварском

колпаке, долго извинялся.

     Наконец подошла их очередь.

     - Два чая с двойным сахаром и два бутерброда с копченым салом,  -  заказал

Волчанов.

     Добрынин стоял рядом и  смотрел,  как его старый друг отсчитывает в ладони

копейки.  Смотрел и  чувствовал себя  как-то  странно.  До  сих  пор  ощущал он

некоторое презрение к деньгам и к необходимости их использовать для продолжения

жизни. И здесь он тоже увидел в этом отсчитывании мелочи, в пристальном взгляде

буфетчика,  который,  казалось,  тоже считал мелочь в  ладони Волчанова,  нечто

постыдное, нечто унижающее человеческое достоинство.

     Уже когда они сели за столик и расколачивали в стаканах сахар, Добрынин не

вытерпел и сказал Волчанову о своем отношении к деньгам, и особенно к копейкам.

     - Ну, брат, знаешь, - задумчиво ответил Волчанов. - Копейка копейке рознь.

Эти-то  копейки,  -  и  он опустил руку и  потряс правый наружный карман своего

пиджака,  из-за  чего раздался звон мелочи,  -  они и  называются:  кремлевские

копейки.  Такие и отсчитывать не стыдно:  что там стакан чая - копейка, сахар -

еще одна копейка,  хлеб с  салом -  три копейки.  Где ты  сейчас за  такую цену

поешь?

     Добрынин пожал плечами. В принципе, этот вопрос его не интересовал. Просто

выразил он свое отношение вообще к  деньгам,  к любым деньгам,  но,  видно,  не

понял его Волчанов.

     - А когда похороны? - перешел на шепот Добрынин, решив сменить тему.

     - Завтра.

     - Завтра? - удивился народный контролер. - И еще не было сообщения?

     - Завтра с утра будет,  в шесть часов.  Понимаешь, если заранее сообщить -

десятки тысяч людей поедут сюда, придется Москву перекрывать, оцепление, войска

вводить. Масса трудностей. А так все пройдет спокойно и организованно.

     - А где хоронить будут?

     - Хоронить-то  ясно где  -  под  Кремлевской стеной.  Выносить будут через

Спасские ворота,  потом процессия по  Горького пройдет до Белорусского вокзала,

там круг, развернется и назад к Кремлю. Так ЦК решил.

     Добрынин посмотрел на друга с явно прочитываемым во взгляде недоумением.

     - Да ничего,  прогуляемся.  Движения машин не будет,  -  ответил на взгляд

Добрынина Волчанов. - В одиннадцать начало, в три - официальные поминки.

     После буфета вернулись во временный кабинет Волчанова. Волчанов перезвонил

кому-то, уточнил детали похорон.

     Потом Добрынину предложил прогуляться по Москве.

     Добрынин с радостью согласился.

     Волчанов переоделся в  свою  генеральскую форму,  причесал волосы,  и  они

пошли.

     Гуляли до вечера. Под ногами шуршали желто-красные листья.

     Город  был  удивительно красив,  и  люди,  с  уважением  оглядывавшиеся на

генерала Волчанова, были тоже красивы.

     Ходили, разговаривали. Остановились на минутку у памятника Пушкину.

     - Читал? - спросил Волчанов, кивнув на бронзового поэта,

     - Нет, - признался Добрынин.

     - Почитай, почитай! - посоветовал генерал Волчанов. - Хорошо писал!

     Зашли перекусить в  блинную.  Взяли блинов со сметаной и сахаром.  Долго с

удовольствием жевали.

     - Помнишь ту кожаную книгу?  -  спросил Волчанов. - Очень интересная штука

оказалась.  Пришлось даже  перевод размножить для  всех членов ЦК.  Я  сначала,

помню,  удивился.  Думаю, зачем членам ЦК этот северный бред? А потом перечитал

перевод пару раз  и,  знаешь,  увидел,  что  есть там смысл какой-то.  Есть там

скрытый  смысл.   Но  книгу  у   нас  потом  забрали  и   передали  в  какой-то

сверхсекретный отдел для дальнейшей дешифровки.

     - И о чем книга была? - поинтересовался Добрынин.

     - О  какой-то  птице.   Запутанно  довольно,  но  смысл  был  в  том,  что

всенародное счастье наступит в  стране,  ведь это черт его знает когда было,  в

общем, счастье наступит, когда одна птица умрет.

     - Птица?

     - Ну да,  птица,  которая руководит...  что-то в этом роде. Если хочешь, я

тебе копию перевода дам, у меня несколько осталось.

     - Хорошо, - Добрынин кивнул.

     Думать о  птице ему  не  хотелось.  Мысли были  заняты товарищем Твериным.

Вспомнил Добрынин рассказ "Ленин и  Тверин",  вспомнил и  еще больше загрустил,

ведь  теперь оба  они  были мертвы,  и  неясно было,  кто  будет дело до  конца

доводить.

