Далия ТРУСКИНОВСКАЯ

                          КАК ВЫ МНЕ ВСЕ НАДОЕЛИ!..

                                  ПРОЛОГ

     Значит, скакала на косматом звере, а   огненные   кудри   развевались   и

неслись следом? И красоты была чудесной? И,   взлетев   на   обрыв,   удержала

зверя и громко расхохоталась? Да, пожалуй, я мог бы кое-что рассказать про

эту всадницу, господа мои, пожалуй, мог бы... да...

     Возможно и вы с ней познакомились, сами   того   не   подозревая,   ежели

бывали в графстве нашем лет этак двадцать назад. А точнее -   незадолго   до

того, как отправили в монастырь двух старших графских дочек и   объявили   о

помолвке младшей.

     Стало быть, недели за три до этой   самой   помолвки,   поздно   вечером,

замковые ворота   отворились   и   выпустили   четырех   всадников.   Трое   были

подвыпивший гость-рыцарь и его оруженосцы. Они к нашей   истории   отношения

не имеют. Четвертый выскочил, когда мост уже стали поднимать, обогнал   тех

троих и что есть конского духа понесся по дороге.   Стража   что-то   кричала

ему вслед, но он плевать хотел на стражу и скоро скрылся за поворотом.

     Всаднику исполнилось, по моему соображению, лет девятнадцать.   Из-под

бархатного   пажеского   берета   выбивался   целый    водопад    рыжих    волос,

прямо-таки грива львиная. И   эта   неуправляемая   шевелюра   от   скачки   еще

спуталась, взвихрилась и стала как огромное помело.

     Больше в чертах всадника не было ничего примечательного: белая   кожа,

как у большинства рыжих, острый нос и   подбородок,   складная   мальчишеская

фигурка... да, главное! Он рыдал в три ручья. И, простите, утирал парчовым

рукавом сопли из носа.   А   поскольку   парча   штука   жесткая,   нос   у   него

сделался малиновый.

     Продолжая хлюпать   носом,   всадник   свернул   в   лес   и   вынужден   был

придержать коня, чтобы его не выбила из седла какая-нибудь хитрая ветка. В

конце концов жеребчик и вовсе пошел шагом, а возле Березовых   ворот   встал

как вкопанный.

     Если ваши милости охотились в тех лесах, то   должны   знать   Березовые

ворота. Когда проедешь под ними, то попадешь на единственную ведущую через

болото тропку. А ежели нет... Ну,   вообразите   себе   две   березы,   друг   к

дружке так наклонившиеся, что одна вроде как на плече у   другой   отдыхает.

Это и будут те ворота.

     Возле них уже лет с полсотни нечистая сила пошаливала.   Запирала   их,

что ли? Вроде вот она, тропка, а между березами будто   невидимую   холстину

натянули, упрешься в нее грудью и ни тпру ни ну. А мимо берез идти - так с

головой и ухнешь...

     Вот, значит, нашему пажу тоже кто-то   незримый   холстину   натянул.   И

сидит себе в кустах, ждет, что получится.

     Я так полагаю, любой здравомыслящий человек плюнул   бы   на   Березовые

ворота и домой отправился - мол, не судьба. Но пажик наш был слегка   не   в

себе. И как завопит он рыдающим голосишком!

     - Бабка! - вопит. - Бабуля! Бабусенька! Я это, бабуля!

     Аж спящие птицы с веток посыпались от того вопля.

     Поорал он этак, поорал - и замолк, прислушиваясь. А по   тропинке   ему

навстречу - шаги неторопливые. И   появляется   старая   ведьма   в   клетчатом

платке до земли и с черным котом на плече.

     Ну, описывать ведьму, я думаю, ни к чему - только аппетит отбивать. А

вот кот у нее был необычный. Так сразу и не   поймешь,   чем   он   от   прочих

котов отличается.   Вроде   как   голова   маловата,   лапы   крупноваты,   клыки

какие-то не белые, а вовсе янтарного цвета, и кудлатый, что барбос. Однако

ж кот, без всякого сомнения. Должно быть, заморский.

     Так что бредет эта расчудесная бабуля, скорчившись в три погибели,   и

бормочет:

     - Ох, как вы мне все надоели!..

     Паж увидел ее - с коня сорвался и обниматься к старухе   норовит.   Она

даже кулачишком замахивается - мол, отстань, а то   плохо   будет!   А   пажик

схватил ее в охапку и в щеку целует - тьфу, это ж надо...

     И говорит ей:

     - Бабка Тиберия, что   хочешь   делай,   только   помоги!   На   тебя   одна

надежда! Если же ты мне не поможешь - руки на себя наложу!   Вот   прямо   на

этих самых березах и повешусь! Или в болото сигану! В общем, не   жить   мне

на этом свете...

     - Из болота тебя, милый друг, болотные   черти   выпихнут,   -   спокойно

отвечает бабка, утираясь от его поцелуев. -   И   березовые   ветки   тебе   не

дадутся. Не для   того   я   эти   ворота   налаживала,   чтобы   на   них   дураки

вешались. Ты лучше прямо скажи - сам ничего не напутал?

     - Ничего, бабуля! - рапортует юный паж, преданно глядя ей в очи.

     - В полночь на башню, под открытое небо вышел?

     - Вышел!

     - Догола разделся? Стыд не одолел?

     - Разделся...

     - И носочки снял? - допытывается бабка с намеком.

     - Снял!

     - И крест на животе углем начертил?

     - Начертил!

     И начинает этот безумец для убедительности   камзолишко   расстегивать,

чтобы мазню на пузе показать. Бабка на него руками замахала.

     - Ты что же, так с той ночи и не мылся? - сурово спрашивает. -   Тогда

извини, внучек, но тебя,   неряху,   за   одно   за   это   никакая   девушка   не

полюбит, не говоря уже о молодой графине!

     Задумался паж и опять рубаху в штаны затолкал.

     - Я думал, чем дольше крест продержится, тем   лучше...   Для   крепости

заклинания...

     Усмехнулась бабка.

     - Тоже мне, знаток нашелся... Что дальше делал?

     - Лег, на Луну смотрел. Потом семь   раз   заклинание   повторил.   Уголь

раскрошил, в стакан с водой всыпал. Оделся. Вниз спустился.   На   ее   порог

побрызгал...

     - На порог спальни?

     - Ты же сама велела, бабуля - на порог спальни! И   шерстяные   ниточки

связал, под половицу засунул.

     - Странно... - задумалась ведьма. - Не   действует   мое   колдовство...

Погоди! Вода в стакане была ключевая?

     - Нарочно днем к ключу бегал!

     - Уголь - еловый?

     - Сама же ты мне, бабка Тиберия, дала этот уголек!

     - Верно... Шерстяные ниточки - красные?

     - Самые что ни на есть красные! Из корзинки у старой графини   утащил,

она любит шерстью вышивать.

     -   Ну,   тогда...   -   старуха   помолчала,   хмыкая   и   как-то    странно

причавкивая. - Тогда одно тебе скажу - не удастся тебе приворожить молодую

графиню. Ее еще до тебя кто-то присушил.   И   приворот   его   сильнее   моего

оказался.

     - Ну, бабушка,   тогда   мне   и   впрямь   одна   дорога   -   в   болото!   -

воскликнул паж и, отпустив повод коня, прыгнул с тропинки вбок. Под ногами

хлюпнуло, он запрыгал дальше и действительно на пятом прыжке провалился по

самые уши.

     - Ну как оно, не сыро? - хладнокровно спросила бабка.

     Паж пустил несколько крупных пузырей.

     - Посиди малость, остынь...

     И, выждав несколько, ведьма трижды коротко свистнула. Кот   у   нее   на

плече выгнул спину и роскошно зевнул.

     - У-ху-ху-ху-ху! - раздалось из глубины болота.

     - Поддай-ка, дружочек,   этому   голубчику   снизу   покрепче,   -   велела

бабка. - А то, гляди, ревматизм схватит.

     - Э-хе-хе-е... - согласились в болоте, и   неведомая   сила   вытолкнула

пажа, так что он, бедняга, взлетел   мало   чем   пониже   Березовых   ворот   и

приземлился на тропинку возле ведьмы. Болотная грязь сразу   же   потекла   с

него.

     - Ничего себе! - восхищенно произнес паж, ощупывая то, что у   всех   у

нас расположено пониже спины.

     Бабка критически его оглядела.

     - Делать нечего, придется тебе заглянуть ко   мне   в   гости,   одежонку

просушить, - решила она. - Не стоит тебе в таком виде домой   возвращаться.

Поди объясни всякому, где ты побывал да что из этого получилось...

     - А поможешь? - с надеждой спросил паж.

     -   Почиститься   помогу.   А   насчет   молодой   графини   -   там,   видно,

посильнее меня колдун потрудился. Деньги я тебе, конечно, верну... Раз   уж

неудача получилась...

     Она повернулась и пошла по тропке. Ворота пропустили и ее, и пажа. Но

когда конь решил было последовать за хозяином, то   натолкнулся   грудью   на

холстину-невидимку. Так и встал, как вкопанный.

     Избушка оказалась в трех шагах от ворот.

     Ну, описывать эту хибару незачем -   вы,   господа   мои,   сами   не   раз

заглядывали в такие апартаменты,   то   рану   залечить,   то   за   приворотной

травкой, вроде нашего пажа, а то еще, боже   упаси,   за   той   водичкой   без

цвета,   вкуса   и   запаха,   от   которой   врагам   нездоровится...    простите

великодушно!

     Ведьма завела туда пажа, спустила с плеча кота и   стала   подбрасывать

дрова в очаг, разводя большое пламя. Паж тем временем   разделся   догола   и

завернулся в клетчатый платок старухи размером с доброе одеяло. Она   взяла

его пожитки, встряхнула так, что вся сырость из   них   с   брызгами,   должно

быть, вылетела, и развесила над огнем.

     - Бабушка, а бабушка, - обратился к ней паж. - А если молодую графиню

раньше меня присушили, может, все-таки удастся ее отсушить? А?

     - Может, и удастся - проворчала старуха. - Только я   этим   заниматься

не стану.

     - Бабушка, а бабушка!

     - Чего еще?

     - А как узнать, присушили ее или не присушили?

     Ведьма задумалась.

     - Я тебе дала довольно сильное заклятие. Сильнее елового   уголька   да

креста на живом теле может быть только трава тысячелистника,   собранная   в

полночь и заговоренная над зеленым огнем. Или иголка, вымазанная в крови и

воткнутая за стропила... Но ту еще смотря как воткнешь. Тоже - наука...

     - За стропилами? - переспросил паж.

     - Да. Хочешь - заберись в   спальню   к   графской   дочке,   пока   она   с

подружками в саду гуляет, и посмотри сам. Может, найдешь ржавую иголку   за

стропилами или пучок тысячелистника в ином укромном   месте.   Да!   Если   по

четырем углам пятнышки на полу, вроде как   зеленоватой   краской   брызнули,

это - тоже заговор! Только послабее елового уголька.

     - Бабушка!

     - Что, внучек?

      Внучком ведьма звала пажа, конечно же, в насмешку. Он ей не то что во

внучки - в прапраправнучки, пожалуй, годился.

     - Бабуль, а пошла бы ты со мной в замок, а?   Вместе   бы   поискали!   -

предложил паж.

     От такой наглости ведьма онемела.

      - Ты, внучек, должно быть, не знаешь, что я со своего   болота   никуда

не ухожу, - ласковенько сказала она, опомнившись. - Сундук серебра   сулили

мне, чтобы на день съездила в город, посмотрела бургомистрова   сынка,   что

таял, как свечка. И лошадей   к   Березовым   воротам   привели.   Не   поехала.

Мальчонку сюда везли.

     - И что же с ним было?

     - Ерунда, мачеха след вынула. Я в глазки   этой   мачехе   только   разок

посмотрела - и сама она   во   всем   повинилась.   А   когда   правда   на   свет

выплывает - бывает, и болезнь сама проходит.

     - Так что не пойдешь со мной, бабуля?

     - Не пойду, внучек. Деньги твои верну, коли не заработала,   а   отсюда

не двинусь.

     Паж вскочил и запахнулся в платок.

     - Тогда, бабушка, и деньги отдавать будет некому.

     - Это почему же?

     - Покойнику они без надобности!   А   жить   без   графской   дочки   я   не

собираюсь! Вот!

     - Не скоро ты еще станешь покойником.

     - А вот увидишь!

     И паж как был, в клетчатом платке, мотнул рыжей гривой и выскочил   из

ведьминой избушки.

     - Стой! - закричала старуха. - Куда?! Штаны надень!

     - Покойнику и штаны не нужны! - донеслось с болота.

     Вскинув на плечо кота, похватав сушившиеся над очагом камзол и прочую

одежонку пажа, ведьма кинулась за дверь.

     Говорят, дураков, влюбленных и пьяных сам Бог бережет. Не знаю, выпил

ли в ту ночь наш пажик хоть каплю хмельного, а что был   он   и   дураком,   и

влюбленным сразу - это, господа мои, уж точно! Потому в порыве неслыханной

удачи пролетел он над гиблыми и топкими местами, минуя Березовые ворота, и

опомнился лишь на опушке лесной. И сам удивился - как это не провалился   к

чертям болотным?

     Через несколько минут его   нагнала   ведьма.   Она   спешила,   озираясь,

шустрой побежкой, вроде даже и неприличной   для   ее   древних   лет.   Но   на

опушке было старухе что-то неуютно, словно боялась она неведомого врага.

     - Держи штаны свои с башмаками, отдавай мой платок!

     - Не отдам! - паж вцепился в платок и отскочил.

     Старуха швырнула наземь вещички пажа и погналась за ним. Но   парнишка

был быстрее, да и немудрено - в девятнадцать-то лет.

     - Сходишь со мной в замок - отдам! - обещал он, уворачиваясь.

     - Да не могу я в замок! - взмолилась ведьма. - Нельзя   мне   вообще   с

болота выходить!

     - Почему, бабушка?

     - Нельзя - и все тут! Думаешь,   почему   Березовые   ворота   болото   на

запоре держат? А?

     - От кого же ты бережешься?

     - А-а... - И бабка махнула рукой.

     - Бабка, бабулечка, бабуся моя ненаглядная! - запричитал хитрюга паж.

- Ты только сходи со мной в замок, помоги отсушить   чужую   присушку!   А   я

тебя в обиду не дам! Вот увидишь Ты только скажи,   от   кого   прячешься!   И

пусть он сразу гроб заказывает!

     - Ну, скажу я тебе, что лучше бы мне на глаза не попадаться   великому

магу Маргарелону. А-а, молчишь? Поди сладь с магом Маргарелоном!   Так   что

забирай-ка ты, внучек, свои штаны и отдавай мне платок, домой побегу. Ведь

если он почует, что в моей ограде щелка завелась, - проскользнет, и   будет

мне тогда плохо.

     - Значит, ты, бабушка, только на болоте   в   безопасности?   -   спросил

паж, понемногу отступая с опушки через поляну к дороге.

     - Только на болоте.

     - И что же ты такого натворила?

     - Ох, внучек... - ведьма громко вздохнула.

     - Да, бабушка... - вздохнул и   паж.   -   Мне   бы   теперь   коня   найти.

Спасибо тебе, что хоть старалась помочь.   Видно,   рыжим   на   роду   неудачи

написаны.

     - Да уж, - ведьма поглядела на спутанную шевелюру пажа и хмыкнула,   -

от твоих волос огонь в очаге разводить можно,   или,   к   примеру,   пушечный

фитиль   запаливать.   Неудивительно,   что   молодая   графиня   на   смех   тебя

поднимает.   Послушай,   а   не   покрасить   ли   мне   тебя?   Могу    прекрасный

темно-русый цвет изготовить. И денег не возьму.

     - Нет, бабка, так еще хуже будет, - подумав, решил паж.   -   Меня   все

крашеным прозовут и засмеют. За крашеного-то она уж точно не пойдет!

     - Ну, как знаешь. Платок-то будешь возвращать?

     - А коня?

     - Свистни - прибежит.

     Паж свистнул, бабка сделала пальцами загогулину в воздухе   -   и   конь

действительно выскочил из кустарника, встал с   ними   рядышком   и   негромко

заржал.

     - Отвернись, бабуля, - попросил паж, - а то мне одеваться неловко.

     Ведьма отвернулась - и что же тут случилось, господа мои?

     Пажик-то был не дурак!

     Оделся он с той молниеносностью, которая всем вам наверняка   известна

- бывает в жизни, что выскакиваешь из теплой   постельки,   одну   ногу   -   в

штаны, другую - в башмак, а рукой хватаешь сразу   камзол,   пояс   и   шляпу,

выпихиваясь притом в потайную дверь, да еще посылая на прощанье   воздушный

поцелуй... Да-а, дело молодое...

     Оделся наш паж именно с такой умопомрачительной скоростью и   бесшумно

вскочил в седло. А далее? Подхватил он сзади бедняжку ведьму, перекинул ее

поперек седла и дал жеребчику шпоры! Черный кот едва успел вцепиться ей   в

плечо, отчего ведьма взвыла. Но поздно было выть и брыкаться -   уже   несся

конь к замку, уже показались стены, уже послышалась перекличка часовых.

     В тени раскидистого дуба   остановил   паж   коня   и   спустил   на   землю

старуху.

     - Ну, бабушка, выхода нет! - объявил он. - Пойдешь ты сейчас со   мной

в замок отсушивать молодую графиню!

     - А если не пойду?

     - Ну, тогда мне одна дорога - в петлю! -   затянул   молодой   паж   свою

старую песню. - Потому что без молодой графини мне не жить! И   ты,   бабка,

во всем будешь виновата!

     - Опять я во всем виновата! - воскликнула ведьма. - Кто   меня   только

не пугал! Вы дурью маетесь, а я - виновата! Ох, как вы мне все надоели!

     - Бабка, бабулечка, миленькая! - взмолился паж. - Ну, ты   же   все   на

свете можешь! Никто другой меня не спасет, только ты! Ведь и   ты   когда-то

была молодая... - неуверенно добавил он, потому что,   глядя   на   ту   грушу

сушеную, в которую превратилось лицо ведьмы,   действительно   не   верилось,

что когда-то давно, сто лет назад, та груша была свежим личиком.

     - Была, ну и что? - сердито отрубила старуха. - Я, между прочим, сама

своими делами в молодые годы занималась и на помощь никого не звала.

     - Бабка, а ты когда-нибудь любила?! - с отчаянием воскликнул паж. Вся

его надежда была на   то,   что   всколыхнется   в   ведьминой   душе   столетнее

воспоминание и нахлынет на старушку чувствительность.

     - Но услышал бедняга в ответ что-то вроде змеиного шипа и поостерегся

повторять свой пылкий вопросец.

     - Ну что же, - промолвил он. - Значит, бери   моего   коня,   бабуля,   и

возвращайся домой. - А я... А мне... А меня...

      Ведьма внимательно посмотрела   на   него   и   обвела   обеими   руками   в

воздухе контуры его фигуры.

     - Веревка   порвется!   -   обрадовала   она   пажа.   -   У   ножика   лезвие

сломается. А яда сейчас ни у кого в замке нет. Вот разве что ты за ядом ко

мне же и прибежишь...   Будь   здоров,   внучек!   Забеги   как-нибудь,   деньги

верну. Конь через четверть часика прибежит.

     Она ловко, как молодая, вскочила в седло, не уронив   с   плеча   своего

кота, ударила по конским бокам пятками и ускакала.

     Паж остался посреди дороги, соображая, как быть дальше, и   было   ему,

господа мои, совсем невесело. Вдруг он услышал стук копыт. А через   минуту

увидел и своего коня с бабкой в седле.

     - Ну, спасибо тебе, внучек! - объявила бабка. - Накликал ты   на   меня

беду! Пронюхал-таки Маргарелон, что вышла я за свою ограду! Теперь   мне   в

избушку хода нет!

     - Бабка, это же замечательно! - обрадовался паж. -   Давай   я   тебя   в

замке спрячу! Там у нас такие тайники! Мы, пажи, все облазили, все знаем!

     -   А   есть   ли   у   вас,   к   примеру,   комната   с   восемью   углами?   -

заинтересовалась ведьма.

     - Есть, в Северной башне, внизу!

     - А рыбьих костей ты мне на кухне раздобудешь?

     - Ой, бабуля, да хоть ведро!

     - И мела кусок, и сосновые угли, и веревку крепкую с шестью узлами, -

стала   перечислять   бабка,   одновременно   припоминая   какое-то    очередное

колдовство.

     - И веревку! И узлы! - с восторгом повторял паж.

     - Тогда я, может, и сумею у вас отсидеться. Ну, давай,   веди   меня   в

замок.

     - Знаешь, бабуля, лошадь мы пока здесь привяжем, а сами   спустимся   в

ров и взберемся на стену, там у нас секретный лаз.

     - В мои годы по рвам ползать да   по   стенкам   лазить?   -   возмутилась

ведьма. - Едем через мост.

     - А стража? Меня-то ведь знают, тебя могут не впустить.

     - Глаза отведу. Это дело обычное.

     И знаете, господа мои, так она отвела страже глаза, что   померещилась

им за спиной у пажа котомка старая, в чем они потом и   заверяли   клятвенно

старого графа, попробовавшего было разобраться, с чего вдруг ночью в замке

чудеса творились.

     Впуская невесть где прошлявшегося этак с полночи пажа, стража   шутила

на разные лады, предлагая ему то старый потник из-под седла   для   утирания

соплей, то престарелую бабку   замкового   повара   для   усмирения   юношеских

страстей. И стражу   понять   можно   -   поторчи-ка   всю   ночь   у   ворот   без

развлечений...

     Ну, въехали, стало быть, паж с ведьмой   в   замковый   двор,   привязали

коня к коновязи, рассчитывая, что утром у конюхов   хватит   ума   расседлать

его и поставить в стойло, и   прокрались...   на   кухню,   господа   мои!   Но,

понятно,   не   к   поварской   бабке.   Просто   пажу   каждый   день   доводилось

принимать блюда у поваров и подавать   их   на   графской   стол.   Поэтому   он

прекрасно знал дорогу от кухни до графских покоев со всеми ее закоулками и

мог при желании так там спрятаться, что и с собаками не нашли бы.

     Во он и вывел ведьму прямиком в трапезную, а оттуда по витой лестнице

- в галерею и в Южную башню, где помещалось почти все графское семейство.

     А надо отдать графу должное - он так велел перестроить старый   замок,

что, пожалуй, только стены остались прежние, да еще   трапезная   -   неохота

была с таким необъятным сараем возиться.   Покои   госпожи   графини   и   юных

графинь были отделаны по последней моде, и не ткаными гобеленами,   которые

мастерили еще их прабабушки, а тисненой кожей, резными панелями   дубовыми,

и - хотите верьте, хотите нет - в спальнях стояли маленькие   камины   и   не

было сквозняков!

     Разумеется, девиц охраняли. И у входа в комнату служанок, и у   дверей

опочивален сидели то старуха, заснувшая над вязаньем, то старик со   ржавой

алебардой, а то и стражник, которому из-за недавней раны подыскали   дельце

полегче.

      Ведьму все это не смущало. Шла она, постоянно оборачиваясь и рассыпая

за собой какую-то сушеную травку. Кот у нее на плече тоже сидел   спокойно,

тревоги не поднимал. А рыженький наш пажик уверенно вел ведьму   туда,   где

почивала самая младшая из юных графинь.

     И было это нелегко,   потому   что   спальня   у   знатных   девиц-то   была

большая, а вот ложе им поставили одно на троих, хотя и   было   это   ложе   с

балдахином   немногим   поменее   графской   часовни,    где    помещалось    все

благородное семейство. Сколько бархата, парчи,   тесьмы   да   перьев   пущено

было на балдахин - и передать не умею. И вот вам еще один пример   графской

заботы о дочках - простыни у них каждую субботу меняли!

     Но паж знал, с которой стороны ложится спать   его   красавица,   потому

что, вставая, сразу делала она два шага - и оказывалась у окна. А уж   окно

это паж, можно сказать, наизусть выучил, каждое утро его из замкового сада

созерцая.

     Если бы эту парочку поймали сейчас слуги - плохо пришлось   бы   нашему

пажику. Сразу же стало бы ясно, что привел он старую ведьму   для   ворожбы,

не иначе. Ведьме бы дали раза два по шее и выпроводили   из   замка   -   кому

охота с нечистой силой связываться? А пажу бы досталось на орехи...

     Но от своего отчаяния так осмелел бедный паж, что и не думал вовсе об

этом. Чудом удалось ему заполучить бабку в замок, и   он   резонно   полагал,

что больше такого чуда ему не совершить. Поэтому отважно   лез   он   во   все

закоулки спальни и шарил руками за   стропилами,   не   боясь   напороться   на

какую-нибудь дрянь вроде заржавевшей от крови иголки.   Ведьма   же,   глядя,

как он взбирается по подоконнику и даже по столбу   балдахина,   давала   ему

краткие   и   негромкие   указания...   И    светила,    конечно!    Светец    они

позаимствовали на кухне господа мои. Ведьма - она   хоть   и   ведьма,   а   от

старости, возможно, стала хуже видеть впотьмах. А пажу этого   и   вовсе   не

полагается, он графский паж, дитя человеческое, а не лесной кот.

     Сама бабка тоже времени зря не теряла. Спустила она   на   пол   кота   и

следила, как ходит эта   зверюга   на   полусогнутых   лапах,   принюхиваясь   и

хвостом след заметая. Также ощупала за это время ведьма   стульчик   молодой

графини, туфельки ее утренние, платьице,   брошенное   на   коврик,   и   испод

коврика. Обнаружила она   там   некую   подозрительную   пыль,   которую   долго

нюхала, позвала кота, дала и ему понюхать, после чего крепко задумалась.

     - Истолченные лягушечьи кости? - бормотала ведьма озадаченно.   -   Или

жабьи? Не понять... А цвет,   как   у   сушеного   мухомора...   Нет,   все-таки

жабьи! Кто бы мог додуматься?.. Как вы мне все надоели...

     При этом теребила она край платьица и нашарила-таки зашитый   в   подол

шнурок.

     - Эй, внучек! - окликнула ведьма пажа. - Кинь ножичек!

     -   Берегись!   -   откликнулся   из-под   потолка   паж,    запуская    свой

кинжальчик так, что вонзился он   в   пол   аккурат   возле   ведьминых   ножек,

обутых в ладные сапожки.

     Там, под потолком, висела, понимаете ли, новомодная деревянная люстра

с севера. Ее опускали на   веревке,   зажигали   свечи   и   опять   подтягивали

наверх. Вот паж и сообразил, что к люстре можно тоже   заговоренную   травку

привязать. Но, господа мои, граф для дочек ничего не жалел, и   люстра   эта

вполне годилась бы для тронного зала у кого-нибудь   из   западных   королей,

чьи дворцы ненамного больше конюшен у наших   славных   графов.   А,   значит,

была она побольше колеса от боевой повозки, запрягаемой быками,   и   весила

тоже не менее быка, и веревка, на которой ее   тягали   вверх-вниз,   была   с

пажескую руку толщиной. Так что спустить   это   чудище   самостоятельно   наш

пажик никак не мог, вот и пришлось ему карабкаться по веревке.

     Пока ведьма вспарывала подол, паж тоже   отыскал   кое-что   интересное.

Это оказались сухие веточки, прилепленные   воском   так,   что   снизу   и   не

заметишь - ну, потекло со свечи и потекло...

     Одновременно они окликнули друг друга и шепотом похвастались добычей.

     - Тысячелистник, - едва взглянув вверх,   определила   ведьма.   -   А   у

меня, гляди-ка, волосы. Ну, внучек, вспоминай,   у   кого   в   замке   длинные

черные космы вроде конской гривы?

     Паж, сидя на одном из толстенных рогов люстры, задумался.   Ведьма   же

подошла к постели и подула на каждую из юных графинь.

     - Хорошо спят,   -   сообщила   она.   -   Ну,   думай,   думай,   времени-то

маловато...

     И тут непонятно   откуда   раздалось   пение   дудочки,   тоненький   такой

голосок.

     Паж подумал, что это замкового свинопаса подняло ни свет ни заря и он

выводит свое стадо из хлева. Но поглядел он на старуху с котом -   и   стало

ему жутковато. Потому что, господа мои, кот сделал горб и зашипел,   так   и

целясь выскочить в окошко, а старуха зашипела не хуже   того   кота   и   тоже

подобралась, как перед прыжком.

     - Ох, дура, ох, дура! - запричитала ведьма. - Не не лягушечьи то были

кости и не мухомор сушеный!

     А что это такое было - так и не сказала, потому что   общее   для   всех

юных графинь одеяло зашевелилось и все три девицы, не открывая глаз, сели.

Высунулись из-под одеяла три босые ножки и нащупали наугад туфельки. Потом

появились еще три ножки, и тоже каждая нашла свою туфельку. А потом встали

красавицы во весь рост и гуськом пошли к огромному заморскому зеркалу.

     Зеркало это, господа мои, не стоило тех   денег,   что   отдал   за   него

граф. Только-только научились мастера выдувать и раскатывать такие большие

стекла. И получались зеркала - одно другого страшнее. Поглядишь   в   этакое

зеркало - то у тебя пузо перекосит, то рожа огурцом, а видывал   я   одно   -

откуда смотрел на меня мерзавец с двумя носами, ухмыляясь при этом кривым,

длинным как дождевой червяк, ртом. Так что для молодых   красавиц   полезнее

было бы три маленьких зеркала, чем одно такое, с причудами.

     Положила   старшая   из   девиц   свою   белую   ручку   на   львиную    морду

полированную, что над   левым   верхним   углом   зеркала,   и   поехало   оно   в

сторону, а за ним провал раскрылся, глубокий и черный. Но, как видно, вела

в тот провал лестница, и   по   ней,   не   открывая   глаз,   стали   спускаться

графские дочки.

     Бедный пажик чуть с люстры не сковырнулся.

     Задвинулось зеркало.

     - Ну, - говорит ведьма, удерживая своего свирепого кота, - не повезло

тебе, внучек. Дочки-то у   графа   зачарованные.   Знаешь,   куда   их   дудочка

позвала? Они теперь до утра плясать будут. И так   -   каждую   ночь   подряд.

Ждут их в подземелье три рыцаря, а может, и не рыцари это,   а   вовсе   даже

графские оруженосцы, или даже пажи, вроде тебя. И   будут   они   с   девицами

плясать под дудочку, пока не устанут. А тогда они дадут девицам выпить   из

каменного кубка   волшебного   питья...   и,   право,   не   знаю,   как   тебе   и

сказать... Такое оно, это питье, интересное, что   много   о   чем   забывает,

проснувшись поутру, девица... Да... Нашли мы   с   тобой,   внучек,   то,   чем

девиц очаровали. А как теперь быть - не   знаю...   Ну,   сожжем   мы   волосы,

зашитые в подол, и знаки над огнем сделаем - заболеет тот,   чьи   это   были

волосы, и только. Ну, выметем пыль из-под коврика, развеем по двору - тоже

ничего не изменим. И тысячелистник с люстры снимем -   люстра   чище   станет

разве что... Главное-то уже сделано - слушаются девицы дудочки. А   дудочку

ту найти непросто...

     - Найдем дудочку! - бодро заявляет паж, качаясь на люстре.   -   Пойдем

сейчас за ними следом, поглядим, с кем это они там отплясывают, и   отнимем

дудочку!

     - Ох, ничего у тебя, внучек, не получится, - отвечает ему   ведьма.   -

Мы с котом с   места   не   тронемся.   Откуда   я   знаю,   кто   графских   дочек

очаровал, кто дудочку изготовил? Может, все эти   проказы   с   дочками   и   с

дудочкой - ловушка, которую для меня Маргарелон расставил? Не-е, не пойду!

И веди-ка ты меня лучше в комнату с восемью углами,   как   обещал.   Устала,

отдохнуть хочу. И коту покой нужен.

     Висит пажик на люстре, не прыгает, раскачивается. Потому что   выбрать

надо, куда прыгнуть, чтобы не сшибить ни столика с рукоделиями, ни кресла,

ни столба от балдахина.

     - Эх, бабка! - вися вот этак, горестно говорит паж. - Не   знаешь   ты,

бабуля, что такое любовь!

     - Откуда мне, старой? - хмыкает бабка. - В наши времена ничего такого

и в помине не было.

     - И не понять тебе, бабка, - продолжает паж, прицеливаясь   ногами,   -

как может страдать человек, мужчина, рыцарь,   если   он   любит,   а   его   не

любят!

     - Не понять, - соглашается   ведьма,   наблюдая.   А   было-таки   на   что

посмотреть, когда паж, соскакивая с люстры, опрокинул столик   и   шлепнулся

посреди мотков шерсти и шелка с торчащими из них иголками!

     - Ой! Все равно я   молодую   графиню   люблю,   с   кем   бы   она   там   ни

отплясывала! - восклицает паж, вытаскивая из-под себя здоровенные ножницы,

которыми старая графиня кроила холсты на рубашки служанкам. - Она же   сама

не знает, что отплясывает! Она же не виновата ни в   чем!   Ведь   она   утром

просыпается - и ничего не помнит!

