Книго

Василий Шукшин. Живет такой парень

--------------------------------------------------------------- © Copyright Василий Шукшин Подготовка электронного текста: библиотека Александра Снежинского --------------------------------------------------------------- Есть на Алтае тракт -- Чуйский. Красивая стремительная дорога, как след бича, стеганувшего по горам. Много всякой всячины рассказывается, поется, выдумы­вается о нем. Все удалые молодцы, все головорезы былых лет, все легенды -- все с Чуйского тракта. Села, расположенные вдоль тракта, издавна поставляли ему сперва ямщиков, затем шоферов. Он (тракт) манит к себе, соблазняет молодые души опасным ремеслом, сказка­ми, дивной красотой. Стоит разок проехать от Бийска до Ини хотя бы, заглянуть вниз с перевала Чике-таман (Чик-атаман, как зовут его шоферы) -- и жутковато станет, и снова потянет превозмочь страх и увидеть утреннюю нагую красоту гор, почувствовать кожей целебную прохладу поднебесной выси... И еще есть река на Алтае -- Катунь. Злая, белая от злос­ти, прыгает по камням, бьет в их холодную грудь крутой яростной волной, ревет -- рвется из р. А то вдруг присми­реет в долине -- тихо, слышно, как утка в затоне пьет за ост­ровом. Отдыхает река. Чистая, светлая -- каждую песчинку на дне видно, каждый камешек. И тоже стоит только разок посидеть на берегу, когда солнце всходит... Красиво, очень красиво! Не расскажешь словами. И вот несутся они в горах рядом -- река и тракт. Когда глядишь на них, думается почему-то, что это брат и сестра, или что это -- влюбленные, или что это, наоборот, ненавидя­щие друг друга Он и Она, но за какие-то грехи тяжкие закол­дованные злой силой быть вечно вместе... Хочется очелове­чить и дорогу, и реку. Местные поэты так и делают. Но нельзя превозмочь красоту земную словами. Много, очень много машин на тракте. День и ночь гудят они, воют на перевалах, осторожно огибают бомы (крутые опасные повороты над кручей). И сидят за штурвалами чумазые внимательные парни. Час едут, два едут, пять часов едут... Устают смертельно. В сон вдруг поклонит. Тут уж луч­ше остановиться и поспать часок-полтора, чтоб беды не на­делать. Один другому может так рассказывать: -- Еду, говорит, и так спать захотел -- сил нет. И заснул. И заснул-то, наверно, на две секунды. И вижу сон: будто одним колесом повис над обрывом. Дал тормоз. Проснулся, смотрю -- правда, одним колесом повис. Сперва не испугал­ся, а вечером, дома, жутко стало... А зимой, бывает, заметет Симинский перевал -- по шесть, по восемь часов бьются на семи километрах, прокладывают путь себе и тем, кто следом поедет. Пять метров разгребают лопатами снег, пять -- едут, снова пять -- разгребают, пять -- едут... В одних рубахах пластаются, матерят долю шофер­скую, и красота вокруг не красота. Одно спасение -- хоро­ший мр. И любят же они свои моторы, как души свои не любят. Во всяком случае, разговоров, хвастовства и раздумий у них больше о моторе, чем о душе. Я же, как сумею, хочу рассказать, какие у них хорошие, надежные души. Такой суровый и такой рабочий тракт не мог не продик­товать людям свои законы. Законы эти просты: Помоги товарищу в беде. Не ловчи за счет другого. Не трепись -- делай. Помяни добрым словом хорошего человека. Немного. Но они неумолимы. И они-то определяют ха­рактеры людей. И они определяют отношения между ними. И я выбирал героя по этому признаку. Прежде всего. И глав­ным образом. В хороший осенний день шли порожняком по Чуйскому тракту две машины "ГАЗ-51". Одну вел молодой парень, дру­гую -- пожилой, угрюмый с виду человек с маленькими, неожиданно добрыми глазами. Парень задумчиво, с привычным прищуром смотрит впе­ред -- это Пашка Колокольников. Пожилого зовут Кондрат Степанович. На тракте в сторонке стоит "козлик". Под "козликом" -- шофер, а рядом -- молодой еще, в полувоенном костюме, председатель колхоза Прохоров Иван Егорович. Надежды, что "козлик" побежит, нет. Прохоров "голоснул" одной машине, она пролетела мимо. Другая притормо­зила. Шофер откинул дверцу -- это Пашка. -- До Баклани подбрось. -- Ты один? -- Один. -- Садись. Прохоров крикнул своему шоферу: -- Прислать, что ль, кого-нибудь?! Шофер вылез из-под "козлика". -- Пришли Семена с тросом! Пашка с Прохоровым поехали. ...Летит под колеса горбатый тракт. Мелькают березки, мелькают столбики... -- Ты куда едешь? -- поинтересовался Прохоров. -- В командировку. -- В колхоз, что ли? -- Мгм. Помочь мужичкам надо. -- А куда? -- Деревня Листвянка. Прохоров внимательно посмотрел на Пашку, -- видно, в начальственной его голове зародилась какая-то "мысля". ...Летит машина по тракту. Блестит, сверкает глубинной чистотой Катунь. ...Прохоров и Пашка продолжают разгр. -- Тебя как зовут-то? -- как бы между прочим спрашива­ет Прохоров. -- Меня-то? -- охотно отвечает Пашка. -- Павел Егорыч. -- Тезки с тобой, -- идет дальше Прохоров. -- Я по батьке тоже -- Егорыч. А фамилия моя -- Прохоров. -- Очень приятно, -- говорит Пашка любезно. -- А я -- Колокольников. -- Тоже приятно. Машина остановилась -- перед ними целая очередь из бензовозов и лесовозов. Пашка вылез из кабины. -- Что там? -- спросил Прохоров. -- Завал. Счас рвать будут. Прохоров тоже вылез. Пошел за Пашкой. -- Поехали ко мне, Егорыч? -- неожиданно предложил он. -- То есть как? -- Так. Я в Листвянке знаю председателя и договорюсь с ним насчет тебя. Я -- тоже председатель. Листвянка -- это вообще-то дыра дырой. А у нас деревня... -- Что-то не понимаю. У меня же в командировке точно сказано... -- Да какая тебе разница! Я тебе дам документ, что ты от­работал у меня -- все честь по чести. А мы с тем председате­лем договоримся. За ним как раз должок имеется. Что, так не делают, что ли? Сколько угодно. -- Я же не один. -- А кто еще? -- А он... -- Пашка показал на Кондрата, который про­шел мимо них. -- Старший мой. -- А ты поговори с ним. Пусть он -- в Листвянку, а ты -- ко мне. Я прямо замучился без хороших шоферов. А? Я же не так просто, я заработать дам. А? -- Не знаю... Надо поговорить. -- Поговори. На меня шофера никогда не обижались. Мне сейчас надо срочно лес перебросить, а своих машин не хватает -- хоть Лазаря пой. -- Ладно, -- сказал Пашка. Так попал Павел Егорыч в Баклань. Вечером, после работы, уписывал у Прохорова жирную лапшу с гусятиной и беседовал с его женой. -- Жена должна чувствовать, -- утверждал Пашка. -- Правильно, Егорыч, -- поддакивал Прохоров, стаски­вая с ноги тесный сапог. -- Что это за жена, понимаешь, ко­торая не чувствует? -- Если я прихожу домой, -- продолжал Пашка, -- так? Усталый, грязный, меня первым делом должна встречать энер­гичная жена. Я ей, например: "Привет, Маруся!" Она мне ве­село: "Здорово, Павлик! Ты устал?" -- А если она сама, бедная, намотается за день, то откуда же у нее веселье возьмется? -- замечала хозяйка. -- Все равно. А если она грустная, кислая, я ей говорю: "Пирамидон!" -- и меня потянет к другим. Верно, Егорыч? -- Абсолютно! -- поддакивал Прохоров. Хозяйка притворно сердилась и называла всех мужиков "охальниками". В клубе Пашка появился в тот же вр. Сдержанно весе­лый, яркий, в белой рубахе с распахнутым воротом, в хромо­вых сапогах-вытяжках, в военной новенькой фуражке, из-под козырька которой вился чуб. -- Как здесь население... ничего? -- поинтересовался он у одного парня, а сам стрелял глазами по сторонам, проверяя, какое произвел впечатление на "местное население". -- Ничего, -- неохотно ответил парень. -- А ты, например, чего такой кислый? -- А ты кто такой, чтобы допрос устраивать? -- обиделся парень. Пашка миролюбиво оскалился. -- Я ваш новый прокр. Порядки приехал наводить. -- Смотри, как бы тебе самому не навели здесь. -- Не наведут. -- Пашка подмигнул парню и продолжал рассматривать девушек и ребят. Его тоже рассматривали. Пашка такие моменты любил. Неведомое, незнакомое всегда волновало его. Танец кончился. Пары расходились по местам. -- Что это за дивчина? -- спросил Пашка у того же парня: он увидел Настю Платонову, местную красавицу. Парень не пожелал больше с ним разговаривать, отвер­нулся. Заиграли фокстрот. Пашка прошел через весь зал к Насте, слегка поклонился и громко сказал: -- Предлагаю на тур фокса. Все подивились изысканности Пашки -- на него уже смотрели с нескрываемым веселым интересом. Настя спокойно поднялась, положила тяжелую руку на сухое Пашкино плечо. Пашка, не мигая, ласково уставился на девушку. Тонкие ноздри его острого носа трепетно вздра­гивали. Настя была несколько тяжела в движениях. Зато Пашка с ходу начал выделывать такого черта, что некоторые даже пере­стали танцевать -- смотрели на него. Пашка выпендривался, как только мог. Он то приотпускал от себя Настю, то рывком приближал к себе -- и кружился, кружился... Настя весело спросила: -- Откуда ты такой? -- Из Москвы, -- небрежно бросил Пашка. -- Все у вас там такие? -- Какие? -- Такие... воображалы. -- Ваша серость меня удивляет, -- сказал Пашка, вонзая многозначительный ласковый взгляд в колодезную глубину темных глаз Насти. Настя тихо засмеялась. Пашка сказал: -- Вы мне нравитесь. Я такой идеал давно искал. -- Быстрый ты. -- Настя в упор смотрела на Пашку. -- Я на полном серьезе! -- Ну, и что? -- Я