     - Ночевать где будешь? - спросил Волчанов.

     - Да, пожалуй, к Марии Игнатьевне поеду, а то как-то неудобно. Не видел ее

столько и не писал...

     - Не надо туда, - сказал вдруг Волчанов. - Она там больше не живет.

     - Как? Почему? - Добрынин удивленно посмотрел на Друга.

     - В Кустанай выслали три года назад...  - Волчанов вздохнул и продолжил: -

Слишком часто тебе изменяла.  Вот оформили ей служебный развод и  выслали.  Так

что теперь она тебе - никто. Григорий, сын твой, еще живет там...

     Озадаченный Добрынин несколько минут мысленно пережевывал новость.

     Жалко ему было Марию Игнатьевну. Ну и что, думал он, что изменяла она? Она

ведь не  настоящей женой была,  а  служебной!  Да и  то -  столько лет порознь!

Сколько дней вместе пробыли -  по пальцам пересчитать можно.  И вдруг мысли его

сами  собой  перескочили на  настоящую его  жену  -  Маняшу.  Вспомнил  он  ее.

Вспомнил, и поникла голова.

     - Ты чего? - спросил друга Волчанов.

     - Да так,  -  Добрынин вздохнул. - Ты не знаешь, что с моими? С Манящей, с

детьми?

     Теперь Волчанов о чем-то задумался.

     - Пошли назад, в Кремль. У меня в кабинете переночуем, - сказал он. - Да и

попробуем про твоих узнать. А?

     Осенняя вечереющая Москва, украшенная еще больше золотом уличных фонарей и

светом  троллейбусных фар,  шумела  радостно,  наполненная  жизнью  и  верой  в

будущее.  Москва еще  не  знала  о  смерти Тверина.  Москва будто бы  еще  жила

прошлым.

     Вернувшись в кабинет, Волчанов стоя набрал телефонный номер. Потом присел.

     Добрынин тоже присел и смотрел не мигая на черный аппарат.

     - Да?   Полковник  Омельченко?   Тут  такое  дело...   нужна  папка  семьи

Добрыниных... по индексу: Добрынин Павел Александрович, народный контролер с...

     - Тысяча девятьсот двадцать восьмого, - подсказал Павел.

     Волчанов повторил в трубку.

     - Я у себя...  -  сказал он потом. - Да, и ночевать здесь буду. Кстати, ты

сегодня домой идешь?  Да? Можно будет У тебя на ночь матрац с одеялом взять, ко

мне старинный друг приехал? Ну добро, не забуду?

     Опустив трубку,  Волчанов посмотрел на Добрынина,  и взгляд его был чист и

светел.

     - Порядок,  -  сказал он.  - Через полчасика узнаем, что там с твоими, где

они там...

     Чтобы не  ждать без  дела,  сходили друзья на  четвертый этаж  в  дежурный

ночной буфет. Выпили по чаю с двойным сахаром, съели по бутерброду с докторской

колбасой.  Когда вернулись -  увидели у кабинета ожидавшего их с папкой в руках

молоденького офицера.

     Когда подошли, офицер вытянулся в струну и отдал честь генералу Волчанову.

     Тот похлопал его по плечу,  взял папку,  и  зашли они с Добрыниным внутрь.

Снова сели по разные стороны письменного стола.

     Волчанов  развязал тесемочки,  раскрыл  папку.  Полистал документы,  потом

оживился, вытащил несколько скрепленных листков и стал внимательно их изучать.

     Добрынин из-за  любопытства приподнялся,  хотел перегнуться и  заглянуть в

эти бумаги.

     - Ты извини,  Паша,  -  остановил его Волчанов. - Понимаешь, эти документы

только для служебного пользования.  Тут уж порядок такой,  ничего не поделаешь.

Но все, что надо, я тебе вслух прочитаю. Добро?

     - Ну, раз порядок... - Добрынин развел руками.

     Он  сидел  и  терпеливо ждал.  Минут через пятнадцать Волчанов отвлекся от

бумаг.

     Лицо его было серьезным.

     - В общем,  -  заговорил он немного замедленно,  словно подбирал слова,  -

Маняша твоя умерла... От болезни. Похоронена там же, в Крошкино. Кавалер ордена

Ленина,  и вот медалей у нее много было... Петр, младший твой, в войну погиб...

геройски.  Ну  а  Дарья  жива,  живет в  Киеве.  Замужем,  трое  детей.  Муж  -

инженер-мостостроитель, а сама Дарья - учительницей в школе. Вот так...

     - Слушай,  Тимоха,  -  проговорил упавшим голосом Добрынин.  -  У тебя тут

выпить есть?

     - Нет,  не  разрешают здесь,  -  сказал  Волчанов.  -  Нам  не  разрешают,

военным...

     - Жаль,  -  Добрынин прикусил губу.  -  У  меня в вещмешке есть фляга,  но

вещмешок милиционер забрал утром... на входе...