     - А ты откуда знаешь? - интересуется бабка.

     - Знаю! - гордо говорит паж и встает на ноги.   -   Бабуль,   а   бабуль!

Давай пойдем за ними! Ты же знаменитая колдунья! У   тебя   такие   заговоры,

что ты с этими плясунами разом справишься!

     - Может, и справлюсь, - отвечает старая ведьма. -   Только   главное   -

дудочку заполучить, а тут без шума не обойдешься... Погоди встревать, я не

про обычный шум говорю! Понимаешь, внучек мой драгоценный, когда я колдую,

ну, заговор читаю или знаки над   огнем   делаю,   от   меня   вроде   как   свет

исходит, только глазами его не видно, и вроде как звон идет, но его   ушами

не слышно. Любая   другая   колдунья   этот   звон   уловит   и   скажет,   где   я

нахожусь, а злодей Маргарелон - еще и чем   именно   я   занимаюсь!   Вот   что

плохо. Опомниться не успеем, как он налетит!

     - Погоди, бабка! - вспомнил паж. - Ты же   девиц   усыпляла!   И   страже

глаза отводила! Разве тогда от тебя свет со звоном шли? Врешь ты   чего-то,

бабуля!

     - Стара я, чтобы соплякам врать! - с достоинством отвечает ведьма.   -

А ни света, ни звона и быть не могло, это же не колдовство никакое.   Глаза

отвести или человека усыпить и ты, внучек, сможешь   -   этому   я   и   совсем

бестолкового берусь за неделю научить. А вот с тем колдуном сразиться, что

графских дочек очаровал, - это ж на всю округу шум   поднимется!   Не-е,   не

хочу.

     - Бабуля! - решительно сказал паж, раскрывая ножницы. - Ножик мой   ты

забрала, но я и без него дорогу на тот свет отыщу! Без молодой графини мне

все равно не   жить!   Так   что   -   прощай,   бабуля,   не   поминай   лихом,   а

Эдельгарту, братику моему, скажи, что все мои плащи, и вышитые перчатки, и

кошельки, и пояса, и перья для берета я ему оставляю.

     И тут замахнулся паж разведенными ножницами, целя острый конец себе в

горло.

     Ведьма вытянула   обе   руки   вперед,   сделала   ими   в   воздухе   хитрую

выкрутасу, замерла - и в   недоумении   распахнула   глаза   и   разинула   рот,

потому что ровно ничего не случилось. Паж зажмурился, подумал   и   со   всей

силы ткнул себя ножницами в грудь, туда, где сердце.

     Так бы и шлепнуться ему на   пол,   обливаясь   кровью,   но   бабкин   кот

прыгнул и повис на руке. Ножницы скользнули по камзолу, а пажик   с   воплем

ухватил левой рукой кота за шиворот и стал его отцеплять.

     - Пролил ты таки кровь в девичьей   опочивальне,   -   заметила   ведьма,

глядя, как капает с ободранной кошачьими когтями руки. - Это добрый   знак.

А ведь ты меня, внучек, чуть не перехитрил, гром тебя   разрази!   Мой   знак

лишает силы мечи, шпаги, кинжалы, алебарды, протазаны, ножи и стилеты,   но

он не имеет никакого отношения к   ножницам...   погоди!   Ну,   так   и   есть!

Маргарелон замковые ворота заклятьем   закрыл!   Мне   теперь   через   них   не

выбраться! Сообразил-таки, злодей, куда я спряталась... Поймал мой звон от

знака! Ну, хорошо хоть, и я его услышала, когда он ворота замыкал.

     - Мы, бабуль, подземным ходом выберемся!   Про   него   твой   Маргарелон

ничего не знает! - обнадежил   паж.   -   Только   давай   сбегаем   за   молодой

графиней в подземелье, а? Ну, пойдем, бабуль,   а   то   плохо   будет!   Я   уж

найду, чем на себя руки наложить!

     - Как хорошо жилось мне в избушке! - вздохнула старуха.   -   Березовые

ворота наладила, огородик развела...   Нет,   мало   мне   было,   что   детишек

лечила! Колдовством блеснуть захотела! Знала же я,   что   эти   присушки   да

отсушки до добра не доведут! Так нет же, на подвиги старую дуру   потянуло!

А все из-за вас, молодых лоботрясов... как вы мне все надоели!

     Паж подскочил к зеркалу, коснулся львиной рожи, и провал распахнулся.

Шагнул в него пажик и руку ведьме протянул:

     - Бабушка, прошу!

     Ведьма сделала коту знак, и он прыгнул ей на плечо.

     - Выбирать не приходится - пошли, внучек. Может, я впрямь подземельем

из замка выберусь. А тогда уж...

     - Я тебе, бабуля, самого быстрого коня приведу!   -   пообещал   паж.   -

Есть у графа один скакун...

     - Я сама себя скакуном обеспечу.

     Брели они по высоким и неровным ступенькам, удивляясь,   как   графские

дочки не свернут себе шею, разгуливая тут с закрытыми глазами, и выбрели к

запертой двери.

     Паж подергал ручку и повернулся к ведьме:

     - Засов изнутри заложили...

     - А-а, семь бед - один ответ! - и   ведьма   взмахнула   руками.   С   той

стороны вылетел из петель и грохнулся на пол засов. Дверь распахнулась.

     Паж перепрыгнул через высокий порог и оказался он, господа мои, вроде

как двести лет назад... Подземелье-то было убрано, как при наших   предках,

но те гобелены,   что   у   нас   в   замках   истлели   давно,   тут   висели   как

новенькие, и давняя посуда стояла на столе без единой трещины, а   посреди,

под низкими крестовыми сводами, кружились в танце   с   двумя   рыцарями   две

старшие сестры. Младшая же танцевала одна,   опустив   руки,   а   на   дудочке

наигрывал безобразный карлик с двумя горбами, одним -   спереди,   другим   -

сзади. Длинные черные космы почти закрывали его отвратительную физиономию.

     Увидев ведьму, карлик поспешно сунул дудочку за   пазуху,   причем   обе

пары беспомощно остановились, а младшая девица в изнеможении опустилась на

пол.

     - Ах, это ты,   Тиберия!   -   скрежетнул   зубами   карлик.   -   Давно   не

встречались, красавица! Ох, и до чего же ты собой хороша! Да, годы   никого

не красят!

     - Вот уж не думала, что это ты, Озарук! - усмехнулась бабка,   спуская

наземь кота. - И не угомонился ведь! Совсем уж трухлявый стал, а   ему   все

молодых девиц подавай! Ишь, старая кочерыжка! Хорошо   хоть   тебе   эти   два

бездельника заплатили за право под твою дудочку поплясать? В твои-то   года

мотаться по болотам в полнолуние, лягушек ловить, за   гадюками   охотиться!

Прострела в спинке не схлопотал? А то скажи - вылечу!

     - Уходи, уходи,   дорога   петлей,   след   под   землей...   -   забормотал

карлик, - уходи, старая!..

      - А возьми-ка ты, внучек, то, что вынула я из подола,   да   подожги-ка

факелом! - велела ведьма. - И пока урод   этот   корчиться   будет,   мужества

наберись да дудочку у него из-за пазухи выдерни!   Дастся   тебе   дудочка   в

руки - твое счастье, расколдуем тогда графских дочек!

     - Ты прелесть, бабушка! - воскликнул   паж   и   с   тем   звонко   чмокнул

старуху прямо в ухо. Тут   же   выхватил   он   вороную   прядь,   увернулся   от

неожиданно длинной и когтистой руки Озарука и сунул прядь в огонь.   Волосы

затрещали.

     С диким воплем повалился карлик наземь, сдирая   с   себя   жуткую   свою

одежонку. А еще, господа мои, весь замок повскакивал с   постелей   от   того

вопля! И первым делом кинулась старая графиня в   спальню   к   дочкам   -   не

случилось ли с ними беды! Но в спальне было пусто, и,   вскрикнув   погромче

зловредного карлика, рухнула госпожа на пол.

     Понеслись по темным коридорам неодетые   слуги,   зарычал,   как   лев   в

зверинце, сам старый граф, затрубили тревогу. А в подземелье тем   временем

корчился и брыкался на полу карлик.

     Паж прыгал так и сяк, пытаясь сунуть руку ему за   пазуху,   но   уродец

отпихивал его, щелкал зубами и плевался. Две графские дочки   с   кавалерами

стояли, как вкопанные, хотя по лицам девиц видно было - слышали они   некий

шум и силятся проснуться. А младшая открыла огромные голубые глаза, ахнула

и принялась оттаскивать пажа от карлика.

     Тут уж ведьма возмутилась!

     - Опомнись, девка! - воскликнула она.   -   Погляди   на   него   глазами!

Прикоснись к нему руками!

     И выплеснула с криком в   одурманенное   лицо   девицы   вино   из   кубка,

стоявшего на столе.

     Пока ошалевшая девица утиралась,   сплела   старуха   из   пальцев   нечто

хитромудрое и потрясла сцепленными руками у себя над головой   с   невнятным

бормотанием. И раскрылись глаза у девиц с   кавалерами,   и   вскрикнули   все

четверо, и бросились наутек.

     Освобождая от заклятья графских дочек, не заметила старая ведьма, как

кончились судороги гнусного карлика - ведь   сгорела   уже   до   конца   прядь

волос в пламени факела. И сделал карлик длинными костлявыми пальцами   знак

- и отлетел от него паж, вмазавшись спиной в   каменную   стенку.   А   уродец

вскочил и схватил за руку молодую графиню.

     - Моя! - крикнул он ведьме. - Под мою дудку плясать будет! Не тебе ее

у меня отнимать! Я своей кровью кубок вымазал, ее   напоил!   Она   руками   и

губами моей крови коснулась! Дудочка запоет   -   кровь   на   руках   и   губах

встрепенется! Против этого все заклятия - чушь!

     - Не пущу! - яростно воскликнула ведьма. - Знаю   я,   до   чего   она   с

тобой затанцуется! Видела в магическом зеркале твой секретный сундук! Он и

без того окровавленных дудочек полон! Не выйдет!

     - Ах, магическое зеркало?! -   издевательски   вопросил   карлик.   -   Ах

Премудрое Светлое воинство? Нет у тебя больше магических зеркал,   Тиберия,

и воинство магов тебя тоже не спасет! Потому что ты теперь - сама по себе,

а оно - само по себе!

     - Я и без воинства с тобой, замухрышкой, слажу!

     И, не говоря   более   ни   слова,   старуха   отвесила   замухрышке   такую

пощечину, что полетел он на пол с молодой графиней вместе.

     Но,   выпустив   из   рук   красавицу,   вскочил   карлик   на   четвереньки,

окрысился, зарычал, и изо рта у него четыре клыка полезли,   два   -   вверх,

два - вниз. Вытянулась при этом   его   мерзкая   физиономия   и   стянулась   в

кабанье рыло, а черная волосня на голове   ощетинилась   стальными   с   синим

отливом колючками и тоже изготовилась к бою.

     Дернулся бедняга паж, чтобы поспешить на помощь бабке Тиберии, да   уж

больно крепко влепился он в стенку - еле   смог   шевельнуться.   А   стальная

щетина проросла сквозь драную одежонку карлика на загривке и вдоль хребта,

торча вверх и в стороны на фут, а то и больше.

     Глядя на это безобразие, рассмеялась бешеным хохотом старая ведьма и,

сунув пальцы в рот, свистнула так, что в замке из настенных   колец   факелы

повыскакивали, отчего чуть не занялся пожар. А еще от этого свиста   встала

дыбом шерсть на черном коте, и стал он расти, расти... и рос, господа мои,

быстрее, чем пламя над сухими дровами, пока не   стал   со   льва   величиной.

Лапы же у него оказались и вовсе огромные, с такими когтями, что по   длине

и крепости стоят любого ножа.

     Кот с места прыгнул и завалил на бок уродца, норовя вцепиться   ему   в

горло. Девица пробовала было за   шиворот   оттянуть   кота,   да   наколола   о

взъерошенную шкуру нежные пальчики.   А   тут   еще   ухитрился   отлипнуть   от

стенки рыженький наш пажик и схватил свою красавицу в охапку.

     - Бросай девчонку, дудочку ищи! - приказала ведьма.

     Но паж обалдел от блаженства.

     Придушив карлика, кот повернулся к хозяйке, словно   спрашивая   -   ну,

что дальше с добычей делать?

     - Внучек, радость моя, если ты дудочку не   возьмешь,   то   я   сама   ее

возьму, - предупредила ведьма. - Только полюбит тогда графская   дочка,   ты

уж не обижайся, меня. И будет ходить за мной,   как   привязанная.   Так   что

давай, подходи!

     - Ага, - ответил паж, но девицу из объятий не выпустил.

     - Горе ты мое, - сказала ему ведьма.

      Тем временем полупридушенный карлик очухался.   Видя,   что   и   кот,   и

ведьма укоризненно взирают на пажа, он   вдруг   вывернулся   из-под   лапы   и

словно растаял в воздухе. Все услышали только щелчок его сухих пальцев   да

хвост невразумительного заклинания.

     -   Ах,   гром   тебя   разрази!   -   воскликнула   ведьма.   -    Дождались!

Доигрались!

     И она сгоряча дала еще   одну   оплеуху   -   пажу.   Бедняга   отлетел   от

красавицы и сел на пол.

     - Чую! Звон слышу! - с этим   воплем   разъяренная   ведьма   кинулась   в

погоню.

     Очевидно,   где-то   в   глубине   подземелья   карлик   затевал   очередную

магическую пакость.

     Кот понесся следом за хозяйкой, делаясь с каждым скачком все меньше и

меньше, пока наконец, уже в прежнем своем виде, не прыгнул бабке на плечо.

     Паж вскочил на ноги. Оплеуха явно пошла ему на   пользу.   Вооружившись

факелом, он побежал за старухой. И обнаружил   ее   перед   запертой   дверью.

Причем дверь была, как и все в замке, основательная - из дубовых   досок   в

руку толщиной, по углам окованная железом.

     - Ускользнул, будь он неладен! - пожаловалась ведьма. -   И   дверь   не

отпирается! Он такой запор наложил что тройная магическая   отмычка   нужна!

Ну, я сделаю, ты сделаешь, а котишка-то не может! Не обучен! А   все   из-за

тебя, растяпы!

     - Какой знак? Какая отмычка? - искренне удивился   паж.   -   Опять   ты,

бабка, все усложняешь. Сунем ключ в скважину и откроем!

     - Откуда у тебя ключ? - изумилась старуха.

     - Да у нас в графском замке всего шесть таких заморских   замочков,   и

все одинаковые. Так что мой ключик от графской гардеробной сюда без всяких

заклинаний подойдет.

     Паж извлек ключ и, к величайшему конфузу   ведьмы,   быстренько   открыл

замок.

     - Стой, - сказала старуха, - к   бою   нужно   приготовиться.   Я   первой

врываюсь и знак Гиммель-Далед делаю, котишка слева заходит, а ты с факелом

сзади держись, чтобы, когда я   в   сторонку   отступлю,   выпад   им   сделать.

Понял? Ну, вперед!

     Но, когда, рванув на себя дверь, влетела готовая к   атаке   команда   в

графский   винный   погреб,   то   увидела   там   такое,   что   бедная    старуха

попятилась, а паж выронил свой факел.

     Среди бочек валялся   в   беспамятстве   карлик,   а   рядом   стоял   некто

высокий и статный, длиннокудрый и в серебряном плаще, в диадеме с камнями,

испускающей мягкий свет, и с тоненьким ореховым прутиком в руке.

     - Здравствуй, Тиберия! - сказал, улыбаясь, этот красавец. - Не правда

ли, я появился вовремя? Здравствуй и ты, мальчик. Пока на бабушку столбняк

нашел, забери-ка ты у Озарука волшебную дудочку. Здравствуй и ты,   Нариан.

Давненько не встречались! И   не   узнать   тебя.   Постыдилась   бы,   Тиберия!

Совсем зверя баловством своим погубила. А какой боевой   зверь   был!   И   на

себя погляди...

     Ведьма сопела и молчала.

     - Это Маргарелон? - догадался паж.

     Она кивнула.

     Кот Нариан соскочил с ее плеча, подошел к магу, потерся о его ногу   и

виновато мурлыкнул.

     - Ладно, ладно, - сказал ему маг. - Все понимаю. Конечно,   сидеть   на

плече и песенки петь удобнее, кто спорит... Но совесть тоже иметь надо. Ты

не для этого на свет родился.

     На сей раз кот рос куда медленнее, чем   перед   побоищем.   Но   все   же

достиг тигриной величины, и именно тигриному облику его   странноватые   для

кота пропорции вполне соответствовали - а, значит,   и   был   он   изначально

кудлатым гигантом.

     - Мальчик, возьми дудочку, - напомнил пажу Маргарелон. - Я бы сам   ее

взял, да мне графская дочка ни к чему. Да и ты,   похоже,   хлебнешь   с   ней

горюшка... Ну, Тиберия, не удалось тебе отсидеться за Березовыми воротами?

     - Как вы мне все надоели! - ответила ведьма.

     - Увиливаешь! Я же знаю, почему ты в   избушку   забилась   и   в   чудище

обратилась.

     - Мне и так ладно, - огрызнулась старуха.

     - И сколько же лет ты   на   болоте   мокнешь,   бездельничаешь   да   мхом

обрастаешь? - съехидничал маг. - Ты хоть календарь-то дома держишь?

     - А зачем?

     - Знал я, что с тобой дело плохо,   но   не   думал,   что   настолько,   -

серьезно заметил маг. - Ладно, покажу я тебе свой календарь. Гляди.

     В руке у мага появилось небольшое зеркальце. Он поднес эту   штуковину

прямо к крючковатому и волосатому носу ведьмы. Паж   естественно,   тоже   не

утерпел, сунулся поглядеть.

     Увидел он там, господа мои,   уголок   спальни   некоего   властительного

барона. Утренний свет уже пробился в   задвинутое   ставнями   высокое   окно.

Поскреб   Маргарелон   ногтем   по   зеркальцу   там,   где   погасшая   свеча    в

подсвечнике стояла на ночном столике, и   вспыхнула   свеча,   чтобы   удобнее

было   разглядеть   сопящего   под   меховым   одеялом    толстяка.    Пузо    его

возвышалось, как пригодный для постройки сторожевых укреплений холм.

     - Ну-ка, просыпайся, голубчик, завтракать пора! -   с   такими   словами

Маргарелон пощекотал толстяка. Тот взъерошенно   высунулся   из-под   одеяла.

Рядом спала не менее увесистая супруга барона, и паж явственно услышал   ее

негромкий храп.

     - Хорош? - спросил   Маргарелон   про   толстяка.   -   Шестьдесят   восемь

годков, а какая стать! Ну, давай, просыпайся, дружок, завтракать пора...

     - Что это за образина? - недоуменно спросила ведьма.

     - Все еще не признаешь?

     Шестидесятивосьмилетний    красавчик    тем    временем    осознал,    что

проснулся.   На   столике   возле   подсвечника   лежала    железная    рыцарская

рукавица. Он нашарил ее и грохнул ею о стол.

     - Эй, кто там, за дверью, из бездельников?! Повара сюда!

     Немедленно вбежали крошечный паж и здоровенный повар.

     Паж подхватил откуда-то необъятные малиновые штаны и   распялил   их   в

руках, упав при сем на колени в ожидании баронских ножек. Повар   вытянулся

в струнку.

     - Завтрак поспел, ваша милость! - браво доложил он. - Все,   что   было

угодно с   вечера   заказать   вашей   милости,   кроме   паштета   из   кроликов.

Кроликов плохих из деревни прислали, не из чего было выбирать.

     Толстяк задумался.

     - Что на замену? -   вопросил   он.   -   Надеюсь,   у   тебя   хватило   ума

приготовить что-то на замену?

     - Рыбное блюдо, - на всякий случай отступив, сообщил   повар.   -   Рыба

разных пород, томленая в собственном соку...

     Одеяло заколыхалось и вынырнула физиономия баронессы.

     - Шестьдесят два года и триста двадцать шесть фунтов живого   веса,   -

представил ее пажу Маргарелон. - Женщина в расцвете красоты   и   творческих

способностей, мой мальчик. Превосходно выучилась мариновать огурцы.   Сорок

четыре года назад за нее на турнирах копья ломали...   Возьмешь   ты   дудку,

негодник, или мне брать?!

     Паж настолько был увлечен картинками в   зеркале,   что,   не   глядя   на

карлика, опустился возле него на корточки и вытащил из-за   пазухи   корявую

дудку. Все же он на несколько мгновений   оторвался   от   зеркала,   а   когда

опять выпрямился, барон с баронессой увлеченно обсуждали будущий обед.

     Тем временем внесли подносы с первой переменой завтрака.

     Барон влез в штаны, заправил в них ночную рубаху и уселся к столу. Ел

он весьма живописно - горы костей   в   художественном   беспорядке   окружили

тарелку, огрызки летели под стол - двум охотничьим псам. И непонятно было,

кто там громче чавкает - псы или его милость.

     Тем временем служанки завернули баронессу   в   капот,   и   она   уселась

напротив супруга, нацелившись на жареную индюшку.

     -   Ну   и   зачем   ты   мне   столько   времени   показываешь   этих   обжор,

Маргарелон? - брюзгливо осведомилась ведьма.   -   Хотя   действительно   пора

завтракать, но они мне весь аппетит отбили!

     Маг   повернул   зеркальце,   чтобы   она   увидела    портрет    на    стене

опочивальни. Видно, на этот портрет он возлагал особые надежды -   укрупнил

изображение. И увидели паж с ведьмой изумительной красоты юного рыцаря,   с

бледно-золотыми кудрями, с тонкими   чертами   лица,   с   нежным   румянцем   -

словом, подлинный соблазн для девиц и дам.

     - Как попал сюда этот портрет?! - прямо взвилась Тиберия.

     - Да он уж лет сорок   там   висит,   -   с   подозрительным   простодушием

отвечал маг.

     В   зеркале   опять   появился   неопрятный   чавкающий   толстяк.   Он   так

измазался в жире, что даже лысина - и та засверкала в солнечных лучах.

     Маргарелон   повернул   зеркальце   -   оттуда   томно   поглядел    рыцарь.

Повернул - отбросил обглоданную кость толстяк.

     - Бр-р! Да этого же быть не может! - воскликнула ведьма и выхватила у

мага зеркальце.

     Поскольку она, вглядываясь, утратила всякую бдительность,   Маргарелон

обвел ореховым прутиком ее голову, невесомо коснулся волос, шеи, плеч.

     Тут, господа мои, паж онемел. Как если бы   на   грязный   борт   повозки

водой плеснули и грязь потекла вниз, открывая светлый и   тисненый   кожаный

полог, - так поползла с лица чернота,   так   зазмеились   вниз   и   бесследно

пропали морщины. Нос съежился и усох. Несколько бородавок отвалились и   со

стуком упали на пол. А   когда   пробился   на   щеках   румянец   -   ох,   тяжко

пришлось бедняге пажу, потому что стояла перед ним, уставившись в зеркало,

сказочная красавица, и только стриженая   ее   голова   напоминала   о   старой

ведьме с седыми космами. Седина исчезла и космы преобразились   в   короткие

кудряшки, но все же для   полного   блеска   этой   даме   недоставало   длинных

волос, и вы не можете тут со мной не согласиться.

     - С ума сойти! - прошептала ведьма.

     - Сорок четыре года, - ответил ей маг.

     - Да-а...

     - Ты и не заметила, как они пробежали.

     - Не заметила...

     - Сорок четыре раза собиралось Премудрое Светлое воинство на   Большой

совет магов, я уж не говорю о малых, и твое место пустовало. Не стыдно?

     Ведьма промолчала.

     - Конечно,   травки   собирать   и   молокососам   талисманы   мастерить   -

несравнимо приятнее, чем выполнять свой долг в Светлом воинстве. Для   того

тебе сила дана? Для того тебя столько   лет   чародейству   учили,   чтобы   ты

засела на поганом болоте, как сыч в дупле?

     Ведьма вздохнула.

     - Хорошо еще, у этого мальчика хватило   нахальства   выманить   тебя   с

болота!

     Ведьма горестно взялась за голову.

     - И сама ты обленилась, Тиберия, и зверь твой с тобой вместе.   Совсем

звериный облик   утратил,   бедняга!   Вот,   учись,   мальчик,   что   делает   с

волшебницами несчастная любовь!

     Но паж и без этих поучительных слов уже догадался, в чем дело.

     - Ну и что же? - возразил он. - У меня тоже несчастная   была!   А   вот

она и помогла мне! И все теперь будет в порядке! Вас там   целое   воинство,

неужели вы все вместе не могли к ней этого, лысого, присушить? Вы же все -

маги!

     - Перестань!   -   одернула   его   Тиберия.   -   На   что   он   мне   нужен,

присушенный! Я хотела по-честному, по-настоящему...

     - Сорок четыре года! - потрясая руками, повторил маг. - Да разве ты с

самого начала не понимала, что он выберет наследницу хоть плохонького,   да

рыцарского замка, с родней при королевском дворе, которая   будет   исправно

хозяйничать и детей рожать? А не красавицу плясунью без роду-племени,   при

взгляде на которую все мужчины шалеют? Он же все-таки соображает   немного!

Сколько бы ты ни плясала и ни пела, он все   равно   побегал   бы   за   тобой,

побегал, а выбрал ту, что с родней и огурцы солить умеет...

     - Неправда! - воскликнул паж. - Она же такая красавица!   Наверно,   он

ее просто по-настоящему не разглядел!

     И, возмещая промах лысого толстяка, сам с   восхищением   уставился   на

ведьму.

     - Перестань, внучек, что я за красавица... - проворчала Тиберия,   еще

не чувствуя происшедшей с ней перемены. - Возможно, Маргарелон прав и   зря

я столько лет просидела на болоте. Но мне было так обидно, так обидно!..

     - Хороший у тебя защитник,   -   похвалил   пажа   маг.   -   Надо   бы   его

наградить за то, что   помог   вызволить   тебя   с   болота.   Ну-ка,   подойди,

мальчик...

     Ладонь мага легла на голову   пажа,   соскользнула   до   плеч   и   словно

собрала в горсть всю рыжину его шевелюры. Теперь   это   были   просто   русые

кудри очень приятного для глаз оттенка.

     - Рыжих графские дочки не любят! - усмехнулся маг. - Но теперь все   в

замке забыли, что ты был когда-то рыжим, и она будет твоей   наверняка.   Да

спрячь ты в карман эту дудку.

     Тут лежащий на полу карлик приподнял   голову   и   с   такой   ненавистью

уставился на пажа и мага, что стало бы им от взгляда не по себе - если   бы

только они сами посмотрели на уродца.

     - В полночь расщепи ее, смажь бараньим салом   сожги   на   огне   свечи,

пепел разведи в вине и полей деревья в замковом саду, - поучал маг.

     - А вино любое? - спросил паж.

     - Чем старше, тем лучше.

     Тоскливым   взором   проводил   Озарук   свою   заветную    дудку,    сложил

костлявые пальцы зловредным знаком, подул, побурчал - и начал   всасываться

в корявую щель каменного пола.

     Но магу было не до него. Изловчившись, он простер   руку   над   головой

Тиберии и разжал ладонь.

     В который раз за эту бурную ночку паж онемел.

     Представьте себе, господа   мои,   что   волосы   ведьмы   зазолотились   и

налились медным блеском. Но это еще что! Они вдруг стали расти,   расти,   и

не прошло минуты - доросли до плеч.

     - А это еще что такое?! - возмутилась Тиберия.

     - А это - на память! - усмехнулся маг. - Чтобы   болото   не   забывала!

Вырастать будут на локоть в сутки. Успевай только подстригать!

     Да-а... Хороша она была в этом огненном облаке...

     Покажите-ка свою находку. Ну точно,   она.   Если   невероятной   красоты

женщина скачет рано утром на черном косматом звере, останавливает   его   на

обрыве, хохочет, отхватывает кинжалом два локтя волос и пускает их   летать

над рекой, - то это Тиберия. Ни у кого на свете больше нет таких   огненных

волос.

     Так что давайте их отпустим с башни по   ветру.   Может,   зацепятся   за

гребень шлема какого-нибудь молодого рыцаря, чтобы он отправился на поиски

Тиберии    со    всеми    соответствующими    опасностями,    приключениями    и

объяснениями. Нам-то вроде это и не по годам, а?

     Я только один волосок себе оставлю. Намотаю на   палец   и   спрячу   это

колечко подальше, чтобы жена не нашла. Моя-то, как и ваши, полагаю, не Бог

весть какой ангел, а тут еще такой повод!   Сразу   всех   своих   благородных

предков вспомнит и приданое по пальцам   перечислит!   Ну,   и   моим   предкам

достанется...

     Как звали пажа? Хм... как   пажа   звали...   Какое   это,   господа   мои,

теперь имеет значение? Паж сделал глупость, паж слишком поздно понял, чего

ему в этой жизни надо, а чего не надо,   и   теперь   его   имя   уже   никакого

значения не имеет. Так-то.

                             КОРОЛЕВСКАЯ КРОВЬ

     Гляди, гляди, как   шпарит!   Совсем   ума   лишился   -   без   седла,   без

стремян, да по капустным грядкам!   Ишь!   Хорошо   плетень   одолел.   Молодец

парень.

     Сюда, сюда! Нет, вы только посмотрите - босиком,   а   при   шпаге...   И

очень мне хочется знать, где он такого видного   коня   увел.   Эй,   придержи

коня,   парень!   Мы   тут   все   свои,   нас   копытами   топтать   незачем.   Ну,

показывай, что там вышито у тебя на перевязи, что там золотом   отливает...

Да говорят же тебе, свои мы!

     Ну, что же, понимаю. Трудно так сразу поверить. И ты вот   даже   повод

через конскую шею не перекинул, рукой за холку держишься, чуть   что   -   на

коня, и поминай как звали!.. Я сам бы тоже, может, не поверил и   послал   к

лешему, кабы не видел своими глазами, как эта заварушка начиналась.

     Ага, увидел... Ну, смотри, смотри!.. Вот это она и есть -   орифламма!

Гляди, как по ветру плывет... Ты ведь для того и прискакал сюда   -   встать

под святую орифламму. Стало быть, одним бойцом у нас больше.

     Близнецы, возьмите у него коня. Дениза, кинь на стол еще одну   миску!

А сапоги... Как же быть с сапогами? Никто не знает,   где   раздобыть   этому

красавцу сапоги?

     Граф оф Дундаг, запишите, пожалуйста: пункт четвертый - создать обоз.

Как положено - с телегами, ложками-плошками... одеялами... и с сапогами! А

то   что   это   за   отряд?   Вот   уж   по   части   сапог   у   нас   будет   полное

равноправие...   да   чего   вы   хохочете,   черти?..   Не    хотите    сапожного

равноправия?

     Ты ешь, парень, ешь. А положишь ложку - тогда и скажешь,   кто   таков.

Что свой - я и так вижу. Пока лошадей   выводят   и   седлают,   пока   гнедого

перековывают, пока перекидные сумки собирают, и я пожалуй,   кое-что   успею

тебе рассказать. И вот еще ребятишки послушают. Да свои они! Погляди,   что

у того, длинного, на эфесе ножа выбито. Узнал? Можешь   мою   историю   пивом

запить - вон там, под навесом, бочонок на табурете.   Пока   я   рассказывать

буду - может, еще кто подоспеет. Думаешь, ты один этот зов услышал?

     Пока у нас есть немножко времени на такие разговоры. Так что начинаю.

     Вообразите вы себе для начала вечер,   обычнейший   вечер,   и   северные

городские ворота Кульдига, и как   к   ним   два   всадника   подъезжают.   Один

постарше, и конь под ним тоже постарше. Слуга,   значит.   Другой   помоложе,

при шпаге, с соколиными перьями на треуголке, а по плащу золотой   кант.   И

хитро этак говорит тот, что постарше:

     - Ну, вот и прибыли, господин граф. С благополучным вас прибытием!

     - Очень даже удивительно, - отвечает насмешник граф. - Нам,   помнишь,

как выезжали, чего только не   наобещали!   И   оборотней,   и   вурдалаков,   и

обманное озеро. А, смотри ты, приехали и живы!

     Подталкивает граф коня легонько и въезжает прямо в ворота.   Стражники

смотрят косо, но время еще не позднее, опять же - на   злоумышленников   эта

парочка не похожа. И граф тоже покосился - на пустое место   над   воротами,

между двух амбразур, где положено быть гербу. Старый уже   давно   сбили,   а

новый, видно, все не соберутся прилепить.

     - Где ночевать будем? - безнадежно спрашивает слуга.

     - Как и собирались, у господина думского лекаря,   -   сурово   отрубает

юный граф. Дело в том, что слуге-то   хочется   в   таверну,   там   попроще   и

повеселее. Может, даже и повкуснее. А молодому графу   хочется   наоборот   -

сидеть и о   всяких   заумных   вещах   с   лекарем   толковать.   Об   эликсирах,

металлах, солях, амулетах, и чтобы всяких слов   непонятных   побольше.   Для

этого он сюда и приехал.