вас провожаю сегодня до хаты? Если у вас, конечно, нет какого-нибудь хахаля. Договорились? Мм? Настя усмехнулась, качнула отрицательно головой. Фокстрот окончился. Пашка проводил девушку до места, опять изящно покло­нился и вышел покурить с парнями в фойе. Парни косились на него. -- Что, братцы, носы повесили? -- спросил Пашка. -- Тебе не кажется, что ты здесь развел слишком бурную деятельность? -- спросил тот самый парень, с которым Паш­ка беседовал до танца. -- Нет, не кажется. -- А мне кажется. -- Перекрестись, если кажется. Парень нехорошо прищурился. -- Выйдем на пару минут... потолкуем. Пашка улыбнулся. -- Не могу. -- Почему? -- Накостыляете ни за что... А вообще-то, чего вы на ме­ня надулись? Я, кажется, никому на мозоль не наступал. Парни не ожидали такого поворота. Им понравилась Пашкина прямота. Понемногу разговорились. Пока разговаривали, заиграли танго, и Настю пригласил другой парень. Пашка с остервенением растоптал окурок... И тут ему рассказали, что у Насти есть жених, инженер из Москвы, и что у них дело идет к свадьбе. Пашка внимательно следил за Настей и, казалось, не слушал, что ему говорят. Потом сдвинул фуражку на затылок и прищурился. -- Посмотрим, кто кого сфотографирует, -- сказал он и поправил фуражку. -- Я этих интеллигентов одной левой де­лаю. Танго кончилось. Пашка подошел к Насте. -- Вы мне не ответили на один вопрос. -- На какой вопрос? -- Я вас провожаю сегодня до хаты? -- Я одна пойду. Спасибо. Пашка сел рядом с девушкой. Круглые глаза его стали се­рьезны. Длинные тонкие пальцы незаметно дрожали. -- Поговорим, как жельтмены... -- Боже мой, -- вздохнула Настя и, поднявшись, напра­вилась в другой конец зала. Пашка смотрел ей вслед... Слышал, как вокруг него по­смеивались. Но не испытывал никакого стыда. Только стало горячо под ложечкой. Горячо и больно. Он встал и вышел из клуба. На следующий день к вечеру Пашка нарядился пуще преж­него. Попросил у Прохорова вышитую рубаху, надел свои диагоналевые галифе, бостоновый пиджак -- и появился такой в сельской библиотеке (Настя работала библиотека­рем). -- Здравствуйте! -- солидно сказал он, входя в простор­ную избу, служившую и библиотекой, и читальней. Настя улыбнулась ему, как старому знакомому. У стола сидел молодой человек интеллигентного вида, листал "Огонек". Пашка начал спокойно рассматривать книги, на Нас­тю -- ноль внимания. Он сообразил, что парень с "Огонь­ком" и есть тот самый инженер, жених. -- Хочешь почитать что-нибудь? -- спросила Настя, не­сколько удивленная поведением Пашки. -- Да, надо, знаете... -- Что хотите? -- Настя тоже невольно перешла на "вы". -- "Капитал" Карл Маркса. Я там одну главу не дочитал... Парень оторвался от "Огонька", взглянул на Пашку. Настя едва не прыснула, но, увидев строгие Пашкины глаза, сдержалась. -- Ваша фамилия? -- Колокольников Павел Егорыч. Год рождения 1937, во­дитель-механик второго класса. Холост. Пока Настя записывала все это, Пашка незаметно искоса разглядывал ее. Потом посмотрел на парня... Тот наблюдал за ним. Встретились взглядами. Пашка подмигнул. -- Кроссвордиками занимаемся? -- Да... -- Между прочим. Гена, он тоже из Москвы, -- объявила Настя. -- Ну, -- Гена искренне обрадовался. -- Вы давно оттуда? Расскажите, что там нового. Пашка излишне долго расписывался в абонементе, потом критически рассматривал том "Капитала", молчал. -- Спасибо, -- наконец сказал он Насте. Потом подошел к парню, протянул руку. -- Павел Егорыч Колокольников. -- Гена. Очень рад. Как Москва-то? -- Москва-то? -- переспросил Пашка, придвигая к себе несколько журналов. -- Шумит Москва, шумит. -- И сразу, не давая инженеру опомниться, затараторил: -- Люблю смеш­ные журналы. Особенно про алкоголиков. Так разрисуют подчас... -- Да, смешно бывает. А вы давно из Москвы? -- Из Москвы-то? -- Пашка перевернул страничку жур­нала. -- Я там не бывал сроду. Девушка меня с кем-то спутала. -- Вы же мне вчера в клубе сами говорили! -- изумилась Настя. Пашка глянул на нее, улыбнулся. -- Что-то не помню. Настя посмотрела на Гену, Гена -- на Пашку. Пашка разглядывал картинки. -- Странно, -- сказала Настя. -- Значит, мне приснилось. -- Бывает, -- согласился Пашка, продолжая рассматри­вать журнал. -- Вот, пожалуйста, -- красавец, -- сказал он, подавая журнал Гене. -- Кошмар! Гена взглянул на карикатуру, улыбнулся. -- Вы надолго к нам? -- Так точно. -- Пашка посмотрел на Настю, та улыбну­лась, глядя на него. Пашка отметил это. -- Сыграем в шаш­ки? -- предложил он инженеру. -- В шашки? -- удивился инжр. -- Может, в шахматы? -- В шахматы скучно, -- сказал Пашка (он не умел в шах­маты). -- Думать надо. А в шашечки -- раз-два, и пирамидон. -- Можно в шашки, -- согласился Гена. Настя вышла из-за перегородки и подсела к ним. -- За фук берем? -- спросил Пашка. -- Как это? -- не понял Гена. -- А это когда игрок прозевает бить, берут штрафную шашку, -- пояснила Настя. -- А-а. Можно брать. Берем. Пашка быстренько расставил шашки. Взял две, спрятал в кулаки за спиной. -- В какой? -- В левой. -- Ваша не пляшет. -- Белыми играл Пашка. -- Сделаем так, -- начал он игру, устраиваясь удобнее на стуле; выражение его лица было довольное и хитрое. -- Здесь курить, конечно, нельзя? -- спросил он Настю. -- Нет, конечно. -- Нельзя, так нельзя... -- Пашка пошел второй шаш­кой. -- Сделаем некоторый пирамидон, как говорят фран­цузы. Инженер играл слабо, это было видно сразу. Настя стала ему подсказывать. Он возражал: -- Погоди! Ну также нельзя, слушай... зачем же подска­зывать? -- Ты же неверно ходишь. -- Ну и что! Играю-то я. -- Учиться надо. Пашка улыбнулся. Он ходил уверенно, быстро и с тол­ком. -- Вон той, Гена, крайней, -- снова не выдержала Настя. -- Нет, я не могу так! -- закипятился Гена. -- Я сам толь­ко что хотел этой, а теперь не пойду принципиально. -- А чего ты волнуешься? Вот чудак! -- Как же мне не волноваться? -- Волноваться вредно, -- вмешался в спор Пашка и под­мигнул Насте. Та покраснела и засмеялась. -- Ну и проиграешь сейчас. Принципиально. -- Нет, зачем? -- снисходительно сказал Пашка. -- Тут еще полно шансов меня сфотографировать... Между прочим, у меня дамка. Прошу ходить. -- Теперь проиграл, -- с досадой сказала Настя. -- Занимайся своим делом! -- обиделся Гена по-настоя­щему. -- Нельзя же так, в самом деле. Отойди! -- А еще инжр. -- Настя встала. -- Это уже... не остроумно. При чем тут "инженер"? -- "Боюсь ему понравиться-а..." -- запела Настя и ушла в глубь библиотеки. -- Женский пол, -- снисходительно заметил Пашка. Инженер смешал шашки, сказал чуть охрипшим голосом: -- Я проиграл. -- Выйдем покурим? -- предложил Пашка. -- Пойдем. На крыльце, закуривая, инженер пожаловался: -- Не понимаю, что за натура? Во все обязательно вмеша­ется. -- Ничего, -- сказал Пашка. -- Пройдет... Давно здесь? -- Что? -- Давно здесь живешь? -- Живу-то? Второй месяц. -- Жениться хочешь? Инженер с удивлением глянул на Пашку. Пашкин взгляд был прям и серьезен. -- На ней? Да. А что? -- Правильно. Хорошая девушка. Она любит тебя? Инженер вконец растерялся. -- Любит?.. По-моему, да. Пашка курил и сосредоточенно рассматривал сигарету. Инженер хмыкнул и спросил: -- Ты "Капитал" действительно читаешь? -- Нет, конечно. -- Тут Пашка увидел на улице автобус -- "Моды в село". -- Пойдем посмотрим, -- предложил он. -- А что там? -- спросил Гена. -- Костюмы показывают. -- "Дом моделей"? -- с удивлением прочитал Гена. -- Сходим вечерком, посмотрим? -- Пашка повернулся к Гене. -- Музыка играет... -- Здравствуйте, дорогие друзья! -- сказала приветливая женщина. -- Мы показываем вам моды осенне-зимнего сезо­на. Обратите внимание на удобство, простоту и красоту на­ших моделей. Мы показываем вам не только выходную одеж­ду, но и рабочую... Машенька, пожалуйста! Музыканты, стоявшие в глубине клубной сцены, заигра­ли что-то очень трогательное. На сцену вышла миленькая де­вушка в платьице с передничком и стала плавно ходить туда-сюда. -- Это -- Маша-птичница! -- пояснила приветливая жен­щина. -- Маша не только птичница, она учится заочно в сель­скохозяйственном техникуме. Маша-птичница улыбнулась в зал. -- На переднике, с правой стороны, предусмотрен кар­ман, куда Маша кладет книжку. Маша вынула из кармана книжку и показала, как это удобно. -- Читать ее Маша может тогда, когда кормит своих ма­леньких пушистых друзей. Маленькие пушистые друзья очень любят Машу и, едва завидев ее в этом простом краси­вом платьице, толпой бегут к ней навстречу. Им нисколько не мешает, что Маша читает книжку, когда они клюют свои зернышки. Настя, Гена и Пашка сидят в зале. Пашку меньше всего интересует Маша-птичница и ее маленькие пушистые дру­зья. Его интересует Настя. Он осторожненько взял ее за руку. Настя силой отняла руку, чуть наклонилась к Пашке и не­громко сказала: -- Если ты будешь распускать руки, я опозорю тебя на весь клуб. Пашка отодвинулся от нее. -- А вот костюм для полевых работ! -- возвестила старею­щая женщина. На сцену, под музыку (музыка уже другая -- быстрая, иг­ривая), вышла другая девушка -- в брюках, в сапожках и в курточке. Вся она сильно смахивает на девицу с улицы Горь­кого. -- Это -- Наташа, -- стала пояснять женщина. -- Ната­ша -- ударник коммунистического труда, член полеводчес­кой бригады. Я говорю условно, товарищи, вы меня, конеч­но, понимаете. -- Женщина обаятельно улыбнулась. -- Здесь традиционную фуфайку заменяет удобная современная курт­ка, -- продолжает она рассказывать. -- Подул холодный осенний вр... Наташа увлеклась ходьбой под музыку -- не среагировала на последние слова. -- Наташа! -- Женщина строго и вместе с тем ласково по­смотрела на девушку. -- Подул вр. Наташа подняла воротник. -- Подул холодный осенний ветер -- у куртки имеется глухой воротник. Музыканты играют, притопывают ногами. Особенно ста­рается ударник. -- Наташа передовая не только в труде, но и в быту. Поэ­тому все на ней опрятно и красиво. Наташа улыбнулась в зал, как будто несколько извиняясь за то, что она такая передовая в быту. -- Спасибо, Наташенька. Наташа ушла со сцены и стала переодеваться в очередное вечернее платье. А женщина стала рассказывать, как надо красиво одеваться, чтобы не было крикливо и в то же время модно. Упрекнула "некоторых молодых людей", которые лю­бят одеваться крикливо (ей очень нравилось это слово -- "крикливо"). ...