     - А-а, - выдохнул Волчанов, - это не проблема! Сейчас!

     И   он  позвонил  на  милицейский  пост,   приказал  срочно  принести  ему

находящийся у них вещмешок товарища Добрынина.

     Народный контролер оторопел-  он  никогда не  слышал,  чтобы  Волчанов так

громко и строго кричал на кого-нибудь, как он кричал в этот момент на дежурного

милиционера.

     Через  минуту бледный милиционер занес  вещмешок и  тут  же  убежал как-то

совершенно не по-военному. Не попрощавшись, не отдав чести.

     - Ну, доставай! - Волчанов кивнул Добрынину на мешок.

     Пока пили,  поминая друзей, Ваплахова, товарища Тве-рина, зашел на минутку

полковник  Омельченко -  принес  скрученный и  перевязанный бечевкой  матрац  и

по-военному свернутое в "сосиску" зеленое одеяло.

     На  следующий день с  шести утра тысячи репродукторов разносили по  Москве

тяжелую  классическую  музыку,  прерываемую  каждые  десять  минут  официальным

сообщением о смерти товарища Тверина.

     Когда  Добрынин проснулся,  услышав эту  музыку,  Волчанова в  кабинете не

было. Его матрац и одеяло были уже скручены и лежали в углу.

     Добрынин оделся, выпил воды из графина, стоявшего на подоконнике. Выглянул

на улицу.

     Окна  кабинета  выходили на  Красную  площадь.  Добрынин увидел,  как  два

десятка дворников под надзором милиционеров сметают с булыжника площади опавшие

листья, собирают их в кучи и, полив бензином из канистр, поджигают.

     Пришел Волчанов. Он выглядел свежим и бодрым. Одет был в штатское.

     - Ну как, выспался? - спросил он Павла.

     -Да.

     - А я сходил венок нам выбрал. Знаешь, всегда в таких случаях лучше раньше

прийти.  А  то  я  как-то задержался,  кого-то из секретарей хоронили мы тогда,

пришел за  венком,  а  там  уже  только один  оставался "От  коллектива Второго

московского мясокомбината".  Так неприятно в душе было.  Вот, думал, смотрят на

меня люди на улице и думают - мясник идет! Форму ведь нельзя надевать.

     - Почему? - спросил Добрынин, скручивая свой матрац.

     - Это если закрытые похороны,  если кто из наших умер,  то можно,  а  если

правительственные - черный костюм и галстук. Порядок такой...

     Добрынин понимающе кивнул.

     Завтракали они в дежурном буфете на четвертом этаже.  Очереди там не было.

Сонный буфетчик три раза переспрашивал Волчанова насчет заказанных яиц.

     - Так в крутую или в мешочек? - голос его был сиплым.

     - В мешочек! Сколько можно говорить! - рыкнул Волчанов.

     Буфетчик кивнул и нырнул в подсобку, где стояла плита.

     - Ну а какой ты венок выбрал? - спросил Добрынин, размешивая сахар в чае.

     - "От рабочего класса Ленинского района Москвы".  Красивый, еловые ветки и

розы. Раньше таких не делали.

     К  одиннадцати часам Красная площадь была почищена и помыта.  Дворники уже

ушли, остались только милиционеры, стоявшие через каждые десять метров.

     Печальная классическая музыка продолжала литься из  репродукторов.  Внутри

Кремля сформировалась траурная колонна.  В первых ее рядах стояли. Держа венок,

Волчанов и Добрынин.

     Подъехал военный тягач с орудийным лафетом, стал впереди колонны.

     Какие-то люди в штатском суетились, бегали мимо. Венок показался Добрынину

тяжеловатым.  Суетливые люди подбежали к  лафету,  накрыли его  красным ковром.

Потом поднесли к лафету гроб, установили его ровненько на красном ковре.

     Добрынин поднялся на цыпочки, пытаясь рассмотреть лицо лежавшего в гробу.

     Лица не увидел. Но длинная седая бородка, торчавшая вверх, сразу бросилась

в глаза.

     Загудел  мотор  военного  тягача.   Добрынин  приготовился,  посмотрел  на

Волчанова.  "Жизнь уходит, - подумал он. - И люди уходят за ней следом. Вот уже

и  товарищ Тверин ушел.  Маняша,  Петька на  фронте погиб...  Один  Волчанов из

старых друзей остался..."

     - Приготовиться!  -  раздался  командный  голос,  и  колонна  подтянулась,

подровнялась. Медленно тронулся тягач. Вышли из Кремля.

     Репродукторы  вдруг  замолкли,  а  после  минутной  паузы  знакомый  голос

Левитана стал  читать  скорбные строки  официального прощания народа  со  своим

руководителем.

     Справа и позади остался музей Ленина. Вышли на Горького.

     Улица была оцеплена - живой изгородью плечом к плечу стояли вдоль проезжей

части милиционеры.  За  их спинами колыхалось человеческое море,  тысячи лиц со

слезами в глазах.