     Ну, господское   слово   -   закон.   Тем   более   -   в   дальних   северных

графствах. Вот и проехали оба путешественника мимо таверны.

     Надо отдать должное Равноправной Думе - содержала она   своего   лекаря

неплохо. Дом в два этажа на главной площади столичного города Кульдига, за

домом садик, лошади, когда понадобятся, из думской конюшни, да и своя одна

есть. Ну, и лекарь с виду - прямо   вельможа,   большой,   осанистый,   борода

надвое расчесана, домашняя мантия бархатная, туфли домашние   бархатные   со

стальными пряжками, золотая цепь на шее, на цепи золотая же   загогулина   с

потаенным смыслом - фу-ты, ну-ты! К такому   лекарю   подойти   -   от   страха

заболеешь, а не то что про свои хворобы лепетать. Нос внушительный, в   том

смысле, что почтение внушает, взгляд прямо орлиный, чуть чего   -   мохнатые

брови лекарь сдвигает, и хочется от его взгляда под лавку спрятаться.

     Спускается   эта   бархатная   крепостная   башня   из   верхних   покоев   в

здоровенную   прихожую   гостям   навстречу   и,   разведя    руками,    начинает

по-латыни что-то длинное говорить. Графу-то   что,   он   понимает   и   сам   с

удовольствием ответить может, а слуге скучно.   Вот   он   и   поглядывает   по

сторонам.

     И видит слуга, что за лекарской спиной по лестнице, лепясь к перилам,

кто-то тихонечко спускается на полусогнутых ножках. И старается как   можно

меньше скрипу произвести. Лестница-то витая, его сперва видно было,   потом

- нет. Пока лекарь бархатными широченными рукавами приветствие изображал и

речь свою выкрутасами украшал, этот человечек   -   шмыг,   и   вдоль   стенки,

вдоль стенки! На нем пегий какой-то плащ с капюшоном. А капюшон чуть ли не

до седой бороденки спущен.

     Не поклонившись графу,   как-то   воровато   пробрался   этот   человек   к

дверям и совсем было улизнул, но бдительный слуга схватил его за   суконный

шиворот, чем нарушил лекарскую высокомудрую   речь.   А   тут   еще   человечек

дернулся и крякнул что-то птичьим голосом.

     - Ты чего безобразничаешь? - напустился на слугу   сходу   граф.   -   Ты

чего в чужом доме людей за шиворот хватаешь?

     - А почему он вашей   светлости   не   поклонился?   -   возмущенно   шумит

слуга. - Светло же здесь и видно, какой у вашей светлости герб на перевязи

- графский! Да и у меня на плаще тоже ваш   герб   имеется!   И   в   жизнь   не

поверю, чтобы городской житель не умел гербы различать!

     - Какая светлость, опомнись! - замахал на него рукавами лекарь. - Ты,

гляди, на улице графа светлостью не назови! Тут   с   этим   строго.   Никаких

светлостей...

     Вздохнул лекарь, рожу скривил и добавил:

     - Одни мрачности...

     - Значит, и герб с   плаща   спороть?   -   спросил   слуга   и   с   большим

сомнением отпустил добычу. - Слышали мы у себя, на севере, что у   вас   тут

чудеса творятся, но не думали, что до такой дури вы дожили.   Все   равно   -

человек   он   пожилой,   должен   помнить,   как   приличные   люди   со    знатью

здороваются! Опять же, герб!

     - Я этих гербов за сорок лет, может, тысяч десять руками   перетрогал!

- сердито пискнул ему в ответ человечек. -   Я,   да   будет   тебе   известно,

ювелир и эти самые гербы из перегородчатой эмали на заказ мастерил,   когда

ты еще пеленки пачкал! И графский герб для меня - плевое дело!

     - Графский герб для тебя - плевое дело?! - взорвался   тут   и   молодой

граф. - Ах ты замухрышка! Жилло, держи его за шиворот покрепче!

     Словом, склока, ругань, чушь собачья.   Граф   двести   поколений   своих

предков поименно   вспоминает,   ювелиришка   всех   народных   избранников   из

Равноправной   Думы   в   свидетели   зовет,   слуга   пинками    его    кланяться

заставляет. Лекарь, бедняга, прямо в угол влип и таращится,   рот   разинув.

Ошалел от такого темперамента...

     И тут вбегает девчонка кухонная, в грязном   переднике,   с   метлой,   и

орет громче всех:

     - Да тихо вы!!!!

     Естественно, где женщина вопит, там мужикам уже делать нечего.   Слуга

с   большой   неохотой   выпустил   капюшон,   человечек   отскочил,   граф   тоже

опомнился и, простите, заткнулся. Тут лекарь видит, что буря окончилась, и

из угла возникает.

     - Иди на кухню, Лиза, - строго велит он девчонке, - мы тут и без тебя

справимся. Вечно не в свое дело лезешь.

     - Вы посмотрите, хозяин, что у него в кармане.   В   левом,   -   бросает

девчонка, глазами стрельнув в ювелира, поворачивается   и,   мотнув   тяжелой

полосатой юбкой, уходит.

     Тут устремляет господин лекарь на ювелира тяжелый свой   взгляд.   Кабы

не знать, что господин лекарь от шума в угол пугливо забивается -   так   от

этого грозного взгляда и в обморок недолго...

     Ювелир же с сопением   опускает   глаза,   и   рожа   у   него   не   то   что

виноватая - разочарованная..

     Смотрит слуга вслед этой самой   Лизе   и   чудится   ему,   будто   вокруг

головы у девчонки - вроде сияния. А никакого сияния быть не может.   Платок

на голову накручен и сзади завязан. И еще - откуда быть сиянию с   таким-то

носом? Нос у кухонной девчонки длинный, тонкий, острый - ну, шило и   шило,

таким дырки в стременных петлицах или, скажем, в конских подпругах   хорошо

проковыривать!

     Но шея между платком и воротом сорочки белая,   стройная.   Тем   более,

что кружевце ворота - серенькое, застиранное.   И   под   тяжелой   юбкой   все

округлости, сразу ясно, в полном порядке.

     - Ну, так что же у нас в левом кармашке? -   ласково   этак   спрашивает

лекарь. И голосок   сладенький,   будто   не   воришка   перед   ним,   а   хворое

дитятко. - Может быть, у нас перстенек в кармане?

     Ювелир молчал, молчал, глаза опустив, да как выхватит из кармана,   да

как шваркнет об пол блестящую штучку! Да как сверкнет на   лекаря   бешеными

глазами! И - за дверь!

     Слуга, повинуясь графскому взору, эту штучку с   пола   подобрал   и   на

ладони хозяину с лекарем поднес. Ну, и сам разглядел.

     Это был перстень с темным   камнем.   Перстень   сам   по   себе   невелик,

прост, камень гладкий, продолговатый, полупрозрачный, и знак   на   камне   с

оборотной стороны вырезан. Вроде как цветок,   выложенный   изнутри   золотой

проволочкой. Даже непонятно, кто   бы   такой   перстень   носить   мог   -   для

женщины великоват, для щеголя простоват.

     - Занятная штучка, - сказал молодой граф. - И с чего бы   вдруг   этому

ювелиришке ее у вас, друг мой, воровать?   Ювелиры   -   господа   богатые,   а

такой перстенек много стоить не должен.

     - Из-за этого перстенька, сударь мой любезный, у нас с этим   чертовым

ювелиром такая катавасия   вышла,   что   в   трех   словах   не   расскажешь,   -

отвечает лекарь. - Вот сядем сейчас за ужин, выпьем, закусим, и я всю   эту

историю   преспокойненько   расскажу...   И   позвольте    мне    слугу    вашего

наградить. Вовремя он воришку заметил.

     - Я только от господина принимаю награду,   -   с   достоинством   заявил

слуга, да еще рукой сделал вот этак - мол, мне вашего не надо. А граф,   на

это улыбнувшись одобрительно, похлопал его по   плечу,   и   тем   разговор   о

награде   и   кончился.   Хотя   слуга    рассчитывал    на    что-нибудь    более

вещественное, чем хлопочек господской ручки.

     Конечно, мог он на это свое скромное желание еще как-то намекнуть. Но

был от природы не то чтоб застенчив - нет, иногда и язык распускал! -   был

как-то неспособен свой денежный интерес защитить. Да   и   прочие   интересы,

если разобраться.

     И, разумеется,   граф   с   господином   лекарем   отправились   ужинать   в

роскошно убранную столовую, а слуге девчонка Лиза показала   его   место   за

кухонным столом. А оттуда, с кухни, историю про   перстенек   не   расслышать

при всем желании.

     Разумеется, всплыла потом эта история, и   лучше   бы   графскому   слуге

знать ее с самого начала, но не вышло - и ладно.

     - Не ко времени вы приехали, - сказала кухарка Маго, наливая   густую,

прямо ложка в ней торчком, грибную похлебку со шкварками. - Лучше бы графу

поскорее на север, домой убираться, да и тебе с ним   вместе.   Брякнете   на

улице что-нибудь этакое, неравноправное, и тем вся ваша учеба кончится.

     - Нам добрые люди советовали дома годок-другой посидеть,   -   и   Жилло

отхватил себе ломоть хлеба, такой, что под него и   рот   разинуть   мудрено,

челюсти крякнут. - Так нет же, университет нам подавай! Науку нам подавай!

Металлы и эликсиры! Я бы, будь моя воля, из графства не ногой.   Опять   же,

невеста у меня там осталась.

     - Какая наука? - изумилась Маго. - Того гляди, университет закроют   и

студиозусов всех репу копать отправят. Негоже, чтобы одни   были   умнее,   а

другие дурее.

     - Негоже, чтобы одни были беднее, а другие богаче, - добавила Лиза.

     - Негоже, чтобы одни были красивше, а другие -   как   пожилое   воронье

пугало, - вставил свое слово и   кучер   Кабироль,   показав   при   этом   Маго

длинный язык. - А ты - светлость, светлость!.. Эй, Маго, эй!..

     Мотнул Кабироль головой вправо, влево,   но   от   ложки   не   увернулся.

Ложка, прямо из котла, весомо хлопнула его по лбу -   похлебка   потекла   по

переносице. А Маго с Лизой, две ведьмы, старая и молодая, расхохотались.

     Так что сидят лекарская челядь и Жилло по-домашнему,   ужинают.   Слугу

расспрашивают - шалят ли на дорогах оборотни и вурдалаки, не умоталось   ли

куда обманное озеро. И не сразу обращают   внимание,   что   в   двери   кто-то

гремит и грохочет. Ну, угомонились и треск услышали.   Побежал   привратник,

отворил, и сразу же по шее получил. Это, видите   ли,   гонец   из   Коронного

замка   прискакал.   Коронный   замок,   куда   вселились   двадцать   лет   назад

избранники народа, как оно и положено, на горе, столичный город Кульдиг   с

укреплениями - внизу, скакать - ну всего ничего, а конь в   мыле,   гонец   в

ярости. Рычит хуже всякого вурдалака.

     - Немедленно! Сию секунду! - шумит. - В замок! По приказу! Избранники

ждать не любят!

     То есть, когда слуга на этот галдеж с кухни выскочил, красномундирный

гонец уже сказал, зачем лекарь вдруг на ночь глядя   понадобился,   и   вопил

просто для порядка. И понял слуга, что сейчас хозяин дома   уедет,   но   это

его не огорчило и не обрадовало,   потому   что   думского   лекаря   он   видел

впервые в жизни, и к столу своему тот его не пригласил.

      Не успел гонец угомониться, лекарь выходит - в парике, в   другой   уже

мантии,   парадной,   поверх   служебного   кафтана.   Рукава   с   обшлагами   из

прорезей выправляет, опять же, шпажонку в заднюю прорезь выставляет, чтобы

не задирала мантию, как петушиный хвост. Все разумно продумано в лекарском

наряде! И молодой граф следом за   ним   сундучок   несет.   Слуга   смотрит   и

глазам не верит - молодой граф в камзолишке   каком-то   дрянном   и   в   его,

слуги, плаще! Только герб уже отодран, нитки висят. Глядит   он   на   своего

господина, а тот палец к губам прижимает - молчи, значит, а то я   до   тебя

потом доберусь! Тут слуга смекнул,   что   хочется   его   молодому   господину

почему-то тайно в замке побывать.

     - Карету немедленно! - командует лекарь. - Мои инструменты и снадобья

- сию минуту в карету!

     Тут граф сует в руки слуге сундучок - неси, мол, - и шепчет незаметно

в ухо:

     - Поедешь с нами, Жилло...

     Причем физиономия у него почему-то развеселая.

     Ну, хватает Жилло в прихожей зимний плащ Кабироля, хотя   на   дворе   -

лето, выходят все из дома, лекарь в карету садится, Кабироль -   на   козлы,

граф со слугой - на запятки прыгают. Гонец на своем буйном коне - впереди,

два красномундирных гвардейца верхами - позади. И понеслись!

      - Раз в жизни такая удача бывает! - говорит граф слуге. - В   замковых

мастерских лучшая вышивальщица   заболела!   Представляешь,   мы   с   тобой   в

замковые мастерские попадем!

     Тут слуга все и понял. Про эти самые мастерские даже в   том   северном

захолустье знали, откуда они с графом в столичный город прибыть изволили.

     Туда брали красивых умелых девушек со всего государства,   и   работали

они там взаперти. Мантии народным избранникам вышивали, знамена, перевязи,

что прикажут... Для небогатой девицы это прямо мечта несбыточная - попасть

в замковые мастерские! При всех строгостях она там   себе   хорошего   жениха

все же сыщет. И Дума ей приданое даст.

     Но если Равноправная Дума отправит непонятно куда, так что   и   следов

не останется, кого-то из почтенного дворянства,   а   дочку   в   виде   особой

заботы поближе к себе, в мастерскую определит, то радости мало.   Присмотру

за ней одной - больше, чем за   всеми   прочими.   Чтобы   прониклась   законом

Всеобщего Равноправия!

     И    еще,    говорят,    попадались    там    девицы    вовсе    непонятного

происхождения. Народные избранники - они тоже   когда-то   были   молодыми   и

любвеобильными, вот и понимайте как умеете...

     Кроме того, именно среди   этих   мастериц   избранники   подружек   себе,

говорят, заводили. Видно,   чтобы   далеко   не   бегать.   И   это   для   многих

красавиц тоже становилось ступенечкой к благополучию.

     Такую разнообразную ахинею плели   в   народе   о   мастерских.   Ее-то   и

вспоминали   граф   с   Жилло,   когда   на   запятках   тряслись.   Жилло,   когда

разобрался, не очень-то эту авантюру одобрил, да еще съязвил -   мол,   ваше

дело, сударь, молодое, пташечки-милашечки, увлечения-приключения, но я-то,

старый дурак, чего за вами увязался? Мне, мол, уже на покой пора, жениться

наконец на вами же предназначенной   невесте,   а   не   то   что   за   молодыми

девчонками подглядывать... Сказав это, вспомнил   Жилло   Лизу,   и   как   она

ловко в дверь шмыгнула, и как   над   ним   нагнулась,   когда   мясо   в   миску

накладывала, и белую шейку, и тупоносый башмачок из-под   тяжелого   подола.

Девчонка... да... Вот кабы не шило...

     Несется карета по притихшему Кульдигу,   а   Жилло,   переговариваясь   с

графом, по сторонам поглядывает. Он   же   впервые   в   столичном   городе.   И

соображает -   въехали-то   они   с   графом   через   северные   ворота,   а   вот

выезжают, как видно, через южные. Невдалеке от ворот -   мост   через   речку

Венту. Что Кульдиг на Венте стоит - это все знают. С моста   виден   холм   с

плоской вершиной, поросший кустарником, что немного ниже по   течению,   чем

Кульдиг. И про него Жилло слыхал   -   это   Городище.   Раньше,   леший   знает

когда, там   деревянное   укрепление   было.   Тогда,   когда   еще   мушкетов   с

пистолетами и пушек не придумали, а орудовали боевыми топорами и   впрягали

боевых быков в боевые колесницы. А может, еще раньше...

     Переехали речку Венту - и   повернули   к   горе,   на   которой   Коронный

замок. Если снизу на него глядеть, да еще вечером, когда на закатном   небе

красиво силуэты башен рисуются, - сразу ясно, кто в здешних краях   хозяин.

Навис замок над всей долиной, и из его   амбразур   окрестности,   вплоть   до

гавани, очень даже любезно простреливаются.

     Единым духом поднялась карета по   серпантинной   дороге   и   влетела   в

замковый двор.

     Одна из башен Коронного замка так и называлась Девичьей.   Стояла   она

угловой - то   есть,   на   ней   смыкались   под   острым   углом   две   стены   с

бойницами, и ход в нее был по галереям, которые   шли   изнутри   вдоль   этих

стен. Там внизу была большая общая комната, где все девицы шили,   вышивали

и кружева плели. Туда же им и поесть с кухни приносили. Рядом -   общая   же

спальня. И оттуда две особые лестницы   еще   выше   ведут   -   в   две   совсем

отдельные спаленки. Словом, берегут вышивальщиц, и про   решетки   на   окнах

тоже не забыли. Увидели их граф со слугой - переглянулись, а перемолвиться

нельзя - карету уже стража окружила, дверцу распахивают, сопровождающим   с

запяток прыгать велят.

     Ну вот, высадили лекаря, молодой граф со слугой сундучки похватали   и

за спиной у него быстренько встали. Графу - баловство, приключение,   слуге

тоже   интересно   стало.   Толстый   дядька   с   факелом   лекаря   по   лестнице

сопроводил, на открытую   галерею   вывел   и   к   башне   повел,   гвардейцы   с

обнаженными шпагами сзади топают. Кабироль с каретой,   понятно,   во   дворе

остался.

     Ну, не хуже все,   чем   в   порядочной   тюрьме   -   где   слуге,   кстати,

доводилось побывать. До того, как к графу наняться, он по   горам   лазил   и

корешки целебные собирал, а растут они на такой высотище, что   королевский

замок, вроде этого, с той высоты не больше детской ладошки. Ну   и   нарушил

чью-то там границу, да еще обвал случился - вот и спустился   слуга   совсем

даже не в том королевстве, где рассчитывал...

     Значит, вводят   лекаря   в   общую   комнату.   Девицы,   увидев,   с   мест

повскакали. Одеты они... ну, не для выхода в свет, попросту   одеты,   да   к

тому же и камин пылает, дров для мастериц не жалеют, жарко девицам. Кто   в

чем, и гостей явно так быстро не ждали. Не у каждой и косыночка   на   груди

запахнута. Многие в ночных чепчиках. А иные даже юбки   сняли,   на   стульях

развесили.   Молодому   графу   со   слугой   уж   было   на   что   поглазеть!    И

черненькие,   и   беленькие,   и   рыженькие,   и   пышечки,   и   тоненькие,   как

тростиночки! На всякий вкус. Но только скривил слуге рожу молодой   граф   -

не таких замученных увидеть ожидал, по слухам-то они - одна другой   краше,

а на деле - видывали мы в нашем захолустье и получше!

     И чувствует тут слуга взгляд...

     Скашивает он глаза и видит вышивальщицу. Стоит она с платком в руке и

глядит - может, на него, а может,   и   на   молодого   графа,   но,   поскольку

девица красивая, слуге и приятно думать, что все-таки на него. Лекарь мимо

девицы шествует, граф со слугой следом   идут.   Гвардейцы,   естественно,   и

спереди, и сзади, причем на девиц уж и не смотрят -   привыкли.   Поравнялся

Жилло с девицей - тут платочек недошитый у нее из рук выскальзывает   и   на

пол падает. Жилло бы нагнулся поднять, да   обе   руки   сундуком   заняты.   А

девица быстренько опускается на одно   колено,   но   не   сразу   свой   платок

берет, а снизу вверх смотрит, и тут уж слуге   ясно,   что   именно   на   него

глядит.

     Шаль у нее легкая на голову накинута и концы по груди   крест-накрест,

а из-под шали - коса! Ну, такую косу Жилло и на картинках   не   видывал.   В

руку толщиной и на полу змеиным хвостом легла. Девица шаль свою,   впопыхах

накинутую, белой ручкой придерживает, другой вроде за платком   тянется,   а

сама глядит серыми глазищами из-под тонких бровей вразлет.   Ну,   соколица,

думает Жилло, соколица сероглазая взлетать собралась!

     Но господина лекаря ведут по лестнице наверх, граф молодой - за   ним,

и слуге тоже отставать не приходится, потому что иначе гвардеец со   шпагой

его подгонять вздумает. Так и прошел слуга мимо коленопреклоненной девицы.

     Привели их в одну из тех потаенных спаленок. Одна такая комнатушка   -

на трех-четырех девиц, да и то, как   слуга   заметил,   не   совсем   чтоб   на

вышивальщиц. Больная-то, к которой   лекаря   вызвали,   точно   вышивальщицей

была, но те две зверообразные старушенции, что вместе с ней обитали,   вряд

ли когда тонкую иголку в лапищах своих держали. Одно звание, что слабый   и

прекрасный пол. Если такой зверюге позволить бороду с усами отрастить -   в

точности тюремный стражник, даже голос менять не придется.

     - Добрый вечер, милая девица! - галантно начинает лекарь.   -   Что   же

это такое с тобой приключилось?

     Лекарь к ней - со всей душой, а девица отворачивается. И молчит.

     Пожалел ее   Жилло   -   совсем   она   молоденькая,   бледненькая,   волосы

прозрачные какие-то, выбились из-под серого чепца на лоб   двумя   прядками.

Но ротик маленький и упрямый. И глаза сердитые. На лице   залегли   глубокие

тени - то ли от болезни, а то ли от канделябра,   в   котором   горят   четыре

толстенные сальные свечи, другого же света в спаленке нет.

     Сказать правду, так молчала она битый час на все вопросы   и   даже   на

приказы. А по лицу видно - плохо девушке. Оказалось, второй день   не   ест,

не пьет, ни слова не говорит. Переглянулись   лекарь   с   молодым   графом   -

ощупывать надо. Лекарь одеяло потянул - она   не   дает.   Дурацкая   картина,

особенно потому, что гвардейцы сурово таращатся.   Без   гвардейцев,   может,

что и вышло бы.

     Попросил лекарь гвардейцев убраться на четверть часика   -   те   только

башками помотали. Нет, и все тебе.

     - Я так лечить отказываюсь, - заявил тогда лекарь.   -   Слуги,   берите

сундучки со снадобьями и за мной!

     Встал он с края постели, где примостился, но тут в грудь   ему   клинок

уперся.

     - Тебя сюда лечить привели, а не норов показывать! - сказал гвардеец,

который   покрепче   и   поглавнее.   -   Ишь,   умный   выискался!   Думает,   раз

лекарства наизусть зазубрил, то и норов показывать   может!   А   у   нас   все

равны, что лекарь, что дерьмовоз! Лечи, мерзавец.

     Опять граф со слугой переглянулись. И понял слуга, что   напрасно   они

сюда   за   лекарем   увязались.    Красавиц-то    хваленых    увидели,    но    и

неприятности, того гляди, начнутся основательные.

     Лекарь, видно, опять струхнул, даром что с виду -   крепостная   башня.

Впрочем, и винить его грешно - это граф со слугой в захолустье жили и горя

не знали, а он тут лет уж тридцать, знает, чего бояться...

     - Вы, братцы равноправные гвардейцы, языки-то придержали бы, - сказал

лекарь и клинок от груди отвел. - Я не потому лечить   отказываюсь,   что   у

меня норов, а потому, что против   этой   хворобы   другие   лекарства   нужны.

Видите, сопротивляется девица лечению? Испортили ее, вот что! Порчу на нее

кто-то напустил! А ну, ведите меня к начальнику караульной   службы!   Пусть

разберется, кто из посторонних здесь дня этак за два побывал!

     - Испортили? Так это свои и испортили! - рявкнул гвардеец. - Девчонка

первая вышивальщица, позавидовала какая-то дура! Стой где   стоишь!   А   ты,

Никлас, бегом за капралом! Обыск у девчонок делать   надо!   Давно   пора!   Я

знаю, как они порчу напускают, моей сестре как-то напустили! Это и пояса с

заговоренными узлами нужны, и горшки с   дохлыми   жабами,   и   прочий   ихний

ведьмовской приклад! Живо!

     Стоит гвардеец, клинок лекарю в живот уставил, другой   тоже   руку   на

эфес положил, а третий выскочил и   вниз   по   лестнице   понесся.   Слышно   -

пробежал по мастерской и поднялся там переполох! Ну, кто из   девиц   обыску

радоваться будет?

     - Вот так-то, слуги мои, - обратился лекарь к графу молодому и Жилло.

- Не думали не гадали, а   прямо   в   змеиное   гнездо   попали.   Того   гляди,

заставят и нас тут ведьм ловить...

     И глазами указывает графу со слугой на тех двух   жутких   старушенций,

которые больную караулить приставлены. И впрямь - как   есть   ведьмы.   Даже

клыки желтые - и те имеются. Однако двум балбесам, молодому графу и слуге,

не до шуток. Не думали, что проказа так несуразно завершится.

      Посмотрел Жилло с надеждой на своего   графа   -   а   тот   растерялся   и

приказать ничего путного не может. Да и немудрено - графу-то двадцать лет,

что он, кроме родительского замка   и   умных   книжек,   видел?   Решил   Жилло

вмешаться - себя и господина спасти.

     - Может, нам ваши   тайные   снадобья,   господин   лекарь,   привезти?   -

спрашивает. - Раз уж эти не годятся? Все равно ведь   вам   тут   оставаться,

пока девицу не вылечите. Мы бы   живенько!   Мы   бы   нашли   ларчик,   который

велено, а я и один бы его сюда доставил...

     То есть, на что он лекарю намекал? На   то,   что   хотел   графа   своего

отсюда живым и невредимым вывести. Уйти, значит, с ним вдвоем, а вернуться

уже одному.

     - Парень дело говорит, - одобрил   гвардеец.   -   Ты,   умник,   стой   на

месте, а ты, парень, держи...

     И бляху свою именную, отцепив от поясного ремня, протянул.

     - По моей бляхе тебя выпустят   и   впустят   беспрепятственно.   Смотри,

потеряешь - насидишься в каземате... Пошел! Лети мухой! Да не оба,   одного

хватит.

     Жилло графа подтолкнул -   мол,   хватайте   бляху,   ваша   светлость,   и

давайте деру! Но тот окаменел. Лекарь ему мохнатыми бровями знаки делает -

без толку! И дождались все трое - гвардеец чуть не силком Жилло эту   бляху

в кулак вжал.

      - Который ларчик-то принести,   сударь?   -   жалобно   спросил   Жилло   у

лекаря.

     - Малахитовый, что справа на каминной полке!

     И показал лекарь слуге   тайно   здоровый   кулак.   Уж   что   этот   кулак

означал - Жилло так никогда и не узнал, да, правду сказать, и не пытался.

     Пошел Жилло вниз по лестнице и   слышит   -   наверху   гвардеец   к   окну

подошел и кому-то приказал его, Жилло, до   лекарского   дома   и   обратно   в

карете сопроводить. Делать нечего - придется возвращаться...

     Идет Жилло через мастерскую - там ни души, все раскидано,   а   большая

дверь в девичью спальню   -   нараспашку.   На   пяльцах   огромных   стоячих   -

вышивки   начатые,   корзинки   с    клубками    опрокинуты,    цветные    клубки

разбежались по полу. Посмотрел на ближайшие пяльцы Жилло - чуть на пол   не

плюнул. Девушкам бы цветы вышивать, а не многоцветной нежнейшей   гладью   -

топор с мотыгой!

     Оглянулся графский слуга - и к двери,   к   косяку   на   миг   прижаться,

посмотреть, что у девиц творится. А там уже вовсю сыскная служба старается

- ищут, чем порчу наводили! Такой кавардак устроили - перины с тюфяками на

дыбы, бельишко девичье убогое - все на виду, только что   пух   и   перья   по

воздуху не летают.   Но,   видно,   не   нашли   еще   горшка   с   дохлой   жабой.

Вышивальщицы уж не визжат, не отнимают у сыскной службы   вещички   свои,   а

покорно так встали - каждая, где ее суета эта   застигла,   и   ждут,   головы

повесив. Иногда разве что метнется испуганная девушка из угла в угол и там

замрет, словно каменная. Почему, отчего - у нее спроси... Весь шум   и   гам

сыщики творят.

     Поискал Жилло взглядом ту красавицу, что   платок   уронила.   Вроде   не

видно, а, может, голову повесила, шаль до бровей опустила, спрятала гордое

лицо? Тут только вздохнуть остается и идти своей дорогой.

     И вот проходит Жилло, медленно-медленно и   глядя   в   другую   сторону,

мимо дверей спальни к дверям, ведущим на   галерею,   откуда   ему   следовало

спуститься во двор и сесть   в   лекарскую   карету.   Вдруг   на   краткий   миг

прижалось к нему горячее тело!

     - Молчи! Спрячь... - шепнул голос.

     И скользнуло что-то мягкое за пазуху.

     Глянул Жилло - а это ведь   она,   соколица   сероглазая,   что   платочек

оброненный у его ног поднимала. Только стоит она уже у   стены,   прижавшись

спиной, и смотрит на разгром в спальне. Словно и не она его   сейчас   телом

да дыханием обожгла.

     Не замедляя шага, вышел Жилло из   девичьей   мастерской   -   а   точнее,

вылетел, потому что ног под собой он   не   чуял.   Пропали   ноги   куда-то   и

объявились, треклятые, когда галерея поворот сделала и из перил   сломанная

балясина вылезла. Так двинула чуть пониже колена - Жилло сразу   понял,   на

каком он свете. Спустился, ругая себе под нос треклятую   балясину,   а   тут

его гвардеец, которому из окна башни было приказано,   перехватил   и   пошел

следом.

     И были те минуты, что Жилло спускался с галереи в   замковый   двор   и,

сопровождаемый гвардейцем, шел к карете, последними спокойными минутами за

вечер - впрочем, уже и не вечер, дело шло к полуночи.

     Кабироль со знакомым стражником языками сцепился - гвардеец   на   ходу

подхватил его за шиворот и увлек. Потом   подбородком   на   козлы   указал   -

занимай место, значит. Кабироль встряхнулся и перед тем, как лезть наверх,

к приятелю своему повернулся рукой помахать.

     У самой кареты, когда   оставалось   только   дверцу   открыть   и   внутри

поместиться, услышал Жилло из Девичьей   Башни   шум   какой-то   несусветный.

Гвардеец, что с ним был, тоже туда голову повернул. А   стражник,   стоявший

рядом с каретой, и вовсе взвизгнул, тыча факелом   куда-то   вверх.   Задрали

Жилло с гвардейцем головы. И увидели они -   кого   бы   вы   думали,   господа

любезные? Молодого графа!

     Он стоял между зубцов невысокой, приземистой Девичьей башни - и стоял

с клинком в руке!

     То есть, не настолько было светло, чтобы узнать человека на   башне   в

лицо. Но во дворе хватало факелов, да и стройная   тонкая   фигура   молодого

графа достаточно хорошо была знакома слуге   -   ведь   Жилло   лет   пять,   не

меньше, прожил в замке.

     Уж неизвестно, что там   у   него   за   разговор   вышел   с   гвардейцами,

которые оставались в опочивальне у хворой вышивальщицы, но, судя по всему,

не нашел граф с ними общего языка. И как он умудрился   на   самую   верхушку

попасть - слуга тоже так сходу не сообразил. Так ведь не это было главное.

     - Жилло! Жилло! - донесся сверху голос. - Выручай, Жилло!

     А как выручать? Граф - он вон где, не в охапку ж его ловить?

     Огляделся Жилло - все вверх таращатся, и   тот   обормот   с   факелом   -

тоже. Как-то даже задумчиво взял Жилло у него из рук факел. Тот   отдал   не

глядя. Пожал плечами Жилло - никак не мог решить, что же делать,   и   нужен

ли ему факел для спасения молодого графа. Но другого-то оружия   все   равно

нет! Пока замковый народ разиня   рот   стоял,   отодвинул   Жилло   ошалевшего

Кабироля, проскользнул между ним и   гвардейцем,   быстро   залез   на   козлы.

Теперь уж обратного пути не было. Тем более - мысль в голову пришла.

     Коротенькая была мыслишка, на ближайшие минутки полторы, а что   далее

- непонятно. Но хоть так!   Жилло   вожжи   кое-как   разобрал,   хлестнул   ими

коней, поднял в крупную рысь и погнал коней впритирку к замковой стене.

     - Эй, ваша светлость! - сам орет.   -   На   крышу   сигайте!   На   крышу!

Ничего, не страшно!

     Это он имел в виду, что крыша кареты - дело   хрупкое,   сломается   под

графскими ногами, зато удар смягчит.

