Книго

В. Морочко.

В ПАМЯТЬ ОБО МНЕ УЛЫБНИСЬ

Ее зовут витафагия. Она - порождение случая, маленькой аварии в наследственном аппарате живой клетки. Эта юная жизнь нежна, хрупка и чувствительна. Она - сама скромность, классический пример неприспособленности к превратностям жизни. Витафагия поселяется в каждом организме без исключения, но только в одном случае из десяти она находит подходящие условия для роста. И начинает расти - потихоньку, незаметно. Но такой "скромной" она остается лишь до какой-то поры. Наступает время, когда материнский очаг витафагии больше не может развиваться скрытно. Это уже не щепотка клеток, а зрелая опухоль, охваченная нетерпеливым азартом гонки. Она растет теперь, бешено раздирая окружающие ткани, выделяя фермент, задерживающий свертывание крови и заживление ран. Ей уже не страшны никакие медикаменты, никакие убийственные лучи - она, ведет борьбу за жизненное пространство. Но вот в сиянии операционной хирург заносит над ней свой нож... Опухоль удаляется. Однако с ее гибелью увеличивается активность метастазов - дочерних витафагий, уже занявших исходные позиции для наступления по всему фронту. Судьба живого организма предрешена. И самое главное, что витафагия, как айсберг, - большая часть болезни протекает подспудно. Она дает о себе знать, когда у нее есть все шансы на победу. Но это уже не болезнь - это приговор, обжалованию не подлежащий. * * * С отцом мы виделись редко. У него была своя жизнь. Иногда я тосковал по нему. Но эта тоска была какой-то абстрактной. Отец не отличался общительностью. Он любил говорить то, что думает, а это не всегда доставляло удовольствие. Неожиданно получилось так, что мы с отцом стали сотрудниками. Это произошло в самую счастливую пору моей работы в витафагологическом центре, в тот год, когда я загорелся идеей К-облучателя. Мне понадобился физик-консультант. У отца была своя тема в институте времени, но он первый откликнулся на мое предложение. Моя идея не блистала оригинальностью: облучение стандартным К-облучателем приводило к некоторой убыли массы опухолевой ткани, а я рассчитывал, что если удастся создать широкодиапазонный К-облучатель с регулируемой мощностью и направленным действием, то можно будет начать решительную борьбу с болезнью, особенно в ранней стадии. Когда отец понял, на что я замахиваюсь, он только покачал головой. Он не хотел меня понимать. Наши разговоры выглядели приблизительно так. Он: - Как мне надоели витафагологи. О чем бы ни говорили - все сводится к ранней диагностике. Я: - Ты что-нибудь имеешь против? Он: - Что можно иметь против, если это всего лишь пустые слова? Я: - Пока что. Почему ты над всеми смеешься? Я же не критикую физиков времени, которые возвещают о скором достижении хроносвязи с будущим. Говорят, у вас для этого все готово. Только результатов почему-то не видно. Он: - Это верно. У нас тоже есть любители пошуметь. Кроме профессиональной гордости, существуют еще профессиональные заблуждения. Вот вы, витафагологи, стали настоящими магами анестезии. Под тем предлогом, что наш организм несовершенен, вы добились того, что человек не помнит уже, как должно ощущаться собственное тело. Я: - Ни один уважающий себя врач не решился бы высказать подобную ересь! Он: -Верно. Не решился бы. Но думает именно так. Я: - Мы тоже не боги. Он: - А жаль... Когда человек болен, ему так хочется верить в вас, как в богов... * * * Мой К-облучатель получился похожим на огромный махровый цветок. Во время работы гребенчатые лепестки резонаторов начинали светиться и сходство с цветком усиливалось. У зрелой витафагии поразительная живучесть. Она легко приспосабливается к неожиданным воздействиям. И К-лучи не явились исключением. Их терапевтические возможности оказались ничтожными. Зато они вызывали неприятный побочный эффект: когда работал облучатель, больные животные испытывали страшные муки: К-лучи нейтрализовали действие анестезаторов. В