     Левая  рука  у  Добрынина  затекла,  и  он  попросил  вполголоса Волчанова

поменяться местами.

     - Терпи,  -  сказал Волчанов.  -  Ради него терпи, - он указал взглядом на

ехавший впереди на лафете гроб. - Нельзя на ходу нарушать порядок.

     Добрынин кивнул и  посильнее схватился левой рукой за необструганную доску

конструкции венка.

     "Надо терпеть,  - думал он, словно убеждая себя. - Он ведь сколько терпел!

Сколько он терпел!"

     И  вспомнилось Добрынину,  как жаловался ему товарищ Тверин на свою жизнь,

на все эти ПНП и  ПСВ,  вспомнилось народному контролеру,  как радовался Тверин

каждой мелочи,  как ценил дружбу,  как хотел пойти в  "Центральный" гастроном и

купить себе пачку печенья "На посту".  Хотел и не смог, потому что не отпустили

его  из  Кремля.  И  тут вдруг заметил Добрынин,  что проходят они как раз мимо

этого  гастронома.  И  сперло  у  него  дыхание  из-за  внезапно пробудившегося

волнения.  Новые воспоминания хлынули, и выплыла из далекого прошлого картинка:

он  на  белом коне  едет  по  этой улице с  мотоциклетным эскортом.  Коня зовут

Григорий, красивый, сильный конь. И вот он верхом по этой улице и тут впервые в

своей жизни видит этот гастроном и бьет коня в правый бок, бьет что есть силы -

так ему хочется заехать прямо на коне в открытые широкие стеклянные двери этого

магазина. Но не слушается конь его, идет себе за едущей впереди машиной...

     - Ногу смени, слышь, ногу смени! - донесся шепот Волчанова.

     Добрынин словно очнулся от сна, быстро сообразил, сменил ногу.

     Ярко светило красноватое осеннее солнце.

     Длинная черная процессия медленно плыла к Белорусскому вокзалу.

     Голос Левитана, сильный, громкий, льющийся из тысяч репродукторов, казался

голосом самой Москвы,  наполненной скорбью и горем.  Иногда Добрынину казалось,

что  булыжник дрожит под  его  ногами из-за  этого  голоса.  И  не  нужно  было

разбирать слова, чтобы понять, чтобы осознать произошедшую трагедию.

     Возле Белорусского вокзала процессия сделала круг и  тронулась в  обратном

направлении.

     К Кремлю подошли около часа.  Там,  под Кремлевской стеной,  стоял военный

оркестр.

     Военный тягач остановился слева от Мавзолея.

     Левитан вдруг  замолчал.  В  городе стало  до  ужаса тихо.  И  вот  в  эту

напряженную  тишину  врезался  многократный  стук  сапог  о  булыжник  площади:

траурным маршем прошли мимо лафета курсанты Московского ракетного училища.

     Добрынин осторожно оглянулся по сторонам и  незаметно подсунул правую руку

под левую, уже онемевшую. Подсунул и перехватил доску.

     Тем временем,  после траурного марша, люди в черных костюмах, все статные,

почти двухметрового роста, сняли гроб с лафета и опустили его на траву.

     Внезапно подул  ветерок,  и  в  воздухе  приятно  запахло горелой листвой,

запахло поздней осенью.

     Добрынин чувствовал себя удивительно уставшим.  Взгляд его не отрывался от

Кремлевских башенных часов.

     Заиграл  военный  оркестр,  и  сразу  стало  как-то  веселее,  несмотря на

мрачность звучавшей музыки.

     Добрынин  увидел,  как  люди  в  черных  костюмах  закрыли  гроб  крышкой,

подсунули под гроб толстые веревки,  подняли, перенесли чуть ближе к стене, где

между двумя елками была выкопана могила,  и стали осторожно,  медленно опускать

его вниз.

     Из-за елок показалось множество людей в  таких же черных костюмах,  но эти

люди были среднего роста и все худые, словно родственники.

     - ЦК!  -  наклонившись к народному контролеру,  шепнул Волчанов, указав на

них взглядом.

     Кто-то поднес к куче выкопанной земли несколько лопат.

     Люди из ЦК приблизились, каждый брал лопату земли и бросал в могилу, потом

отходил за  елки.  Это  все  длилось удивительно долго.  Уже  над могилой вырос

желтоватый песочно-земляной холмик,  а  люди из ЦК все подходили и соскребали с

травяной поверхности какую-то  земляную осыпь -  лишь бы бросить еще немного на

могильный холм.  Оставалось,  должно быть,  еще  человек пять  в  этой странной

очереди,  когда стало ясно,  что больше соскребать с  травы нечего.  И  тут,  к

удивлению Добрынина,  появился на мгновение у  могилы человек с ведром,  полным

земли. Он высыпал землю и тут же юркнул за деревья, а оставшиеся пять членов ЦК

закончили свою миссию, перебросив землю на могильный холм.