     Графу было не до того, чтоб еще и соображать. Услышал он голос слуги,

с которым вместе по горам за целебными травами лазил,   и,   недолго   думая,

действительно сиганул вниз - прямо на крышу кареты!

     Почувствовав удар, хлестнул Жилло коней и погнал их   к   воротам   -   в

одной руке вожжи, в другой - факел, чтобы огнем отбиваться.   За   спиной   у

него граф, застрявший в крыше,   барахтается,   впереди   из-под   копыт   люди

скачут - весело! Да еще ворота никто закрыть не догадался - так   карета   и

вылетела на дорогу.

     А дорога-то - серпантин! То есть,   и   сотни   футов   прямого   пути   не

наберется, одни повороты. Прокатись-ка вниз   по   такому   штопору,   да   еще

впотьмах... Несколько поворотов слуга, правда, благополучно миновал, но   в

конце концов опрокинул карету - чего и следовало ожидать. Полетел   граф   с

крыши в одну сторону, Жилло - в другую, карета - в третью. Факел вспорхнул

вверх и - прямо в обломки   кареты!   Лошади,   скользя   по   откосу,   бьются,

костер за ними следом поехал. А тут и погоня из замковых   ворот   вылетела.

Шум, крики, карета пылает, кони ржут, кавардак полный!

     Покатился Жилло по склону. Камни острые, кусты   какие-то   в   сплошных

колючках - ну, все удовольствия... К тому   же   погоня   все   эти   выкрутасы

знает, а он - нет. Ну, скатился на дорогу, ну, опять нырнул в   кусты   -   а

дальше что? Когда это   путешествие   поперек   серпантина   кончится?   Вообще

никогда, что ли?

     Шли они, можно сказать, ноздря в ноздрю - Жилло и   конные   гвардейцы.

Они преодолевали петлю дороги - а   он   за   это   время   полосу   кустарника,

обильно снабженную валунами. И Жилло уходил у них из-под носа раз пять или

шесть - пока не оказался у подножия того крутого холма, на котором   торчал

Коронный замок. А дальше слуге пришлось задуматься.

     Была перед ним дорога к городу Кульдигу - но на дороге конные словили

бы его в один момент. И слышал он поблизости   шум   реки.   Что   по   пути   к

Коронному замку карета переправилась через мост, он помнил. И что мост был

длинный - тоже вдруг вспомнил. А шумело-таки порядочно.   Солидная   река   с

быстрым и бурным течением - вот что это такое было. И название вспомнилось

- Вента.

     Но слуга провел интересную молодость - кроме прочего, выучился   он   и

неплохо плавать. Горную речку мог одолеть. И решил Жилло - надо   рискнуть.

Не станут же они на лошадях ночью в кипящую Венту лазить! Да и стрелять по

нему впотьмах, когда его волны прячут, тоже вряд ли кто всерьез   станет   -

разве что для порядку. Правда, если течение подхватит, потащит и башкой   к

камушку приложит... Пожалуй, будет это не лучше мушкетной пули.   Но   и   не

хуже.

     Расстегиваясь и сбрасывая кафтан, добежал слуга до берега, а бегал он

тоже неплохо, спустился к реке - и понял, что дело-то   куда   сложнее,   чем

реку переплыть. Шумела не просто вода - шумел водопад. С каретных   запяток

его и не разглядеть-то было.

     Находился он еще футов на пятьсот ниже по   течению   того   места,   где

выбрался к воде Жилло. Стало быть, тут переплывать не стоило - это   бы   уж

точно плохо кончилось. Побежал   Жилло   берегом   и   возле   самого   водопада

съехал, простите, на заднице по скользкой крутой тропинке. Стенка   воды   в

два человеческих роста и сплошное кипение, сколько хватает взгляда   -   вот

что он увидел, оказавшись на пятачке под откосом. Вода летела вниз в   трех

дюймах от лица. Сообразил   Жилло,   что   попал   в   ловушку.   Прямо   дыхание

перехватило. Поднял Жилло руку -   ворот   рубахи   ослабить.   И   ощутил   тот

сверточек, который сунула ему в мастерской та сероглазая соколица.

     И поди   пойми   человеческое   соображение!   Слуге   бы   сейчас   о   душе

подумать - а он девицу-вышивальщицу вспомнил, ее длинную косу, что   лежала

на полу, ее взгляд снизу вверх. И одновременно с   этим   он   вспомнил,   как

устроен здешний водопад. Почему, каким непостижимым образом   -   это   Жилло

весь следующий день понять пытался.

     А в тот миг он явственно, как будто   солнечным   днем,   увидел   сверху

гигантскую подкову Вентас-Румбы - вот как это чудо природы называлось!. На

самом деле река была неглубокой, даже не очень быстрой, в   зеленых   крутых

берегах, и каменная подкова не менее чем в четыреста футов   перегораживала

ее неподалеку от устья, если считать по прямой. Но вода текла   не   столько

по камню, сколько по глубоким бороздам, которые сама же и прогрызла в   нем

за столетия. Впрочем, хотя она   и   падала   с   небольшой   высоты,   но   шуму

поднимала порядочно - благодаря длине всего водопада.

     Днем водопад можно было при   желании   перейти,   не   замочив   ног,   по

широким, не меньше фута, полосам камня между потоками воды.   Но   пробежать

по нему ночью - это было развлечение разве что для сумасшедшего. Рухнешь в

такую бороздку - тут тебя и потащит вверх тормашками да внизу   о   каменное

дно - хрясь!..   А   иная   бороздка   -   футов   пяти   в   ширину,   ее   и   днем

перепрыгивать будешь очень даже бережно.

     Так вот, увидел Жилло как бы сверху и сверкающую на солнце   Венту,   и

зелень, и краснокаменный нарядный мост чуть подальше, и город за мостом, и

гигантский водопад,   и,   кажется,   даже   самого   себя,   прыгающим   наугад.

Впрочем, наугад ли? В мгновенном этом видении фигурка взлетела в воздух   и

приземлилась точно между двумя потоками воды. И стало вдруг Жилло сразу   и

тревожно, и радостно. Он понял, что преодолеет каменную подкову.   Осталось

только выбраться на нее. Он полез вверх по откосу.

     Луна как раз вовсю разгулялась и, когда Жилло оказался   на   водопаде,

конные гвардейцы его заметили и открыли стрельбу. Но   свист   пуль   и   крик

стрелков перекрывался шумом воды. Это отгоняло от сердца страх. Впрочем, и

от выстрелов была польза - торопясь уйти подальше от берега, Жилло отважно

скакал с одной каменной полосы на другую.

     Первые две борозды он просто почти перешагнул - в шаг шириной   они   и

оказались. Третья была, пожалуй, шага в   полтора   -   так   распахнул   Жилло

длинные ноги, что штаны в известном месте треснули. Понял он, что придется

прыгать. Причем неведомо куда. Кто ее, борозду, знает, где там у нее край!

По блеску луны на стремительной воде Жилло с грехом пополам прикинул, куда

приземляться, оттолкнулся - опять удача!   И   в   следующий   раз   повезло   -

только поскользнулся и оказался   на   четвереньках.   Руку   ободрал,   колено

тоже. Шершавым же оказался окаянный водопад! Прихрамывая, кинулся Жилло   в

третий прыжок, а там, откуда метнулся, пуля по   камню   скрежетнула.   И   не

долетел Жилло до края - рухнул-таки в воду! Рядом еще одна пуля в   глубину

ушла.

     Гвардейцы с берега палили   вовсю   -   надеялись   подстрелить   безумца.

Скакать   впотьмах   по   водопаду   -   на   такое   сумасбродство   у   них   духу

недостало. Впрочем, если бы всадники и рехнулись - у коней бы хватило   ума

упереться всеми четырьмя и не пойти   на   каменную   подкову.   Один   выстрел

показался погоне особо удачным -   взлетев   над   водопадом,   беглец   словно

канул в темноту. Хлопнули по плечу меткого стрелка   и   повернули   коней   -

докладывать начальству,   что   утром   труп   найдется   ниже   по   течению,   в

камышах.

     А Жилло нескольких дюймов не долетел до края - грудью на него упал, а

ноги в воде полощутся. Хорошо еще,   что   слугам   ботфорты   не   полагаются,

только туфли с пряжками. Нахлебался бы ботфортами воды дополна и   потащила

бы эта тяжесть вниз, в буруны. Вцепился   Жилло   ногтями,   как   когтями,   в

корявый камень - удержался! Полежал, подтянулся, огляделся - не   стреляют.

Тогда кое-как выполз Жилло, а дальше уж двинулся не на двух   ногах,   а   на

четырех, чуть что - припадая пузом к каменной   подкове.   Холодная   вода-то

смыла не только глину со штанов, но   и   весь   его   азарт,   скакать   козлом

что-то больше не хотелось.

     Долго ли, коротко ли   -   преодолел   графский   слуга   этот   диковинный

водопад. Вышел он, прихрамывая, на берег, ощутил подошвами мягкую землю   и

сел на травку под ближайший куст - дух перевести. Тут только   вспомнил   он

улетевшего с каретной крыши графа. Но поздно было вздыхать и   охать.   Судя

по тому, что вся команда ринулась за   Жилло,   графа   схватили   там   же,   у

кареты. И увели в замок - со всеми вытекающими отсюда последствиями.

     Пригорюнился Жилло, сидя в кустах и выкручивая мокрые   штаны.   А   тут

из-за пазухи сверточек чуть не выскользнул. Коснулся Жилло свертка,   чтобы

уложить, поудобнее и задумался. Ведь признается хозяин,   что   он   -   граф,

"его светлость"! Тут и лекарю достанется - за   то,   что   неизвестно   каких

мерзавцев тайно в Коронный замок провел. Два хороших человека ни за что ни

про что пострадают - выручать надо. Думает Жилло про все эти неприятности,

а пальцы все глубже в сверточек проникают - мягко в нем, бархатно и тепло.

Должно быть, рукоделие какое-то красавица-соколица от обыска   спасала.   Но

какое бы?

     Разворачивать в потемках Жилло не стал, а сам на   себя   прикрикнул   -

ишь, расселся, всю жизнь без   штанов   под   кустом   не   просидишь.   Кое-как

оделся Жилло и побрел туда, где померещился ему за деревьями огонек.

     То, что он увидел   с   холмика,   сперва   показалось   страшным.   Словно

чудище, вылезая из глубин земных, разверзло пасть с   огромными   и   острыми

зубами. Причем эти черные зубы - в добрых два человеческих роста и   в   два

полукружья выставлены, как и   положено   вокруг   жуткой   глотки.   Если   кто

пугливый ночью увидит - заикой, пожалуй, станет.   Но   Жилло,   перебравшись

через водопад, уже на   прочие   страхи   чихать   хотел.   Спустился,   подошел

поближе - и понял. Это несколько старых рыбачьих   баркасов   мудрый   хозяин

моряцкого кабачка распилил поперек и поставил на дыбы, на   манер   высоких,

наполовину открытых шатров. И получились вроде как   отдельные   апартаменты

для каждой компании гостей. Стол, от морского   ветра   и   дождя   прикрытый,

скамейка полукольцом вдоль бортов и дна - чего еще? В   такой   штуковине   и

парочка удобно устроится - скамья-то   широкая,   поскольку   старые   баркасы

были весьма пузатые! Потушит фонарь, свисающий над столом   с   носа   или   с

кормы, - и вперед, господа любезные... Хозяин если и заметит   -   возражать

не станет.

     Такие амурные мысли Жилло в   голову   пришли   и   моментально   ушли   по

простой причине - он, скидывая кафтан, не подумал, что кошелек с   деньгами

нужно из кармана взять. Была   еще   какая-то   мелочь   в   кожаном   подвесном

кармане, которыми, уже на студенческий лад, заранее обзавелись и   граф,   и

слуга. То, что Жилло там нашарил, к радости не располагало.   Тем   более   -

неизвестно, когда другие деньги будут, на графское жалование   рассчитывать

как-то не приходилось... Вот Жилло и соображал, может ли деньги тратить на

выпивку, вполне им заслуженную   и   совершенно   необходимую,   или   придется

обойтись.

     А тем   временем   с   моря-таки   потянуло   прохладцей   и...   пивом.   От

крайнего баркаса, что был во всей баркасьей компании самым   мощным.   Жилло

повел носом - в неярком свете кованой лампы   увидел   вокруг   стола   четыре

рожи.   Бороды   -   одна   другой   краше,   торчат   во   все   стороны,   усы    -

нечеловеческого размера, из ноздрей вылазят и в уши концами упираются. Как

при этих усах еще и   дышать   -   вовсе   уму   непостижимо.   Носы,   значит...

Обыкновенные для морского   народа   носы,   то   есть,   цвета   обыкновенного,

красновато-лилового.   У   самого   молодого   морячка   нос   пока   что   вполне

человеческий, но, видать, недолго осталось... Насчет волос сказать   трудно

- головы плотно пестрыми   платками   повязаны.   Словом,   местное   береговое

братство, законно промышляющее   каботажным   плаванием,   но   главный   доход

имеющее, очевидно, совсем от других проделок.

     Подняли четыре моряка кружки с пивом, стукнулись ими, сдунули пену   и

молча   вытянули   все   пиво   до   дна.   А   кружки   -   под   стать    баркасам.

Обыкновенный человек от такой кружки, пожалуй, вдоль по   пузу   треснет,   а

моряку даже на пользу - задумчивый делается. Размышлять начинает.

     Вот и эти красавцы сидели себе задумчивые, сидели, тот, что на вид   -

старший, вздыхал шумно, прочие вторили, а потом хозяину   крикнули   -   мол,

расплатиться желаем!

     Хозяин девку прислал - сам он что-то этакое на открытом огне жарил   и

отвлекаться не мог. Пришла эта девка - ну, всего у нее хватало, и спереди,

и сзади, встала руки в боки и раскомандовалась.

     - Вы, - говорит, - каждый за себя платите, тоже еще   выдумали,   чтобы

один за всех платил! Теперь у народа равные права и равные обязанности! Не

слыхали, что ли?

     А дальше, когда моряки поодиночке платить отказались,   а   расплатился

все-таки старший, девка такое загнула - Жилло показалось, что у   него   уши

повредились, от прыготни над шумным водопадом это вполне могло случиться.

     - Теперь у нас еще не полное равноправие, - объявила, - а   вот   когда

мужья и жены у всех будут общие, тогда и будет   равноправие!   Равноправная

Дума, сто лет ей жизни, в будущем году это ввести обещала!

     Оказалось, не только Жилло   ошалел   -   морякам   тоже   затея   Думы   не

понравилась. Старший степенно вышел из-за стола, встал против девки и тоже

руки в боки упер.

     Здоровый был он дядька, нарядный - по бежевому кафтану заместо   пояса

полосатый шарф повязан, коричневый с золотом, и хотя шарф довольно   широк,

но для почтенного капитанского пуза даже несколько маловат. И   кружева   на

груди. И перевязь шита золотом.

     - Интересно! - прогудел. - Значит, всякая старая   рухлядь   будет   под

меня клинья подбивать, а я и послать ее к чертовой бабушке не могу? А я   и

штаны расстегивай, потому что общий?! А ну, геть отсюда!   Это   я   им   буду

общий! Всем оголодавшим бабам! А вот мы четверо сейчас   тебя   до   кустиков

доведем - а ты и не пикнешь,   потому   что   общая!   Понравится?   Нет?   Ишь,

проповедница сыскалась...

     Девка так и отскочила.

     Жилло, собственно, почему   на   моряков   посматривал?   Они   пребольшую

копченую треску ели да не доели. Он   и   рассудил,   что   стянуть   ее   будет

несложно, пока девка деньги хозяину   сдает.   Мелочь,   которая   в   кармане,

все-таки поберечь придется. А треска с горбушкой - это уже завтрак.

     Встали моряки, расплатившись, факел небольшой   от   фонаря   зажгли   и,

думаете, к гавани гуськом пошли? Какое там - совсем в другую сторону. И   у

самого главного - сундучок под мышкой оказался. Жилло   насторожился   -   не

иначе, клад закапывать понесли! Так что бы   вы   думали   -   у   замыкающего,

самого   молодого,   лопата   под   кафтаном.   Он   ее   к   перевязи   для   сабли

приспособил, но все равно болтается и сбоку хорошо видна.

     Тут Жилло присвистнул. Клад - это было куда как кстати. Граф-то, если

жив, то в темнице, и лекарь с ним вместе. Вызволять надо. А здравый   смысл

подсказывал слуге, что и при повальном равенстве вытащить узника из тюрьмы

можно только за деньги. Не то чтоб стражу подкупить - это бы проще   всего!

А хоть адвоката нанять... Хотя леший их тут ведает, не отменили ли они   по

случаю равенства и адвокатов?

     В   общем,   моряки   вразвалочку   чьим-то    огородом    топают,    Жилло,

пригнувшись, следом крадется. Моряки луг перешли - и он за ними. Моряки   в

рощицу углубились   -   Жилло   почуял,   тут   и   остановятся.   Действительно,

остановились, один яму выкопал, другой в нее сундучок поставил.   Закопали,

постояли, тихо назад побрели.   Жилло,   конечно,   остался.   Стоило   морякам

отойти подальше - он руками откопал сундучок.

     И что же за клад вынул он оттуда?

     Хотите - верьте, а хотите - нет, а вынул он   завернутого   в   шелковый

платок дохлого попугая...

     Почесал Жилло в затылке. Клад, однако!.. Подумал, что   хитрые   моряки

могли    нафаршировать    пташку-покойницу    драгоценностями     -     скажем,

бриллиантами. Но копаться в дохлых птичьих потрохах у него охоты не   было.

Да и поди сбудь драгоценности в чужом   городе.   Как   раз   на   неприятности

нарвешься. Потому взял Жилло платок, а попугая сунул обратно   в   сундук   и

закопал.

     Платок же ему понадобился для колена. Как он   треснулся,   перебираясь

через водопад, так до сих пор и болело. Жилло   знал,   что   лучше   всего   в

таком случае - туго   перебинтовать   ногу.   Вот   и   воспользовался   пестрым

шелковым платком. Вроде полегчало. Подумал Жилло, что   нужно   будет   потом

повязку и штаны местами поменять - чтобы повязка все-таки снизу,   а   штаны

все-таки сверху. Когда "потом", он и сам не знал. А просто пошел прочь   от

попугаевой могилы.

     Поскольку местности он не знал, то и вернулся к кабачку с   баркасами.

Там уже последние посетители разбредались. И посуду прибрала бойкая девка,

которой вынь да положь общих мужей, и недоеденную треску - соответственно.

     От кабачка рукой подать было до гавани. Собственно, от города к   этой

гавани вела дорога, а кабачок стоял в сотне шагов от   той   дороги,   но   от

него тянулась туда и своя, особая тропинка. И на той тропинке хорошо   было

в засаде сидеть, потому что окружали ее высоченные валуны. Жилло подумал -

надо же куда-то двигаться, почему бы и не в гавань? В конце концов, в   его

дурацком положении матросом   наняться   -   еще   не   самый   скверный   выход.

Травознаем он был, браконьером был, сторожем на рынке был, слугой графским

тоже был - матросом не был!

     Похромал Жилло к гавани, соображая, когда же наконец рассветет.   Ночи

летом короткие. Моряки на судах поднимаются рано. Поужинал он на лекарской

кухне плотно.   Голод   до   утра   не   проснется.   Часика   полтора-два   можно

подремать на берегу - а потом...

     Тут тропа сделала поворот, и Жилло - с ней вместе. Прямо в глаза   ему

з-за валуна - факел! Что еще за полуночные гуляки к кабачку бредут? А   это

нос к носу с Жилло столкнулись двое из той четверки, что попугая хоронила.

Старший и тот, что лопату нес!

     - Эге! - говорит басом старший,   ткнув   пальцем   в   колено   графского

слуги. - А платочек-то знакомый!

     - Вот так всегда, - добавляет его спутник, вытягивая   из-за   раструба

грязнейшего ботфорта ножичек с пол-сабли, не меньше. - Идешь за   позабытым

поясом, а находишь платочек...

     - Напрасно ты меня тогда убеждал, Мак, что не для чего за пивом   пояс

расстегивать, - и тут старший тоже достает из-за   своего   раструба   что-то

похожее. - Видишь, кабы я тебя послушался, мы бы за поясом не вернулись   и

платочек свой не повстречали!

     - Вы, капитан, правы в том рассуждении, что в   стянутое   брюхо   много

пива не   вольешь,   -   философски   отвечает   юный   владелец   лопаты,   -   но

распущенное брюхо отнюдь не способствует бдительности. А   мы   ее,   видать,

утратили, раз этот равноправный собрат   за   нами   смог   бесшумно   пойти   и

платочком нашим разжиться...

     Жилло давно бы деру дал, несмотря на колено, да только держат его два

ножа с двух сторон, один в   желудок   уперся,   а   другой   -   в   печенку,   и

неизвестно, что хуже.

     - Я бы таких собратиков на реях вешал, - задумчиво сообщает   капитан,

- и знаешь, Мак, получал бы от этого огромное удовольствие... Придется нам

с тобой теперь возвращаться, искать   могилку,   опять   Дублона   в   сундучок

укладывать, опять закапывать...

     - Не придется, - наконец обрел дар речи Жилло. - Я когда   понял,   что

там нет ни золота, ни драгоценностей, попугая обратно похоронил. Не верите

- я вас сам туда отведу и покажу.

     - Похоронил? - удивился капитан. - Попугая - похоронил???

     - Вы же похоронили!

     Помолчали   моряки.   Мак   с   большим   интересом   ждал,    что    капитан

попугайскому гробокопателю ответит, а капитан задумался.

     - На мели, значит, оказался? - спросил он наконец Жилло.

     - И на какой еще мели!

     - Пойдешь с нами, - внезапно решил капитан. - Только слово   дай,   что

похоронил Дублона как полагается, не бросил лесным кошкам на растерзание!

     - Право слово, как полагается! - отвечал Жилло. - Правда,   и   сам   не

знаю, зачем это сделал, но в сундучок уложил и закопал. Клянусь!

     -   Чем   клянешься-то?   -   почему-то   с   великим   подозрением   спросил

капитан.

     Жилло задумался. Граф бы в таком   случае   свою   честь   и   благородных

предков помянул. А   слуга?   Впрочем,   раз   уж   в   государстве   равноправие

завели... Может, оно и к клятвам относится?

     - Честью... - буркнул Жилло, понимая, что не про него такая клятва.

     - Ого! - и тут   моряки   переглянулись.   Понял   Жилло,   что   опять   их

удивил.

     - Откуда ты такой взялся? - полюбопытствовал капитан.   -   Честью!   Да

если бы ты честь в городе помянул   -   тебя   бы   повязали   и   в   подземелье

Коронного замка сволокли. Ты что, совсем из захолустья?

     - Из захолустья, - признался Жилло. - С севера. Мы с молодым графом в

университет приехали. Кто ж знал, что у вас тут уже и честь отменили!

     - И где же твой граф?

     - Да в Коронном замке, пожалуй... - неуверенно сказал Жилло.   Граф   с

тем же успехом мог, свернув при падении шею, лежать мертвым в кустах.

     - В университет! Ишь! Студиозусы! - капитан опять надежно установился

на крепких ногах, решительно выкатив живот и уперев руки в боки.   -   Нашли

время! Ну, граф - молодой, ему простительно дурака валять, но ты-то уже   в

мужском   возрасте,   мог   бы   понимать!   Не   то   теперь   время,   чтобы    по

университетам шастать! Вы что там, у себя, вообще   из   столицы   вестей   не

имеете?

     - Имеем. Только кто же их всерьез принимает? - признался Жилло. - Вон

лет шесть назад проезжали купцы, говорили, что   в   Кульдиге   возле   самого

Коронного замка девку с рыбьим хвостом   из   реки   выудили.   У   нас   конюх,

молодой еще парень, сбежал - на девку посмотреть. Вернулся   через   полгода

злой как черт. Оказалось   -   надувательство!   Стоит   на   базарной   площади

палатка, в палатке одна убогая свечка горит, в   ванне   тетка   пожилая   без

ничего восседает, и хвост в воде мокнет тряпичный.

      - Простая твоя душа... - вздохнул капитан. - Ладно, леший   с   ним,   с

поясом. Мало надежды, что его еще к рукам не прибрали. Наверняка та   дура,

у которой мужья общие. Пошли! Колено-то чем повредил?

     - Водопадом, - усмехнулся Жилло.

     - Чем?.. - хором спросили моряки.

     - Ну, на водопаде сейчас споткнулся. Треснулся...

     - На Вентас-Румбе?! - прямо остолбенел капитан. - Кой черт тебя   туда

ночью понес?

     Жилло развел   руками   -   и   впрямь,   объяснить   умному   человеку   эту

экспедицию было невозможно.

     - Помните, капитан, возле Коронного замка факелы мельтешили? -   вдруг

сообразил Мак. - Мы как раз в кабачок шли и на гору смотрели! Так вот   кто

всю суматоху поднял! Студиозусы!..

     Мак еще что-то собирался угадать, но схлопотал по затылку, а   лапа   у

капитана была серьезная.

     - Не наше дело! - рявкнул капитан. - Мало ли какие графы со слугами в

Коронный   замок   ездят!   И   суматохи   мы   никакой   не   видели.   Подумаешь,

факелы... Пошли скорее. Еще до рассвета выйти в залив надо. Лишь бы языком

трепать! Пошли! И ты хромай шустрее. Студиозус! Шастают тут всякие...

     Бурчал капитан на разные лады, пока не дошли до гавани. Там прямо   на

глазах переменился.

     - Голубушка моя! - говорит. - Красавица ненаглядная! Второй такой   на

свете нет!

     И впрямь - с носа шхуны смотрела на них деревянная девица с пышнейшей

грудью и золотыми локонами, каждый   -   с   человечью   голову.   Девица   была

выкрашена в розовато-белый цвет, кудри -   вызолочены.   Там,   где   кончался

розовеющий животик, была небольшая и не очень заметная   на   темном   дереве

дыра - отверстие корабельного гальюна. И надпись шла по борту   -   "Золотая

Маргарита".

     В гавани   нашел   Мак   принадлежащий   кораблю   ялик,   ошвартованный   у

пристани, и доставил капитана с Жилло на борт шхуны. Сам, получив   приказ,

в кубрик отправился - спать. А Жилло капитан в своей каюте оставил.

     - Я пьян, - сказал, - хорошо пьян, но недостаточно. Поэтому сейчас мы

с тобой, студиозус,   добавим.   Пиво   -   это   ерунда.   Развлечение.   Причем

ненадолго. А вот ром... Конечно, мешать ром с   пивом   -   преступление.   Но

пива во мне уже не осталось, а желание выпить имеется. И повод есть.

     - За приятное знакомство, что ли? - осведомился слуга, берясь за свой

оловянный кубок.

     - За Дублона, беднягу... - капитан взялся за свой золотой. - Мир   его

птичьему праху! Ты не поверишь, студиозус - любил   я   его,   негодяя,   хотя

звал он меня исключительно дураком и мерзавцем!

     - Любил? Птицу? - Жилло чуть кубок не выронил.

     - Любил, черти бы ее побрали! Почему же я, как   ты   думаешь,   хоронил

Дублона, как родимую бабушку не хоронят? Любил, будь ты неладен!

     - Любил... - задумчиво повторил Жилло. - Слово-то какое...

     - Это слово, студиозус,   вроде   репейника   на   огороде.   Как   его   ни

истребляй, прорастет   и   к   человеку   прицепится,   -   поучительно   заметил

капитан. - Что, и у вас в захолустье его из моды вывести пытались?

     - Из уездного правление комиссия приезжала, - сказал слуга. - Книги в

графской библиотеке смотрела. Про   науку   оставили,   а   про   это   самое   -

увезли. Но нас с графом   тогда   дома   не   было,   я   его   по   горам   водил.

Секретарь старого графа нам потом   так   объяснил   -   если   кто-то   кого-то

любит,   значит,   считает,   что   тот   человек   лучше   всех   прочих.   А   это

противоречит равноправию. Ну, пусть так - не ехать же в уездное   правление

про любовь разговаривать! До него неделю добираться.

     - Значит, помнишь еще это слово? - радостно   спросил   капитан.   -   Ты

только на людях его не говори. Разве что бабе с   глазу   на   глаз...   И   то

умной - чтобы доносить не побежала.

     И вспомнил тут Жилло разом Лизу и ту   соколицу   сероглазую,   что   ему

сверточек дала.

     Конечно, было в его жизни немало женщин и без этих двух - даром,   что

ли, тридцать пять с половиной лет   на   свете   прожил?   Сколько   удалось   -

столько и осчастливил. Вероятно, и дети были - по крайней мере, одно чадо.

А к этим двум он ведь и пальцем прикоснуться не   успел.   Однако   ж   увидел

перед   глазами   именно   их.   Должно   быть,   именно   потому,   что   еще    не

прикоснулся...

     - Хорошо, что напомнили, - сказал Жилло капитану. - Как   раз   получил

от одной подарочек. Надо бы посмотреть, что такое.

     И сверточек достал.

     - Сперва за Дублона выпьем - велел капитан. -   Умнейшая   была   птица!

Выпью, тогда - про баб. Трезвый я   про   них   и   думать   не   желаю,   пустой

народишко... Включая в сие число мою супругу с дочкой. Вот сын   у   меня   -

молодец.

     Хмыкнул Жилло на то, что капитан назвал себя трезвым, но   спорить   не

стал, чокнулись, выпили рому. Развернул Жилло сверточек. Капитан привстал,

навис над столом.

     - Якорь мне в печенку и в селезенку, если они у меня еще остались!   -

говорит. - Ничего себе студиозус! Какие подарки получает!

     Жилло - тот остолбенел.

     Лежал перед ними на столе кусок   тонкого   темно-вишневого   бархата   в

виде странного и древнего знамени - по одному краю семь углов   вырезаны   и

обметаны, да недошиты. А в серединке   -   букет   из   трех   цветков   золотом

вышит. Один, в середине, повыше торчит, два   -   по   краям,   и   все   три   -

совершенно одинаковые, с округлыми лепестками.   Листья   тоже   золотые,   но

чуть другого оттенка, зубчатые,   и   основание   каждого   цветка   крошечными

зубчатыми язычками окружено. Красиво и непонятно -   никогда   раньше   Жилло

таких цветов не видывал, хотя и считался травознаем, и лазил по   горам   за

корешками.

     - Да тут одна золотая   нить   сколько   стоит...   -   только   и   мог   он

вымолвить. - Целое состояние!..

     - Какая, к морскому дьяволу, нить! - рявкнул капитан. - Ты   посмотри,

что тут вышито! Ты посмотри! Помнит же еще кто-то!

     - Что помнит? - спросил ошарашенный Жилло. И вдруг как   хлопнет   себя

по лбу!

     - Узнал! Я же этот   цветок   на   камне   видел!   В   лекарском   перстне!

Капитан, я же его в перстне видел! Еще тогда удивился -   все   цветы   знаю,

этого не знаю! Думал - бред пьяного ювелира!..

     - Сам ты бред пьяного ювелира... - и капитан, склонившись над столом,

прикоснулся к цветам влажными губами, а прежде того - усами и взъерошенной

бородой. - Их глушили, а они проросли... Проросли,   понимаешь,   студиозус!

Их травили, а они проросли! Впрочем, молод ты и   глуп...   и   ни   хрена   не

понимаешь... Отдай мне эту штуку! Она тебе ни к чему!

     Лег капитан тяжелой грудью на стол, сгреб под себя   вишневый   бархат.

Устроил на нем рожу свою звероподобную поуютнее. Пегая борода на   вишневом

с золотом бархате - царственное это было зрелище!

     - Убирайся, - говорит. - Иди в кубрик, Мак   тебя   устроит.   Только   с

трапа не кувырнись. Можешь съехать на поручнях. Это   ж   надо   -   проросли!

Знать бы, кто их вспомнил да вышил! Иди, студиозус,   катись,   студиозус...

катись по трапу... Все... сплю...

     Вышел Жилло на палубу. До утра недолго осталось. Ветерок приятный   по

лицу погладил. Постоял Жилло   у   борта,   на   небо   полюбовался,   потом   на

дубовую   каронаду   присел,   спиной   к   корабельной   пушке    привалился    и

баловаться стал - оттолкнется ногой и едет на каронаде, как на карусельной

тележке, пока о борт не затормозит.

     Из кубрика вышли два моряка.

     - С рассветом мы уже во-он там быть должны, -   сказал   один   другому,

показывая пальцем на дальний мыс, и основательно зевнул. -   Туши   кормовые

фонари, и без них нас уже разглядеть можно.

     И понемногу началась на палубе суета.   Жилло,   чтобы   под   ногами   не

путаться, к Маку   пристроился.   Тот   вторым   помощником   старого   капитана

оказался. Тоже кое в чем командовал.

     - Мы уже весь груз на борт взяли, - сказал он Жилло. -   Не   поверишь,

жеребцов породистых везем! Не первый раз, у нас уже трюм приспособлен,   не

трюм, а   настоящая   конюшня.   Ждали   пассажира,   но   он   человека   прислал

сказать, чтобы без него с якоря снимались. Так что   и   ветер   попутный,   и

груз хороший. Ты морской хворобой не страдаешь?