Пашка склонился к Насте и сказал: -- Я уже вторые сутки страдаю -- так? -- а вы мне -- ни бэ, ни мэ, ни кукареку. Настя повернулась к Гене. -- Ген, дай я на твое место сяду. Пашка засуетился громко. -- Загораживают, да? -- спросил он Настю и постучал пальцем по голове впереди сидящего товарища. -- Эй, това­рищ! Убери свою голову. Товарищ "убрал" голову. Настя осталась сидеть на месте. -- ...Вот -- вечернее строгое платье простых линий. Оно дополнено шарфом на белой подкладке. Как видите, краси­во, просто и ничего лишнего. Каждой девушке приятно будет пойти в таком платье в театр, на банкет, на танцы... В этом сезоне очень модно сочетание цветов черного с белым. Пашка потянул к себе кофту, которая была у Насти на руке, как бы желая проверить, в каком отношении здесь цве­та черный и белый... -- Гена, сядь на мое место, -- попросила Настя. Гена с готовностью сел на место Насти. Пашка заскучал. А на сцене в это время демонстрировался "костюм для пляжа из трех деталей". -- Платье-халат. Спереди на кнопках. Кто-то из зрителей громко хохотнул. На него зашикали. -- Очень удобно, не правда ли? -- спросила женщина. ...Пашка встал и пошел из клуба. Опять сорвалось. Дома он не раздеваясь прилег на кровать. -- Ты чего такой грустный? -- спросил Прохоров. -- Да так... -- отозвался Пашка. Полежал несколько ми­нут и вдруг спросил: -- Интересно, сейчас женщин воруют или нет? -- Как это? -- не понял Прохоров. -- Ну, как раньше... Раньше ведь воровали. -- А-а... А черт его знает. А зачем их воровать-то? Они и так, по-моему, рады, без воровства. -- Это, конечно. Я так просто, -- согласился Пашка. Еще немного помолчал. -- И статьи, конечно, за это никакой нет? -- Наверно. Я не знаю. Пашка поднялся с кровати, заходил по комнате. О чем-то сосредоточенно думал. А в это время в ночной библиотеке ссорились Настя с Геной. -- Генка, это же так все смешно, -- пыталась урезонить Настя жениха. -- А мне не смешно, -- упорствовал тот. -- Мне больно. За тебя больно... -- Неужели ты серьезно думаешь, что... -- Думаю! Потому что -- вижу! Если ты можешь с первым встречным... -- Перестань!!! -- оборвала его Настя. -- А почему "перестань"? Если ты можешь... -- Перестань! -- опять властно сказала Настя. Стоит Пашка у окна, о чем-то крепко думает. И вдруг со­рвался с места и пошел вон из комнаты, пропел свое люби­мое: И за борт ее бросает В набежа-авшую волну... Хлопнула дверь. Гена тоже сорвался с места и без слов пошел вон из биб­лиотеки. Хлопнула дверь. Настя осталась одна. Горько ей. Была сырая темная ночь. Недавно прошел хороший дождь, отовсюду капало. Лаяли собаки. Тарахтел движок. Во дворе РТС его окликнули. -- Свои, -- сказал Пашка. -- Кто -- свои? -- Колокольников. -- Командировочный, что ль? -- Да. В круг света вышел дедун -- сторож в тулупе, с берданкой. -- Ехать, что ль? -- Ехать. -- Закурить имеется? -- Есть. Закурили. -- Дождь, однако, ишо будет, -- сказал дед и зевнул. -- Спать клонит в дождь. -- А ты спи, -- посоветовал Пашка. -- Нельзя. Я тут давеча соснул было, да знаешь... Пашка прервал словоохотливого старика: -- Ладно, батя, я тороплюсь. -- Давай, давай. -- Старик опять зевнул. Пашка завел машину и выехал со двора. На улицах в деревне никого не было. Даже парочки куда-то попрятались. Пашка ехал на малой скорости. У Настиного дома остановился. Вылез из кабины. Мотор не заглушил. -- Так, -- негромко сказал он и потер ладонью грудь: вол­новался. Света в доме не было. Присмотревшись во тьме, Пашка увидел сквозь голые деревья слабо мерцающие темные окна горницы. Там, за этими окнами, -- Настя. Сердце Пашки громко колотилось. Он кашлянул, осторожно потряс забор -- во дворе молча­ние. Тишина. Каплет с крыши. Пашка тихонько перелез через низенький забор и пошел к окнам. Слышал только приглушенное ворчанье своей вер­ной машины, свои шаги и громкую капель. Около самых окон под его ногой громко треснул сучок. Пашка зр. Тишина. Каплет. Пашка сделал последних два шага и стал в простенке. Перевел дух. Он вынул фонарик. Желтое пятно света поползло по сте­нам горницы, вырывая из тьмы отдельные предметы: печку-голландку, дверь, кровать... Пятно дрогнуло и замерло. На кровати кто-то зашевелился, поднял голову -- Настя. Не ис­пугалась. Легко вскочила и подошла к окну. Пашка выклю­чил фонарик. Настя откинула крючки и раскрыла раму. Из горницы пахнуло застойным сонным теплом. -- Ты что? -- спросила она негромко. "Неужели узнала?" -- подумал Пашка. Он хотел, чтоб его принимали пока за другого. Он молчал. Настя отошла от окна. Пашка снова включил фонарик. Настя направилась к двери, прикрыла ее плотнее и вернулась к окну. Пашка выключил фонарь. Настя склонилась над подоконником... Он отстранил ее и полез в горницу. -- Додумался? -- сказала Настя потеплевшим голосом. -- Ноги-то хоть вытри, Геннадий Николаевич. Пашка продолжал молчать. Сразу обнял ее, теплую, мяг­кую... Так сдавил, что у ней лопнула на рубашке тесемка. -- Ох, -- глубоко вздохнула Настя. -- Что же ты делаешь? Шальной... Пашка начал ее целовать... Настя вдруг вырвалась из его объятий, отскочила, судорожно зашарила рукой по стене, отыскивая выключатель. "Все. Конец". Пашка приготовился к худшему: сейчас она закричит, прибежит ее отец и будет его "фотографиро­вать". На всякий случай отошел к окну. Вспыхнул свет... Настя настолько была поражена, что поначалу не сообрази­ла, что стоит перед посторонним человеком в нижнем белье. Пашка ласково улыбнулся ей. -- Испугалась? Настя схватила со стула юбку, надела ее, подошла к Пашке... -- Здравствуйте, Павел Егорыч. Пашка "культурно" поклонился... И тотчас ощутил на левой щеке сухую звонкую пощечину. Он ласково посмотрел на Настю. -- Ну зачем же так, Настя? А Гена ходит, мучается по комнате. "Неужели все это серьезно?" -- думает он. Постоял у окна, подошел к столу, постоял... Взял журнал, прилег на диван. И тут вошел Пашка. -- Переживаешь? -- спросил он. Гена вскочил с дивана. -- Я не понимаю, слушай... -- начал он строго. -- Поймешь, -- прервал его Пашка. -- Любишь Настю? -- Что тебе нужно?! -- взорвался Гена. -- Любишь, -- продолжал Пашка. -- Иди -- она в маши­не сидит. -- Где сидит? -- В машине! На улице. Гена взял фонарик и пошел на улицу. -- А ко мне зря приревновал, -- грустно вслед ему сказал Пашка. -- Мне с хорошими бабами не везет. Настя сидела в кабине Пашкиной машины. Гена постоял рядом, помолчал... Сел тоже в кабину. Мол­чат. Чем нелепее ссора, тем труднее бывает примириться -- так повелось у влюбленных. А Пашка пошел на Катунь -- пожаловаться родной реке, что не везет ему с идеалом, никак не везет. Шумит, кипит в камнях река... Слушает Пашку, понима­ет и несется дальше, и уносит Пашкину тоску далеко-далеко. Жить все равно надо, даже если очень обидно. Утро ударило звонкое, синее. Земля умылась ночным дождиком, дышала всей грудью. Едет Пашка. Устал за ночь. У одной небольшой деревни подсадил хорошенькую круг­лолицую молодую женщину. Некоторое время ехали молча. Женщина поглядывала по сторонам. Пашка глянул на нее пару раз и спросил: -- По-французски не говорите? -- Нет, а что? -- Так, поболтали бы... -- Пашка закурил. -- А вы что, говорите по-французски? -- Манжерокинг! -- Что это? -- Значит, говорю. Женщина смотрела на него широко открытыми глазами. -- Как будет по-французски "женщина"? Пашка снисходительно улыбнулся. -- Это -- смотря какая женщина. Есть -- женщина, а есть -- элементарная баба. Женщина засмеялась. -- Не знаете вы французский. -- Я? -- Да, вы. -- Вы думаете, что вы говорите? Бежит машина. Блестит Катунь под нежарким осенним солнышком. -- ...А почему, как вы думаете? -- продолжается разговор в кабине. -- Скучно у нас, -- отвечает Пашка. -- Ну а кто виноват, как вы думаете? -- Где? -- Что скучно-то. Кто виноват? -- Начальство, конечно. Женщина заметно заволновалась. -- Да при чем же здесь начальство-то? Ведь мы сами иногда не умеем сделать свою жизнь интересной. Причем с мелочей начиная. Я уже не говорю о большем. Вы зайдите в квартиру к молодой женщине, посмотрите!.. Боже, чего там только нет! Думочки разные, подушечки, слоники дурацкие... Пашкиному взору представилась эта картина: думочки, сумочки, вышивки, слоники... Катя Лизунова вспомнилась (знакомая его). -- ...