фагоцентре к моему провалу отнеслись спокойно, словно заранее знали, чем все кончится. Здесь многие прошли через это. Но для меня все сразу отошло на второй план: я получил удар с другой стороны. Нельзя назвать его неожиданным. У каждого есть приличные шансы с опозданием обнаружить в себе расцветающую колонию витафагии с полным букетом метастазов. В свое время она отняла у меня мать, потом жену. Теперь я опасался за жизнь двух оставшихся у меня близких людей - отца и сына. Но витафагия поразила меня. Рвущая боль пробудилась внезапно. Она терзала и жгла, отнимая силы. Это была непрерывная пытка, Я терял сознание, умирая от одной только боли. Потом, когда ввели анестезирующее средство, я с мальчишеской лихостью сам, без посторонней помощи, добрался до хирургического стола . * * * Я спал почти без перерыва неделю. Режим сна ускорял заживление ран. Проснулся в палате. Через большое открытое окно заглядывал каштан. Там был наш сад. Шумела листва. Звенели голоса птиц. Я не чувствовал боли. Предоперационные страхи остались позади. Хотелось петь, смеяться, поделиться с кем-нибудь радостью избавления от ужаса близкой смерти. От ужаса, - но не от самой смерти. Я хорошо понимал, что моя психика стабилизирована действием превосходных транквилизаторов. Но мне было все равно. Мне показалось вдруг, что в палате, кроме меня, кто-то есть. В кресле напротив шевельнулся белый халат. - Это ты, отец?! - удивился я. Грустная улыбка ему как-то не подходила. Я вдруг вспомнил, что в разрывах сна много раз видел родное лицо. Значит, все эти дни отец был рядом. Только сейчас я заметил, как он осунулся. Раньше, я не знал о нем самого главного. Печально, что мне довелось узнать об этом только на операционном столе. Один раз я застонал: не то чтобы невозможно было стерпеть, просто в какой-то момент появилось очень неприятное ощущение, будто из меня вытягивают внутренности. - Разве я делаю больно?! - притворно удивился старый хирург. - Стыдно, молодой человек, ваш папаша был терпеливее. Мы оба больны. У отца это уже давно, и я ничего не знал! Мне показалось, что, несмотря на непривычно мягкое выражение лица, он вот-вот скажет что-нибудь колкое. Я решился заговорить первым. - Скажи, папа, когда же ваш институт наладит хроносвязь с будущим? Я уверен, что там, у них, с витафагией все покончено, и они нам смогут помочь. - В детстве ты увлекался фантастикой. Помнишь фундаментальное ее правило? Люди будущего не могут или не имеют права оказывать влияние на прошлое. Мы, "временщики", склоняемся к мысли, что правило это существует и в жизни. Так что скорее всего придется нашим витафагологам полагаться на свои силы. Отец замолчал. Возможно, он полагал, что я должен выговориться. - Нам только кажется, что мы все на свете умеем, - сказал я. - Мы гордимся своим мужеством и тем, что научились спокойно глядеть в глаза смерти. А витафагия чувствует, когда можно сыграть на нашем тщеславии... - Ничего она не чувствует! - На отцовском лице ожила привычная насмешка. - Витафагия давит на вас своей неприступностью. Но вы защищаетесь не от нее, а от тех, кто терпеливо ждет вашей помощи. Что стоит наделить витафагию мистическим разумом, да еще приписать ей свои, не слишком оригинальные мысли? На первый взгляд - невинная шутка. Но есть расчет, что в глазах непосвященных это может и оправдать ваше поражение, и окутать вас таинственным ореолом мученичества... Нет, он определенно не намерен был давать мне поблажек или делать скидку на беспомощное состояние. Я рассмеялся: только отец умел так кстати влепить пощечину. Я был счастлив от того, что он рядом. * * * В то утро, когда я вышел из клиники, мне сообщили, - что отец просил срочно заехать к нему в институт времени. Он встретил меня в вестибюле. Зал был полон солнца. Играла тихая музыка. Отец стоял у светящейся изнутри колонны. Она казалась издалека лучом света. Человек рядом с ней был похож на плоскую серую