     - Ну все, сейчас кончится, - прошептал Волчанов уставшим голосом.

     Траурная колонна с венками действительно зашевелилась и поползла к могиле,

но, пройдя мимо нее, задержалась у самой Кремлевской стены.

     И тут Добрынин увидел, что венки выстраивают на земле прямо под стеной.

     Минуты через три Волчанов и Добрынин прислонили к стене свой венок и пошли

по узенькой тропинке к следующим воротам.

     Когда зашли в Кремль, Волчанов с облегчением вздохнул.

     - Ну что, хочешь на поминки? - он посмотрел на Добрынина.

     Павел пожал плечами.

     - Давай лучше в буфете посидим,  -  сказал Волчанов. - Помянем его сами. Я

этих официальных поминок не выношу... - Тут Волчанов перешел на шепот. - Завели

тут новый порядок.  Представляешь, каждый член ЦК речь об умершем говорит... Да

еще не короткую,  как раньше было...  - И тут генерал развел руками. - Ты бы их

послушал!  Они,  кто бы  ни умер здесь,  и  орлом его назовут,  и  медведем,  и

богатырем,  ушедшим в другую страну... Чудно! Оно сначала и интересно было, все

думал -  кто им эти речи пишет,  но теперь все так приелось,  ведь одно и то же

каждый раз, одно и то же...

     - Ну,  давай в буфет, - согласился Добрынин. В буфете второго этажа никого

не было.  Буфетчик даже удивился,  увидев их.  Видно, думал, что все на поминки

пойдут в Георгиевский зал.

     - По  двести  водки,  -  заказывал Волчанов.  -  Два  салата  из  капусты,

бутерброды с салом, шесть штук, и бутылку лимонада...

     Сели за столик у окна.

     - Ну что, помянем? - Волчанов взял в руки стакан.

     Помянули.  Закусили бутербродами с салом. Волчанов сходил, взял еще водки,

но уже по сто.

     - Жалко старика,  -  просипел, держа стакан в руке, Волчанов. - Надо будет

его жену из тюрьмы выпустить... Нехорошо, даже на похороны не попала...

     - А чего она в тюрьме?  -  удивился Добрынин,  и тут вспомнил он,  что сам

Тверин ему как-то об этом говорил, но ведь это было давно!

     - Да по глупости,  я уже не помню,  чего она села...  Старик так переживал

все время, я ему уже сколько раз говорил - подпиши амнистию, и пусть она выйдет

- никто, говорил, и не подумает, что ты ради своей жены амнистию объявил. А он:

"Никто не подумает, но я ведь коммунист, как я потом на себя в зеркало смотреть

буду,  даже если  никто и не узнает!" Упертый был,  как...  - и тут Волчанов не

договорил, вспомнив, должно быть, что о покойниках плохо не говорят.

     - Да, - Добрынин кивнул. - Надо выпустить...

     - Теперь уж  выпустят без  всякой амнистии.  Мне  и  так кажется,  что она

лишнего пересидела,  но сам понимаешь,  сначала война,  потом восстановление...

никому до нее дела не было... Сейчас посидим, а потом я тебе одну штуку покажу.

Сюрприз, так сказать...

     И Волчанов посмотрел вдруг на друга с хитрецой во взгляде.

     - Тебе понравится, - добавил он.

     Добрынин ел салат и  думал о справедливости.  Возникло в нем в этот момент

сомнение в том, что справедливость в основном существует. Думал он о том, что и

сам не  был на  похоронах Маняши,  и  даже не знал о  ее смерти.  Думал о  жене

Тверина,  тоже не приехавшей из тюрьмы на похороны мужа.  Понимал Добрынин, что

неправильно это. Понимал и поэтому сомневался.

     - Ты чего? - спросил Волчанов. - Еще, может, по сто, да и пойдем?

     Добрынин кивнул.

     Выпили еще  по  сто.  В  этот  раз  за  здравие всех  живых родственников.

Настроение из-за этого тоста у Добрынина улучшилось,  подумал он о своей дочери

Дарье, живущей теперь со своей семьей в Киеве.

     - Ты мне адрес ее дашь?  -  спросил он Волчанова.  Волчанов сразу понял, о

ком его друг спрашивает.

     - Ладно, дам, - пообещал он.

     Подошел к ним вдруг буфетчик, улыбаясь наклонился, прошептал что-то на ухо

Волчанову. Генерал тоже улыбнулся.

     - Давай два! - сказал он.

     Буфетчик  ушел  в  подсобку и  через  минуту  вынес  оттуда  два  бумажных

килограммовых пакета желтых спелых груш.

     - Пошли! - скомандовал Волчанов народному контролеру.

     Сели в кабинете за стол.

     - Я груши страшно люблю, - признался Волчанов. - С самого детства. Сколько

я, помню, их ел. До отвала! Ну давай, наедимся от души!