     - Да я не плавал ни разу, у нас в горах и озера-то порядочного нет, -

признался Жилло. - Понятия не имею, может, и страдаю!

     Мак прислушался.

     - Гудит! - сказал он. - И сдается   мне,   что   это   он   тебя   в   каюту

требует.

     - Кто требует?

     - Да Шмель! Беги к нему скорее!

     Понял Жилло, что это   капитану   кличку   прилепили.   А   что?   Большой,

толстый, поперек - в золотую полоску и гудит!

     Пошел Жилло к капитану. Тот, хмурый и взъерошенный,   стоял   у   стола,

пытаясь натянуть на лысину завязанный шапочкой пестрый платок.

     - Дайте развяжу, - предложил Жилло. - И завяжу как полагается, только

нагнитесь.

     Вывязал он у капитана узел на затылке и кончики платка расправил.

     - Хороший ты, надо думать, слуга, - заметил капитан Шмель. - Графа-то

как зовут?

     - Иво оф Дундаг! - гордо сказал слуга. - Герб - золотая дубовая ветка

на зеленом фоне! Перевязь - белая с зеленым! Нагрудные знаки Трех Орлов   и

Боевой Рукавицы!

     - Граф Иво оф Дундаг... - повторил капитан. - Ну прямо как в   детские

мои годы - бегут бесштанные сопляки за каретой   и   вопят:   "Едет   граф   оф

Дундаг!" А что, в вашем захолустье еще называют графа светлостью?

     - Откуда ж нам знать, что это уже запретили? - вздохнул слуга.

     - Золотая дубовая ветка, говоришь... - и капитан крепко задумался.   -

Почтенный герб. Так ведь и его вытравят, и его вытопчут. Нехорошо, чтобы у

одних были гербы, а у других - нет...

     - Нехорошо, чтобы у одних были мужья, а у других   -   нет!   -   сердито

буркнул слуга. - Как насчет общих мужей, капитан?

     - Ого! - тот явно обрадовался. -   А   у   тебя   норов   имеется!   Старый

добрый норов! Я это сразу почуял... Слушай меня, студиозус. Вот   тебе   две

дороги на выбор. Ты можешь   остаться   на   корабле,   места   хватит.   Кормлю

неплохо. Здесь до тебя вряд ли доберутся. К лошадям   приставим.   А   можешь

сойти на берег там, за Полосатым   мысом.   И   вернуться   в   Кульдиг,   графа

своего поискать. Денег на   это   много   не   дам,   но   сколько-то   получишь.

Выбирай.

     - А тут и выбирать нечего, - отвечает Жилло. - Высаживайте меня   хоть

за полосатым мысом, хоть за клетчатым. И от денег тоже не откажусь.

     - Так уж к своему графу привязался? Так уж без него жить не можешь?

     - Жить-то могу. Но когда я больной у забора городской   бани   валялся,

меня   старая   графиня   подобрала,   в   замок   взяла,   вылечила.   Графу   лет

пятнадцать было - от книжек весь зеленый сделался. Я его по   горам   водил,

камни и корни различать учил. Он, может, не подарок, да только не мне и не

сейчас его судить. Он, если жив, наверняка меня ждет.

     - Ясно, - сказал капитан Шмель. - А теперь слушай   меня   и   не   корчь

рожу, я уже трезвый. Вот эта штука, которая на бархате вышита, - герб. Чей

герб - пока не скажу. Найди мне того, кто этот   герб   еще   помнит!   Найди,

слышишь? А я тоже буду искать. Через месяц я вернусь в Кульдигскую гавань.

Жди меня в кабачке, ну, где баркасы   дыбом.   Ближе   к   условленному   сроку

каждый вечер наведывайся. Вышивка останется у меня - целее будет. А сейчас

тебя Люк покороче острижет и парик выдаст. Будешь вроде сельского учителя.

Котомку себе тоже собери, студиозус! Да поскорее!

     Так и сделали, хотя и не очень понимал Жилло   -   зачем   это   капитану

забытые гербы раскапывать и   спасение   графа   оф   Дундаг   оплачивать.   Для

себя-то он точно решил, что загадку эту разгадает.

     С такой уверенностью и сел в ялик за Полосатым мысом.

     И оказался он на берегу - один-одинешенек, хотя в приличном   кафтане,

в довольно модном коротком паричке, с   котомкой   за   плечом   и   с   пузатым

кошельком в кармане.

     До Кульдига отсюда было дня два   пешего   пути.   Жилло   мог   взять   на

постоялом дворе наемную клячу - и добраться за день. Переправился он через

первую полосу дюн, и аккурат к обеду увидел с последней дюны поселок.

     Поселок этот, между ближней   к   морю   полосой   новых   дюн   и   дальней

полосой старых дюн,   обозначивших   давнюю   береговую   линию,   был   недавно

построен - домишки, хоть и небольшие, а аккуратненькие. Сады возле   них   -

тоже еще не плодоносные, совсем молодые. Хотя в таком заветренном месте   и

они вскоре должны были силу набрать. Разве что огороды   тут   уже   были   на

славу. Жилло понял, что это   -   поселок   недавних   переселенцев.   И   сразу

вспомнил такое, что не по себе сделалось.

     Много лет назад, когда он еще жил с дедом и   обучался   травознайскому

ремеслу, неподалеку в горах случился обвал. Целое село как ладонью накрыло

лавиной. Хорошо, что мужчины с   женами   были   на   полях   и   на   пастбищах.

Стариков и детей накрыло, а взрослые   уцелели.   Без   гроша   за   душой,   по

решению уездного правления побрели они к югу, чтобы им предоставили другие

земли. Разумеется, снабдили этих бедных людей самым необходимым,   одеялами

там, едой на дорогу, денег тоже   немного   раздали.   А   на   самом   перевале

стояла дедова хижина. Возле нее переселенцы и устроили ночлег.

     Жилло тогда за ними следом увязался. Не за всеми сразу,   конечно.   За

одной женщиной. Она маленькую дочку потеряла.   Да   и   сама   еще   была   как

девочка - восемнадцати лет от роду. Жилло утешал ее, как мог. Муж   у   нее,

конечно, тоже был, но от этакой беды немного   умом   повредился.   Когда   за

руку вели - шел,   когда   руку   отпускали   -   стоял.   В   общем,   доутешался

Жилло... Да и она твердила, что хочет дочку, иначе умрет.

     Пройдя с переселенцами   немало   миль,   спохватился   Жилло,   что   деда

одного оставил. Решил вернуться ненадолго - вещи кое-какие взять, с   дедом

разобраться. Вещи взял и с дедом кое-как договорился   -   но   потерял   след

переселенцев! Тогда как раз военные действия начались - Бестолковая война,

как ее назвали в народе, потому что началась она из-за никому не   понятной

ерунды и окончилась через два месяца тоже как-то странно,   каждая   сторона

осталась при своем. Но было несколько крупных вылазок, при которых уводили

скотину и пленных. Пленных потом разменяли, о скотине как-то   позабыли,   а

переселенцы так и исчезли - неизвестно, по которую сторону границы.   Жилло

поискал, поискал, да и вернулся к деду.

     Так вот, увидел он поселок и подумал про ту   тоненькую   девочку-мать,

которой он сгоряча дочку   пообещал.   После   нее,   конечно,   немало   всяких

приключений было, но о ребенке его больше не просили, скорее уж   наоборот.

Тем она и запомнилась...

     Понимая, что накатившая тоска смешна   и   нелепа,   спустился   Жилло   в

поселок. Прикрытый от морского ветра широкой полосой дюн, поселочек просто

сердце радовал - вот поселиться бы тут да и жить. Но на единственной улице

не было ни души. Жилло прошел из конца в конец - и тогда только   понял,   в

чем   дело.   Население   поселка   трудилось    на    строительстве    какого-то

здоровенного сарая. Причем трудилось яростно - все друг дружку подгоняли.

     Подошел Жилло поближе   -   и   диву   дался.   Сарай   стоял   как   соплями

склеенный - чудом не падал. Но никто этого и замечать не   желал.   Особенно

женщины старались. Отняв у мужей пилы, молотки и гвозди, так   орудовали   и

так шумели - Жилло сразу   расхотелось   оставаться   на   жительство   в   этом

поселке. Опять же, с сараем возни было - невпроворот, а украсить стенку   у

входа старым одеялом, поверх которого приспособлены перекрещенные топор да

мотыга - первым делом успели. Прислушался он -   странную   чушь   несли   эти

обезумевшие строительницы.

     - Кончилась наша каторга! - шумела одна, утирая потный лоб.

     - Теперь-то поживем в свое удовольствие! - восклицала другая.

     -   Теперь-то   отдохнем!   -   вторила   третья,    маленькая,    взмокшая,

лохматая. И, кряхтя, поднимала охапку досок - крепкому мужичку впору.

     Жилло, грешным делом, подумал, что это они тюрьму для ревнивых   мужей

строят. Но, оказалось, ошибся. Потому что мужья изнутри сарая трудились   -

поаккуратнее жен и без воплей, но тоже достаточно бестолково.

     - Послушай, хозяин, - обратился Жилло к одному строителю, что как раз

вышел продышаться от мелких опилок, порхавших по всему сараю. - Не скажешь

ли, где ближайший постоялый двор? А если поблизости нет, не   запряжешь   ли

лошадку, не довезешь ли до Кульдига? Я заплачу.

     - Запрячь   нетрудно,   минутное   дело   -   запрячь,   -   охотно   отвечал

мужичок. - Только я один это дело решить не имею права. Лошадь моя   теперь

- общая, и сам я, как при ней состоящий, тоже, выходит, общий. Соберемся и

решим...

     Вспомнил Жилло девку из кабачка, которую капитан отбрил, и вздохнул -

совсем люди одичали... А мужичок позвал пятерых   приятелей,   и   стали   они

судить да рядить - может ли он на день с лошадью из поселка отбыть или   не

может.

     - С одной стороны, лошадь нам сейчас,   когда   общественный   хлев   под

крышу подводим, все равно ни к чему, - рассуждали мужички. -   А   с   другой

стороны, проезжий человек за лошадь заплатит, и что мы   с   этими   деньгами

делать будем?

     - Как это что? - изумился   Жилло.   -   Не   такие   уж   великие   деньги.

Пропьете!

     - Не имеем права, - сурово отвечал строитель постарше прочих. - У нас

теперь, когда все общим стало, список утвержден - какие   деньги   на   общую

кормежку, какие на общий пропой. Знаешь, что такое новые деньги   в   список

внести?

     - А почему это их внести нельзя? - спросил Жилло.

     - А потому, что у нас   есть   список   доходов   и   список   расходов.   В

доходах - за продажу зерна, за продажу репы, за холсты, ну и так далее.   А

за доставку проезжих в Кульдиг строчки нет. Куда мы эти деньги запишем?

     Жилло почесал в затылке.

     - Разве обязательно записывать? Просто дойдите с   моими   деньгами   до

ближайшего кабака и пропейте.

     - Женщины в кабак не пойдут... - вздохнул тот   мужичок,   что   попался

ему первым. - Они уж снести его грозились...

     - При чем тут женщины? - все еще не понимал Жилло.

     - При том, что по законам равноправного народа и есть нужно вместе   и

поровну, и пить - тоже.

     - А разве обязательно им докладывать? - и Жилло покосился на женщин.

     - Узнают!.. - хором вздохнули мужички.

     Посовещались еще немного. И дождались - женщины обратили внимание   на

бездельников. Две самых бойких подошли - призвать их к порядку.

     И сбылось предчувствие! Посмотрела одна из них на Жилло, посмотрел он

на нее... Четырнадцать лет не виделись, а узнали друг друга.

     Как-то так само получилось, что ушли в сарай мужички, ушла   и   вторая

женщина, а Жилло и былая его подруга все стояли,   не   решаясь   взяться   за

руки.

     - Ну, здравствуй, - сказал наконец Жилло.

     - Здравствуй, что ли, - отвечала она. - Как это ты к нам забрел?

     - Да вот на шхуне плыл,   на   "Золотой   Маргарите",   -   честно   сказал

Жилло. - Им в Кульдиг идти было не с руки, они   меня   здесь   на   шлюпке   к

берегу доставили. Объяснили - добираться недолго.

     - Гляжу, ты почтенным человеком стал. В городе живешь?

     - В городе.

     - А мы с мужем - в поселке. Смотри ты, какой плащ...

     И помолчали оба, не находя, что бы еще сказать.

     - Я тогда не догнал тебя, - решился наконец Жилло.   -   Говорили,   что

все вы в плен попали, что вас увели...

     - Так и было. Но что   ни   делается,   все   к   лучшему.   Мы   шесть   лет

городские поля пахали и городской скот пасли, и за   это   нам   землю   дали.

Место - замечательное, правда, земля скверная. Но ничего, был бы   скот,   а

уж мы землю в человеческий вид приведем.

     - Красивый у вас поселок, - кивнув, сказал Жилло.

     - Дурацкий! -   вдруг   рассердилась   она.   -   Строили,   мучились,   как

построили - оказалось, все не так! Ты погляди, Жилло, это   же   уродство   -

двадцать хибарок, каждая - как собачья конура! Нам   на   днях   из   Кульдига

картину прислали, как наш поселок должен на самом деле выглядеть. Вообрази

- один большой красивый дом, где все   женщины   живут,   другой   -   где   все

мужчины, третий - где все дети, и четвертый -   где   все   старики!   Никаких

тебе конурок, окна высокие, комнаты просторные. Живу я,   скажем,   с   Анной

или с Люцией в одной комнате, и никто под ухом не хнычет, никто трубкой не

дымит, чистенько у нас, красиво. И не нужно с утра до вечера по   хозяйству

суетиться. Пошел на поле, поработал, сколько   нужно,   пришел   -   ступай   в

общую столовую, там тебе уже миску на стол поставили.

     - А кто стряпать-то будет? - в который раз изумился Жилло.

     - Стряпать? Откуда я знаю? Из Кульдига еще не прислали   распоряжения,

кому у нас стряпать. Вот пока общий хлев построим,   каждый   будет   у   себя

дома питаться. А потом - не знаю. Должны же они прислать   распоряжение!   А

то - никакого равноправия. Женщина - кисни над плитой и над   пеленками,   а

эти поганцы - трубочку в зубы и довольны! Нет уж, с нас хватит!

     - Угомонись, Эрна. Так же всегда было, - напомнил   Жилло.   -   Женщина

стряпала, мужчина пахал...

     - Ну и неправильно все это было! - заявила она. - Погляди на меня,   я

что, пахать не смогу? А вот он пусть котел   картошки   начистит!   Правильно

придумала Равноправная Дума,   теперь   нам,   женщинам,   жить   будет   легче,

кончилась наша каторга.

     - Видно, не нужен тебе больше твой муж, - усмехнулся Жилло.

     - А что в нем хорошего? Такой же бездельник, как и другие.   Сын   -   и

тот не от него...

     - Сын? - Жилло уже   потерял   способность   изумляться.   Конечно,   было

невероятно, что Эрна родила   тогда   ребенка,   но   он   вдруг   понял   -   это

случилось, уж очень она хотела.

     - Твой сын, Жилло. Только не стоило мне тогда рожать. Неудачный у нас

с тобой парень получился.

     - Это как - неудачный? Больной, что ли?

     - Ну, как пожрать - он не хворый. Но сидит часами, смотрит   непонятно

куда. Ты его утром спросишь - Виго, тебе каши в миску   добавить?   А   он   к

обеду отвечает - спасибо, матушка, я сыт...

     - Виго, значит. Где он?   -   стараясь   соблюсти   спокойствие,   спросил

Жилло.

     - Возле общественного хлева околачивается.

     - Я хочу его видеть, - хмуро сказал Жилло. Новость его как обухом   по

лбу шарахнула. Единственный сын! И неудачный...

     Парень действительно был так себе... Жилло - тонок, жилист, смугл,   а

этот   -   крупный,   рыхловатый,   весь   какой-то   белесый,   как   разваренная

картофелина. Сидел на бревне, травинкой букашку по коре гонял. Пять   минут

гонял, десять. Смотрел Жилло, смотрел, и стало ему кисло. Не просыпалось в

душе ничего такого... отцовского...

     - Да, напрасно мы тогда... - пробормотал он.

     - Мне это здорово помогло, - ответила она. - Я ведь, дура, до сих пор

подарочек твой храню. Хотя по нему помойное ведро плачет...

     - Ну так отдай... - все еще мучаясь и переживая, попросил Жилло.

     - Пошли.

     Привела Эрна Жилло в   свой   домик.   Рассказала   по   дороге,   что   муж

оправился, что насчет ребенка подозрений не было, а других   детей   она   не

родила -   сперва   трудно   жить   было,   потом   поняла,   какой   у   нее   Виго

неудачный, и не захотела. И вынула   она   из   шкатулки   с   дешевыми   бусами

бумажку, и развернула бумажку, и достала тусклого золота колечко.

     - Спасибо, что сберегла, - горько улыбнулся Жилло.

     А больше ему и сказать этой женщине было нечего. Сын Виго жил себе   и

жил, имея законного отца и мать, менять тут что-то - нелепо.   Лучшее,   что

Жилло мог сделать - это оставить Эрну с ее семейством в покое. Да,   правду

сказать, именно это ему и хотелось сделать - поскорее оставить их   всех   в

покое.

     Объяснил Жилло Эрне, что нужно ему   поскорее   попасть   в   Кульдиг,   и

пожаловался на мужичков, не решившихся его туда отвезти.

     - Ну и дурачье, - сказала Эрна. - У нас   же   есть   список   доходов   и

расходов для детского дома, а в нем - строчка   "случайные   пожертвования".

Вот туда мы твою плату за повозку и впишем. А пропить   -   пусть   они   свои

последние штаны пропивают!

     Согласился Жилло на такую махинацию - и пожалел. Потому что   когда   к

домику Эрны подкатила телега и Эрна спрыгнула   на   землю,   оказалось,   что

вожжи держит Виго.

     - Женщины решили, что он уже достаточно взрослый, - смущенно   сказала

Эрна. - Вполне может довезти тебя до   Кульдига   и   вернуться   обратно.   Не

такая уж великая наука... Я не хотела... Все так решили...

     Пожал незаметно Жилло Эрне руку, кинул котомку в телегу и сам рядом с

сыном уселся. Поехали.

     Сперва молчали. Жилло колечко   на   пальце   крутил.   Удивительно,   что

нашлось это заветное колечко. Ведь могла выбросить в помойное ведро...

     - Это золотое? - неожиданно спросил мальчик.

     - Нет, Виго.

     - А какое?

     - Ты не поверишь... - и Жилло задумался, вспоминая.   -   Если   хочешь,

расскажу, как оно ко мне попало.

     - Давай, - вялым голосом позволил Виго.

     - Я когда-то травознаем был. Жил с дедом в горах. И целыми   днями   по

склонам лазил, целебные травы   и   корни   искал.   Однажды   вскарабкался   на

вершину, там сосенка крошечная выросла, а в хвое запутался длинный золотой

волос.

     - Из настоящего золота? - не поверил Виго.

     - Да нет, он просто выглядел, как золотой. Я его распутал, растянул -

еле рук хватило. Женский волос чуть ли не в пять футов длиной   -   вот   что

это было такое! Видел ты где-нибудь такие волосы?

      Виго недоверчиво на него покосился.

     - Накрутил я его на палец,   получилось   колечко.   И   так   этот   волос

улегся, что оба кончика потерялись и стало   кольцо,   будто   металлическое.

Носил его, носил - как будто с хозяйкой обручился...

     Сказал это Жилло - и чуть собственным языком не подавился. Так ведь и

получилось! Надел он волосяное колечко семнадцатилетним - и женился   после

этого?   Да   никого   подходящего   не    нашел!    Недавно,    можно    сказать,

окончательно решился - и опять недоразумение. Получается, ждал ту, у   кого

этот длинный волос улетел. Ничего себе обручился! И, главное, на   старости

лет вернулось к нему заветное колечко. К чему бы?

     - А я думал, золотое... - буркнул Виго.

     Дальше ехали молча, пока не добрались до поворота. Из   леса   выбегала

широкая тропа и втекала в большую дорогу. Виго остановил лошадь.

     - Я сойду, ладно? - сказал он. И, неуклюже спрыгнув с   телеги,   пошел

по тропе. Жилло крутил, крутил   колечко   и   вдруг   сообразил   -   парень-то

задерживается! Не случилось ли чего?

     Новоявленное отцовское чувство вытряхнуло его из телеги и погнало   по

тропе. Виго как сквозь   землю   провалился.   Бросив   лошадь   с   телегой   на

произвол ее лошадиной судьбы, Жилло быстрым   шагом   шел   и   шел,   пока   не

увидел сына. Тот был в странной компании - с   ним   беседовала   сгорбленная

старуха, запустив при этом руку в пышный загривок ручного волка. Жилло так

и встал посреди тропы.

     Виго обернулся и посмотрел   очень   даже   недовольно.   Старуха   что-то

сказала ему и пошла прочь, опираясь на своего волка.   А   мальчик   медленно

побрел к отцу, шлепая деревянными башмаками.

     - Это Мартина, - объяснил он. - У нее колени воспалились   и   поясница

болит. Ей уже недолго жить осталось.

     - Ты ей лекарство привез? - спросил Жилло, припоминая, давала ли Эрна

сыну такое поручение.

     - Нет, хлеба полкаравая и сало.

     - Где же ты хлеб держал? - удивился Жилло, потому что никакого узелка

мальчик с собой не имел.

     - Под рубашкой, на пузе, - признался скучным голосом Виго.

     - Мать, что ли, отвезти велела?

     - Нет, мать не знает. Я сам.

     - Сам? - не поверил ушам Жилло.

     - Она же старая и ей недолго жить осталось, - повторил сын, глядя   на

него даже с некоторым удивлением - как это взрослый   не   понимает   простых

вещей?

     Они вышли из леса, сели в телегу и до самого Кульдига не получалось у

них разговора. А до чего кисло было у Жилло на душе - этого   и   вообразить

себе невозможно. Одно   утешало   при   расставании   -   он   знал,   где   живет

мальчик, и мог, если судьба позволит еще не раз туда вернуться.

     - Вот плата за провоз, отдашь матери, - сказал он, вылезая из   телеги

у городских ворот. - Давай езжай скорее, а то уже поздно. Пока вернешься -

ночь настанет.

     - Я ночи не боюсь. Ночью всякие хорошие   вещи   придумывать   можно,   -

сказал Виго. - Ты попробуй. Я когда не сплю, всегда придумываю.   Ну,   будь

здоров, дяденька.

     И уехал. Смотрел ему Жилло вслед, смотрел - пока не   скрылась   телега

за поворотом. Вздохнул -   поговорили   папаша   с   сыночком...   Стало   быть,

ночлег искать надо. Не к лекарю же проситься...   Кстати,   еще   неизвестно,

каким боком вышла ему дурацкая экспедиция графа в замковые мастерские.

     Ночлег Жилло нашел сразу. То есть как - сразу? Сперва шел он из улицы

в улицу, обнаруживая лишь запертые   двери   питейных   заведений.   Очевидно,

Равноправная Дума всерьез принялась за кульдигских пьяниц. А потом   увидел

дверь, ведущую в погребок. Дверь эта была распахнута, внизу было светло, а

уж какой галдеж оттуда шел - так прямо сердце радовалось!   Хозяйка   давала

разгон служанке за разбитую посуду, одновременно костеря   еще   кого-то   за

сырые дрова и иные неприятные вещи. Жилло спустился в погребок - и   только

вовремя брошенная на стол монета угомонила пышную красавицу-хозяйку.

     Она прогнала своих помощников на кухню   и   сама   подала   Жилло   ужин.

Более того - присела рядом, пока он   с   едой   управлялся.   Похвалил   Жилло

стряпню   -   оказалось,   хозяйкина   заслуга.   Похвалил   он   чистоту    -    и

приглашения на ночлег удостоился.

     Тогда он и кабачок похвалил. Особенно ему вдруг полюбились   невысокие

сводчатые потолки. Прямо графским замком повеяло.

     Спросил Жилло у симпатичной хозяйки, что это еще за чудо. И   услышал,

что раньше тут действительно замок стоял, но на   неудачном   месте   -   весь

первый этаж в землю ушел, второй про войне пострадал, его   перестроили,   а

третий уж вовсе заново делали. Чей замок, какого   времени   -   поди   теперь

докопайся! Одни своды остались. Может, двести лет назад под этими   сводами

столы накрывали, жареных кабанов на   огромных   блюдах   выносили...   или   с

охоты всадники сюда прямо на конях врывались, впереди - сам король...

     Охнул Жилло - вот так думаешь, думаешь ночью,   таращась   в   крестовый

свод над головой, и до короля додумаешься! А его и   вспоминать   запрещено.

Был и исчез. Потому что никому в государстве не   нужен.   И   память   о   нем

вытравили... вытоптали... Тьфу! Что там   капитан   про   цветок   на   бархате

говорил? Не вытравили, не вытоптали?..

     Ох, некстати посоветовал Виго родному папочке думать ночью   и   всякие

вещи придумывать. Лежал этот самый папочка и чувствовал, что   разрозненные

нити, которых он за минувшую ночь нахватался,   увязываются   в   один   тугой

узелок. Перстенек, что ювелир   у   лекаря   утащить   пытался.   Подарочек   от

прекрасной соколицы. Странные речи пьяного капитана. Только   возвращенному

колечку в этом узелке места пока не находилось, но чувствовал   Жилло   -   и

оно какую-то роль сыграть обязано. С тем и заснул.

     А во сне девицу увидел - с длинными огненными   кудрями.   Пролетела   и

прядь прямо в лицо ему швырнула! Горячую золотую прядь...

     Открыл Жилло глаза - а это солнечный   луч   в   погребок   пробрался.   И

хозяйка   приоткрыв   дверь,   крикнула,   что   пора   вставать,   умываться    и

завтракать.

     Несмотря на ранний час, была она при полном параде - чепчик кружевной

кокетливый, косынка розовая на груди искусственным цветком сколота, фартук

с вышивкой и мережкой, юбка   атласная   полосатая,   розовая   с   палевым,   и

башмачки с большими пряжками. Волосы под чепчик   упрятала   -   и   выглядела

строгой-престрогой, хотя уже ни с кем не воевала и метлой не замахивалась.

     - Встаю, Дениза! - отозвался Жилло, злоумышляя - а   если   не   встать,

придет она сдергивать одеяло или   не   придет?   Хозяйка   с   виду   была   его

ровесницей, и хотя полновата, зато щечки - персики, ручки -   поразительной

белизны, ко всему вдобавок   черные   лукавые   глаза.   Да   еще   эти   пряжки,

мелькающие из-под юбки, и кусочек белоснежного чулка... Утром,   наконец-то

отдохнув после всех приключений, приятно, господа   любезные,   помечтать   о

беленьких чулочках...

     Видно, у хозяйки не было недостатка в кавалерах. Потому   и   не   стала

она с Жилло одеяло сдергивать, а подкралась и ледяной водой   из   кружки   в

лицо брызнула. Расхохотались оба - делать нечего, надо вставать.

     Поев, расспросил Жилло Денизу, как найти старого   ювелира.   Она   дала

четыре адреса.   Нахлобучил   Жилло   парик,   напудрился   и   подрумянился   по

городской моде пуховкой и кроличьей лапкой Денизы,   посмотрел   на   себя   в

хозяйкино зеркало - еле на ногах устоял. Увидел бы его таким старый граф -

голову бы снес напрочь! Он такого баловства не уважал.

     Разумеется, только четвертый адрес оказался верным.

     Ювелир жил небогато. Старуха   служанка   наотрез   отказалась   впускать

гостя и даже докладывать о нем. Господин равноправный думский ювелир делом

занят - вот как она диковинно выразилась. Да старухе и простительно -   что

она, трухлявая, в равноправии понимать может?!

     Обошел Жилло ювелирский   домик.   Вероятно,   хозяин   и   впрямь   что-то

этакое по срочному заказу мастерил, как кричала из-за двери старуха. Но   и

у Жилло дело такое, что отлагательств не терпит. Кроме того, что надо   про

перстень с золотым цветком разведать, неплохо и   судьбу   лекаря   с   графом

узнать. Лекарь-то жив наверняка, что ему сделается, а господин граф?

     Человеку, который привык по горам лазить и ночью   через   Вентас-Румбу

козлом скакал, окошко на втором этаже - все равно что   широко   распахнутая

дверь. Добрался Жилло до этого выходящего во двор окна очень даже просто и

очень даже вовремя - ювелир как раз стоял   носом   в   угол,   извините,   над

ночным горшком... А на столе у него лежало то, что он по   срочному   заказу

Равноправной Думы мастерил, -   и   оказалось   это   художество   обыкновенным

доносом.

     Лепясь к круто уложенной черепице, стянул   Жилло   исписанный   мелким,

воистину ювелирским почерком лист,   прочитал   первые   строчки   -   и   прямо

зашелся от ярости! А тем временем ювелир привел себя в порядок, горшок под

кровать задвинул и сунулся к столу - а там пусто! Выглянул ювелир в окошко

- может, бумагу   ветром   вынесло?   А   сбоку   рука   вылезла,   на   тощенькое

горлышко легла и аккуратно его сжала. С хрипом уцепился ювелир за   стол   и

назад отшатнулся. Жилло же, держась за ювелирово горло, с крыши в   комнату

перепрыгнул.

     - Ну, здравствуй, скотина! - говорит. - Что   это   ты   такое   сочинил?

Тебя в приличном доме принимали, а ты про хозяина всякую мерзость пишешь?

     - Что велели, то и пишу! - отвечает с грехом пополам ювелир.

     - Это тебе Равноправная Дума такое про лекаря сочинять велела?   -   и,

чтобы ювелиру удобнее было оправдываться,   Жилло   отпустил   его   горло.   -

Говори, но знай - вопить и на помощь звать не надо.   Домик   твой   окружен.

Шестеро вход караулят, еще   трое   -   там,   за   забором,   на   случай,   если

вздумаешь из окошка уйти.

     - Да кто вы, господин мой, такие? - забормотал ювелир. -   Разбойники?

Грабители?

     - Поднимай выше! - фыркнул Жилло. - Какой я тебе господин? Ты, старый

хрен, насчет господина   -   брось!   Мы   -   тайная   служба.   Тайная   думская

равноправная служба. Проверяем, как ее распоряжения   выполняются,   болван!

Ты ведь распоряжение получил? Получил. Так вот, мы и проверяем.

     Придумать тайную думскую равноправную службу, которая среди бела   дня

по окошкам лазит, нормальный человек мог только   с   похмелья,   сказал   сам

себе при этом Жилло. Но раз тут все ненормальные, должно подействовать!   И

подействовало.

     - Значит, говоришь, что пишешь тут Равноправной Думе чистую правду?

     - Наичистейшую! Как бриллиант распречистой воды!

     - "Настоящим доношу, что готов и могу выступить свидетелем по делу   о

проникновении в секретные помещения Коронного замка графа Иво оф Дундаг   и

думского лекаря Арно Кандава...", - прочитал   Жилло.   -   Это   хорошо,   что

готов. А сможешь повторить свои показания в зале   суда,   лицом   к   лицу   с

обвиняемыми?

     - Смогу, конечно, о чем разговор! -   воскликнул   удивленный   дурацким

вопросом ювелир. А Жилло понял, что молодой граф   жив   -   не   станут   ведь

судить покойника. Хоть и глупа Равноправная Дума, но не настолько же!

     - Тогда продолжаю. Так...   не   в   первый   раз   слышал   возмутительные

анекдоты про Думу... ну, это ерунда. Про анекдоты мог бы и не   писать.   Их

теперь все рассказывают. Так... знал, что Арно Кандав   хранит   перстень   с

королевским гербом... Это что еще за новости?! Знал и не донес?

     - Мне бы на слово не   поверили.   Я   и   хотел   донести,   но   приложить

перстень к заявлению, - объяснил ювелир.

     - Вот и глупо, - возразил Жилло. - Кто бы тебе поверил,   что   ты   его

именно у лекаря стянул? Может, ты сам его дома десять лет хранил, а   потом

испугался? Надо было доносить, пока перстень у Кандава. Разве   ты   сам   до

этого не додумался? Может, у тебя еще какие-то мысли в голове были? Ну-ка!

     И Жилло опять одной рукой ухватился за ювелирское горлышко, а   другой

полез себе за спину - там за поясом торчал выданный   моряками   короткий   и

широкий нож, очень даже внушительный.

     - Ну, были!.. - хнычущим голоском признался ювелир.   -   Он   ведь   как

сделан, этот треклятый перстень? Герб изнутри камня золотом   выложен!   Это

же уникальная работа, ей цены нет! Я бы сообразил, как это делается...

     - И говоришь, что такой ценный перстень лекарь получил   в   уплату   от

деревенской старухи? - поглядев в донос, осведомился Жилло. -   Тут   уж   ты

точно путаешь. Не могло быть у старухи перстня.