тень.. Отец так осунулся, что я его не сразу узнал. Он стал каким-то другим, словно часть его растворилась в воздухе. Отец взял мою руку и долго не отпускал. Это был не свойственный ему жест и вдруг я понял: моя рука нужна ему как опора. Я почувствовал, что теряю отца навсегда. Но он не дал мне раскрыть рта. - Сегодня второй, пока еще пробный сеанс контакта с будущим, - сообщил отец. - Во время первого только зафиксировали факт хроносвязи и назначили время следующего сеанса. Наши партнеры из будущего предупредили, что если мы подготовим несколько не очень сложных вопросов, то они попробуют на них ответить. Итак, меня посадили в переговорное кресло, как специалиста в самой актуальной для человечества области. На голову давил тяжелый шлем, от которого тянулся толстый блестящий кабель. Перед глазами туманным облаком светился экран. Его размытые контуры терялись во мраке. Отец находился в кабине управления. Временами оттуда доносились шорохи. Я слышал равномерный гул, ощущая легкую вибрацию. Рядом с экраном мигали контрольные лампочки. - Есть контакт! - сказал чей-то незнакомый голос. Тут же все звуки стихли, будто закрыли какую-то дверь. Погасло все, кроме экрана. Но это был уже не экран - это сама комната вдруг лишилась стены, получив продолжение в какое-то зыбкое, зеленоватое пространство... И там обозначилась тень. Она двигалась, будто переливаясь из одной пространственной области в другую. Тень становилась четче, все больше напоминая силуэт человека. Однако изображение так и не стало достаточно резким, чтобы можно было разглядеть лицо и одежду. Послышался хрип, он перешел сначала в жалобный визг, а затем в подобие человеческой речи. Иллюзии сходства мешала чрезмерная правильность слога. Очевидно, люди будущего использовали специальный лингвистический интерпретатор, настроенный на язык конкретного временного отрезка. Сначала голос считал: - Два, пять, раз, шесть, три, семь, девять, восемь... - а потом, неожиданно выдал целую серию вопросов и указаний: - Почему вы молчите? Вы же слышите меня! Говорите! По вашему голосу настраивается аппаратура. Вам нечего сказать? Надо было подготовить вопросы! Хотя в смысл фраз было вложено нетерпение, голос по-прежнему звучал ровно и бесстрастно. Сейчас буду спрашивать, - пообещал я, стараясь придать голосу извиняющийся тон от волнения я никак не мог собраться. - Ну так спрашивайте! Не тяните время! Тень переливалась все энергичнее. В ужасе оттого, что теряю драгоценное время на эмоции, я задал свой первый вопрос: - Какой процент населения в ваше время уносит витафагия? - Нулевой, - ответила тень. - Вы не могли бы найти вопросы посерьезнее? С витафагией справились еще до вас. - Вы ошибаетесь, - возразил я. - В наше время от витафагии погибает каждый десятый. - Не может быть! - Тень взмахнула руками. - Мы не могли ошибиться в расчете временного адреса. Это исключено. Скорее всего, мы говорим с вами о разных вещах. Витафагия поддается лечению не хуже, чем любая другая болезнь. При ежегодной диспансеризации все население проходит через "Гвоздику", Заболевших лечат в обычном порядке. Я не специалист и не могу объяснить точнее. По-видимому, все дело в "Гвоздике".. Если есть еще вопросы, задавайте! Вопросов не было! - Счастлив узнать, что витафагия побеждена! - сообщил я вполне искренне. - Я сам болен, и хотя первичную опухоль вырезали, она успела дать метастазы. Известно ли вам, что это такое? Известно, - ответила тень.. - Но вы должны меня извинить: в стадии метастазов витафагия уже не болезнь. Когда приходит агония - лечить нечего. Мы с вами, действительно, говорили о разных вещах... Экран погас. Я сидел в тишине и ожидал, когда придет отец. Думать ни о чем не хотелось. На душе было скверно. Почему-то отец не подходил, словно забыл обо мне. Пришлось самому стаскивать с себя тяжелый шлем. В полумраке я добрался до кабины управления. Дверь ее была открыта. Отец лежал на полу. Он был