     Добрынин особых чувств к  грушам не  питал,  но решил друга поддержать.  И

даже понравилось это Добрынину,  не сами груши, а то, что ели они фрукты молча,

а значит, была у народного контролера возможность думать о жизни.

     Минут двадцать они  ели груши,  пока не  наелись досыта.  Лежала теперь на

столе одна-единственная желтобокая Бэра,  но ни у Волчанова,  ни у Добрынина не

было ни сил есть, ни желания.

     Добрынин чувствовал шевеление в  животе и  боялся,  как бы его не стошнило

после такого количества фруктов.

     Волчанов икнул, отвернулся. Посмотрел на телефон.  Рука его медленно сняла

трубку. Набрал номер.        

     - Пост?  -  спросил он.  -  Кто? Это ты вчера вечером на посту был? Нет? А

кто? Сержант Павлюк? Ты разыщи его мне, и пусть сейчас же придет сюда! Ясно?

     Положил трубку и снова икнул.

     Минуты через две в дверь постучали.,

     Зашел  тот  вчерашний милиционер,  который  приносил  вещмешок.  Испуганно

посмотрел на  Добрынина,  потом доложился Волчанову:  "Сержант Павлюк по вашему

приказанию прибыл!"

     - Ты  вот что,  -  заговорил неожиданно мягко генерал Волчанов.  -  Ты эту

грушу возьми, - он показал на спелую Бэру указательным пальцем правой руки. - Я

там на тебя вечером вчера по телефону накричал...  Ты ничего такого не думай, я

на всех кричу. Не обижаешься?

     - Никак нет!- рявкнул сержант Павлюк.

     - Ну хорошо. Бери грушу и иди!

     Когда  милиционер ушел,  Волчанов поднялся из-за  стола,  достал из  шкафа

военную форму и переоделся.

     - Пойдем, я тебе кое-что покажу, - сказал он с устало-довольной улыбкой на

лице. - Помнишь, я тебе сюрприз обещал?

     В Кремле было тихо и безлюдно.  Ранний осенний вечер сгущал сумерки, и уже

вылупились из потемневшего неба некоторые звезды.

     После  такого  громкого,  заполненного  классической  музыкой  и  скорбным

голосом Левитана дня вечерняя тишина казалась какой-то нездешней,  словно и  не

по Кремлю шли они, а по дикому, отдаленному от человеческого жилья лесу.

     - Эти,  на поминках,  еще, наверно, выступают, никто и стопки не выпьет...

О, уже почти пришли!

     Впереди  среди  синих  кремлевских елок  показался  невзрачный одноэтажный

домик-сторожка. Краска с деревянной двери облупилась, окна были забиты фанерой.

     Добрынин удивленно оглянулся на  Волчанова,  но  тот  только  усмехнулся в

очередной раз. Потом достал из кармана кителя ключ, открыл двери.

     Вошли.  Домик оказался вовсе и  не домиком,  а  входом в подвал:  сразу за

облупленной дверью начинались аккуратные бетонные ступеньки вниз,  и оттуда, из

еще  не  видимого низа,  шел  непривычный восходящий свет,  заставлявший каждую

нижнюю  ступеньку  отбрасывать тень  на  внутренней стороне  двери  и  потолке.

Странное ощущение возникло в Добрынине, словно была это не реальность, а сон.

     - Ну пошли, - поторопил его, оглянувшись, Волчанов. - Пошли!

     Добрынин спускался вниз навстречу свету по чистеньким бетонным ступенькам,

вслед за другом,  и  вдруг,  когда ступеньки кончились,  под его ногами поплыла

красная с черными краями ковровая дорожка.

     От  неожиданности Добрынин снова  остановился,  стало  ему  неудобно из-за

чистоты этой дорожки,  он  посмотрел назад,  думая,  что где-то там должен быть

половик,,  о который можно вытереть ботинки,  ведь мало ли на них грязи и пыли.

Но  никакого половика сзади не  было.  Дорожка начиналась там,  где  кончалась,

уходила в бетон последняя ступенька.

     - Павлуша! - окликнул Волчанов. - Ну что ты? Устал?

     - Иду, - бормотнул Добрынин и поспешил к ожидавшему его впереди генералу.

     Минуты через  три  они  вошли  в  узкий длинный зал  с  блестящими черными

стенами. Волчанов остановился.

     - Ну как? - спросил он.

     Добрынин оглянулся по сторонам, но ничего понять не мог.

     - Что как? - переспросил он.   

     Генерал взял Добрынина под руку и  подвел вплотную к  черной стене,  и тут

народный  контролер увидел  бесконечные,  выбитые  в  черном  граните  имена  и

фамилии. Он прищурился.

     - Мое детище,  -  сказал с гордостью в голосе Волчанов.  -  Пятнадцать лет

строили...  Здесь  десятки  тысяч  фамилий  героев,  создававших  нашу  страну.