Кошечки, кисочки, -- продолжает женщина. -- Это же пошлость, элементарная пошлость. Неужели это трудно понять? Ведь это же в наших руках -- сделать жизнь интересной. -- Нет, если, допустим, хорошо вышито, то... почему? Бывает, вышивать не умеют, это действительно, -- вставил Пашка. -- Да все равно, все равно!.. -- загорячилась женщина. -- Поймите вы это, ради Бога! Неужели трудно поставить ка­кую-нибудь тахту вместо купеческой кровати, повесить на стенку три-четыре хорошие репродукции, на стол -- какую-нибудь современную вазу... Пашке опять представилась комната знакомой ему Кать­ки Лизуновой. Волшебством кинематографа высокая Катькина кровать сменяется низкой тахтой, срываются со стен вышивки и заменяются репродукциями картин больших мастеров, исчезают слоники... -- Поставить книжный шкаф, на стол бросить несколько журналов, торшер поставить, -- продолжает женщина. ...А в комнате Катьки Лизуновой (по команде женщины, под ее голос), продолжают происходить чудесные преобразо­вания... И вот -- кончилось преобразование. (Смолк голос жен­щины.) И сидит в комнате не то Катька, не то совсем другая жен­щина, скорей всего француженка какая-то, но похожая на Катьку. Читает. И входит в комнату сам Пашка -- в цилиндре, в черном фраке, с сигарой и с тросточкой. Раскланялся с Катькой, снял цилиндр, уселся в кресло и начали они с Катькой шпа­рить по-французски. Да так это у них все ловко получается! Пашка ей с улыбкой -- слово, она ему -- два, он ей -- слово, она ему -- два. Да все с прононсом, все в нос. -- ...Неужели все это трудно сделать? -- спрашивает жен­щина Пашку. -- Ведь я уверена, что денег для такой обста­новки потребуется не больше. Пашка с интересом посмотрел на женщину. Она ему явно нравится. -- Можно, наверно. -- Можно!.. Все можно. Сами виноваты. Это же в наших возможностях. А над русской землей встает огромное солнце. Парит пашня. Дымят далекие костры. Стелется туман. Едут Пашка с женщиной. Пашка заметил, что женщина что-то уж очень нетерпели­во стала посматривать вперед. Спросила: -- А долго нам еще ехать? -- Еще километров тридцать с гаком. Да гак -- километ­ров десять. -- Сколько? -- Женщина затосковала. Пашка понял: приспичило. Выбрал место, где тракт бли­же всего подходит к Катуни, остановил машину. -- Ну-ка, милая, возьми ведерко да сходи за водой. А я пока мотор посмотрю. -- С удовольствием! -- воскликнула женщина, взяла ведро и побежала через кустарник вниз, к реке. Пашка вни­мательно посмотрел ей вслед. Муж действительно ждал жену на тракте. Длинный, оп­рятный, с узким остроносым лицом. Очень обрадовался. Рас­терялся: не знал -- то ли целовать жену, то ли снимать чемо­даны с кузова. Запрыгнул в кузов. Женщина полезла в сумочку за деньгами. -- Сколько вам? -- Нисколько. Иди к мужу-то... поцелуйтесь хоть -- я от­вернусь. -- Пашка улыбнулся. Женщина засмеялась. -- Нет, правда, сколько? -- Да нисколько! -- заорал Пашка. -- Кошмар с этими... культурными. Другая давно бы уж поняла. Женщина пошла к мужу. Тот стал ей подавать чемоданы. Негромко стал выговари­вать: -- Почему все-таки одна приехала? Я же писал: не садись одна с шофером. Писал? -- А что тут особенного? -- тоже негромко возразила жен­щина. -- Он хороший парень. -- Откуда ты знаешь, хороший он или плохой? Что у него, на лбу написано? Хороший... Ты еще не знаешь их. Они тут не посмотрят... Пашка слышал этот разгр. Злая, мстительная сила вы­толкнула его из кабины. -- Ну-ка, плати за то, что я вез твою жену. Быстро! -- А она что, не заплатила? Ты разве не заплатила? -- Муж растерялся: глаза у Пашки были как у рассвирепевшей кошки. -- Он не взял... -- Женщина тоже растерялась. Пашка не смотрел на нее. -- Плати! -- рявкнул он. Муж поспешно сунулся в карман... Но тут же спохватился. -- А вы что кричите-то? Заплачу, конечно. Что вы кричи­те-то? Сколько? -- Два рубля. -- Что-о! Тут же только пятьдесят копеек берут! -- Два рубля!!! -- Олег! -- сказала женщина. -- Немедленно заплати ему... Заплати ему два рубля. -- Пожалуйста. -- Муж отдал Пашке два рубля. Машина рванула с места и поехала дальше. Пашка догнал Кондрата (напарника своего). Кондрат сидел со стариком хозяином, у которого он ос­тановился. Старики толковали про жизнь. Хозяин рассказы­вал: -- Да... вот так, значит. Вырастил я их, лоботрясов, шесть человек, а сейчас один остался, как гвоздь в старой плахе. Разъехались, значит, по городам. Ничего, вроде, живут, справно, а меня обида берет: для кого же я весь век горбатил­ся, для кого дом этот строил? -- Такая уж теперь наша жизнь пошла -- ничего не поде­лаешь. -- Жись эта меня не касается? -- Она всех касается, кум. -- Кхх!.. Мне вот надо бы крышу сейчас новую, а не мо­гу -- сил не хватает. А эта, лонись, приехал младший: поедем, говорит, тять, со мной. Продай, говорит, дом и поедем. Эх ты, говорю, сопля ты такая! Я сейчас кто? Хозяин. А без дома кто? Пес бездомный. -- Ты зря так... Зря. -- Нет, не зря. -- Зря. -- Ты, значит, никогда не крестьянствовал, если так рас­суждаешь. -- Я до тридцати пяти годов крестьянствовал, если хо­чешь знать. А опора сейчас -- не дом. -- А кто же? Тилифизоры ваши? Финтифлюшки разные? Тут вошел Пашка. -- Здорово, старички! Кондрат нахмурился. -- Подольше не мог? -- Все в порядке, дядя Кондрат. Кондрат хочет изобразить из себя -- перед хозяином -- наставника строгого, как бы отца. -- Шалапутничать начинаешь, Павел. Сма-атри! Я на сколько тебя отпускал? Пашка для приличия виновато наморщился. Пауза. -- Чего делал-то там? -- мягче спросил Кондрат. -- Лес возили. -- Пашка пошел переодеваться в другую комнату. -- Посиди с нами, -- пригласил хозяин. -- Мы тут как раз про вас, кобелей, разговариваем. -- Некогда, братцы, -- отказался Пашка. -- В гости иду. -- Далеко ли? -- поинтересовался Кондрат. -- К Лизуновым. -- Это кто такие? -- Тэ-э... знакомая одна... -- Расплодил ты этих знакомых!.. -- строго заметил Кон­драт. -- Переломают где-нибудь ноги-то. -- Искобелились все, -- согласно проворчал хозяин. -- А вот был бы при хозяйстве-то, небось не побежал бы сейчас к Катьке-разведенке, а копался бы дома. -- Свобода личности, чего вы хотите! -- возразил Пашка. -- Избаловала вас Советская власть, избаловала. Я бы вам показал личность! Встал бы у меня в пять часов и работал бы, сукин сын, допоздна, пока солнце не сядет. Вот тогда не до Катьки было бы. Тут вошла хозяйка. Закудахтала... -- Кум! Здравствуй, кум! -- Марфынька, -- заныл старик хозяин. -- Однако ж где-то было ведь у нас... кхэ... -- Чего "было"? Чего закряхтел?.. -- Было же где-то... Нам бы с кумом -- по махонькой. -- Э-эх... Ладно, для кума... -- Давай, давай... Лизуновы ужинали. -- Приятного аппетита! -- сказал Пашка. -- Садись с нами, -- пригласил хозяин. -- Спасибо. -- Пашка присел на припечке. -- Только что из-за стола. Катя поспешно дохлебала, встала. Прошли в горницу. -- Ты что? Пашка смотрел на Катерину. Стоит -- молодая еще, а уже намучилась, накричалась на своем веку, устала. -- Так... зашел попроведать. Пашка натянуто улыбнулся, стало жалко Катьку. -- Опять в командировку, что ль? -- Катерина угасла. -- Ага. -- Надолго? -- Да нет. -- Ну, садись. Пашка присел на крашеный табурет. -- Как живешь-то? -- спросил он. -- Ничего. Какая моя жизнь? Кукую. -- Катерина тоже присела на высокую свою кровать, невесело задумалась. -- Не сошлась с мужем-то? -- Не сошлась. -- Что он сейчас делает-то? -- Пьет. Что ему еще делать. -- Мдэ... На танцы пойдем вечером? Катька удивленно посмотрела на Пашку, усмехнулась. -- Легко вам, ребятам: тридцать лет -- вы все еще по тан­цулькам бегаете. Даже завидки берут. -- А тебе кто запрещает? -- Куда же я на танцы попрусь? Ты что? Совесть-то есть у меня? -- Серость, -- сказал Пашка. -- Серость или нет, а мои танцы кончились, Паша. -- Ну, тогда я в гости приду попозже. Мм? -- Зачем? -- В гости! -- Как же ты придешь? Что, я одна, что ль? -- А чего они тебе? Ты на них -- ноль внимания. -- Ноль внимания... -- Ну, выйди тогда. В садик. Попозже. Мм? -- А для чего? Пашка ответил не сразу. Действительно -- для чего? -- А я откуда знаю? Так просто. Тоскливо ж тебе одной-то. И мне тоскливо. -- Тоскливо, верно. -- Ну и вот! -- Думаешь, нам веселее будет? Вдвоем? -- Не знаю. Не ручаюсь. -- Нет, не будет нам веселее. Так это... самообман. Не бу­дет веселее. -- Ну, ты сильно-то не унывай. -- Я и не унываю. -- Взяла бы да снова замуж вышла, раз такое дело. Катерина усмехнулась. -- Бери. Пойду. -- Вот и выходи. Сегодня потолкуем. -- Пашка сам не ждал, что так брякнет. -- Перестань ты, болтало! -- рассердилась Катерина. -- Зачем пришел-то? -- Некультурная ты, Катерина. Темнота. -- Ох, батюшки!.. Давно культурным-то таким стал? -- Что это, например, такое? -- Пашка подошел к слони­кам, взял пару самых маленьких. -- Для чего, спрашивается? Для счастья? Или олень вот этот... -- Пашка презрительно прищурился на оленя. (Олень, кстати, ему нравился.) -- Это же... пошлость! В горнице как в магазине. Мой тебе совет: выкинь все это, пока не поздно. Катерина удивленно