без сознания. В кабине почему-то никого больше не было. Я вызвал помощь. Через каких-нибудь двадцать минут его доставили в нашу клинику. Все происходило чудовищно обыденно. Повадки витафагии известны каждому. Всем было ясно - это заключительный акт. - Я сидел у изголовья отца. Пришел мой сын, тоже физик. Мне всегда казалось, что деда он любил больше, чем меня, хотя иногда я чувствовал, он, как и я, побаивался неистовой насмешливости предка. - Они сказали: "Он умер на своем посту", - простонал мой мальчик. Я понял: они - это любители барабанных фраз, которых отец не успел доконать. Для них он уже умер. Огромный удивительный мир жил в этой большой сердитой голове... Угасает искра... Зачем она горела? И тут он открыл глаза. В последний раз. И тихо сказал: - Я еще здесь?! Это - ошибка... Не терплю кислых физиономий... честное слово. Считайте, что меня уже нет... Пожалуйста, в память обо мне... улыбнитесь. * * * Стараясь не шуметь, я пробрался по коридору в свой кабинет. Рядом за тонкой перегородкой шла обычная работа: ассистенты завершали программу экспериментов с К-облучателем. Еще издали, завидев свое любимое кресло, я почувствовал, как измучен, как хочется спать. Это было огромное великолепное кресло. Я успел по нему соскучиться. В нем так хорошо думалось. Оно освобождало мышцы от напряжения, помогало сосредоточиться. Но едва я погрузился в него, меня, как мальчика, вдруг затрясло. Отец умер. Никогда, никогда больше не увижу я его насмешливой улыбки... Никогда не услышу его едких слов, резких, беспощадных фраз, которые помогали направить мысли в нужное русло. А этот хроноконтакт... Меня, конечно, пригласили как специалиста по витафагии... но, вероятно, не без протекции отца. Видимо, он был прав: будущее не может влиять на прошлое. Какое там влияние! Просто нуль информации: вначале мне сказали, что витафагия побеждена, а затем назвали ее агонией - трудно придумать что-нибудь более подходящее для того, чтобы сбить с толку. Что касается упоминания о какой-то "Гвоздике", то это лишь формальная деталь. Мысли были тяжелые, и мне показалось, что именно они вызвали физическую боль. Ее очаги находились в разных местах - там, где у меня никогда ничего не болело. Боль усиливалась. Стало трудно дышать. Я отправил в рот сразу два шарика анестезина и ждал: облегчение должно было наступить немедленно. Но боль не унималась. Напротив, она стала невыносимой. Больше я не мог терпеть. Вскочил с кресла. Сделал несколько шагов по направлению к двери и почувствовал, что пол уходит у меня из-под ног. Очнулся в кресле. Увидел вокруг тревожные лица. Не хотелось ни двигаться, ни говорить, ни смотреть. Но у меня теперь ничего не болело, и стало неловко перед ребятами. Я заставил себя собраться, сел поприличнее и объявил: - Все в порядке! - То было натуральное кокетство, и на мои слова не обратили внимания. Кто-то сказал: - Мы вас отвезем домой... - Пустяки, - хорохорился я. - Лучше принесите воды. Пил с жадностью. Зубы стучали о края стакана - так бывало всегда после сильнодействующих анестезаторов. - Это мы виноваты, - сказал кто-то из ассистентов. Я нашел в себе силы рассмеяться: - Господи, вы-то здесь причем?! Мне показалось, что смех был не слишком вымученным. Но в следующую секунду я услышал такое, от чего можно было лишиться дара речи. - Мы не знали, что вы у себя, - сказал ассистент. - Мы включили аппаратуру... Понимаете, вышло так, что чертова "Гвоздика" в соседнем боксе оказалась направленной в вашу сторону... - Как вы сказали? "Гвоздика"?! - я, наверно, кричал, хотя почти не слышал своего голоса: в висках штормила кровь. - Простите, я по привычке, - смутился ассистент. - Так мы называем про себя ваш К-облучатель. Он чем-то напоминает цветок гвоздики. "Это точно. Напоминает", - подумал я, а вслух попросил: - Знаете что, ребята, честное слово, мне уже лучше... Хочется немного побыть одному. И они ушли, уверенные, что боль не