Военные, инженеры, писатели... Пойдем, я тебе тут покажу! Здесь гранитная стена

для каждой буквы алфавита... шестнадцать залов. Пойдем в следующий...

     Следующий зал  был  таким же,  как  и  первый.  Волчанов решительно подвел

Добрынина к  середине левой стены и дотронулся указательным пальцем правой руки

до  какой-то  фамилии.  Когда он  убрал руку,  Добрынин прищурился и  прочитал:

"Дмитрий ВАПЛАХОВ,  народный контролер".  Он обернулся,  вздохнул тяжело, потом

пожал руку Волчанову, крепко пожал руку.

     - Это  для истории,  -  объяснил генерал.  -  Я  так и  назвал -  "Подвалы

Памяти".  Сначала думал назвать:  "Кремлевские Подвалы Памяти",  но и  так ведь

ясно, раз в Кремле они...

     Из-за  яркого  света  мощных  ламп,  подвешенных к  потолку,  у  Добрынина

зарябило в глазах.

     - Молодец ты, - сказал он взволнованно. - Хорошо сделал...

     - Да, здесь все, - Волчанов был очень доволен, видел он, какое впечатление

произвели на его старого друга Подвалы Памяти. - Здесь уже и Тверин, и все, кто

вложил свою жизнь в историю Советской страны...

     - Слушай, Тимоха, - заговорил Добрынин. - А как ты узнаешь - кто умер, кто

что совершил?

     - Ну,  это я не сам узнаю,  у меня тут целый отдел организован,  я ведь не

могу знать обо  всех тысячах героев...  Но  мои  ребята все узнают,  составляют

списки и почти каждый день добавляют фамилии. Это нужное дело.

     - Да,  -  согласился Добрынин.  -  А  полковник Соколов здесь есть?  Он из

Сарска, геройски погиб на пожаре...

     - Пошли посмотрим! - предложил Волчанов. Прошли через несколько залов.

     - Вот здесь на букву "С",  - Волчанов остановился у черной стены, пробежал

взглядом ряды фамилий.  -  Э-э,  - мотнул головой, - тут сотни две Соколовых...

имя у него какое?

     Добрынин попытался вспомнить,  но не смог.  Показалось, что даже и не знал

он никогда его имени. Знал только, что был он майором, а потом, когда уже уехал

Добрынин из Сарска, стал полковником.

     - Не помню.

     - Наверно,  он здесь есть,  -  сказал Волчанов,  -  но сам видишь, нелегко

разобраться. Ладно, пошли назад, я тебе еще кое-что покажу...

     Непривычно было  Добрынину идти  по  бесконечной красной с  черными краями

ковровой дорожке, "съедавшей" звук шагов. Тишина, яркий свет и черные мраморные

стены создавали атмосферу торжественного испуга, и Добрынину постоянно хотелось

обернуться,  посмотреть -  не крадется ли кто-нибудь следом за ними.  И в то же

время  благоговение  перед  черным  мрамором,   испещренным  тысячами  фамилий,

замедляло его  шаги.  А  может,  это  была  усталось и  инерция после  утренних

похорон.

     - Ну вот,  - Волчанов опять остановился, пробежал взглядом ряды фамилий. -

Вверх смотри! Третья фамилия, второй ряд от края.

     Добрынин задрал голову, присмотрелся. Отсчитал нужную фамилию. Прочитал, и

тут  же  в  нем все онемело,  это была его фамилия,  "Павел ДОБРЫНИН,  народный

контролер". Он перевел ошеломленный взгляд на Волчанова.

     - Так... я ведь еще жив... - проговорил с трудом, находясь в оцепенении.

     - Ну,  -  выдохнул Волчанов, - знаешь, наш брат сегодня жив, а завтра... Я

подумал,  что о друзьях я лучше позабочусь сам, пока живой... Моя фамилия здесь

тоже есть... Я думал, так лучше...

     Волчанов  выжидательно смотрел  в  глаза  Добрынину.  Оцепенение  у  Павла

прошло, он подумал немного, потом пожал плечами.

     - Да,  -  сказал он спокойно. - Наверно, так лучше. Еще раз задрал голову,

посмотрел на  свою  фамилию,  потом скользнул взглядом вниз  по  ряду остальных

выбитых  в  мраморе фамилий и  неожиданно остановил это  скольжение на  надписи

"Бемьян ДЕБНЫЙ, кремлевский поэт". Скривил губы, вспомнились слова из прошлого:

"Коммунист хороший, но человек очень плохой".

     - Ты знаешь,  я тут забавную штуку слышал,  - заговорил Волчанов, решивший

отвлечь  своего  друга  от  возможных  тяжелых  раздумий.   -   У  американских

капиталистов интересная привычка есть:  там  чем  богаче человек,  тем  хуже он

одевается,  будто бы под бедного маскируется.  И наоборот,  те, что победнее, -

все  деньги на  одежду тратят,  лишь бы  про них не  подумали,  что они бедные.