слушала Пашку. А Пашку неудер­жимо повело. -- Вы сами, Катька, виноваты во всем: обвиняете ребят, что они за городскими начинают приударять, а вас забывают. А нет, чтобы подумать: а почему так? А потому, что город­ские интереснее вас. С ней же поговорить и то тянет. Наша деревенская -- она, может, в десять раз красивше ее, а как нарядится в какой-нибудь малахай -- черт не черт и дьявол не такой. Нет, чтобы подтянуть все на себе да пройтись по улице весело, станцевать, спеть... Нет, вы лучше будете се­мечки проклятые лузгать да сплетничать друг про дружку. Ммх, эти сплетни!.. -- Пашка, стиснув зубы, крутнул голо­вой. -- Бросать это надо к чертовой матери -- эти сплетни. Ты делай вид, что ничего не знаешь. Не твое дело, и все. А то ведь пойдешь с иной, и вот она начинает тебе про своих же подружек: ля-ля-ля... Все плохие, она одна хорошая. Бросать надо эту моду. -- Ты что, с цепи сорвался? -- спросила Катерина. -- Ну вот, пожалуйста, сразу по лбу: "С цепи сорвался?" А ты бы сейчас спросила меня с улыбкой: "В чем дело, Пав­лик?" -- Пошел к дьяволу!.. Приперся нотации тут читать. Мне без них тошно. -- А ты перебори себя. Тебе тошно, а ты улыбайся. Вот тогда будешь интересная женщина. Ходи, вроде тебя ни одна собака сроду не кусала: голову кверху, грудь вперед. И улыбайся. Но громко не хохочи -- это дурость. А когда ты идешь вся разнесчастная, то тебя жалко, и все. Никакой охоты нету к тебе подходить. -- Ну и не подходи. Я и не прошу никого, чтобы ко мне подходили, пошли вы все к чертям, кобели проклятые. Ты зачем приперся? Тебе чего от меня надо? Думаешь, не знаю? Знаю! А туда же -- "некультурная". Так иди к своим культур­ным. Или не шибко они тебя принимают, культурные-то? -- Никакого сдвига в человеке! -- горько воскликнул Пашка. -- Как была Катя Лизунова, так и осталась. Я ж тебе на полном серьезе все говорю. Ничего мне от тебя не надо! -- Я тебе тоже на полном серьезе: пошел к черту! Куль­турный нашелся. Уж чья бы корова мычала, а твоя бы молча­ла. Культурный -- по чужим бабам шастать. Наверно, уж весь Чуйский тракт охватил? -- Я от тоски, -- возразил Пашка. -- Я нигде не могу идеал найти. -- Вот когда найдешь, тогда и читай ей свои нотации. По воскресеньям. А мне они не нужны. Ясно? Выметывайся от­сюда, культурный! Чего ты с некультурными разговарива­ешь? -- Знаешь, как я вас всех называю? -- сказал Пашка. -- "Дайте мужа Анне Заккео". Мне вас всех жалко, дурочка. -- От дурачка слышу. Уходи, а то огрею чем-нибудь по загривку-то -- враз жалеть перестанешь. -- Эхх, -- вздохнул Пашка. И вышел. Над деревней, в глухом теплом воздухе, висел несуетли­вый вечерний гомон: мычали коровы, скрипели колодцы, переговаривались через ограды люди. Где-то стыдливо всхлип­нула гармонь и смолкла. Пашка шел к дому, где они остановились с Кондратом на постой. Хозяин и Кондрат спали уже -- "нафилософствовались" давеча. Хозяйка ворожила на картах. И ее тоже беспокоила судь­ба сынов, которые разъехались по белому свету. -- Что там слышно? Вы вот в разных местах бываете -- война-то будет или нет? -- спросила она. -- Не будет, -- уверенно сказал Пашка. -- Не дадут. -- Господи, хоть бы не было. В народе тоже не слышно. А то ведь перед войной-то всякие явления бывают. -- Какие явления? -- полюбопытствовал Пашка, попивая молоко. -- Вот перед той-то войной -- явление было. -- Какое? -- А вот едет шофер сверху откуда-то, с гор, и подъезжает к одному месту... А место это -- как выезжать в Долину Сво­боды... -- Знаю, -- сказал Пашка. -- Вот. Выезжает из лесочка-то, глянь: впереди баба сто­ит. Голая. Подняла руку. Шофер маленько оробел. Останав­ливается. Подходит она к нему и говорит: "На, говорит, тебе двадцать рублей..." -- По новым деньгам, что ли? -- встрял Пашка. -- По каким "по новым"? Дело-то до войны было, как раз перед войной. -- Так. -- "...На, говорит, тебе двадцать рублей и купи мне на платье белой материи. Когда, говорит, поедешь назад, я тебя здесь встречу. Только смотри, говорит, купи -- вишь, я голая вся". Ну, шофер что, взял. "Ладно, говорит, куплю". -- "Толь­ко смотри -- не забудь", -- она-то ему еще раз. И ушла. В лес. Едет шр. Приехал на свою базу какую-то... -- На автобазу. -- Ну. И расскажи этот случай товарищам своим. Те его -- на смех. "Пойдем, говорят, пропьем лучше эти день­ги". Тот шофер-то махнул рукой, пошел и пропил эти деньги. Да. А когда назад-то ехать стал -- струсил. "Боюсь, гово­рит, хоть убейте". Пошел к жене, рассказал ей все. Та -- ру­гать его. Ну, поругала, поругала, а деньги дала. Да. Купил шофер белую материю, опять заехал на свою базу. Ну, двое поехали с ним -- чтобы убедиться: есть такая баба или нет. Едут. Не доезжая до того места с версту, эти два шофера поснули убойным сном. Спят, и все. Уж тот шофер, который материю-то вез, толкал их, толкал их, бил даже -- ничего не помогает, спят. Делать нечего -- надо ехать. Поехал. Доезжа­ет до того места -- баба ждет его. "Купил?" -- спрашивает. "Купил". -- "Спасибо". Взяла материю. А потом поглядела на шофера и спрашивает: "Ты зачем же мои деньги-то про­пил?" Тот молчит. Она так тихонечко засмеялась и говорит: "Ну ладно, они ведь деньги-то не мои, а ваши. А вот этих за­чем с собой взял? -- показывает на двух сонных. -- Испугал­ся?" Опять засмеялась и ушла в лес. Отъехал шофер с пол­версты, те двое проснулись... Пашка крепко спит. -- Спит, -- сказала старуха. -- Рассказывай им. ...Едет Пашка по тракту. Подъезжает он к тому месту, где тракт выходит из гор в Долину Свободы, глядь: впереди стоит какая-то женщина. Руку подняла. А сама вся в белом, в ка­кой-то простыне. Остановился он. Подходит женщина -- а это Настя Платонова. -- Здравствуй, Павлик. Пашка очень удивился. -- Ты чего тут? А она ему так грустно-грустно: -- Да вот тебя жду. -- Что, опять с инженером поругались? -- Нет, Павлик. На вот тебе двадцать рублей, купи мне белой материи на платье -- вишь, я какая. -- А сама смотрит, смотрит на Пашку. -- А зачем тебе белое-то? Ты что, замуж вы... -- Павел! А Павел, -- будит старушка Пашку. -- Павел!.. Пашка проснулся. -- Я что, заснул, что ли? -- Заснул. -- Ох ты... фу! А чем кончилась история-то? -- А-а, интересно? -- Привез он ей материи-то? -- Привез. Привез, отдал ей, а она спрашивает: "Зачем же ты, говорит, мои деньги-то пропил?.." -- Так откуда она узнала, что он деньги-то пропил? -- Так разве ж это простая баба была! -- изумилась ста­рушка. -- Это же смерть по земле ходила -- саван себе иска­ла. Вот вскоре после этого и война началась. Она, она, ма­тушка, ходила... Пашка откровенно зевнул. -- Ну-ка, ложись спать, -- спохватилась старушка. -- Вам завтра вставать рано. Пашка лег и сразу уснул. И опять звонкое синее утро. Выехали с проселка на тракт две машины -- Кондрат и Пашка. Кондрат -- впереди. Едут. Кондрат задумчив. Пашка не выспался, усиленно курит, чтобы прогнать дремоту. Впереди, близ дороги, большой серый валун. На нем что-то написано. Поравнявшись с камнем, Кондрат остановился. Паш­ка -- тоже. Вышли из кабин, прихватив каждый по бутылке пива из-под сидений. Пошли к камню. На камне написано: "Тут погиб Иван Перетягин. 4.5.62 г.". Кондрат и Пашка сели на камень, раскрыли бутылки (во­круг камня много валяется бутылок из-под пива), отпили. -- Сколько ему лет было? -- спросил Пашка. -- Ивану? Лет тридцать пять -- тридцать восемь. Хоро­ший был парень. Пауза. Еще отпили из бутылки. Молчат. Долго молчат. Думают. -- Слышь, Павел, -- сказал Кондрат, -- помнишь, ты го­ворил насчет этой... -- Тетки Анисьи? -- Ну. -- Надумал? -- Черт ее знает... -- Кондрат мучительно сморщился. -- Не знаю. Колебаюсь. -- А чего тут колебаться? Сейчас заедем к ней и потолку­ем. Сколько бобылем-то жить! -- Надоело, вообще-то... -- А мне, думаешь, не надоело? Как только найду идеал, с ходу фотографируюсь. А у тетки Анисьи и домик хороший, и хозяйство. Я к вам заезжать буду, в баню с тобой ходить будем, пузырек раздавим после баньки... Благодать! Кондрат задумчиво, можно сказать, мечтательно улыба­ется. Но сдержанно. -- Ты хорошо ее знаешь? -- Два года к ней заезжаю. -- А вдруг она скажет: "Вы что!" -- Да она мне все уши прожужжала: "Найди, говорит, мне какого-нибудь пожилого одинокого, пускай, мол, здесь жи­вет... Вдвоем-то легче". -- Да? -- Конечно! Чего тут колебаться? Она баба умная, хозяй­ственная... Ты там будешь сыт, пьян и нос в табаке. -- Ну, я же тоже не с голыми руками приду. Мы ж зараба­тываем как-никак. Потом... на книжке у меня малость имеет­ся... Так что... -- Вы будете как у Христа за пазухой жить! -- Черт ее... -- Кондрат опять мечтательно улыбнулся. -- Охота, действительно, так вот приехать, натопить баню, по­париться как следует. Шибко уж надоело по этим квартирам. -- Что ты! -- воскликнул Пашка, поддакивая. -- Разбередил мне вчера душу этот кум, язви его. В дерев­не ведь... это... хорошо! Встанешь чуть свет -- еще петухи не орали, идешь на речку... Тихо. Спят все. А ты идешь и дума­ешь: "Спите, спите -- проспите все царство небесное: красо­та ж вокруг!" А от речки туман подымается. Я рыбачить ужас­но люблю. Купил бы лодку... -- Можно с мотором! -- Можно, ага. -- Я бы приехал к тебе в гости, мы бы заплыли с тобой на острова, порыбачили