повторится: ведь "Чертова Гвоздика" теперь была выключена. Я остался сидеть в своем кресле, потрясенный догадкой. Оказывается в сообщении из будущего не было противоречий. Как просто все разрешилось! Выходило, что отец прав, называя разговоры о ранней диагностике пустой болтовней. Витафагологи любили поговорить о ней, а сами тем временем изыскивали новые средства для утоления боли - тончайшего диагностического средства, которое природа подарила человеку в готовом виде. Люди гибли, и боль была для них по-прежнему врагом номер один. Ее притупляли, утоляли, гасили, снимали, однако при этом никогда не забывали порассуждать о ранней диагностике. Гибли и те, кто больше всех любил о ней разглагольствовать. Совершенствовались средства, снижающие общую чувствительность, снимающие боль в суставах, в соматических тканях, в отдельных органах; средства, повышающие общий тонус и настроение, избавляющие от душевных мучений. В борьбе с болью проявилась вся гуманность людей. И боль не выдержала, оставила поле сражения, бежала и унеся с собой единственный шанс на достижении "ранней диагностики". -С этим покончено! - гсказал я решительно. - К-облучатель - моя "Гвоздика" - заставит, наконец, очаги витафагии выдавать себя с головой. Если бы не сеанс хроносвязи, не упоминание в нем о "Гвоздики", вряд ли кому могла прийти в голову мысль встать на защиту боли. Я вдруг подумал, что убеждать уже поздно. Надо действовать. Мне самому уже ничто не поможет. Но именно потому, что осталось так мало времени, надо спешить. И тогда я позвал ребят и рассказал им все, умолчав лишь о сеансе хроносвязи. Каждый из ассистентов высказал что-то свое, но смысл был один: "Я и сам так подумывал, но о ранней диагностике столько говорилось, что я перестал придавать ей значение". - Ну что ж, - сказал я себе, - болезнь, которую мы зовем витафагией, в самом деле только агония. Больным суждено умереть. Остальным мы подарим "Гвоздику". * * * Человек ко всему привыкает, даже к мысли о близкой смерти. Витафагия по-прежнему живет в каждом и по-прежнему в девяти случаях из десяти сама погибает. В остальных случаях мы теперь успеваем ей в этом помочь. Высочайшее напряжение всего человечества, концентрация усилий на самом ответственном направлении сделали свое дело. Произведено необходимое количество К-облучателей, химических и биологических средств для диагностики и подавления ранней витафагии. Развернута глобальная сеть лечебных и диагностических центров. Запрещен широкий доступ к анестезирующим средствам. Но всем этим уже занимался не я, хотя мне и была оказана честь: я стал почетным членом комитета, руководившего всей кампанией. Почетным - потому, что уже давно не поднимаюсь с постели. Зато получаю самую свежую информацию, а время от времени с помощью средств телесвязи даже участвую в заседаниях комитета. Я много думал о сыне. Он вырос на моих глазах. Я с тревогой наблюдал за ним в возрасте, когда все мальчики неожиданно обнаруживают у родителей комплекс злокачественной некомпетентности. Я был счастлив, когда он, наконец, благополучно перешагнул через это, и особенно потом, когда он сам стал отцом. Однажды я спросил сына: - Что нового в институте времени? Как дела с Хроносвязью? - Как всегда, отец, - бодро ответил сынок, - продолжаем работать. По нашим расчетам контакта можно ждать уже в этом столетии. Мне стало весело: я все понял. - Скажи, парень, что это была за лаборатория, из которой твоего деда увезли в клинику? - Какая лаборатория? Это малый демонстрационный салон! Старик, я помню, заказал его на один день. А на вопрос о цели отделался шуткой: "Хочу немного вправить мозги одному эскулапу". Дед был шутник. - Это точно, - подтвердил я, не в силах сдержать улыбку. Кто-то теплый и нежный прижался к моей руке: пришел двухлетний человечек - мой друг, мой внук. Я глядел на него и думал: "А все-таки здорово, что витафагии подставили ножку... Спасибо, отец!"

Книго
[X]