     - Не могло, но был, - уверенно возразил ювелир. - Когда Кандав   ездил

лечить секретаря тамошнего уездного правления, то по дороге парня больного

подобрал и домой привез.   С   ним   такое   бывает...   Тот   непонятной   дряни

наелся, его судороги били. Кандав его на ноги поднял, но одного   отпускать

не стал. Бабка за ним приехала. Парень - из   простых,   а   эта   -   и   вовсе

убогая. Оказалось, он ей - внук. Единственный. Причем парень   страшно   был

недоволен, что его вылечили! Кандав сказал бабке, что ему еще   месяца   два

нужно   в   еду   тайно   одно    снадобье    подмешивать,    тогда    выздоровеет

окончательно. А снадобье дорогое. Бабка   мучилась,   мучилась   -   решилась!

Узелок какой-то достала, перстень вынула и за снадобье расплатилась. А как

к ней этот перстень попал - дурак Кандав даже не спросил. А   перстню   цены

нет! Я вот думаю - если суд состоится, позволят ли мне потом этот перстень

выкупить?

     - Так ты и написал, - согласился Жилло, сверившись   с   доносом   и   не

обращая внимания на ювелирский намек. - Умница, хвалю. Впиши также, откуда

эта бабка с внуком, чтобы мы могли и это проверить.

     -   А   кто   их   знает,   откуда...   -   вздохнул   ювелир.   -   Разве   все

путешествия Кандава в голове удержишь? Уехал он тогда, кажется,   вверх   по

Венте, а вернулся и вовсе   от   Полосатого   мыса...   Самой   бабке   он   тоже

лекарства давал. И как к ней только перстень угодил? Ему место у   знатока,

а не у безграмотной бабки...

     - От чего лекарства? - строго спросил   Жилло.   -   Ну?   Забыл?   Посмел

забыть?!

     - От ног и от поясницы! -   неожиданно   для   самого   себя   с   перепугу

вспомнил ювелир. - Я вам, сударь, правду скажу, потому как вы ее все равно

узнаете. Я давно вокруг этого перстенька кругами   хожу.   И   если   мне   его

позволят выкупить, я разберусь, как он сделан,   и   всей   Благородной   Думе

такие перстни смастерю, с любыми равноправными символами! Хоть с топорами,

хоть с мотыгами!

     Жилло присвистнул. Впрочем, мало ли от Кульдига   до   Полосатого   мыса

хворых бабок. Причем хвороба - самая старушечья. Совпадение? Скорее всего,

подумал Жилло, если бы не события последних суток, разумный человек сказал

бы - совпадение.   Но   столько   всего   случилось,   и   так   одно   за   другое

зацепилось, что он мог бы поклясться - это и была бабка с ручным волком.

     Потом он еще детали доноса уточнял - насчет давнего знакомства лекаря

с графами оф Дундаг. И до того договорился, что Арно Кандав мог и   заговор

сочинить - против Равноправной Думы, разумеется. Ювелир, сволочь   поганая,

возражать не стал. Тогда   Жилло   ему   присоветовал   написать   про   заговор

поувлекательнее - с расчетом, что получится несусветная чушь и   дребедень,

которую взрослые люди и читать не захотят.

     Занятная получилась беседа, ничего не скажешь. Провел графский   слуга

ювелира,    провел    как    младенца    неразумного!    И,    будучи     выпущен

по-человечески, через двери, шел он по улице и радостно   думал   -   это   до

чего ж надо обалдеть, чтобы мошенника,   забравшегося   в   окно,   за   тайную

службу принять! Наверно, есть и в самом деле эта служба...

     Значит, жив молодой граф   и   жив   старый   лекарь.   Содержатся   они   в

подземельях Коронного замка. Надо   выручать.   Надо   в   замок   пробираться.

Невозможно? А надо! Надо! Надо!

     Сказал себе Жилло, что надо - и сразу в голове у него прояснело. Если

думский лекарь в подземелье угодил - это событие. Наверняка же он половину

Думы от старческих хворей лечил!   Значит,   кое-кто   ему   хоть   чуточку,   а

поможет. Свидание с родными дозволит. Или чтобы домашней жратвы корзиночку

принесли. И подушек с одеялами. А кто понесет? А Лиза!

     Вернулся Жилло в погребок. Там уже Дениза на   кухне   вовсю   трудится.

Отозвал он ее в сторонку.

     - Помоги, голубушка, красавица! - взмолился. - Сходи со мной в гости!

     - Интересное у тебя похмелье... - отвечает на это   красавица.   -   Вот

так прямо все бросила и в гости среди бела дня побежала! Совсем ополоумел!

     - Надо, Дениза, радость, -   не   унимается   Жилло.   -   Ну,   могла   ты,

скажем, жарить пончики и маслом кипящим на руку   брызнуть?   Чтобы   волдырь

вскочил и нужно было к лекарю бежать?

     - Отродясь не брызгала! - возмутилась Дениза. -   Что   я,   слепая   или

неуклюжая? Или сковороды в руках не держала?

     - Ну, по лестнице бежала, ножку подвернула?   Пойти   к   лекарю,   чтобы

вправил?

     - Сейчас я   тебе   самому   что-нибудь   этакое   вправлю,   -   пригрозила

Дениза. - У меня, Жилло, кролик   тушеный   подгорает,   а   ты   с   глупостями

пристаешь.

     - Ну так от горячей печки на сквозняк выскочила, горло заболело,   нос

заложило!..

     - Ну, если ты меня еще и сопливой обзывать будешь!..

     Дениза, одной рукой тряся закрытую сковороду с   крольчатиной,   другой

потянулась за кочергой.

     Жилло, естественно, убрался с кухни. А   ведь   так   хорошо   задумал   -

первой послать к Лизе и Маго Денизу.   Мол,   в   докторе   нуждаюсь,   горячим

маслом ошпарилась, как, что, не может быть, в подземелье   сидит?!   И   если

окажется, что этим Равноправная Дума со своей тайной службой ограничились,

то следующим   пациентом   будет   Жилло   -   впустите   болезного,   в   докторе

нуждаюсь, об водопад проклятущий   колено   расшиб!   Но   если   же   за   домом

следят, Дениза выйдет и тайный знак подаст. Ну, складно как придумал! А   у

Денизы какой-то шибко равноправный деятель   в   погребке   расселся,   и   все

вокруг него мельтешат. И она тоже   хороша   -   с   реверансом   ему   блюдо   с

зеленым салатом подает! Снизу ему в лицо заглядывает и смеется!

     И обозвал себя Жилло старым козлом, поняв, что   попросту   ревнует.   И

поделом это было...

     Обидевшись   на   ветреную   не   по   годам   Денизу,   Жилло   напряг   свои

мыслительные способности еще раз,   и   понял,   что   сперва   он   все   нелепо

усложнял. Конечно, в разведку должна идти беззащитная женщина - но   почему

именно Дениза? Если ювелир его нарумяненного не узнал, то и прочие   вражьи

дети не узнают. Так что беззащитной женщиной будет он сам.

     В   комнатке   Денизы   на   стене   под   простыней   висели   юбки   -    все

наглаженные, шелковые и атласные, нежнейших расцветок.   Жилло   решил,   что

ему вполне трех вещей хватит - юбки, шали и чепца, потому что корсаж ему в

одиночку все равно не осилить. Взял все   это,   не   спросясь.   Но   брал   по

совести - не самое лучшее. А на выходе из погребка столкнулся с   хозяйкой.

И, пока она стояла, руки разведя, так и чесанул по улице.   Во   всю   прыть,

сколько позволяло колено. Чтобы все прохожие видели - это болезная   убогая

старушка к лекарю ковыляет.

     Были у него к Лизе и Маго такие вопросы. Во-первых, как там   господин

лекарь. Во-вторых, что с графом. В-третьих, не нужны ли деньги. У него   же

имелся для таких расходов капитанский кошелек. В-четвертых,   хотелось   еще

раз услышать историю про перстень с золотым цветком. А потом уж   свести   в

голове все вместе и крепко задуматься.

      Чем ближе к лекарскому дому подходил Жилло, тем медленнее ковылял.   И

голову ниже плеч повесил. И губу нижнюю на волю выпустил - чтобы отвисла и

оттопырилась. Словом, стал безумно   хорош   собой.   И   только   удивлялся   -

почему прохожие красномундирные гвардейцы ему под   чепец   не   заглядывают?

Молодым девчонкам так и норовят, а   бабушкой   пренебрегают.   Неравноправие

получается! Наконец добрался, вполз на крыльцо и постучал чугунным кольцом

о дверь.

     Открыла Лиза.

     - Ох, доченька, красавица,   дома   ли   господин   лекарь?   -   прошамкал

Жилло, стараясь глядеть ниже шилообразного носа. - Скрючило меня, сил нет,

помираю! Совсем уж померла!

     Лиза втащила покойницу в дом, дверь на   засов   заперла   и   хорошенько

бабушку-старушку за плечи встряхнула.

     - Ты, - говорит, - раньше смерти не помирай, бабуленька! Лекаря   дома

не случилось, да я сама тебе помогу, я знаю, где у него   главная   микстура

стоит!

     И хватает с ближайшей полки   бутыль.   Жилло   сам   в   замке   служил   и

порядок наводил, он эту микстуру по запаху признал,   ею   два   раза   в   год

старая графиня заставляла мебель натирать от жучков и плесени.

     Шарахнулся Жилло от лекарства, а Лиза уже и   крышку   открутила,   и   в

горло эту дрянь влить норовит! А руки у девчонки сильные, она уже и голову

Жилло запрокинула, и бутыль к   губам   ему   подсунула   -   пей,   бабуля,   на

здоровье! Еле Жилло вырвался.

     - Ну что за свинство! - говорит. -   Одна   сегодня   чуть   кочергой   не

приласкала, другая с мебелью   перепутала!   Того   гляди,   тараканью   отраву

какая-нибудь третья поднесет!

     И стащил с головы чепец и шаль.

     - Наверно, заслужил и кочергу, и   все   остальное!   -   смеется   хитрая

Лиза, которая, конечно же, узнала его сразу. - Давай сюда   свой   маскарад.

Это ты правильно сделал, что переодетый пришел.

     Протянул Жилло шаль с чепцом, а Лиза сразу не взяла.

     - Гляди, колечко у тебя появилось. Где такое взял?

     - Обручился, - усмехнулся Жилло. - С удивительной красавицей. Косы   у

нее до пят. Она их утром срезает и волосы по ветру пускает, а к вечеру они

опять вырастают. Она мне волосок подарила, я из него колечко смастерил.

     - Так уж и подарила? - не поверила Лиза.   Ну,   всюду   ей   нос   сунуть

требуется - благо вид у него подходящий...

     - Ну, в горах на сосенке нашел. Все равно считаю, что обручился.   Она

кочергой не размахивает, полировку в моих кишках не наводит   -   на   ней   и

женюсь, - уверенно пообещал Жилло. - Теперь, девчоночка   моя   ненаглядная,

давай говори, что с господином лекарем и что с графом.

     - А я-то думала, ты ради меня вернулся... - кисло протянула Лиза.

     - Ага! - возмутился Жилло. - Ради отравы твоей   вернулся!   Ты,   Лиза,

через вредность характера сорок лет замуж не выйдешь,   помяни   мое   слово!

Разве что какой совсем отчаянный найдется...

     - Вот совсем отчаянный мне и нужен! - обрадовалась она. - Его-то я   и

ищу вот уже добрых триста лет. Так что спасибо   на   добром   слове,   Жилло,

утешил ты меня! Всего-то сорок   лет   ждать   осталось!   Да   это   же   -   как

полчасика! Обидно, правда, что не за тебя выйду. Ты-то будешь   уже   совсем

пенек трухлявый. Жаль - прямо плакать хочется!

     С преогромным недоверием посмотрел на Лизу   Жилло   -   это   чтобы   она

замуж за него попросилась? Впрочем, не плачет, хотя и спрятала мордочку   в

передник. Нос бы передника не прорвал...

     - Ты, Лиза, сажу со щек   отмой,   -   посоветовал   Жилло.   -   И   платок

размотай, дай посмотреть, есть у тебя косы, или одни крысиные хвостики. На

крысиных хвостиках я жениться не охотник.

     И потянул за краешек платка.

     - Не тронь! - отскочила Лиза. - Я, Жилло болела сильно. Меня господин

лекарь еле на ноги поставил. А когда   в   лихорадке   лежала,   волосы   лезть

стали, пришлось остричь. Они у меня теперь ненамного длиннее твоих. Вот...

Если тебе нужны длинные косы - тут ты их не найдешь. Но   если   тебе   нужны

только длинные косы...

     - Нет, конечно, - серьезно ответил Жилло. - Просто   не   везет   мне   с

этим делом. Хоть в петлю лезь! Вроде и   собой   ничего,   а   не   нравлюсь   я

девчонкам!

     - Это дело поправимое, - загадочно сказала Лиза. - Помяни мое   слово,

и года не пройдет - отбоя от красавиц не будет. Если только   проживешь   ты

этот год.

     - Ты бы еще меня почаще микстурами угощала! - поддел Жилло.

      - А ведь я не шучу, Жилло.

     Посмотрела Лиза ему в глаза - и понял Жилло, что так оно все и будет.

     - Не иначе, как чудо случится... - буркнул он.

     - А почему бы и нет? Я тебе даже сейчас могу сказать, что   это   будет

за чудо, - тут Лиза принюхалась и запах с кухни ей явно не   понравился.   -

Ты наконец поймешь, чего ты в женщине ищешь и чего от нее требуешь. А   они

поймут, что ты им можешь дать. Вот и начнется катавасия!

     С тем Лиза и кинулась на кухню -   сдвигать   на   край   плиты   чугунный

котел.

     - Будь ты неладен! - говорит, отпихивая сунувшегося помочь Жилло. - Я

господину лекарю обед и ужин варю, через час передачу нести, а ты мне зубы

заговариваешь!

     - Тут на трех лекарей хватит, - отвечает Жилло, заглянув в котел. - И

мне еще останется.

     - Поварешкой по лбу тебе достанется! А   господина   графа   твоего   кто

покормит? А Кабироля? Уж он-то совсем тут ни причем,   а   за   вас,   дурных,

страдает! Там у них, в подземелье, тоже равноправие, коли не кормят -   так

уж всех! Варю, чтобы на семерых или восьмерых хватило.

     - Так мало узников в подземелье?

     - Это же только одна камера... - вздохнула Лиза.

     Тут у двери черного хода ручка завертелась. Лиза   подбежала,   скинула

засов и впустила Маго с парнишкой.

     - А-а, это ты, - сказала Маго.   -   Хорошо,   что   пришел.   А   я   внука

привела. Пока господина лекаря и Кабироля дома нет, пусть   здесь   поживет.

Все-таки ночью не так страшно. Знаешь, как это - двум женщинам одним   дома

ночевать? Когда гвардейцы той   ночью   с   обыском   приходили,   я   мышкой   в

мышеловке себя чувствовала...

     Лиза сразу Маго и парнишке поесть на стол собрала.

     - Иди уж и ты, - говорит Жилло. - А то   от   злости,   гляди,   кусаться

начнешь.

     И вовремя она это сказала, потому что сядь Жилло за стол   всего   лишь

четвертью часика позже - остаться бы ему в этот день вовсе голодным.

     Он как раз ложку облизывал, когда в дверь забарабанили.

     Послали парнишку выглянуть в окошечко.

     - Женщина какая-то колотится, - доложил он, вернувшись. - А   лица   не

разобрать, закутанная.

     - Должно быть, к господину лекарю, - решила Маго. - Не иначе,   рожать

у нее кто-то собрался.   Они   все   с   перепугу   прямо   за   думским   лекарем

посылают. Успокоятся - сообразят, что тут повивальная бабка нужна.

     Судили-рядили Маго с Лизой, открывать или нет,   лекарь-то   все   равно

сейчас в подземелье проживает, а дверь входная так и тряслась от ударов.

     - Надо объяснить, что господина лекаря нет, - решил наконец Жилло,   -

а то эта дура весь дом разнесет.

     Пошла к дверям Маго. Она в скважину   замочную   кричит,   что   господин

лекарь в Коронном замке, а ей оттуда в скважину отвечают, что к   господину

лекарю - срочное дело. И длится   такой   содержательный   разговор   довольно

долго.

     - Да впусти ты ее, Маго! - крикнула, не сдержавшись,   Лиза.   -   Пусть

убедится, что господина лекаря дома нет! Пусть в спальне поищет! И отхожее

место отворить не забудь!

     Влетела в распахнувшуюся дверь женщина, скинула капюшон   темно-синего

плаща и ахнул Жилло.

     - Дениза?..

     - Дениза! - сердито отвечает хозяйка кабачка. - Ты чего это натворил,

мошенник?!.

     - Ничего не натворил! - попятился от нее Жилло. А тут и Лиза с   кухни

выскочила, прихватив на всякий случай кочергу. Шагнула она к Денизе - и от

неожиданности кочергу выронила, Жилло еле отскочить успел. Смотрит Лиза на

Денизу - и лицо у нее такое,   будто   они   когда-то   встречались,   но   где,

когда, и как зовут - напрочь из головы улетело. Но,   видно,   встреча   была

радостная,   потому   что   по   живой   физиономии   кухонной   девчонки   улыбка

растекается - ну, прямо до ушей!

     - А раз ты ничего   не   натворил,   -   продолжает   Дениза,   не   обратив

внимания на кухонную девчонку, -   то   почему,   стоило   тебе   в   моей   юбке

удрать, за тобой городская стража заявилась?

     - Ювелир! - воскликнул Жилло. - Выследил! Вот мерзавец!

     - Ювелир там или не ювелир, а удирать тебе надо, - правильно   сказала

Дениза.

     - Удирать! - подтвердила Лиза. - А что,   хозяйка,   если   и   за   тобой

следили? Что, если видели, как ты в нашу дверь колотилась?

     - Не такая я дура, чтобы   за   собой   стражников   водить!   -   ответила

довольная собой Дениза. - Когда они весь мой погребок обшарили и на всякий

случай двух бездельников у меня оставили, будто бы   пьяные   в   углу   спать

завалились, я потайным ходом вышла. В том сводчатом зале, где   ты,   Жилло,

ночевал, у меня ведь не только кровать для   проезжающих   имеется   и   сухие

дрова хранятся. Там, за дровами, еще и маленькая дверка есть. Раньше-то во

всех замках потайные ходы были.

     Смотрит Лиза на хозяйку погребка и радость у   нее   на   лице   такая   -

будто среди ледяной зимы вдруг майский день наступил. Маго тоже смотрит   -

с уважением. Она и раньше Денизу, видно, знала   -   женщины,   закупаясь   на

рынке, все друг про дружку проведают, а Дениза все-таки не чья-то кухарка,

сама себе хозяйка, и когда закупаться приходит,   за   ней   парень   с   двумя

преогромными корзинами следует. Если берет она кроликов - то дюжину,   если

кур - две дюжины, а что   до   овощей   -   так   зеленщица,   у   которой   товар

получше, сразу торговлю сворачивает и с тележкой вслед за парнем к кабачку

направляется.

     Смотрит и Дениза на Лизу. Та по сравнению с ней - девчонка   неумытая.

Ну, как может смотреть взрослая, да еще   нарядная   женщина,   с   настоящими

золотыми серьгами в ушах, на девчонку? Однако улыбка Лизы   и   ей   по   душе

пришлась.

     - Предупредила я тебя, Жилло, а теперь делай, как знаешь,   -   говорит

Дениза. - Хочешь - в погребок   ко   мне   возвращайся,   со   стражниками   про

хорошую погоду побеседовать. А лучше всего уйти бы тебе из   Кульдига   куда

подальше. Вещи твои мне принести не удалось, их стражники забрали, но   вот

тебе кошелечек. Много дать не могу, у меня дело   все-таки,   все   деньги   в

обороте, да еще дрова на зиму закупить надо, а сколько под рукой было...

     Подошла Лиза к Денизе.

     - А что, хозяюшка, - говорит, - по душе тебе этот гость пришелся?

     - По душе, не по душе, а влип в какую-то   дрянь,   -   сурово   отвечает

Дениза. Не нравится ей, что девчонка прямо в душу лезет. Маго тоже на Лизу

покосилась.

     - Уймись, заноза, - приказывает. - Вот уж кому он по   душе   пришелся,

так это тебе самой! Так и липнешь...

     Стоит Лиза, взгляд переводит с Жилло на Денизу и с Денизы на Жилло, а

улыбка - совершенно неистребимая! Хоть ты ее кипятком поливай - не уйдет с

губ эта шалая улыбка.

     - Ты, Маго, меня не обижай почем зря, - не глядя на кухарку, отвечает

Лиза. - Ты лучше   помоги   мне   корзинку   для   господина   лекаря,   графа   и

Кабироля собрать. А потом принеси платье свое старое, плащ свой   зимний   с

капюшоном, который ты на тряпки пустить собиралась, парик покойной госпожи

лекарши. Пора Жилло в Коронный замок снаряжать.

     - Почему это вдруг Жилло? - вскидывается   Дениза.   -   Прямо   в   пасть

Равноправной Думе?

     - А потому, - усмехается Лиза, - что спокойнее всего ему будет   прямо

в этой беззубой пасти. Посуди сама, хозяйка - ведь его видели   в   Коронном

замке, когда там вся заварушка была, когда господина графа и лекаря нашего

схватили. Значит, это - последнее место, где его искать станут.

     - Вот оно что! - ахнула Дениза. - Ну, я же говорила - мошенник!

     - Если сообразят, что он в Кульдиге, то прямо сюда к   нам   за   ним   и

явятся - больше-то ему быть негде! Больше он в   городе   никого   не   знает,

поскольку приезжий! Так что - чем раньше этот   красавец   отсюда   уберется,

тем лучше для нас для всех. А   с   графом   и   с   господином   лекарем   лучше

повидаться не мне и не Маго, а ему самому. Чует мое сердце,   там   где   мы,

две дуры, только хныкать будем, он выход из положения сыщет. Так, Жилло?

     - Так, моя прелесть! -   отвечает   Жилло,   глядя   на   хитрую   девчонку

прямо-таки влюбленным взглядом. - Где там ваши юбки, где плащ, где   парик?

Где корзины?

     - В замке, Жилло, ты и останешься ночевать, -   совсем   уж   неожиданно

продолжает Лиза. - Это   проще,   чем   кажется.   Днем   туда   кто   только   не

приходит! Равноправная Дума время назначила, чтобы с   жалобами   приходили.

Со всех концов государства люди являются, и иным на ночь   глядя   в   дорогу

двигаться нет смысла. Для них   в   форбурге   чердак   конюшни   под   ночлежку

отвели. Понимаешь мою тонкую и мудрую мысль, а, Жилло? Форбург к Коронному

замку с юга примыкает,   там   раньше   замковый   огород   был,   потом   службы

построили, потом стеной обнесли, потом еще чего-то там понаделали... Умный

человек посмотрит внимательно и разберется, что к чему.

     - Девчонка права, уж там-то тебя   искать   не   станут,   -   согласилась

Дениза. - Ну, побегу я, Жилло! А то без меня   на   кухне   такое   сделается!

Увидимся ли, нет ли, не знаю...

     С тем забрала   Дениза   свое   лежавшее   на   скамье   имущество   -   юбку

полосатую, шаль и чепчик - смотала их поплотнее,   под   мышку   сунула   и   к

двери направилась.

     - Постой, - говорит Лиза. - Я   тебя   черным   ходом   выпущу.   Так   оно

надежнее будет.

     И, ведя к черному ходу, осторожненько так приобняла.

     Высвободилась Дениза, обернулась.

     - Ты, Маго, если что, ко мне приходи. Работа тебе   найдется.   У   меня

как раз Толстая Грета к дочке уехала, у нее двойня внуков родилась.

     И ушла, не бросив более на Жилло ни единого взгляда.

     Ну, привели его в старушечий вид. Корзину тяжелую на локоть   повесили

- с такой   не   очень-то   побегаешь.   Выпустили   черным   ходом.   Внук   Маго

побродил вокруг - вроде не наблюдают за лекарским домом. Так что   двинулся

Жилло пешком через весь город к Коронному замку.

     По дороге очень его одна вещь занимала.

     Вышел он в предместье, реку по краснокаменному мосту перешел, стал по

дороге-серпантину подниматься. Петля - туда, петля -   сюда...   И   со   всех

поворотов,   вплоть   до   замка,   поглядывал   он   на    протянувшуюся    внизу

Вентас-Румбу. Понять пытался - когда же   это   он   ее   так   увидеть   сверху

успел,   что   она   перед   внутренним   взором   в   опасную    минуту    так    и

развернулась? Единственно, когда мог - так это с запяток лекарской кареты.

Но водопад выглядел совсем иначе - не так расположилась огромная   каменная

подкова, не так лежали берега, да и далекое устье тогда вроде   показалось,

а сейчас - нет.

     Дошел Жилло до середины   серпантина   и   не   удержался   -   заглянул   в

корзинку. Чем выше он поднимался, тем тяжелее она   становилась.   И   пришла

мысль - Лиза, хотя и отнеслась ко всей истории с подлинным сочувствием, не

удержалась от мелкой пакости - сунула туда кирпич или булыжник.

     Но оказалось, что напрасно он на   девчонку   погрешил   -   две   ковриги

здоровенные, правда, тянули каждая   фунта   на   три,   да   горшок   с   густой

похлебкой, да сала пласт, да   свежие   овощи,   да   почему-то   крошечные,   в

горсть величиной, мисочки... Как будто для   здорового   мужчины   это   и   не

груз, а вот поди втащи по крутой дороге - взмокнешь! Хорошо, что в   давние

времена кто-то   подумал   о   таких   путешественниках   -   время   от   времени

площадочки попадались   со   скамейками,   откуда   впридачу   и   красивый   вид

открывался. Долго ли, коротко ли, прибыл Жилло в Коронный замок.

     Вошел он во двор, откуда так   недавно   вылетел   на   козлах   лекарской

кареты, и вдруг вспомнил ту красавицу с   длинной   косой,   что   сунула   ему

сверточек. Не   забывая   по-старушечьи   горбиться,   поискал   Жилло   глазами

Девичью башню. Нашел. Пошарил взглядом по зарешеченным окнам. Нет, не было

никого в окошке.

     Не желая выдавать себя голосом, он не стал спрашивать, где тут   можно

узникам в подземелье корзинку передать. А завертелся по   сторонам,   здраво

сообразив, что не он же один такой с похлебкой явился. И точно   -   увидел,

как несколько женщин с корзинами жмутся в сторонке, ждут чего-то.   Подошел

к ним Жилло, в тень забился. И мысль в голове отвратительная -   что,   если

не пустят к графу и лекарю, что,   если   корзину   отберут   и   пустую   потом

вынесут, а самого - коленом под зад?

     Женщины плели примерно такую же чушь, что и Эрна. Только Эрна жила   в

отдаленном поселке, до нее новости позже доходили. А женщины пересказывали

друг   дружке,   что   утром   на   городской   площади   генеральный    секретарь

Равноправной Думы вслух зачитывал. Так получалось, что слова "господин"   и

"сударь" со следующей недели напрочь отменялись, вместо   них   окончательно

велено всех называть братцами и сестрицами.

     - Мяснику нашему   лет   этак   семьдесят,   а   мне   его   братцем   теперь

называть?.. - расстраивалась одна   девочка,   с   такой   же,   как   у   Жилло,

корзиной. - Да если я его братцем назову, он меня бараньей   ногой   по   лбу

треснет...

     - Верно, старики не сразу привыкнут, - согласилась та   толстуха,   что

стояла в очереди первой.   -   Сперва   треснет,   потом   вспомнит...   А   нам,

пожилым людям каково? Это что же, невестка меня сестрицей называть станет?

А ну как я забудусь и ей подзатыльник дам?

     Словом, одуреть можно было серьезному мужчине от этой болтовни.

     Скоро дверь заскрежетала и в сторону поехала. Бородатый дядька, весом

и обхватом как три Жилло, велел заходить. Жилло приготовился к худшему, но

цепочка женщин втянулась под низкий свод и медленно   стала   спускаться   по

витой лестнице с веревками   вместо   перил.   Лазить   по   такой   лестнице   с

тяжелой корзиной - то еще, доложу я вам, удовольствие!

     Подземелье изначально   вряд   ли   под   тюрьму   строилось.   Потому   что

конуры, где   узников   держали,   были   выгорожены   толстыми   неоструганными

досками. Такую доску, пожалуй, не всякое   пушечное   ядро   и   прошибло   бы,

подумал Жилло. Двери были железные, из толстых   прутьев,   переплетенных   в

тяжелой раме. Открывались, понятно, со скрипом.   Стражники   повели   женщин

темным коридором, куда эти двери выходили,   оставляя   у   каждой   двери   по

женщине. Сами расположились по обоим концам коридора. А женщинам милостиво

позволили   еду   принесенную   в   мисочки   накладывать    и    сквозь    прутья

передавать. Теперь   только   понял   Жилло,   почему   в   корзину   нормальных,

солидных мисок не положили.

     - Господин граф! Господин лекарь! -   шепотом   позвал   он.   -   Это   я,

старая Маго! Поесть принесла! Господин граф, это я, Маго!

     Очень уж боялся Жилло, что молодой граф его по имени назовет. Да   еще

и громко. Но обошлось. Первым перебинтованный граф к двери подошел.

     - Здравствуй, тетка Маго, мы уж заждались, -   говорит.   -   Хорошо   ты

сегодня выглядишь, тетка Маго, прямо на тридцать лет помолодела.

     Услышав это, прямо ошалел от радости Жилло - значит, граф бодрости не

потерял, шутить в состоянии. Тут и лекарь к двери сунулся.

     - Ах, это ты, Маго, ну, выкладывай, чего принесла, а мы тебе выложим,

что тут у нас творится...

     Только было Жилло рот открыл - а к нему сквозь прутья еще одна   миска

тянется. Кабироль молча   ее   подсовывает,   да   так   нахально   -   отпихивая

графскую и лекарскую миски. Жилло полез ложкой в горшок, шлепнул   в   миску

Кабиролю похлебки - мол, жри, негодяй, и дай поговорить о деле.

     - Видишь, чем наша затея   кончилась?   -   непонятно   зачем   спрашивает

граф. И еле удерживается у Жилло на губах горькая правда   -   во-первых,   с

какой стати "наша", граф сам додумался тайком на вышивальщиц посмотреть, а

во-вторых, и без дурацких вопросов видно...

      - Положение у нас не такое уж скверное, - вмешивается   лекарь.   -   Во

внимание к моим заслугам нас без лишней строгости тут содержат. Но   судить

будут. Я так полагаю, для того, чтобы у господина графа под этим предлогом

имущество в казну конфисковать. Вокруг   Кульдига   аристократов-то   уже   не

осталось, а про графов оф Дундаг в Коронном   замке   как-то   позабыли.   Вот

граф и явился о себе напомнить...

     - Напомнил... - буркнул Жилло. - Больше-то ничего не грозит? Ни   вам,

ни господину графу?

      - А я им нужен, - даже удивился лекарь. - Лекарь всем   нужен,   потому

что даже у самой что ни на есть   Равноправной   Думы   расстройство   желудка

бывает, если она на каком   равноправном   сборище   за   равноправным   столом

лишнего себе позволит. Опять   же,   заседают   там   почтенные   мужи,   никого

моложе шестидесяти не встретишь. А старый хрен   Исидор   Талс,   хотя   и   не

нуждается в лекарствах, но от массажа головы ни за что не откажется.

     - Отчего же это он в лекарствах не нуждается?   -   удивился   Жилло.   -

Если старый хрен?

     - А кто его разберет. Вроде бы   и   старше   всех   прочих,   а   держится

бодро. Я бы даже сказал - поразительно бодро... - тут лекарь задумался.   -

Да, в самом   деле,   как   так   получилось,   что   всю   Равноправную   Думу   я

перещупал, а этого только в мантии и видел?

     -   Вы-то,   господин   граф,   как   уцелели?   -   спросил   Жилло,   наугад

нашлепывая густых комьев из похлебки в чью-то протянутую миску.

     - Ох, Жилло, сам понять не могу.   Когда   ты   ушел,   мы   с   гвардейцем

как-то странно поговорили...

     - Он гвардейца идиотом назвал, - наябедничал лекарь. -   Ну,   идиот   -

он, конечно, и есть идиот, но ведь   можно   было   по-латыни,   он   бы   и   не

понял... Естественно, кулаками размахались. Я чуть   не   схлопотал,   это   в

мои-то годы...

     Жилло   очень   хотелось   сказать   господину   лекарю,   что   если   бы   и

схлопотал, то поделом, потому что не надо   предлагать   молодому   графу   из

самого что ни на есть захолустья полюбоваться   тайком   на   вышивальщиц   из

Коронного замка. Но сдержался графский слуга,   потому   что   упреки   ничего

изменить не могли.

     - И так получилось, что я в камин влетел, - загадочно продолжал граф.