Интересно, да?

     Добрынин кивнул.

     - ...Так преступные элементы уже сообразили в  Америке и  грабят тех,  кто

похуже одет...  Ну ладно,  -  Волчанов перешел на серьезный тон,  заметив,  что

Добрынин на рассказ про Америку особого внимания не обратил. - Пойдем, у меня к

тебе еще разговор есть... предложение одно...

     Поднялись наверх,  вышли  из  домика.  Волчанов закрыл  дверь  на  ключ  и

проверил ее, несколько раз дернув за ручку.

     Было уже совсем темно, и небо, усыпанное звездами, висело низко, над самым

Кремлем.

     - Пошли туда вон, под елку, там скамеечка есть, - предложил генерал.

     Сели на скамейку. Добрынин почувствовал, что стало прохладно.

     - Как ты, Павлуша, насчет важного задания? - полушепотом спросил Волчанов.

     Добрынин не поверил своим ушам. Он пристально посмотрел на друга.

     - Я  серьезно,  -  продолжил Волчанов.  -  Задание чрезвычайно важное.  И,

наверно, опасное... ну, ты как?

     - Я  готов!  -  быстро проговорил Добрынин,  но голос его прозвучал как-то

нервно.  Он  и  сам  это  заметил и  еще раз повторил эти слова,  уже спокойным

шепотом.

     Мысли Добрынина вернулись в  Краснореченск,  домой,  где  жили теперь Таня

Ваплахова и  Митя.  Вернулись,  попытались внести  сомнения в  голову народного

контролера. Но Добрынин был тверд. Он решительно отогнал их.

     - Что делать? - спросил он Волчанова.

     - Ну,  как  на  Севере,  помнишь?  Надо  будет  поехать  в  один  закрытый

отдаленный  городок  и  провести  там  важное  расследование...  Я  тебе  здесь

объяснять ничего не буду.  Если твердо решил -  задание получишь на месте,  а я

организую самолет для тебя. Ну как?

     - Поеду, - сказал Добрынин.

     - Отлично, - Волчанов был очень доволен. - Я ведь никому так, как тебе, не

доверяю.  А наших посылать нет смысла - каждому дураку видно, кто они и откуда.

Ну пойдем, переночуем в кабинете, а утром на аэродром!

     Добрынин расстелил одолженный генералом матрац,  улегся  и  сразу  заснул,

усталый и счастливый.

     Генерал Волчанов еще  долго сидел за  столом,  звонил кому-то,  выходил из

кабинета и  возвращался.  Но  часам к  трем и  он улегся на полу рядом со своим

старинным другом.

     Проснулись в семь. Сходили в дежурный буфет на четвертый этаж, выпили чаю,

съели по вареному яйцу и по тарелке овсяной каши на молоке.

     Машина уже ждала внизу. Добрынин взял вещмешок, забросил на плечо.

     - Как самочувствие? - спросил уже на улице Волчанов.

     - Хорошее.

     - Тогда вперед!  Сделаешь дело,  - Волчанов понизил голос, - помогу тебе в

Киев съездить... к дочери...

     Черный "ЗИЛ" уже  выезжал из  Кремля,  когда Добрынин попросил на  минутку

остановиться.

     Он  вышел и,  пока  машина ждала,  сходил на  могилу Тверина,  постоял там

немного.  Опять  вспомнился ему  рассказ "Ленин и  Тверин" -  и  приятная мысль

согрела душу -  ведь ехал он сейчас на задание,  а  значит,  в чем-то продолжал

дело Ленина-Тверина.

     Подошел Волчанов.

     - Павлуша, - сказал он, - надо ехать. Самолет ждет.

     Добрынин кивнул.

     - Знаешь, посади на его могиле березку, все-таки он был русским человеком,

- говорил он по дороге Волчанову. - Обязательно посади...

     Волчанов пообещал.

     Ехали по Москве удивительно долго. Проезжали новостройки.

     Добрынин вспоминал,  как это было много лет назад,  и воображал себе,  что

вот   сейчас  выезжает  он   на   поле,   видит   полосатую  будку   с   сачком

ветроопределителя на  крыше.  А  летчик сидит в  будке,  пьет чай  и  ждет его,

единственного пассажира.

     Но  в  этот раз  все было по-другому.  Машина въехала в  открытые железные

ворота, охраняемые солдатами. Потом мимо пронеслись несколько огромных антенн и

радарных установок.

     Наконец машина остановилась.  Вышли.  Метрах в пятидесяти стояли зеленые с

красными звездами на крыльях самолеты, стояли в ряд.

     Подбежал к Волчанову молодой офицер, что-то сказал и побежал к самолетам.

     - Да,  Павлуша,  -  окликнул Волчанов народного контролера. - Вот, возьми.

То, что я обещал!

     Добрынин   принял   в   руки   перевязанный  бечевкой   пакет.