бы, постреляли, а вечером разложили бы костерчик, сварили бы уху, пузырек раздавили... Кондрат улыбается. -- Ага, я тоже люблю на островах. Ночь, тихо, а ты ле­жишь, думаешь об чем-нибудь. Думать шибко люблю. -- А костер потрескивает себе, угольки отскакивают. Я то­же думать люблю. -- Речка шумит в камушках. -- Можно баб с собой взять! -- Нет, баб лучше не надо, они воды боятся, визжат, -- возразил Кондрат. -- Вообще -- правильно, -- легко согласился Пашка. -- И насчет пузырька -- не дадут. Тетка Анисья, женщина лет под пятьдесят, сухая, жилис­тая, с молодыми хитрыми глазами, беспокойная. Завидев из окна гостей, моментально подмахнула на стол белую камчатную скатерть, крутнулась по избе -- одернула, поправила, подвинула... И села к столу как ни в чем не бывало. Сказала сама себе: -- Пашка-то... правда, однако, кого-то привез. Пашка вошел солидный. -- Здорово ночевала, тетка Анисья! -- сказал. -- Здрасте, -- скромно буркнул Кондрат. -- Здрасте, здрасте, -- приветливо откликнулась тетка Анисья, а сама ненароком зыркнула на Кондрата. -- Давно чего-то не заезжал, Паша. -- Не случалось все... кхм! Вот познакомься, тетка Ани­сья. Это мой товарищ -- Кондрат Степанович. -- Мгм. -- Тетка Анисья кивнула головкой и собрала губы в комочек. (Очень приятно, мол.) А Кондрат осторожно кашлянул в ладонь. -- Вот, значит, приехали мы... -- продолжал Пашка, но тетка Анисья и Кондрат оба испуганно взглянули на него. Пашка понял, что слишком скоро погнал дело... -- Заехали, значит, к тебе отдохнуть малость, -- сполз Пашка с торжест­венного тона. -- Милости просим, милости просим, -- застрекотала Анисья. -- Может, чайку? -- Можно, -- разрешил Пашка. Анисья начала ставить самр. Пашка вопросительно поглядел на Кондрата. Тот страдальчески сморщился. Пашка не понял: отчего? Оттого ли, что не нравится "невеста", или оттого, что он неумело взялся за дело? -- Как живешь, тетка Анисья? -- Живем, Паша... ничего вроде бы. -- Одной-то небось тяжело? -- издалека начал Пашка. -- Хе-хе, -- неловко посмеялась Анисья. -- Знамо дело. Кондрат опять сморщился. Пашка недоуменно пожал плечами. Даже губами спро­сил: "Что?" Кондрат безнадежно махнул рукой. Пашка рассердился: как ни начни, все не нравится. -- Самогон есть, тетка Анисья? -- пошел он напрямик. Кондрат удовлетворенно кивнул головой. -- Да вроде был где-то. Вы с машинами-то... ничего? -- Ничего. Мы по маленькой. Анисья вышла в сенцы. И, как по команде, сразу тороп­ливо заговорили Кондрат и Пашка. -- В чем дело, дядя Кондрат? -- Что ж ты сразу наобум Лазаря начинаешь? Ты... давай посидим, по... -- Да чего с ней сидеть-то? -- Тьфу!.. Ну кто же так делает, Павел? Ты... давай поси­дим... -- А вообще-то, как она тебе? Ни... Вошла Анисья. -- Ведро-то какое стоит! Благодать Господня. В огороде так и прет, так и прет все. -- Анисья поставила на стол гра­фин с самогоном. -- Прет, говоришь? -- переспросил Пашка, трогая гра­фин. -- Прет, прямо сердце радуется. -- Садись, дядя Кондрат. -- Садитесь, садитесь... Давайте к столу. У меня, правда, на стол-то шибко нечего выставить. -- Ничего-о, -- сказал Кондрат. -- Что мы сюда, пиро­вать приехали? -- Счас огурчиков вам порежу, капустки... -- хлопотала Анисья, сама все нет-нет да глянет на Кондрата. -- Значит, хорошо живешь, тетя Анисья? -- опять спро­сил Пашка. -- Здоровьишко как? -- Бог милует, Паша. -- Самое главное. Так... Ну что, дядя Кондрат?.. Сфото­графируем по стаканчику? -- По стаканчику -- это можно, -- рассудил Кондрат. Анисья поставила на стол огурцы, помидоры, нарезала ветчины. Присела с краешку сама. -- Тебе налить, тетка Анисья? -- Немного!.. С наперсток! Пашка разлил по стаканам. -- Ну... радехоньки будем! Выпили. Некоторое время мужики смачно хрустели огурцами, рвали зубами розоватое сало. Молчали. -- Замуж-то собираешься выходить, тетка Анисья? -- ляпнул Пашка. Анисья даже слегка покраснела. -- Господи-батюшки!.. Да ты что это, Павел? Ты с чего это взял-то? Теперь Пашка очень удивился. -- Привет! Так ты же сама говорила мне! Кондрат готов был сквозь землю провалиться. -- Ну и балаболка ты, Павел, -- сказал он с укоризной. -- Ешь лучше. -- Жельтмены! -- воскликнул Пашка. -- Я вас не пони­маю! Мы же зачем приехали? -- Тьфу! -- Кондрат горько сморщился и растерянно по­глядел на Анисью. Анисье тоже было не по себе, но она женским хитрым умом своим нашлась, как вывернуться из того трудного по­ложения, куда их загнал Пашка. Она глянула в окно и вдруг всплеснула руками. -- Матушки мои! Свиньи-то! Свиньи-то! В огороде! -- И вылетела из избы. -- Все! -- Кондрат встал и бросил на стол вилку. -- По­ехали! Не могу больше: со стыда лопну. Ты что же это со мной делаешь-то? -- Спокойно, дядя Кондрат! -- невозмутимо сказал Паш­ка. -- Я в этих делах опытный. Если мы разведем туг кани­тель, то будем три дня ездить и ничего не добьемся. Надо с ходу делать нокаут. Понял? -- Да что же ты меня позоришь-то так на старости лет! Вить мне не тридцать, чтобы нокауты твои дурацкие делать. -- Ничего, -- успокоил Пашка, -- сперва неловко, потом пройдет. Спокойствие, только спокойствие. Нам нельзя ждать милости от природы. Садись. Давай еще по махонькой. Что тут позорного? Ты говоришь "позор". Мы же не воруем. -- По-другому как-то делают люди... Язви ее, прямо хоть со стула падай. -- Глянется она тебе? -- Да ничего вроде... -- Кондрат сел опять к столу. -- Живая вроде бабенка. -- Все! -- Пашка сделал жест рукой. -- Наша будет! -- Но ты все-таки полегче, Павел, ну тя к шутам. -- А ты посмеивайся надо мной, -- посоветовал Паш­ка. -- Вроде бы я -- дурачок. А с дурачка взятки гладки. -- Ну а как она-то? Как думаешь? Может, возьмет потом да скажет: "Вы что?" -- О-о, мне эти фраера! -- изумился Пашка. -- Да ты ви­дишь, она с тебя глаз не спускает. -- Ты хаханьки тут не разводи! -- разозлился Кондрат. -- Тебя дело спрашивают. -- А что ты спрашиваешь, я никак не пойму? -- Вот мы ей счас скажем, что... это... ну, мол, согласная? А она возьмет да скажет: "Вы что". Она же сказала тебе, что, мол, ты что, Павел, когда это я замуж собиралась? -- О-о, -- застонал Пашка, -- о наивняк! Ты же совсем не знаешь женщин! Женщины -- это сплошной кор. Давай, быстро хлопнули, потом, пока она выгоняет свиней, я тебе прочитаю лекцию про женщин. -- Хватит "хлопать", а то нахлопаешься. -- Начнем со свиней, -- заговорил Пашка, встал из-за стола и стал прохаживаться по избе -- ему так легче было по­дыскивать нужные слова. -- Вот она сейчас побежала выго­нять свиней. Так? -- Ну. -- Вопрос: каких свиней? -- Не выпендривайся, Пашка. -- Нет, нет, каких свиней? -- Ну... обыкновенных... белых. Грязные они бывают... Пошел ты к черту! Дурака ломает тут... -- Стопинг! Мы пришли к главному: она побежала выго­нять свиней, а... что? -- Что? -- Вопрос: она побежала... -- Тьфу! Трепач! Пирамидон проклятый! -- Внимание! Женщина побежала выгонять свиней из огорода, а никаких свиней нету! -- Пашка торжественно поднял руку. -- Что и требовалось доказать. Она притворилась, что в огороде свиньи. Значит, она притворилась, когда сказа­ла: "Что ты, Паша, я не собираюсь замуж". Потому что она мне самому говорила: "Найди, -- мол, -- какого-нибудь по­жилого". А когда я, как жельтмен, привез ей пожилого, она начинает ломаться, потому что она -- женщина, хоть и ста­рая. Женщина -- это стартер: когда-нибудь да подведет. -- Ни хрена ты сам не знаешь -- трепешься только. -- Я? Не знаю? -- Не знаешь. -- Я женский вопрос специально изучал, если хочешь знать. Когда в армии возил генерала, я спер у него из библи­отеки книгу: "Мужчина и женщина". И там есть целая глава: "Отношения полов среди отдельных наций". И там написа­но, что даже индусы, напрр... Вошла Анисья. Пожаловалась: -- Ограда вся прохудилась -- свиньи так и прут, так и прут в огород. Наказание Господнее. Пашка перестал ходить, постоял, подумал, что-то решил. -- Тетка Анисья... -- Аиньки, Паша. -- Выйдем с тобой на пару слов... -- Хе-хе, -- посмеялась Анисья, -- чудной ты парень, ей-Богу. Ну пойдем, пойдем... Вышли. Несколько минут их не было. Кондрат сидел не­подвижно за столом, смотрел в одну точку. Вошел Пашка. -- Дядя Кондрат, мы в полном порядке. Первое: она, ко­нечно, согласная. Хороший, говорит, мужик, сразу видно. Второе: я сейчас поеду, а вы останетесь тут... Потолкуйте. В совхозе я скажу, что ты стал на дороге -- подшипники ме­няешь. К вечеру, мол, будет. Вечером ты приедешь. Третье: налей мне семьдесят пять грамм, и я поеду. -- Ты ничего тут не... это... не придумал? -- спросил Кон­драт. -- Нет, нет. -- Что-то мне... страшновато, Павел, -- признался Кон­драт. -- Войдет, а чего я ей скажу? -- Она сама чего-нибудь скажет. Наливай ноль семьдесят пять килограмма... -- Пить хватит -- поедешь. Пашка подумал и согласился. -- Правильно. Мы лучше в совхозе наверстаем. -- Боязно мне, Пашка, -- опять сказал Кондрат, -- не по себе как-то. -- В общем, я поехал. Гудбай! -- Пашка решительно вы­шел. Через минуту вошла Анисья с тарелкой соленых помидо­ров. -- Ведро-то какое стоит! Благодать Господня! -- загово­рила она. -- Да-а, -- согласился Кондрат. -- Погода прямо как на заказ. На хмелесовхозе, куда приехал Пашка, он сперва потре­пался