     Подумав, Жилло прямо-таки увидел   внутренним   взором   полет   графа   в

камин от гвардейского кулака.

     - А в камин, оказывается, потайная   дверца   там   выходит,   -   сообщил

лекарь. - Еще похлебки и еще хлеба, Жилло! И луковицу. В толстой   башенной

стене наверняка   должна   была   быть   витая   лестница.   Вот   господин   граф

прямиком на нее и вывалился!   Только   с   какой   стати   не   вниз,   а   вверх

покатился - этого я по сей день понять не могу!

     Остальное Жилло знал.

     - Значит, сквозь всю башню лестница проходит... - пробормотал   он.   -

Все камины, надо думать соединяет. Наверху - площадка, оттуда вы, господин

граф, на карету и прыгали. А вот хотелось бы знать, что внизу...

     Переглянулись граф с лекарем - зачем бы   Жилло   сейчас   эта   лестница

понадобилась? А он опять, в который уже раз, вышивальщицу с длинной   косой

вспомнил. Ну, не было ему покоя от этой косы в руку толщиной, и   все   тут!

Впрочем, от веселых глаз раскрасневшейся над плитой Денизы тоже   покоя   не

было. И даже белая Лизина шейка тоже   запала   в   какой-то   закоулочек   его

мужской памяти, которая немало подобных картинок накопить успела.

     - Ты, Жилло, верно, голову ломаешь, как   бы   нам   побег   устроить?   -

догадался граф.

     - Над чем же я еще могу ломать голову? - соврал Жилло, потому что для

побега эта лестница пригодиться ну никак не могла. А вот то, что соединяла

она верхние опочивальни вышивальщиц с мастерской или с их общей   спальней,

а потом уходила куда-то вниз, сразу наводило на мысли о той   красавице,   о

той соколице сероглазой. Вывести бы ее отсюда!

     - Не   мудри!   -   приказал   лекарь.   -   Я   отсюда   никуда   удирать   не

собираюсь. Поругают, поругают и выпустят. Я   хочу   мирно   в   Кульдиге   век

доживать, ремеслом своим заниматься, а не шататься   на   склоне   лет   леший

знает где! И господину графу то же советую. Ну, конфискуют   имение   -   все

равно бы о нем рано или поздно вспомнили. Ну, разжалуют из графов в эти...

ну!.. В братцы!.. Возьму его тогда   к   себе,   подмастерьем.   Не   пропадем.

Жизнью и здоровьем рисковать совершенно незачем.   Хватит   с   него,   что   с

крыши сиганул и цел остался!

     Вздохнул Жилло - лекарь, старый черт, рассуждал   неглупо.   Но   только

кисло стало слуге от этих рассуждений, да еще нюхом чуял он   нависшую   над

всеми   тремя   опасность.   В   чем   была   эта   опасность,   Жилло   объяснить,

естественно, не мог, но висела она, как низкая грозовая туча над землей.

     А тут стражники с обоих концов коридора закричали, что время кормежки

кончилось. Стал Жилло свои миски как можно медленнее   собирать,   остальные

женщины живенько все в корзинки уложили и к дверям заспешили, а он   все   с

графом расстаться не может. Даже не потому, что сам соскучился,   а   видит,

какими глазами граф на него глядит. А что -   благородному   Иво   оф   Дундаг

всего-навсего двадцать лет, и вырос он в дикой   глуши,   и   старенькие   его

родители сейчас далеко, а единственный близкий человек - этот   вот   слуга,

переряженный старухой.

     Досиделся Жилло - стражник, торчавший в дальнем конце коридора,   мимо

протопал с факелом и за плащ его   подергал,   мол,   поторапливайся,   старая

ведьма. И поспешил слуга за ним в довольно-таки непроглядном мраке.

     Вдруг что-то уперлось Жилло в грудь. Такое ощущение, что на   стальной

прут налетел. А это - рука. И еще рука на губы легла - не крикнуть! И   еще

рука под коленки подсекла.   Откуда   из   стенки   столько   рук   повырастало,

изумился Жилло, а тут и четвертая рука объявилась - подхватила,   простите,

под задницу.

     И был слуга со всеми юбками пропихнут   в   щель,   которая   сама   собой

разверзлась в дощатой стенке. Понял он, что это   одна   доска   лишь   сверху

была приколочена, а снизу кто-то гвозди повытаскивал и она ходуном ходила.

Но легче от этого не стало.

     Первая рука на секунду оторвалась ото рта, и   тут   же   в   губы   Жилло

запихнули край его собственной нижней юбки.

     - Ты нас, бабушка, извини! - шепнул молодой мужской голос.   -   Ты   не

бойся, тебя отсюда скоро выпустят! Ты только скажи правду - как все   было.

Тебя тут держать не станут! А нам выбраться надо. Это что у   тебя,   парик?

А, бабушка?

     Сдернули с Жилло в темноте и плащ, и юбки верхние, и парик   впридачу!

Более того - повалили на тюфяк и какими-то тряпками спутали.   Пока   тряпки

скидывал и юбку выплевывал - исчезли все четыре   руки   вместе   с   голосом.

Кинулся Жилло стенку ощупывать - а все доски неподвижные вроде.   Видно,   с

секретом была та доска.

     И крепко он задумался.

     Конечно же, парни не виноваты, что   попалась   им   фальшивая   старуха,

думал он. Настоящая старуха, распутавшись, шум бы подняла, поскандалила бы

с полчасика - стражники, глядишь, и подошли бы спросить, в чем   дело.   Ну,

обругали старой гусыней, ну, к начальству доставили...   И   выпроводили   бы

дуру из Коронного замка коленом под зад. А ему шум поднимать   вовсе   не   с

руки. Потому что и парика нет, и плаща, одна нижняя юбка. Кафтана - и того

нет, только камзол и штаны. Денег - и тех нет, у Маго остались!   И   вообще

он не старуха... Тьфу, мерзость какая...

     Но в кармане штанов что-то нашарилось   -   с   закругленными   углами   и

продолговатое. Вытащил Жилло эту металлическую штуку и   сперва   не   понял,

что за дрянь, вроде не в том он возрасте, чтоб каждую   железяку   в   карман

прятать. А потом вспомнил - это же бляха, которую   ему   гвардеец   дал!   По

которой его должны были тогда ночью выпустить из замка и впустить обратно!

Когда он успел это сокровище в карман сунуть? Однако, кстати нашлось...

     Стал Жилло думать дальше. Ну, допустим, придут его ужином   кормить   и

обнаружат, что случилась в камере смена караула, вместо двух парней - один

взрослый дядя. Да еще именно тот, за   которым   сегодня   гонялись.   Да-а...

Ничего хорошего ждать не приходится.

     Стал Жилло опять стенку щупать, сквозь которую его в камеру   втянули.

Кажется, сколько заноз в ней было - все   ладонями   собрал!   Но   повезло   -

нашел-таки доску, которую хотя и с трудом, но можно было   пошевелить   и   в

сторону отвести. Тем-то двум легче было, потому что - двое.

     Теперь уже стало повеселее. Жилло начал план действий сочинять. Можно

стражника позвать и скрутить его. Можно в его балахон переодеться. А его в

конуру эту вонючую затолкать. Много   чего   потом   можно.   Только   надо   бы

выждать - пусть хоть те двое подальше уйдут. Может, повезет ребятишкам?

     Призадумался Жилло - а не считали случайно стражники, сколько   женщин

вошло с корзинами в подземелье и сколько вышло? Суда по   тому,   что   никто

шума-гама там, за дверью, не поднял - вроде не считали.

     Но всякий случай прождал Жилло не менее двух часов. Терять-то ему все

равно нечего было. И, как оказалось, правильно сделал.

     Открылась дверь. На пороге стражник с фонарем встал.

     - Иво из замка Дундаг! Арно Кандав! Райво и Тойво Локсы!   Собирайтесь

- через десять минут вечерний допрос! Уго Фогель! Эдвин Инкен!..

     И пошел перечислять! Понял Жилло, что вот   он   -   шанс!   Стараясь   не

скрипеть, вылез он, присел на корточки,   притаился.   Пошли   два   стражника

двери отворять и нужных узников выводить. Образовалась в коридоре цепочка.

И втерся в нее Жилло - так же легко и просто,   как   просто   бы   ему   вовсе

отсюда убраться...

     Повели всю команду по лесенке вверх, во двор, через   двор,   в   двери,

через прихожую необъятную, по лестнице, коридором, еще по лестнице,   через

зал, по третьей лестнице, но уже вниз, коридором с четырьмя поворотами, по

четвертой лестнице - Жилло ошалел от этих подъемов   и   спусков.   И   ни   за

каким поворотом не удалось ему отцепиться и сгинуть.

     Оказались в большой комнате. Окон нет,   только   свечи   в   канделябрах

горят. Вдоль стены такая клетка из железной решетки сделана - туда узников

загнали. Жилло в самый угол забился, чтобы графу   и   лекарю   на   глаза   не

попадаться. Мало им хлопот - еще и такое чудо!

     Под двумя самыми большими канделябрами -   длинный   стол.   Между   теми

канделябрами сукно зеленое натянуто, на нем перекрещенные топор да мотыга.

Без   них   теперь   никуда,   подумал   Жилло.   На   столе   бумажки   стопочками

разложены.

     И вошли люди -   трое   в   мундирах,   четвертый   в   мантии.   Которые   в

мундирах, вроде военные - парики армейского образца, усы, у одного   шпага,

у прочих сабли из-под кафтанов торчат. Который в мантии - совсем трухлявый

дед, но тоже в парике и нарумянен. Глаза, впрочем, острые,   и   это   ничего

хорошего не сулит...

     Сели они за стол и стали с узниками разбираться.

     Оказалось - попала эта публика в подземелье по пустяковым   делам,   но

связанным с равноправием. Уго Фогель в ткацких мастерских   работал   и   при

нем старое доброе время поминали, когда чем больше соткешь, тем   больше   и

заработаешь. Он в порядке аргумента кого-то по уху съездил. Вот   теперь   и

разбирались - за равноправие съездил или против оного.

     Оказалось, Уго Фогель хорошо себя   зарекомендовал,   когда   это   самое

равноправие внедряли. Он хозяина мастерской палкой по улице   три   квартала

гнал. Сообщил об   этом   приведенный   на   пять   минут   свидетель   -   и   Уго

отпустили вместе с ним, заставив присягнуть на топоре и мотыге, что больше

такого не повторится. А чего не повторится - так никто и не понял.

     Позвали к столу братьев Райво и   Тойво.   Оба   были   уже   мужчинами   в

годах, с виду - буки, слова из них клещами не вытянешь.

     - У вас нашли ведьмовские волосы, - говорят им. - Вы   признаете,   что

хранили ведьмовские волосы?

     - Ага, - бурчит один брат. Второй и вовсе мычит.

     - Твоя жена, Тойво, утверждает, что тебе их дал Райво.   Ну?   Дал   или

нет?

     - Угу, - сообщает тот, что мычал.

     - Так дал или нет?

     Переглядываются братья и даже не мычат в ответ.

     - Вы оба знали, что собирать и хранить ведьмовские волосы   опасно?   -

спрашивает почтенный старец. - Вы знаете, что от них заболеть   можно?   Вот

тут случайно думский лекарь в свидетели попал.   Арно,   скажи   прямо   -   от

ведьмовских волос можно заболеть?

     - Можно, -   отвечает   лекарь   и   добавляет   вполголоса:   -   Родильной

горячкой...

     В клетке, понятное дело, мужички рты себе закрыли, и вместо   фырканья

еле слышный писк у них получился.

     - Райво, ты где взял ведьмовские волосы?

     - Ну... дома.

     - Во дворе твоего дома, хотел ты сказать?

     - Ага.

     - Ты видел, как они туда попали?

     - Нет...

     - Значит, ты не видел человека, который их туда принес?

     - Нет.

     - А почему ты их не сжег или просто не выбросил?

     Ничего, кроме хмыканья, от Райво не добились.

     - Ладно, что с вас возьмешь, - сказал один   из   офицеров,   как   понял

Жилло, полицейский немалого ранга. - Ступайте. И больше не хватайте всякую

дрянь. Ведь три раза Дума запрещала брать эти поганые волосы!   Я   понимаю,

что выглядят они красиво. Но раскидывают   их   по   Кульдигу   враги   Думы   и

равноправия! Запомните это раз и навсегда! Волосы - зараза!

     - Это просто женские волосы... - вдруг проворчал Тойво.

     - С чего ты взял?

     - Мужчины таких длинных не носят.

     - Это заразные волосы, Тойво. У вас нашли десять штук. Больше   вы   их

никому не давали? Не показывали?

     Браться буркнули, что не давали и не показывали. Им   прочитали   кусок

из доноса, где неизвестный доброжелатель хвастался,   что   как   раз   ему   и

показали. Тойво опознал свою жену... С тем братьев и отпустили.

     - Уже месяц, как по городу эти волосья летают, - шепнул лекарь графу.

- В чем дело, никто понять не может. Появляются раз в два-три дня. Мне   их

сперва охапками носили...

     - С чего Дума взяла, что они заразные?

     - Для них все непонятное - заразное. Удивительно только,   что   старый

хрен Исидор Талс того же мнения оказался. Я его умнее считал...

     Прочие   несколько   дел   были   такого   же   рода.   Наконец   осталось   в

загородке не более десяти узников.

     - А с вами, братцы, разговор особый   будет,   -   впервые   подал   голос

почтенный старец. - Думали мы в Равноправной Думе, что всю старую заразу с

корнем истребили, однако жива она. Иво из Дундага, почему ты   до   сих   пор

называешь себя графом оф   Дундаг?   Разве   ты   не   знаешь,   что   титулы   мы

отменили?

     - Я графом родился, - отвечает тот. - Вот вы, господин судья...

     Лекарь дернул графа за рукав.

     -   Вот   вы,   братец   судья,   -   поправился   граф   и   не   выдержал    -

расхохотался. Остальное население клетки тоже тихо захрюкало.

     - Пожалуй, ты прав, Иво из Дундага, -   беззлобно   отвечал   старец.   -

Чего-то мы не додумали с этими братцами и сестрицами. Называй меня   просто

- судья. Равноправная Дума тоже может совершить ошибку, но она не стыдится

признавать свои ошибки. Все слышали?

     - Угу... - протянули в клетке, и Жилло - вместе с прочими.

     - Так вот, о давней заразе. Скажи, Иво из Дундага, как это случилось,

что ты оказался в спальне у вышивальщиц?

     - Я приехал в университет поступать, - отвечал граф. - Остановился   у

братца лекаря. Когда его позвали вышивальщицу лечить, я за ним увязался. У

нас столько про этих вышивальщиц рассказывают, что мне   самому   захотелось

на них посмотреть. Вот и все...

     - Теперь ты, братец лекарь.

     - Так оно и   было,   судья   Эрик.   Я   ведь   уже   говорил,   -   довольно

непочтительно буркнул лекарь.

     - Ты бы, братец лекарь, все-таки   повежливее   с   членом   Равноправной

Думы разговаривал, - заметил судья. - Вот выпутаешься благополучно из этой

истории, позову я тебя болячки свои щупать и в картишки со мной   поиграть,

тогда и будешь обходиться со мной непочтительно. Ты, Арно, еще не   знаешь,

в какую мерзкую кашу угодил. Я к тебе прекрасно отношусь,   да   будет   всем

известно, и я все сделаю, чтобы тебе помочь - ты ненароком вляпался. Но   и

ты не мешай себя за шиворот из дерьма вытаскивать!

     Как будто и раскипятился судья, а смотрит Жилло - глаза-то у судьи не

кипятятся вовсе.   То   есть,   бесплатное   представление   для   единственного

зрителя - лекаря...

     - Это когда же я по шиворот в дерьмо угодил? - удивляется лекарь.

     - А когда позволил этому молодому человеку, Иво из Дундага,   в   замок

за тобой увязаться!

     - Я позволил? Да я сам   ему   предложил!   Пусть,   думаю,   поглядит   на

красавиц!

     - Арно, Арно, хоть ты и умница, а все равно дурак!   Старый   дурак!   -

гремит судья. - Ты ему предложил! Да это он тебя вокруг пальца обвел!   Это

ему нужно было в   Коронный   замок   попасть,   а   не   тебе   его   красавицами

развлечь! И как ты думаешь, почему он тебя не пожалел, под   топор   палача,

можно сказать, подвел? Ну? Молчишь? Дитя ты малое, а еще думский лекарь...

     Тут судья Эрик лекаря   в   покое   оставил   и   к   остолбеневшему   графу

обратился.

     - Ну? - говорит. - Не стыдно?   Почтенный   пожилой   человек   тебя   как

родного принял, обласкал, а ты ему чем заплатил? В   заговор   свой   гнусный

втянул?

     Даже узники в клетке от графа шарахнулись.

     - Вот все они, которые с тобой пришли, выступят сейчас как свидетели!

- рявкнул судья. - Мы каждого из них поодиночке допросили   и   поняли,   что

такое ты готовил! Это же приличному гражданину и не выговорить - свержение

Равноправной Думы ты готовил! И   возвращение   омерзительного   королевского

правления!

     - Я? - одним дыханием спросил граф.

     - Ты обвиняешься в попытке похитить принцессу, Иво из Дундага! Ты был

с ней в сговоре, Иво из Дундага, и ты пришел за ней в ту ночь,   когда   она

притворилась больной и умирающей! Вот, вот она, плата за добро... Напрасно

Равноправная Дума пощадила последнюю дочь   покойного   короля,   сотрись   из

памяти его имя! Мы хотели дать ей возможность честно прожить   свою   жизнь.

Но, видно, отравленная у этих королей кровь. Так что дорога вам обоим - на

эшафот. Конечно, если ты не сумеешь оправдаться.

     - А она? - еле слышно вымолвил граф.

     - А ей уж не оправдаться. Именем народа,   и   так   далее...   Сейчас   в

твоем присутствии побеседуем со свидетелями.

     - Девушку - под топор? - не унимался Иво оф Дундаг.

     - Какая разница? У нас мужчины и женщины равноправны, - пожал плечами

судья. - Почему это мужчине,   например,   тебе   можно   отрубить   голову,   а

девушке нельзя?

     - Ты хочешь   сказать,   судья   Эрик,   что   этот   цыпленок   заморенный,

которого мне толком осмотреть не позволили, и была   принцесса?   -   спросил

лекарь.

     - Принцесса, будь она неладна! - судья опять кипятиться   начал.   -   Я

вот чем глубже в это дело вникаю, тем меньше понимаю,   как   тебя   из   него

вытащить, старый ты осел! Ну, скажи, что означает этот перстень?

     Жилло шею вытянул - тошно! Судья тот   загадочный   перстенек   на   стол

брякнул!

     - Старинная и редкая работа, - охотно ответил лекарь. - Теперь   таких

не делают. Недаром его у меня ювелир Гай Балод стянуть собирался.

     - Ну что ты несешь! - даже скривился судья. - Вот передо   мной   лежат

показания ювелира. Там ясно сказано - он увидел перстень у тебя в кабинете

как раз в тот вечер, когда к тебе приехал   этот   Иво   из   Дундага.   И   он,

ювелир, хотел взять перстень   и   сдать   его,   как   положено,   в   хранилища

Равноправной Думы, а слуга Иво из Дундага у него перстень   отнял.   Кстати,

хотелось бы знать, куда этот слуга подевался. А, братцы?

     - В последний раз я его тогда ночью видел, - сказал граф.   -   Он   мне

помочь пытался.

     - Я тоже, - добавил лекарь.

     - А он, между   прочим,   потом   у   ювелира   побывал   и   угадайте,   кем

представился? Офицером тайной службы!   Как   будто   равноправному   обществу

нужна тайная служба! -   судья   и   полицейские   негромко,   но   даже   как-то

сердечно рассмеялись. - Хорошо, что у ювелира хватило ума   за   ним   следом

пойти и стражу вызвать. Так вот, ювелир увидел у тебя, Арно, этот перстень

именно в тот вечер и предположил, что тебе его привез Иво из Дундага.

     - А приведите вы его сюда, врунишку поганого, - задушевным и ласковым

голоском попросил лекарь. - Пусть при мне это повторит. Перстень я получил

в уплату за свои лекарские услуги несколько лет назад, и   Балод   прекрасно

это знает. Он уже давно на перстенек покушается!

     - И от кого же ты его получил? - спросил полицейский офицер.

     - От старушки одной.

     - Что за старушка   такая?   Надо   бы,   наверно,   и   ее   свидетельницей

пригласить? - полюбопытствовал судья. - Где проживает, чем занимается.

     - Проживает на лесном хуторе, -   подумав,   ответил   лекарь.   -   Ягоды

собирает, грибы, огородничает. Могу нарисовать   карту,   а   то   словами   не

объяснить, где этот хутор расположен.

     -   Значит,   старушка   убогая,   которая   грибы   с   ягодами    собирает,

королевским перстнем расплачивается? - брякнул полицейский.

     Жилло так и ахнул. То, что на камне изнутри королевский герб   выложен

- он знал, но что перстень самому   королю   принадлежал?   В   жуткий   узелок

завязались все события, однако...

     - Ну, что за чушь! - немедленно опроверг судья. - На нем только   герб

королевский. А кому эта штучка принадлежала, сейчас сказать   нельзя.   Ясно

одно - тебя, Арно, в заговор втянули. Сейчас послушаем, что вот эти братцы

скажут, которых принцесса подкупила!

     И на клетку показал. Жилло в очередной раз съежился. Да, вовремя   они

с графом на красавиц   полюбоваться   прибыли!   Трудно   было   более   удачный

вечерок выбрать!

     Во всей этой истории   было   одно   утешение   -   капитан   просил   найти

человека, который хоть что-то о золотом цветке мог бы рассказать, Жилло   и

нашел. Да только человек   этот   -   юная   принцесса,   и   жить   ей   осталось

всего-ничего...

     Вздохнул Жилло горестно и   -   взгляд   на   себе   почувствовал.   Поднял

голову - все мимо таращатся, на свидетеля Эдвина   Инкена,   он   что-то   про

веревочную лестницу плетет. А взгляд уткнулся в   лицо   графскому   слуге   и

словно требует - ну, найди же меня, ответь!

     На стене, за столом, висели канделябры огромные,   и   в   каждом   между

двух несущих свечи ветвей было зеркало вделано. Одно вроде   обычное,   а   в

другом блеск нестерпимый объявился - не отражение свечи, а именно золотой,

раскаленный блеск. Притянул он к себе взгляд Жилло почище магнита.

     И хотя смотреть было нестерпимо, все равно что на   солнце,   уставился

Жилло в зеркало. Там, в глубине, два глаза ему почудились. Но не огненных.

Два внимательных и веселых глаза. Понял Жилло, что или бредит с   перепугу,

или сейчас тут чудеса начнутся.

     Выплеснулось из зеркала живое золото и мгновенно внутрь   ушло.   А   на

столе перед судьей и полицейскими офицерами - длинная, густая,   сверкающая

прядь вьющихся волос! И от свечек по ней золотые блики бегают.

     Секунда - и пусто стало за столом. В   почтенном   старце   Эрике   такая

прыть проснулась - одним прыжком у   клетки   оказался   и   спиной   о   прутья

треснулся. Офицеры полицейские почему-то ближе к дверям отскочили.

     - Это еще откуда?! - заорал судья,   тыча   издали   пальцем   в   сторону

клетки. - Кто бросил? Кто прятал? Всех обыскать!

     - От клетки до стола и тяжелое не   докинуть,   не   то   что   волосы!   -

разумно возразил старший полицейский, подкрадываясь к столу. -   Ты,   судья

Эрик, угомонись, а мы сейчас посмотрим, нет ли над столом   какой   потайной

дырки.

     Вынул шпагу из ножен и волосы на столе пошевелил   острием.   Ничего   -

огнем не полыхнули, ядовитый дым не пустили...

     Усмехнулся Жилло -   хоть   две   недели   свою   дырку   можете   искать...

Произошло обычное колдовство, и произошло оно вовремя.

     Потом, как и следовало   ожидать,   все   бурную   деятельность   развили.

Послали за лестницами, стали зеленую ткань   со   стены   сдирать,   ножами   в

потолочные   балки   тыкать,   судья   пальцем   указывал,    полицейские    тоже

распоряжались. Волосы сквозь тряпочку отважно взяли и   унесли   на   двор   -

сжечь. Узников поскорее из загородки вывели   и   бегом-бегом   в   подземелье

погнали.

     На сей раз Жилло от лестниц и поворотов не обалдел. А даже более того

- сходу, идя впритирку к стене, влетел за оконную портьеру в зале, да   там

и остался.

     Сколько узников забрали   из   подземелья   -   столько   и   распихают   по

камерам, подумал он, недостачи   не   будет,   шума   не   поднимут.   Недостача

обнаружится, когда за той   интересной   парочкой   пожалуют,   которая   парик

покойной госпожи лекарши прихватила вместе с зимним плащом стряпухи Маго.

     Теперь бы следовало выбраться из самого Коронного замка в форбург,   в

ночлежку - время уже ко сну располагало. Но поди знай, где южная   стена   и

где прилепившийся к ней форбург.

     Долго проторчал Жилло за оконной портьерой из зеленого сукна. Хорошая

была портьера, теплая. Но в конце концов выбрался он   оттуда   и   короткими

перебежками отправился форбург искать.

     Хорошо, что вспомнил - ночлежка над конюшней расположена. Спрятавшись

в южном   замковом   дворе,   высмотрел,   откуда   оседланных   лошадей   ведут.

Калитка была в стене - даже не очень высокая, вдобавок узкая,   Жилло   и   в

голову бы не пришло, что конь там протиснется.   Подобрался   он   к   калитке

поближе, засел   за   мешками   какими-то   вонючими   и   стал   ждать   удобного

момента.

     Момент выдался не скоро.   Темнело   уже,   когда   в   карете   кто-то   из

Равноправной Думы прибыл. Ездил по неким   равноправным   делам,   видать,   и

припозднился. Лошадей выпрягли, карету в сарай закатили, члена Думы в   его

апартаменты препроводили, и тут случилось недоразумение.

     Остались в   этом   закоулке   замкового   двора   только   шесть   упряжных

лошадей и конюх, кучер - тот пошел в сарай   с   каретой   разбираться.   Пять

лошадей спровадил конюх на конюшню и тут вышла заминка.

     Крупный вороной мерин отказался в калитку идти.   Видно,   не   раз   там

бока обдирал. Уперся - и хоть ты тресни! Половина мерина - здесь, половина

- там. И передняя, скорее всего, кусается, а задняя - копытами уперлась   и

прицельно брыкнуть норовит, прямо конюху в пузо.

     Конюх отвел мерина от калитки, сам туда прошел и его за повод   тянет,

а мерин - ну никак. Его бы сзади по крупу хоть хворостиной   шарахнуть,   да

только не может один человек быть сразу и спереди,   и   сзади.   Вот   это   и

оказался удобный момент.

     Вышел Жилло из укрытия и по конскому крупу - тресь кулаком. Мерин   от

неожиданности, поджавшись, сразу в калитку проскочил, во двор форбурга,   а

Жилло - следом.

     - Спасибо, братец, - говорит ему конюх. - Эта   скотина   всю   душу   из

меня вынула! Ты думаешь, это лошадь? Это нечистая сила, а не лошадь.

     - Сдается мне, что не в карету твою нечистую силу запрягать   надо,   а

под седлом держать, - отвечает Жилло, беря мерина   с   другой   стороны   под

уздцы. - Это же по всем статям боевой конь. Ему в кавалерии место.

     - Вот поди скажи это   Равноправной   Думе!   -   обернувшись   на   всякий

случай по сторонам, шепчет конюх. - Я тоже считаю, что   ему   в   драгунском

полку место. А мне сказали - у нас не только люди, но и лошади равны,   так

что пусть таскает карету, чем он лучше упряжных лошадей!

     За таким разговором они до   конюшни   дошли.   Конюшня   длинная,   вдоль

наружной стены форбурга. Конюх мерина в   стойло   повел,   оставив   Жилло   у

входа. Тот повертелся, повертелся - ну, не   понять,   как   в   эту   ночлежку

попадают, не по воздуху же! А тут и конюх вышел.

     Видя, что мужичок принимает его за   кого-то   новенького   из   замковой

обслуги, Жилло не стал ему говорить про ночлежку, это всегда   успеется.   А

сказал вот что.

     - Должно быть, ровный у этого злодея галоп. Охотно бы я его в   манеже

попробовал. Люблю этих скотов, прямо сил нет.

     - В замковой конюшне служить - сердце   кровью   за   них   обольется,   -

ответил конюх. - Кони замечательные, породистые   -   а   их   именно   за   это

упряжными сделали. Равноправие! Какое может быть   у   лошадей   равноправие?

Вот сейчас на ночь глядя велено четырех лошадей седлать и выводить. Успели

они поесть, успели отдохнуть? Никого это не беспокоит!

     - Пойдем, помогу оседлать, - предложил Жилло. Была у него при этом   и

задняя мысль - не болтаться почем зря во дворе форбурга, мало ли кто   туда

сейчас заявится за четверкой лошадей.

     Взяли они с конюхом тяжелые седла с   торчков   в   бревне,   потащили   к

стойлам и, беседуя   негромко   о   лошадиных   делах,   седлать   стали.   Конюх

обрадовался,   что   собрат   по   духу   нашелся,   стал   жаловаться.   Выезжает

Равноправная Дума с помпой - каждому члену всякий   раз   запряжка   в   шесть

коней положена. А всей дороги -   с   горы   в   Кульдиг   съехать   да   обратно

вернуться.

     Тут во дворе форбурга голоса послышались,   конюх   откликнулся,   Жилло

насторожился - уж больно знакомым один   голосок   показался.   Вышел   конюх,

ведя в поводу оседланного коня, Жилло следом прокрался, выглянул -   точно.

Полицейского офицера нелегкая принесла, одного из тех, что сегодня   допрос

вели и с золотыми волосами сражались. И еще трое с ним, и фонарь   кованый,

хитро устроенный так, чтобы на скаку не   гас.   Офицер,   видно,   главный   -

сунул руку под конскую подпругу, рассердился, перетянуть велел,   а   потом,

задрав коню поочередно все четыре ноги, ковырнул пальцем подковы.

     - Если по дороге отвалится и конь подо   мной   спотыкаться   начнет,   в

подземелье сгною, - предупредил конюха. - Дело   государственное.   За   ночь

обернуться нужно.

     - Далеко собрались, братец? - спросил конюх. - Может, торбы   с   овсом

возьмете?

     - Незачем. До   Полосатого   мыса   и   обратно,   да   там   еще   попетлять

придется, пока нужное место найдем. Нет, обойдемся без овса,   до   рассвета

должны обернуться...

     Очень не понравилось Жилло это путешествие. Уж не к лесному ли хутору

направилась компания? Уж   не   снабдил   ли   их   окаянный   лекарь   обещанной

картой?

     Подождали четверо, пока конюх еще трех лошадок вывел.   Точно   так   же

главный седловку проверил, копыта посмотрел. Жилло прямо зауважал   служаку

- знает свое дело.

     - Ты смотри, спи не так, чтоб без задних   ног!   -   сказал,   садясь   в

седло, офицер. - А то приедем, свистнем - и будем   ждать   целую   вечность,

пока откроешь. Вот тоже удовольствие...

     Оказалось, из форбурга наружу вели парадные, можно сказать, ворота, в

которые воз с сеном бы проехал, и по другую сторону конюшни -   неприметная

калитка, вроде той, что соединяла форбург   с   Коронным   замком.   Так   вот,

выехали всадники через калитку и исчезли. Даже копыта не стукнули.

     - Эй! Братец! Ты куда подевался? - шепотом позвал конюх Жилло.

     Тот затаился. Очень у него нехорошо было на душе. Почему   полицейский

со свитой не может вернуться в замковый двор? Ведь у ворот всегда   дежурит

привратник, в любое время такую важную шишку   выпустит   и   впустит.   Зачем

такие секреты? Что за баловство?

     Конюх долго звать не стал. Как пришел разговорчивый   человек,   так   и

ушел. В самом деле, что за удовольствие - ночью на конюшне седлать лошадей

для полиции? Для себя - другое дело.

     У   конюха   на   сеновале   резиденция   была   оборудована.   Туда   он    и

отправился ночевать. А Жилло как забрался в пустое стойло,   так   и   торчал

там, пока не понял - все, замок уснул, форбург уснул, конюх храпит на   всю

округу, теперь приличному человеку и верхом покататься можно.

     Из всех лошадей выбрал Жилло упрямого мерина. Даже   порадовался,   что

его в ночную экспедицию не взяли. Чем-то этот вредный мерин ему полюбился.

     Жилло с кавалерийскими лошадьми дела, конечно, никогда не   имел   -   у

старого графа приличных коней уже не водилось. И сам   удивился   тому,   что

брякнул про мерина. Брякнул, а оно правдой оказалось. Верхом он,   конечно,

гонялся. В последнее время - больше в воспитательных целях, чтобы молодого

графа из-за книг вытащить. Да, хорошо жилось ему в Дундагском замке, тихо,

мирно, и ведь даже подумывал   жениться,   и   ведь   женился   бы,   не   понеси

нелегкая молодого графа в столичный университет! Студиозус!..

