Книго

Александр Шленский. Разумное, доброе, вечное

--------------------------------------------------------------- © Copyright Александр Шленский WWW: http://zhurnal.lib.ru/s/shlenskij_a_s/ ---------------------------------------------------------------

Кактус,

Потрогай кактус!

Как нас немного,

Как нас...

Звуки МУ

Бесконечная дорога, вымощенная неровным булыжником, протянулась через бурую холмистую равнину серой пупырчатой змеей. Солнце недобро посматривало из-за туч на согнутые спины и порепанные голые пятки. Тяжелые чугунные тяпки неритмично поднимались и опускались в заскорузлых, обветренных руках, молотя вязкую глинистую почву вокруг отвратительных толстых кактусов трехметровой высоты. Вонючий, душный ветер крутил густую, мелкую желто-коричневую пыль. Пыль кипела в воздухе, лезла в уши, горло и нос, забивала глаза и оседала ровным слоем на драную, линялую одежду. Кактусы были огромные, ядовитого серо-зеленого цвета, жирные и невероятно колючие. Полоть кактусы было тяжело, но другой еды не было. Старики рассказывали, что когда-то очень давно, когда еще была зима, кактусов не было, и все ели репу. Говорили, что репа была вкуснее, но что значит слово "вкуснее", никто не знал. Подальше от дороги, за неровными гребенчатыми холмами, дымил трубами чугунно-литейный завод. Жирные клубы дыма сперва поднимались кверху, а затем постепенно прибивались вниз и смешивались с пылью. Один старик с большой волосатой родинкой на щеке, бывало, тыкал в эту смесь дыма и пыли пальцем и произносил загадочные слова: "Смычка города и деревни". Что такое город, никто не знал, а что такое деревня - и подавно. Слово "смычка" тоже не имело ясного смысла, но всем понятно было, что это что-то очень нехорошее. Можно было, конечно, спросить у того старика, но никто не спрашивал, а потом старик помер, подавившись колючкой от кактуса, и спрашивать стало не у кого. Запорошенные глаза щурились на солнце, намятые ноги болели из-за того, что обувь была неудобная - веревки из кактусовых жил на квадратной чугунной пластинке вместо подошвы. Никто не звал друг друга по именам, потому что имен ни у кого не было. Когда надо было что-то спросить - подходили и тыкали пальцем в живот. Вопрос задавали, не глядя в глаза, а отвечать на него положено было кратко - слова три, не больше. Вообще вопросы задавали редко, а уж так чтобы самим кому-то что-то рассказывать, так об этом никто и не помышлял - кактусы вдоль дороги всюду одинаковые - ничего нового все равно не расскажешь. Впрочем, если кто нибудь находил под кактусом дохлую ворону, то рассказывать об этом было все равно невпроворот, потому что чтобы что-то сказать, надо было сперва полдня отплевываться от пыли. Когда под кактусом находили муравейник, вокруг происходило оживление. Все, кто был поближе, с шарканьем сходились к тому месту, тяжелые тяпки разрывали муравейник под корень, а потом множество отечных, сизых ног, обутых в чугунные лапти-сандалии долго и злобно топтали разрытые остатки. Солнце поднималось все выше, и дым из чугунно-литейного завода все густел и крепчал. Дым шел не только из заводских труб, но и просто так - из окон цеховых зданий. Стекол на окнах не было, вместо них стояли литые чугунные решетки, чтобы рабочие не разбегались. Завод работал, не останавливаясь, днем и ночью. Кактусов было много, и вокруг каждого кактуса стояла тяжелая решетчатая ограда из литого чугуна - так было принято. Чугунные секции ограды тащили с завода волоком к дороге, вокруг которой росли кактусы, устанавливали и припирали друг к другу, а для прочности склеивали соплями пополам с пылью. Сопли были хилые, и поэтому ограды часто падали. Кому-то приходилось их поднимать. Говорили, что раньше сопли были сочнее, и ограды падали не так часто. Когда из земли выковыривали булыжник, ето тащили к дороге и вбивали в мостовую обухами тяпок - чтобы была прочнее. Мостовая и так была прочная, но не хотелось, чтобы булыжники зря пропадали. Поэтому мостовая уже была сильно приподнята над землей и местами выглядела почти как великая китайская стена. По мере того, как солнце клонилось к закату, вялые движения рук и взмахи тяпок раз от разу становились все более нервозными, нетерпеливыми, надсадными. Все чего-то ждали, и от ожидания тяпки начинали дрожать в руках. Всеобщая дрожь и ожидание становились все заметнее. Некоторые даже заранее подходили к краю дороги, злобно оглядываясь на заходящее солнце из-под дрожащей заскорузлой ладони. Потом стояли, уставив нескладные лица в землю и устало потряхивали руками, ногами и тяпками, унимая дрожь и гадкий, сосущий внутренний зуд. Мотали заранее припасенными чугунными лейками и ковшами, а также корявыми ведрами, долбленными из коры кактуса. Далеко из-за горизонта показался столб пыли и постепенно стал различаться тяжелый гул. Гул все больше приближался, и вскоре уже почти все стояли у края дороги, в нетерпении глядя вдаль, туда откуда слышался гул. Гул становился все яснее, разборчивее - это был низкий натужный гул автомобильного мотора. Вот гул еще усилился, отдался эхом между холмов, и из-за ближнего бородавчатого холма показалось то, чего все ждали - громадная автоцистерна - спиртовоз с радиальным разбрызгивателем. В толпе стало теснее, злее, запахло дымом, кирпичом и жженой окалиной - это заводские подошли. Цистерна подъехала ближе, рука водителя скользнула к рычагу, машина замедлила ход, слегка как бы присела, и тяжелые, мощные струи ударили на все триста шестьдесят градусов, орошая кактусы, чугунные решетки, запыленные пропотевшие лица и спины, булыжники мостовой, дохлых ворон со скрюченными лапами, ломаные тяпки и сандалии, кучи засохшего дерьма и вообще все подряд. Все вожделенно ловили живительные струи, кругом мелькали перекошенные лица, раззявленные рты, ладони, сложенные лодочкой. Дождь спиртовых струй барабанил по дну ведер и леек, смывал с потных, пыльных спин и лиц въевшуюся грязь. Кадыки неистово двигались под грязной, щетинистой кожей хриплых глоток, повсюду громко раздавались частые угрюмые глотки. Сотни две таких глотков - и чисто отмытые к тому времени лица светлели, проходила угрюмость, злоба, пыль и грязь, забывались исколотые, натертые руки и отеки на ногах. Заводские нагладывались раньше других, и потом стояли, сильно пошатываясь, тупо отряхивались от капель, кашляли и харкали себе под ноги густой черной харкотиной. Никто не замечал, как струи прекращали свое биение, автоцистерна ускоряла ход и пропадала за горизонтом. И только сопение и смачное пляканье языков, лизавших мокрые булыжники мостовой, еще долго раздавалось вослед. Никто не знал, откуда приезжала эта автоцистерна и куда она уезжала. Но ведь это, в конце концов, совсем неважно, а важно то, что есть еще кто-то на свете, обладающий высшей мудростью, добротой и постоянством - тот кто каждый день заботливо поливает щедрой струей то разумное, доброе, вечное, что еще уцелело и кое-как с трудом растет на грешной Земле.
Книго
[X]