с бабами, собиравшими хмель... Потом нашел дирек­тора. -- А где другой? -- спросил тот, заглянув в Пашкину пу­тевку. -- У него подшипники поплавились -- меняет, -- сказал Пашка. -- А ты шибко устал? -- Нет. А что? -- Надо бы поехать на нефтебазу -- горючее получить. Я свои машины все раскидал, а у нас горючее кончается... -- Сфотографировано, -- сказал Пашка. -- Что? -- не понял дирер. -- Будет сделано. День был тусклый, теплый. Дороги раскисли после дож­дя, колеса то и дело буксовали. Пашка, пока доехал до храни­лища, порядком умаялся. Бензохранилище -- целый городок, строгий, стройный, однообразный, даже красивый в своем однообразии. На пло­щади гектара в два аккуратными рядами стоят огромные се­ребристо-белые цистерны -- цилиндрические, квадратные. Пашка подъехал к конторе, поставил машину рядом с другими и пошел оформлять документы. И тут -- никто потом не мог сказать, как это случилось, почему, -- низенькую контору озарил вдруг яркий свет. В конторе было человек шесть шоферов, две девушки за столами и толстый мужчина в очках (тоже сидел за столом). Он и оформлял бумаги. Свет вспыхнул сразу. Все на мгновение ошалели. Стало тихо. Потом тишину эту, как бичом, хлестнул чей-то вскрик на улице: -- Пожар! Шарахнули из конторы... Горели бочки на одной из машин. Горели как-то злове­ще, бесшумно, ярко. Люди бежали от машин. Пашка тоже побежал вместе со всеми. Только один толс­тый человек (тот, который оформлял бумаги), отбежав не­много, остановился. -- Давайте брезент! Э-э!.. -- заорал он. -- Куда вы?! Успе­ем же!.. Э-э! -- Бежи -- сейчас рванет! Бежи, дура толстая! -- крикнул кто-то из шоферов. Несколько человек остановились. Остановился и Пашка. -- Сча-ас... Ох и будет! -- послышался сзади чей-то голос. -- Добра пропадет сколько! -- ответил другой. Кто-то заматерился. Все ждали. -- Давайте брезент! -- непонятно кому кричал толстый мужчина, но сам не двигался с места. -- Уходи! -- опять крикнули ему. -- Вот ишак. Что тут брезентом сделаешь? "Брезент"... Пашку точно кто толкнул сзади. Он побежал к горящей машине. Ни о чем не думал. Видел, как впереди, над маши­ной, огромным винтом свивается белое пламя. Не помнил Пашка, как добежал он до машины, как включил зажигание, даванул стартер, "воткнул" скорость -- человеческий механизм сработал точно. Машина рванулась и, набирая скорость, понеслась прочь от цистерн и от других машин с горючим. ...Река была в полукилометре от хранилища! Пашка пра­вил туда, к реке. Машина летела по дороге, ревела... Горящие бочки гро­хотали в кузове, Пашка закусил до крови губу, почти лег на штурвал... В палате, куда попал Пашка, лежало еще человек семь. Большинство лежало, задрав кверху загипсованные ноги. Пашка тоже лежал, задрав кверху левую ногу. Около него сидел тот самый человек с нефтебазы, кото­рый предлагал брезентом погасить пламя. -- Сколько лежать-то придется? -- спросил толстый. -- Не знаю. С месяц, наверно, -- ответил Пашка. -- Перелом бедренной кости? -- спросил один белобры­сый паренек (он лежал, задрав сразу обе ноги. Лежал, видно, долго, озверел и был каждой бочке затычка). -- А сто суток не хочешь? Быстрые все какие... -- Ну, привет тебе от наших ребят, -- продолжал толс­тый. -- Хотели прийти сюда -- не пускают. Меня как проф­орга и то еле пропустили. Журналов вот тебе прислали... -- Мужчина достал из-за пазухи пачку журналов. -- Из газеты приходили, расспрашивали про тебя... А мы и знать не знаем, кто ты такой. Сказали, что придут сюда. -- Это ничего, -- сказал Пашка самодовольно. -- Я им тут речь скажу. -- "Речь"? Хэх!.. Ну, ладно, поправляйся. Будем заходить к тебе в приемные дни -- я специально людей буду выделять. Я бы посидел еще, но на собрание тороплюсь. Тоже речь надо говорить. Не унывай. -- Ничего. Профорг пожал Пашке руку, сказал всем "до свидания" и ушел. -- Ты что, герой, что ли? -- спросил Пашку один "ходя­чий", когда за профоргом закрылась дверь. Пашка некоторое время молчал. -- А вы разве ничего не слышали? -- спросил он серьез­но. -- Должны же были по радио передавать. -- У нас наушники не работают. -- Белобрысый щелкнул толстым пальцем по наушникам, висевшим у его изголовья. Пашка еще немного помолчал. И ляпнул: -- Меня же на Луну запускали. У всех вытянулись лица, белобрысый даже рот приот­крыл. -- Нет, серьезно? -- Конечно. Кха! -- Пашка смотрел в потолок с таким видом, как будто он на спор на виду у всех проглотил топор и ждал, когда он переварится, -- как будто он нисколько не сомневался в этом. -- Врешь ведь? -- негромко сказал белобрысый. -- Не веришь -- не верь, -- сказал Пашка. -- Какой мне смысл врать? -- Ну и как же ты? -- Долетел до половины, и горючего не хватило. Я прыг­нул. И ногу вот сломал -- неточно приземлился. Первым очнулся человек с "самолетом". -- Вот это загнул! У меня ажник дыхание остановилось. -- Трепло, -- сказал белобрысый разочарованно. -- Я ду­мал -- правда. -- А как это ты на парашюте летел, если там воздуха нету? -- спросил "ходячий". -- Затяжным. -- А кто это к тебе приходил сейчас? -- спросил человек с "самолетом". -- По-моему, я его где-то... Тут в палату вошли старичок доктор с сестрами и с ними молодая изящная женщина в брюках, маленькая, в громад­ном свитере -- "странная и прекрасная". Доктор подвел девушку к Пашке. -- Вот ваш герой. Прошу любить. -- Вы будете товарищ Колокольников? -- Я, -- ответил Пашка и попытался привстать. -- Лежите, лежите, что вы! -- воскликнула девушка, под­ходя к Пашкиной койке. -- Я вот здесь присяду немножко. Можно? -- Боже мой! -- сказал Пашка и опять попытался сдви­нуться на койке. Девушка села на краешек белой плоской койки. -- Я из городской молодежной газеты. Хочу поговорить с вами. Белобрысый перестал хохотать, смотря то на Пашку, то на девушку. -- Это можно, -- сказал Пашка и мельком глянул на бе­лобрысого. Тот начал теперь икать. -- Как вы себя чувствуете? -- спросила девушка, раскла­дывая на коленях большой блокнот. -- Железно, -- сказал Пашка. Девушка улыбнулась, внимательно посмотрела на него. Пашка тоже улыбнулся и подмигнул ей. Девушка опустила глаза к блокноту. -- Для начала... такие... формальные вопросы: откуда ро­дом, сколько лет, где учились... -- Значит, так... -- начал Пашка, закуривая. -- А потом я речь скажу. Ладно? -- Речь? -- Да. -- Ну... хорошо... Я могу потом записать. В другой раз. -- Значит, так: родом я из Суртайки -- семьдесят пять ки­лометров отсюда. А вы сами откуда? Девушка весело посмотрела на Пашку, на других больных; все, притихнув, смотрели на нее и на Пашку, слушали. Белобрысый икал. -- Я из Ленинграда. А что? -- Видите ли, в чем дело, -- заговорил Пашка, -- я вам могу сказать следующее... Белобрысый неудержимо икал. -- Выпей воды! -- обозлился Пашка. -- Я только что пил -- не помогает, -- сказал белобры­сый, сконфузившись. -- Значит, так... -- продолжал Пашка, затягиваясь папи­роской. -- О чем мы с вами говорили? -- Где вы учились? -- Я волнуюсь, -- сказал Пашка (ему не хотелось гово­рить, что он окончил только пять классов). -- Мне трудно го­ворить. -- Вот уж никогда бы не думала! -- воскликнула девуш­ка. -- Неужели вести горящую машину легче? -- Видите ли... -- опять напыщенно заговорил Пашка, потом вдруг поманил к себе девушку и негромко, так, чтобы другие не слышали, доверчиво спросил: -- Вообще-то, в чем дело? Вы только это не пишите. Я что, на самом деле подвиг совершил? Я боюсь, вы напишете, а мне стыдно будет перед людями. "Вон, -- скажут, -- герой пошел!" Народ же знаете какой... Или -- ничего, можно? Девушка тоже засмеялась... А когда перестала смеяться, некоторое время с интересом смотрела на Пашку. -- Нет, это ничего, можно. Пашка приободрился. -- Вы замужем? -- спросил он. Девушка растерялась. -- Нет... А, собственно, зачем вам это? -- Можно я вам письменно все опишу? А вы еще раз за­втра придете, и я вам отдам. Я не могу, когда рядом икают. -- Что я, виноват, что ли? -- сказал белобрысый и опять икнул. Девушку Пашкино предложение поставило в тупик. -- Понимаете... я должна этот материал дать сегодня. А завтра я уезжаю. Просто не знаю, как нам быть. А вы ко­ротко расскажите. Значит, вы из Суртайки. Так? -- Так. -- Пашка скис. -- Вы, пожалуйста, не обижайтесь на меня, я ведь тоже на работе. -- Я понимаю. -- Где вы учились? -- В школе. -- Где, в Суртайке же? -- Так точно. -- Сколько классов кончили? Пашка строго посмотрел на девушку. -- Пять. Неженатый. Не судился еще. Все? -- Что вас заставило броситься к горящей машине? -- Дурость. Девушка посмотрела на Пашку. -- Конечно. Я же мог подорваться, -- пояснил тот. Девушка задумалась. -- Хорошо, я завтра приду к вам, -- сказала она. -- Толь­ко я не знаю... завтра приемный день? -- Приемный день в пятницу, -- подсказал "ходячий". -- А мы сделаем! -- напористо заговорил Пашка. -- Тут доктор добрый такой старик, я его попрошу, он сделает. А? Скажем, что ты захворала, бюллетень выпишет. -- Приду. -- Девушка улыбнулась. -- Обязательно приду. Принести чего-нибудь? -- Ничего не надо! Меня профсоюз будет кормить. -- Тут хорошо кормят, -- вставил белобрысый. -- Я уж на что -- вон какой, и то мне хватает. -- Я какую-нибудь книжку интересную принесу. -- Книжку -- это да, это можно. Желательно про любовь. -- Хорошо. Итак, что же вас заставило броситься к ма­шине? Пашка мучительно задумался. -- Не знаю, -- сказал он. И виновато посмотрел на де­вушку. -- Вы сами напишите что-нибудь, вы же умеете. Что-нибудь такое... Пашка покрутил растопыренными пальцами. -- Вы, очевидно, подумали, что если бочки взорвутся, то пожар распространится дальше -- на цистерны. Да? -- Конечно! Девушка записала. -- А ты же сказала, что уезжаешь завтра. Как же ты при­едешь? -- спросил вдруг Пашка. -- Я как-нибудь сделаю. В палату вошел дор. -- Девушка, милая, сколько вы обещали пробыть? -- спро­сил он. -- Все, доктор, ухожу. Еще два вопроса... Вас зовут Павлом? -- Колокольников Павел Егорыч. -- Пашка взял руку де­вушки, посмотрел ей прямо в глаза. -- Приди, а? -- Приду. -- Девушка ободряюще улыбнулась. Огляну­лась на доктора, нагнулась к Пашке и шепнула: -- Только бюллетень у доктора не надо просить. Хорошо? -- Хорошо. -- Пашка ласково, благодарно смотрел на де­вушку. -- До свиданья. Поправляйтесь. До свиданья, товарищи! Девушку все проводили добрыми глазами. Доктор подошел к Пашке. -- Как дела, герой? -- Лучше всех. -- Дай-ка твою ногу. -- Доктор, пусть она придет завтра, -- попросил Пашка. -- Кто? -- спросил дор. -- Корреспондентка? Пусть приходит. Влюбился, что ли? -- Не я, а она в меня. Смешливый доктор опять засмеялся. -- Ну, ну... Пусть приходит, раз такое дело. Веселый ты парень, я погляжу. Он посмотрел Пашкину ногу и ушел в другую палату. -- Думаешь, она придет? -- спросил белобрысый Пашку. -- Придет, -- уверенно сказал Пашка. -- За мной не та­кие бегали. -- Знаю я этих корреспондентов. Им лишь бы расспро­сить. Я в прошлом году сжал много, -- начал рассказывать белобрысый, -- так ко мне тоже корреспондента подослали. Я ему три часа про свою жизнь рассказывал. Так он мне даже пол-литра не поставил. Я, говорит, не пьющий, то-се -- на­чал вилять. Пашка смотрел в потолок, не слушал белобрысого. Думал о чем-то. Потом отвернулся к стене и закрыл глаза. -- Слышь, друг! -- окликнул его белобрысый. -- Спит, -- сказал человек с "самолетом". -- Не буди, не надо. Он на самом деле что-то совершил. -- Шебутной парень! -- похвалил белобрысый. -- В ар­мии с такими хорошо. Пашка долго лежал с открытыми глазами, потом дейст­вительно заснул. И приснился ему такой сон. Как будто он генерал. И входит он в ту самую палату, где лежал он сам... Но только в палате лежат женщины. Тут Катя Лизунова, корреспондентка, Маша-птичница, городская женщина, женщина с нефтебазы и даже тетка Анисья... И свита вокруг Пашки -- тоже из женщин. Вошел Пашка и громко поздоровался. Ему дружно ответили: -- Здравствуйте, товарищ генерал! -- Почему я не слышу аплодисментов? -- тихо, но строго спросил Пашка-генерал у свиты. Одна из свиты угодливо по­яснила: -- Дамская палата... И она же попыталась надеть на Пашку халат. -- Не нужно, -- сказал Пашка, -- я стерильный. И началось стремительное шествие генерала по палате -- обход. Первая -- Катя Лизунова. -- Что болит? -- спросил Пашка. -- Сердце. -- Желудочек? Катя смотрит на Пашку как на дурака. -- Сердце! Пашка повернулся к свите. -- Считается, что генерал -- ни бум-бум в медицине. -- И снисходительно пояснил Кате: -- Сердце тоже имеет не­сколько желудочков. Ма-аленьких. И дальше. Дальше -- корреспондентка, "странная и пре­красная". -- Что? -- ласково спросил Пашка. -- Сердце. -- Давно? -- С семнадцати лет. -- Ну, ничего, ничего... Пашка двинулся дальше. Маша-птичница. -- Тоже сердце? -- изумился Пашка. -- Сердце. -- Кор. Пашка идет дальше. Городская женщина. Пашка демонстративно прошел мимо. Тетя Анисья. Поет. Пашка остановился над ней. -- И у тебя сердце? -- А что же я, хуже других, что ли? -- обиделась Анисья. -- Смешной ты, Павел: как напялит человек мундир, так начинает корчить из себя... -- Выписать ей пирамидону! -- приказал Пашка. -- Пять­сот грамм. Трибуну. Принесли трибуну. Пашка взошел на нее. -- Я вам скажу небольшую речь, -- начал он, но обнару­жил непорядок. -- Где графин?! -- Несут, товарищ генерал. -- Ну, что?! -- Пашка обращался к женщинам, лежащим в палате. -- Допрыгались?! Докатились?! Доскакались?!. ...И тут засмеялся белобрысый. Пашка поднял голову. -- Ты чего? Белобрысый все смеялся. -- Это он во сне, -- пояснил один пожилой больной. Все другие уже спали. Была ночь. -- Вот жеребец, -- возмутился Пашка. -- Здесь же боль­ница все же. Он лег и крепко зажмурился... И снова он на трибуне. -- На чем я остановился? -- спросил он свиту. -- Вы сказали, что они доскакались... -- Куда доскакались? -- с начальственным раздражением переспросил Пашка. -- Работнички! Только форсить умеете! И опять его разбудил смех белобрысого. -- Вот паразит, -- сказал Пашка, поднимаясь. -- Что он ржет-то всю ночь? -- Выздоравливает он, -- опять сказал пожилой больной. -- Можно же потихоньку выздоравливать. Может, разбу­дить его, а? Сказать, что у него дом сгорел -- ему тогда не до смеха будет. -- Не надо, пусть смеется. Пашка опять крепко зажмурился, но больше не получа­лось, не спалось. -- А вы чего не спите? -- спросил он пожилого больного. -- Так... не хочется. Помолчали. -- Вот вы принадлежите к интеллигенции, -- заговорил Пашка. -- Ну, допустим. -- Книжек, наверно, много прочитали. Скажите: есть на свете счастливые люди? -- Есть. -- Нет, чтобы совсем счастливые. -- Есть. -- А я что-то не встречал. По-моему, нет таких. У каждо­го что-нибудь да не так... -- Вот хочешь, я прочитаю тебе... -- Что, письмо? -- Нет. -- Больной взял с тумбочки ученическую тетрад­ку. -- Сочинение одного молодого человека... -- Ну-ка, ну-ка... -- Пашка приготовился слушать. -- "С утра мы пошли с пацанами в лес, -- начал читать больной. -- Все были почти из нашего четвертого "б". По­шли мы сорок зорить. Ну, назорили яичек, испекли и съели. Потом Колька Докучаев рассказывал, как они волка с отцом видали. Мы маленько струсили. В лесу было хорошо. А по­том мы хохотали, как Серега Зиновьев из второго "а" петухом пел. В лесу было шибко хорошо. Потом мы пошли домой. Мне мама маленько всыпала, чтобы я не шлялся по лесам и не рвал последние штаны. А потом мы ели лапшу. Папка спросил меня: "Хорошо было в лесу?" Я сказал: "Ох, и хоро­шо!" Папка засмеялся. Вот и все. Больше я не знаю, чего". -- А для чего это вы? -- спросил Пашка. -- Это писал счастливый человек. -- Так какое же туг счастье-то? -- изумился Пашка. -- Самое обыкновенное: человек каждый день открывает для себяр. Он умеет смеяться, плакать. И прощать умеет. И делает это от души. Это -- счастье. -- Так он же маленький еще! -- Ну, найдется кто-нибудь и большого его научит таким же быть. -- Каким? -- Добрым. Простым. Честным. Счастливых много... Ты тоже счастливый, только... учиться тебе надо. Хороший ты парень, врешь складно... А знаешь мало. -- Когда же мне учиться-то? Я же работаю. -- Вот поэтому и надо учиться. -- А вы -- учитель, да? -- Учитель. -- Значит, вы счастливый, если вы учите? -- Наверно. Позови-ка сестру. -- Что, плохо? -- Нет, просто устал. -- Лиля Александровна! -- позвал Пашка. Вошла сестра и сделала учителю укол. -- Ну, вот теперь уснем, -- сказал тот и выключил свет. Пашка долго еще лежал с открытыми глазами, думал о чем-то. А как только стал засыпать, услышал голос Насти: -- Павел, иди ко мне. ...И опять снится Пашке сон: Ждет его Настя на том самом месте, где встречала его во сне в первый раз. -- Здравствуй, Павел. -- Здравствуй. -- Как живешь? -- Ничего. -- Идеал-то не нашел еще? Пашка усмехнулся. -- Нет. -- Помнишь сказку? -- спросила вдруг Настя. -- Бабушка тебе рассказывала... -- Про голую бабу, что ли? -- Да. -- Помню. -- Так вот, ты не верь: это не смерть была, это любовь по земле ходит. -- Как это? -- Любовь. Ходит по земле. -- А чего она ходит? -- Чтобы люди знали ее, чтоб не забывали. -- Она, что, тоже голая? -- Она красивая-красивая. -- Хоть бы разок увидеть ее. -- Увидишь. Она придет к тебе. -- А если не придет? Ведь нельзя же сидеть и ждать, что придет кто-нибудь и научит, как добиться счастья. Будешь ждать, что придет, а он возьмет и не придет. Так и прожи­вешь дураком. Правильно я рассуждаю? -- Правильно. А учиться можно не только в школе. Жизнь -- это, брат, тоже школа, только лучше. -- И опять: если я буду сидеть и ждать... -- Зачем же ждать, -- перебивает его Настя. -- Надо ис­кать. Надо все время искать, Павел. -- Так вот я ищу. Но я же хочу идеал! Опять засмеялся белобрысый. Пашка проснулся. Утро. Еще спят все. Пашка огляделся по палате. И вдруг ему показалось... -- Братцы! -- заорал он. Повскакали больные. -- Ты чего, Пашка? -- спросил белобрысый. Пашка показал на учителя, который лежит недвижно. -- Няня! -- рявкнул белобрысый. Учитель приподнялся. -- Что такое? В чем дело? Все смотрят на него. -- Что случилось-то? Пашка негромко засмеялся. -- А мне показалось, ты помер, -- сказал он простодушно. Учитель досадливо сморщился. -- Первую ночь спокойно уснул... Надо же! Пашка лег и стал смотреть в потолок. На душе у него легко. -- Значит, будем жить, -- сказал он, отвечая своим мыс­лям. А за окнами больницы -- большой ясный день. Большая милая жизнь... 2001 Электронная библиотека Алексея Снежинского
Книго
[X]