     А теперь - седлай упрямую скотину, вытаскивай ее   в   такую   же   узкую

калитку, причем нельзя одновременно и за повод потянуть, и   сзади   кулаком

треснуть! Прямо хоть конюха того добродушного буди...

     Мучился Жилло, мучился, но выволок коня. Оказался в зарослях какой-то

колючей дряни. Может, боярышника, а   может,   терновника.   Тропинка   узкая,

извилистая, тоже вроде серпантина, плаща нет - противно...   Полицейский   с

командой - те хоть в плотных плащах, все не так колко. И тропинку знают.

     Очевидно, следовало довериться вороному мерину. Жилло так решил,   что

ему по этому склону приходилось не раз ночью подниматься и спускаться. Сел

поудобнее, назад откинулся - ступай, лошадка! Мерин голову опустил и пошел

петлять. Холм-то, на котором Коронный замок поставили, высокий. С   него   и

по мощеной дороге ясным днем спускаться умаешься.

     Как раз когда у Жилло последнее терпение окончательно лопнуло,   вывез

его мерин к подножию холма. Теперь оставалось вспомнить, с   какой   стороны

Виго подвез его на телеге к Кульдигу. И развернуть коня мордой   аккурат   в

ту самую сторону.

     Тут   вдруг   замер   конь,   постоял,   как   каменный,   и   мордой   мотать

принялся. Как будто лезет ему   в   уши   какая-то   дрянь   летучая.   И   Жилло

насторожился. Звуки он услышал - заунывный такой свист. И шел   этот   свист

сверху, от Коронного замка.   Будто   оседлал   стену   полуночный   свистун   и

разучивает что-то такое... уж вовсе похоронное...

     До чего не понравилась Жилло мелодия! Ему,   к   сожалению,   с   детства

медведь на ухо наступил, в музыкальной гармонии графский слуга ни уха и ни

рыла не смыслил. Простую песенку пропеть без конфуза - и то для него   было

непосильной задачей. А тут - отвращение проняло душу. Как   будто   ему   всю

жизнь не было безразлично, какую такую заунывность   выводят   на   скрипках,

виолах и новомодных виолончелях!

     - Эй, коняшка, - обратился он к мерину. - Если   тебя   от   этой   дряни

тоже с души воротит, то какого же лешего ты торчишь пнем,   а   не   удираешь

подальше? Ну-ка, братец мой с копытами,   давай-ка   сдвинь   с   места   левое

копыто, а потом сдвинь с места правое копыто, тебе и полегче будет!

     Мерин как будто понял - чуть не с места в галоп поднялся. И   поскорее

понес Жилло прочь от этого противного свиста. Надо сказать, долго   они   от

него удирали. Казалось бы, уже и Коронного замка не видать, а мерзость эта

все уши сверлит. Еле отделались.

     И вот идет коняшка для отдыха рысью, идет себе, идет -   и   самовольно

переходит в легкий галоп. Ну, скучно ему рысить,   веселый   он   по   натуре!

Жилло не вмешивается - коню виднее, как   перемещаться,   и   только   слушает

дробь галопа - тра-та-та, тра-та-та, тра-та-та... И высовывается   из   этой

дроби мелодия, и опять в ней прячется, и   опять   возникает.   Живая   такая,

упрямая - назло тому свисту. Сбился конь, поправился, а мелодия сбой   этот

живенько в себя вплела, будто так и надо. Впору запеть   бедному   графскому

слуге, которому, может, даже и не один медведь лапой на   ухо   наступил,   а

все медвежье семейство. Отродясь не пел, а глянь ты - потянуло... Впрочем,

ночь замечательная, травы и деревья пахнут, как сумасшедшие, звезды сияют,

дорога пустая, слушать и критиковать некому. Можно и запеть...

     - Стало небо бездонным, изумрудной - трава, опьянил аромат лесной,   -

вот что сочинилось у Жилло, хотя он   отродясь   этим   делом   не   баловался.

Правда, знал, что такое рифма. Теперь требовалась строчка, чтобы кончалась

рифмой к слову "трава". Раза три или четыре в жизни Жилло искал рифму -   и

всякий раз взмокал, будто пни корчевал. А сейчас две   объявились   сразу   -

"дрова" и "права". Поэтому пришлось оборвать песню.

     "Права" Жилло отверг сразу -   на   воспоминания   о   Равноправной   Думе

наводили. А "дрова" тут были вовсе ни при чем. Требовалась третья рифма   -

и она пришла в голову внезапно, как то   золото,   которое   выплеснулось   из

зеркала!

     - Стало небо бездонным, изумрудной - трава, опьянил аромат лесной,   а

в ушах зазвенели золотые слова! - воскликнул Жилло, напрочь   выбившись   из

ритма галопа. - Ничего себе!..

     Сумасшествие продолжалось. В ушах действительно зазвенели   слова.   Он

повторил их вслух.

     - Все, кто любит меня, - за мной!..

     Очень тут захотелось Жилло ущипнуть себя за задницу   и   проснуться   в

Дундаге, в теплой постельке. Из его рта песня вылетела! О чем,   правда,   -

непонятно. За мной? Куда - за мной? И кто его на этом   свете   любит,   если

любить законом запрещается?

     Но от песни вроде и запахи лесные стали сильнее, и звезды - ближе,   и

был в ней золотой звон - может, подков, а может, радости.

     Даже коню, видать, это художество понравилось - прибавил шагу.   Ходко

пошел. Разогнался тяжеловатым, но мерным галопом - поди останови!

     Дорога к Полосатому мысу была для Жилло нелегкой еще   и   потому,   что

он, путешествуя на телеге с Виго, ни разу не обернулся. Не думал, что   ему

придется скакать тут ночью. А вот пришлось - и он   совершенно   не   узнавал

этих мест. Скоро ли поворот к   лесному   хутору,   Жилло   понятия   не   имел.

Тропинка выбегала из леса под острым углом   -   ее   и   днем   заметить   было

мудрено.

     Увидев крыши поселка,   Жилло   понял,   что   проворонил-таки   тропинку.

Поехал обратно, на сей раз оборачиваясь - под одной из тех крыш спал Виго,

спал и сны смотрел. А папочка носится вокруг на вороном мерине,   и   сказал

бы кто папочке, зачем он это делает...

     Поехал он рысцой, стало быть, да вдруг натянул   поводья,   потому   что

раздался в лесу волчий вой. Такой, что хоть уши затыкай.

     Очевидно, песенка в Жилло тонкий музыкальный слух разбудила.   Ввинтил

он по пальцу в каждое ухо. Подождал чуток. Вынул пальцы   -   а   вой   словно

повис над лесом. И вдруг крик раздался.   Острый   такой   крик   -   до   самых

печенок проникающий.

     Достал Жилло моряцкий широкий нож, поскакал на голос. Тут и   тропинка

утоптанная коню под копыта подвернулась. Мчится Жилло по тропинке - а   ему

навстречу глухой такой перестук. Конный, значит, и тоже   -   галопом.   Свет

мелькнул меж стволов. Конный с фонарем - из той полицейской   команды,   что

ли?

     Разогнался на узкой тропинке вороной мерин, разогнался и другой конь.

Посторониться некуда - сшиблись грудь в грудь. Жилло из седла   вылетел,   в

куст влетел, хорошо, не лбом в березу.

     Высунулся - кони вдвоем   среди   тонкого   осинника   словно   сцепились,

бьются. Человек на   тропе   встает,   шатаясь,   фонарь   поднимает   и   бежать

пытается, да только ноги подкашиваются - здорово   к   земле   приложился.   А

мимо Жилло проносится серая тень, другая, третья, четвертая...   Волки!   За

человеком!

     Бросился Жилло коня из осинника выпутывать. Тот   ошалел,   не   дается.

Вдруг там, куда волки понеслись, предсмертный крик раздался. Поздно, стало

быть, на выручку скакать.

     Вывел наконец Жилло на дорогу мерина и -   в   седло,   и   -   к   хутору.

Что-то там было неладно.

     Споткнулся мерин, шарахнулся. Посмотрел   Жилло   -   вроде   о   человека

споткнулся. Вроде о мертвого. Этого еще недоставало!

     Еще дважды вот так спотыкался вороной   мерин.   Итого   -   четыре.   Вся

команда.   Только   люди.   Лошадей   звери   не   тронули.   Интересные    волки,

однако...

     Внезапно лес кончился, поляна в лунном свете   явилась,   черный   кубик

домика на ней, желтое окошко. Подъехал Жилло, смотрит   -   дверь   раскрыта.

Соскочил с коня, нож выставил, вошел...

     А на него с пола Виго смотрит. Сидит мальчишка на полу, рукав грязной

серой рубашки в крови, голову старухину на коленях держит.

     - Сынок! - воскликнул Жилло. - Как ты сюда попал?

     - Я же говорил, что она долго не проживет, - сказал ребенок.

     - Кто тебя ранил? - хватая мальчишку за плечо и поворачивая   к   себе,

спросил Жилло.

     - Дядьки из города. Они не знали, что я здесь ночевать остался.

     Мальчишка был поразительно спокоен.

     - Ты зачем сюда ночевать пришел?   -   строго   спросил   Жилло,   пытаясь

поднять его на ноги. - У тебя что, своего дома нет? Пошли отсюда,   я   тебя

домой отвезу, я на лошади. Вот чего выдумал - по ночам в гости ходить!

     Но сын как-то небрежно от его руки освободился.

     - Помнишь, я говорил, что она долго не проживет? - повторил   мальчик.

И уставился в лицо покойнице.

     Жилло даже дрожь пробрала. Сопляк, от горшка два вершка, и мертвых не

боится! Держит на коленях голову, кровь   под   него   затекла,   и   ничего   -

размышляет о чем-то своем, как ни в чем не бывало.

     В груди у старухи торчал нож.

     И, глядя на этот нож, Жилло понял, что никогда уже не узнает,   как   к

ней попал королевский перстень. Хуже того - некому теперь сказать   судьям,

что лекарь действительно получил этот перстень много лет назад в уплату за

лекарство. Вот зачем была ночная полицейская вылазка. И обречен на   эшафот

молодой граф, и обречена принцесса.

     В дверном проеме появился волк. Он смотрел на Жилло тяжелым взглядом,

как бы говоря - как, разве был еще   один?   Разве   он   уцелел?   Ладно,   это

ненадолго.

     Жилло вспомнил, что у него в руке нож, и встал в боевую стойку.   Волк

показал клыки. Вошел и сел с ним рядом еще один зверь.   Просунулась   между

ними морда третьего. На хутор пришла вся стая.

     Жилло закрыл собой ребенка. Трое волков   подошли   на   шаг.   Остальные

остались во дворе.

     - Не трогай его, Тармо, - сказал Виго, вставая   и,   в   свою   очередь,

заслоняя Жилло. - Это совсем чужой человек. Я его знаю.

     Волк сделал еще один шаг - и Жилло   увидел   у   него   на   шее   толстую

серебряную цепь с медальоном.

     - Я   опоздал,   -   сказал   Жилло,   потому   что   звук   речи,   казалось,

действовал на зверя успокоительно. - Я ехал за ними от Коронного замка, но

заблудился. У меня не было фонаря. Слышишь, Тармо? Я знал,   что   они   ищут

старуху Мартину. Это все из-за перстня, Тармо, из-за королевского перстня,

понимаешь, Тармо?

     - Он все понимает, - ответил за волка Виго. - И они тоже опоздали.

     А волк два раза с достоинством кивнул.

     Встряхнулся Жилло. Это ж   надо   -   волки   тут   у   них   по-человечески

разговаривают! А зверь подошел совсем   близко   и   мордой   его   руку   снизу

подтолкнул - вроде как направляя эту руку к мертвой старухе.

     - Чего он от меня хочет? - спросил у сына Жилло.

     - Ее похоронить надо, - объяснил Виго. - Они же сами могилу   выкопать

не сумеют. Я тебе помогу.

     И уже ничего удивительного не было в том, что во дворе их ждал волк с

фонарем в зубах. Жилло отыскал в сенцах   лопату,   Виго   прихватил   горящую

свечу. Место для могилы выбрал Тармо -   там,   где   на   опушке   рос   пышный

сиреневый куст.

     - Они вместе эту сирень сажали, - объяснил Виго, который, как   видно,

хорошо знал историю этого странного семейства.   -   Бабушка   издалека   куст

принесла.

     Земля была мягкой, но   работы   хватило.   Завернуть   тело   пришлось   в

одеяла - тут уж было не до гроба.

     Понемногу начало светать.

     Волки, что над могилой кружком стояли, стали потихоньку   отступать   к

лесу.

     - Ты не бойся, Тармо, - сказал мальчик   волку.   -   Я   буду   приходить

сюда. Я все знаю и помню. Я никому не дам тронуть ножи. И бутылку спрячу.

     Опустился он на колени и обнял волка, зарылся лицом в жесткую   пышную

шерсть загривка. Волк вывернулся и лицо ему облизнул.

     Встал Виго и долго смотрел вслед уходящим волкам.

      - Один я теперь остался,   -   пожаловался   он   Жилло.   -   Они   надолго

ушли...

     - У тебя мама есть, отец, - напомнил воспитательным голосом Жилло.   -

Как же это один?

     Но ребенок так на него посмотрел - все про маму и отца стало ясно.

     Подумал Жилло - а не сказать ли правду? Подумал - и не решился.

     Посадил он Виго на коня перед собой, повез к   поселку.   Уговаривал   о

бабушке не сильно тосковать - старенькая уж была, сам говорил - ей недолго

жить осталось. Обещал,   что   волки   ненадолго   ушли   -   обязательно   скоро

вернутся. Говорил, как с маленьким, и   самому   было   неловко,   потому   что

иначе с детьми разговаривать просто не умел.   Обещал,   прощаясь,   в   гости

приехать. Виго все   это   спокойно   выслушал.   Как   над   мертвой   старушкой

слезинки не проронил, так и теперь - ни словом,   ни   улыбкой   не   показал,

хочет он видеть Жилло в гостях или без него прекрасно обойдется.

     Расстались...

     Выехал Жилло на дорогу, а куда податься   -   не   знает.   Может,   не   в

Кульдиг ехать, а шхуну "Золотая Маргарита" искать? Может, и вовсе к волкам

присоединиться? Чем им в лесу плохо живется? Тем более, что никакие это не

волки...

     Еще когда Жилло   с   молодым   графом   из   Дундагского   замка   выезжал,

остерегали их от оборотней, обманного озера и   прочих   страстей.   Ну   вот,

извольте радоваться - стая оборотней. Настой то ли волчьей   ягоды,   то   ли

другой какой дряни, кувырок через воткнутый в землю нож... Наука нехитрая,

если знать еще кое-какие тонкости. Не верил Жилло в оборотней, не верил, а

они - вот, по лесу шастают! Единственного его   сына   с   толку   сбивают!   И

один, кажется, ждет его на дороге.

     Действительно, вышел крупный зверь, сел, смотрит, Серебряная   цепь...

Тармо.

     Конь побоялся подойти, Жилло слез, обе руки к зверю протянул.

     - Ну, иди сюда, что ли? Ты мне что-то сказать хотел?

     Подошел волк, обнюхал ему руки. Жилло на корточки опустился - поближе

к суровой морде. Волк сел и в глаза ему уставился.

     - Молчишь? Говорить несподручно? - усмехнулся   Жилло.   -   Да,   братец

Тармо, еще неизвестно, что в этом государстве лучше   -   быть   вольным,   но

немым, или говорящим,   но   равноправным...   Это   ведь   ты   -   тот   парень,

которого думский лекарь лечил.   Это   ведь   за   тебя   королевским   перстнем

заплатили. И бабушка твоя   из-за   перстня   погибла   -   чтобы   не   помешала

хорошего человека оклеветать. Вот так-то, брат волк. Теперь и графу моему,

и принцессе одна дорога - под топор палача.

     Волк уши насторожил.

     - Поеду я в Кульдиг, Тармо, - решился наконец Жилло. - Может,   что   и

получится. Правда, дело такое, что непонятно, с   которого   конца   за   него

приниматься. Но знаю я, как пробраться в форбург,   знаю,   что   в   Девичьей

башне потайная лестница есть снизу доверху. И знал бы ты, брат   волк,   что

за красавица живет в этой башне и что у нее за коса, в   руку   толщиной!   И

глаза у нее серые, и брови   тонкие   вразлет,   и   вся   она   -   как   молодая

соколица...

     Вздрогнул волк, задышал часто, пасть приоткрылась, в глазах   -   мука!

Хочет сказать - и не может!

     - Ты знаешь ее, Тармо? - обрадовался Жилло. - Знаешь?

     Волк кивнул мощной башкой.

     - Как ее звать, Тармо? Кто она?

     Но на такой вопрос волк ответить, понятно, не мог.

     - Давно ты ее видел в последний раз?   -   подумав,   спросил   Жилло.   -

Давно?

     Волк мог ответить только "да" или "нет". Он кивнул - да, стало   быть.

Обрадовался Жилло - нашел-таки выход из положения!

     - Ты знал, где она теперь?

     Башка мотнулась из стороны в сторону - оказывается, нет.

     - Она в вышивальной мастерской Коронного замка,   это   все   равно   что

тюрьма, брат волк. Ты знаешь, почему она туда попала?

     Опять - нет.

     - Ладно, попробуем с другого конца, - решил тут Жилло. -   Помнишь   ли

ты, брат волк, тот перстень, который   за   твое   лекарство   бабушка   лекарю

отдала?

     Волк кивнул.

     - А знаешь, что это за перстень, чей он?

     Этого Тармо не знал. Не имел   он   понятия   и   о   золотом   цветке.   Не

спрашивал у бабушки, откуда этот перстень у нее взялся. Никогда   не   видел

куска бархата с семью углами, на котором вышиты три таких цветка.   Словом,

унесла бабушка тайну с собой в могилу. На что посланцы Равноправной Думы и

рассчитывали...

     - Что же делать? - спросил Жилло волка.   -   Ну,   что   я   могу   сейчас

сделать? Тебе-то хорошо, слоняйся целыми днями   по   лесу,   птичек   слушай,

овечек из стада потаскивай! А мне?

     Волк настойчиво глядел ему в глаза. Просил чего-то... Но что мог   ему

дать Жилло? Еды   он   никакой   не   прихватил,   а   что   другое   могло   вдруг

понадобиться лесному волку? Приблизил Жилло свое лицо к морде - может, чем

меньше расстояние между   глазами,   тем   легче   волчья   мысль   перетечет   в

человеческую голову?

     - Нет у меня ничего, брат волк... - грустно   молвил   Жилло.   И   вдруг

понял - неправда это!

     Было у него нечто, материальной   ценности   не   имевшее.   Это   было   -

знание! Он знал, что перстень - королевский. Он   знал,   что   и   цветок   на

камне - королевский герб. Он знал, что жива самая младшая из принцесс.   Он

знал, что красавица-соколица - заодно с принцессой. И еще - что   летают   в

воздухе неизвестно чьи золотые   волосы,   внушая   добрым   людям   -   смутную

надежду, а Равноправной Думе почему-то - ужас. Это было   знание,   которого

равноправному населению страны не полагалось -   это   было   тайное   знание,

тайная правда. И потому им следовало делиться со всеми, кто выламывался из

общего ряда. Возможно, кого-то из них оно могло спасти.

     И Жилло заговорил. Он говорил быстро и коротко, о самом главном. Волк

слушал и еле заметно кивал. Если бы не видеть собеседников -   ни   дать   ни

взять, разговор двух мужчин. И наплевать, что один из них - в серой   шкуре

и с клыками.

     - Ну вот, выговорился, легче стало, - сказал волку Жилло.   -   И   даже

ясно мне, что следует предпринять. Есть еще человек, который знает   правду

о перстне, - ювелир, черти бы его побрали!

     Волк зарычал.

     - Ты согласен? - спросил Жилло. - Согласен. Это   меня   радует.   Пусть

старый мошенник хоть раз в жизни скажет правду. Это,   конечно,   потруднее,

чем доносы писать. Жаль только, брат волк, что при нужде не смогу   я   тебя

отыскать. Обидно-то как! А, волчара? Завыть мне, что ли? Бедолага   ты   мой

лохматый, и тебе тяжко, и мне не легче...

     Волк извернулся и скусил с цепи медальон. Осторожно взяв его   зубами,

поднес Жилло. Тот взял, открыл. Зеркальце внутри   оказалось,   крошечное   и

тусклое.

     - И что же ты имел в виду? -   озадаченно   поинтересовался   Жилло.   Но

волк, понятно, на такой вопрос ответить не смог.

     Не хотелось им расставаться, а пришлось.

     И отправился Жилло в Кульдиг - искать жулика-ювелира.

     С конем морока вышла - нельзя было на нем среди   бела   дня   в   городе

появляться. Конь видный был, могли признать. Оставлять в рощице,   хотя   бы

той, где попугая хоронили, тоже   опасно   -   непривязанный   уйдет,   а   если

привязать - так неизвестно, когда выйдет случай отвязать. И расставаться с

мерином Жилло вовсе не хотелось.

     Вот уж и высокие городские крыши показались вдали, вот уж и городские

стены обозначились - а Жилло все еще не решил, как быть. Опять же, и спать

после такой бурной ночки   хотелось   нестерпимо.   А   знал   он,   что   бывали

случаи, когда человек прямо в седле засыпал и   коню   под   копыта   валился.

Быть этим человеком ему как-то не улыбалось.

     И вспомнил Жилло про гавань, про кабачок моряцкий и вставшие на   дыбы

половинки баркасов. Вот где могли приютить коня. Моряки -   народ   вольный,

вряд ли они художества Равноправной Думы одобрять и   поддерживать   станут.

Тем более - они   же   не   только   местные,   но   и   заморские,   на   Думу   им

начхать... Если там кто и признает коня - так промолчит.

     Притом же и сочинился неплохой блеф.

     Вызвал   Жилло   хозяина   кабачка   для   тайного   разговора.   Привет   от

"Золотой Маргариты" передал. И сказал, что по уговору с капитаном   вот   он

коня привел и оставляет. Что за конь, каково его славное прошлое   -   пусть

хозяин у капитана спрашивает. Возможно,   планы   изменятся   и   от   капитана

поступят иные распоряжения - тогда он, Жилло, заберет коня. А вот и деньги

на прокорм. Должно хватить.

     Что на "Золотой Маргарите" породистых лошадей   часто   возили   -   весь

Кульдиг знал. И что капитан какую-то свою личную торговлю затеял - тоже   в

порядке вещей. Так что тут Жилло не промахнулся - коня привязали   у   стены

дровяного сарая, нашлось для него и сено.

     Теперь можно было спросить колбасы жареной, если нет хорошей   -   хоть

кровяной, хоть крестьянской   крупяной,   вина   подогретого   и   забраться   с

завтраком в дальний баркас - тот, где справляли поминки по Дублону. Скамья

широкая, там и   парочка   может   с   удобствами   расположиться,   не   то   что

одинокий мужичок в расцвете лет и творческих способностей...   вписаться   в

дугу, прижаться спиной изнутри к теплому   от   солнца   борту   баркаса...   и

спать, спать... спать...

     Когда проснулся - солнце уже с другой   стороны   баркаса   светило,   не

снаружи в борт, а вовнутрь, и не поднималось, а опускалось.

     - Неплохо... - и   Жилло   присвистнул.   -   Отдохнул,   называется!   Вот

балбес бестолковый! Вот олух царя небесного!

     Это он сам себя так приветствовал. А что удивительного? Весь   день   в

переживаниях да всю ночь в седле - тут   и   похлеще   вырубиться   можно,   на

целые сутки.

     Побрел Жилло к хозяину кабачка. Тот, конечно, видел, что гость   спать

завалился, но он хозяином состоит, а не петухом   -   будить   людей   не   его

забота, вот разве кто нарочно попросит.

     Выяснив разницу между хозяином и петухом, разжился   огорченный   Жилло

моряцкой старой шляпой, проданной ему по дешевке, перекусил и отправился в

Кульдиг. Нужно было Маго с Лизой объяснить, куда он подевался и где теперь

корзина. Опять же, наверняка они   сегодня   лекарю   с   графом   передачи   не

носили. Пусть хоть завтра...

     Подошел Жилло к лекарскому дому - а там в окнах свет, к дверям карета

подъезжает и из нее почтенный человек выбирается, а его Кабироль встречает

и под локоток вводит. Вернулся, стало быть,   господин   лекарь?   Подпрыгнул

Жилло, заглянул в окно. Да...

     Очень хорошо он понял, что означает это возвращение. Недаром,   видно,

судья Эрик старался. Пошла лекарю его обработка на пользу...

     Решил тогда Жилло с черного хода в дом пробраться и   хоть   про   графа

узнать - тихонько,   неприметненько,   чтобы   лекаря   не   скомпрометировать.

Пусть хоть слово, хоть полслова - что там решили?

     Взошел Жилло на три ступеньки, к черному ходу ведущие,   а   дверь   как

распахнется. Выскочил кто-то и с треском   ее   за   собой   захлопнул.   Жилло

успел соскочить со ступенек и к стенке отлетел. А по лесенке сбежала   вниз

Лиза с узелком. Обернулась, протянула руку, сжала кулачок и   как   будто   в

дверь что-то невидимое бросила.

     А потом - быстрым шагом, размахивая узелком,   так   что   шаль   на   ней

парусом вздулась.

     И это Жилло понял. Лекарь,   видно,   предупредил   свою   прислугу,   что

перстень королевский был молодым графом привезен, и никак не иначе.   Маго,

скорее всего, спорить не стала, к старости свое спокойствие дороже, а Лиза

высказала, что было на душе, и поступила соответственно.

     Улыбнувшись   -   потому    что    представилась    ошарашенная    народным

красноречием рожа лекаря, - пошел   Жилло   следом   за   Лизой.   Но   она   как

завернула за угол, так и сгинула.   Куда   подевалась?   Вроде   все   двери   и

калитки заперты, а летать ей не   полагается...   Хоть   и   ведьмочка.   Встал

Жилло на перекрестке - думать. Собирался-то он к ювелиру. Но   ведь   и   так

все ясно - предал лекарь графа и грозит ему гибель. Стоит ли идти в   гости

еще к одному предателю? Опять, как тогда, притворится,   что   перепуган,   а

сам даст какой-нибудь условный знак кому-то поблизости...

     Жилло прикинул и так и этак. Доноса ювелир   не   заберет.   Поклянется,

что вот завтра же с утра за ним, не позавтракав, побежит -   и   прямиком   в

полицию.   Значит,    остается    другой    выход.    Отвратительный,    правда.

Омерзительный, потому что с одной   стороны   -   крепкий,   здоровый,   ловкий

мужчина, в расцвете сил, вооруженный моряцким ножом, а с другой -   старик,

одолеваемый хворями и безоружный. Мысль о   том,   что   ювелира   неплохо   бы

того... к праотцам, так сказать... Эту мысль Жилло старательно гнал прочь.

Он крови не любил. Он и на охоту-то в Дундаге не ходил.

     Но граф, мальчишка близорукий,   который,   того   гляди,   над   книжками

своими вовсе ослепнет, сидел в подземелье и визита палача ожидал. С   одной

стороны - мерзкий старикашка, навредивший   всем,   кому   только   мог,   а   с

другой - мальчик светлоглазый,   и   столько   в   этого   мальчика   вложено...

Казалось бы, только круглый дурак может   мучиться   выбором.   А   Жилло   вот

мучился.

     И в то же время продумывал, что следует сделать   для   спасения   графа

Иво   оф   Дундаг.   Заставить   ювелира   написать   отступное    письмо.    Мол,

погорячился, солгал, будучи в склоке с господином   думским   лекарем   из-за

перстенька и иных предметов. Перстенек у него давно, что может подтвердить

прислуга. (Тут Жилло подумал, что наверняка перстень видела только Лиза, а

она как в воду канула, прочие же слуги   могут   с   перепугу   отпереться...)

Больше ни к кому претензий не имею и уезжаю из Кульдига доживать свои   дни

в тихом Пильтене, где куплю дом. Или не в Пильтене, а подальше.

     Шагая к ювелирскому дому, сложил в голове Жилло   это   послание,   даже

постарался его расцветить на ювелирский лад. И мучился он то   оттого,   что

не решится убить человека, то оттого, что готов на это.

     Как убить, он знал. Что   делать   дальше   -   тоже   знал.   Завернуть   в

одеяло, вынести из дома, привязать булыжник к ногам и отправить   в   Венту.

Течением, правда, его хоть медленно, а потащит прямо   к   водопаду.   Может,

застрять в борозде, что вода за столетия выгрызла. Так надо пойти следом и

убедиться, что ювелир благополучно поплыл к морю.

     Так, страдая раздвоением   личности,   Жилло   добрался   до   ювелирского

домика.

     Он знал, что тот   держит   одну   прислугу   -   ненамного   себя   моложе.

Прислуга, скорее всего, спала поблизости от кухни. А ювелир жил на   втором

этаже - там он принимал клиентов, и было у Жилло подозрение, что не только

клиентов. Человек, знающий толк в камнях и золоте,   да   еще   с   характером

ювелира,   неминуемо   должен   был   давать    деньги    в    долг    под    залог

драгоценностей, причем под зверские проценты.

     Одно из окон выходило во двор - это была мастерская   ювелира.   С   ним

Жилло уже неплохо познакомился. Другое, задернутое занавеской, глядело   на

улицу. Там горела свеча.   Возможно,   ювелир   собирался   в   постель.   Жилло

бросил в окно камушек.

     - Эй! - негромко позвал он. - Хозяин!   Привет   от   капитана   "Золотой

Маргариты"!

     - Кто там шумит? - бурчливо спросил ювелир, выглядывая.   -   Кому   там

старый больной человек понадобился?

     - Слушай, хозяин! "Золотая Маргарита"   пришла   с   грузом,   а   сдавать

некому - не пришел наш покупатель-то. Мы полагаем, он нас так   рано   и   не

ждал. А капитан на рейс конюхов брал, с ними   расплатиться   надо,   команда

тоже просит хоть немного - ну, отдохнуть-то   полагается,   а?   Вот   капитан

прислал золотой кубок, просил под залог хоть немного, послезавтра выкупит!

Впусти, хозяин! В горле будто кто об стенки когти точит...

     - Кубок, говоришь? - заинтересовался ювелир. - Покажи!

     - Да ты что, хозяин! Тут за мной и так двое каких-то шли,   а   я   тебе

посреди улицы стану золотым кубком махать! - громким   шепотом   отвечал   на

это Жилло. - Вот, гляди...

     И из-под полы плаща показал рукоять ножа, которая должна была   кинуть

неясный металлический отблеск.

     - Леший с тобой, сейчас спущусь,   -   обещал   ювелир.   -   Но   получишь

деньги - и сразу чтоб ноги твоей здесь не было! И угощать твою   пересохшую

глотку я не собираюсь.

     Похвалил себя Жилло за   сообразительность.   Казалось   бы,   грош   цена

матросской шапке с обвисшим козырьком и ободранным назатыльником, а   какая

от нее польза!

     Дальше все было просто - одной рукой рот закрыть,   другой   -   руки   к

туловищу   прижать.   Ногой   дверь   за   собой   захлопнуть.   Трудновато   было

втаскивать этот ценный груз по витой   лестнице,   однако   Жилло   справился.

Усадил ювелира на постель, в покрывало замотал, нож к груди приставил.

     - Только пикни! - говорит. - Мне теперь   терять   уже   нечего.   Давай,

рассказывай, что там в Коронном замке делается. А потом мы с тобой   бумагу

одну сочиним.

     - Ничего особого в Коронном замке не делается... - проворчал   ювелир.

- Ну, что ты ко мне все цепляешься? Эшафот сколачивают. Две   корзинки   для

двух голов корзинщику заказали. Знаешь, такие высокие, узкие.

     - Жаль, что принцессе я ничем помочь не могу,   -   вздохнул   Жилло.   -

Жалко девочку. Что же это она так не вовремя бежать собралась!

     - Ее не за то осудили, что бежать собралась, -   охотно   завел   беседу

ювелир, - а за то, что принцесса. И даже более того - ведь Дума знала, что

она принцесса, но позволяла жить на всякий случай. Молчала бы - ничего   бы

и не случилось. Но вот когда она вслух о   себе   заявила,   что   королевской

крови... Это было уж чересчур. Сама виновата. Могла ведь и дальше   жить   в

Девичьей башне. Глядишь, что-нибудь бы и поменялось...

     - Я тебя не о принцессе спрашивал, - одернул его Жилло, понимая,   что

хитрый черт норовит зубы заговорить. - Я хотел   знать,   как   там   граф   оф

Дундаг.

     - Рехнулся твой граф, - даже с радостью сообщил ювелир. - Сказал, что

с радостью пойдет на эшафот! Что для него жизнь не имеет теперь   смысла   -

если в этом государстве посылают на казнь девушку, виноватую только в том,

что кровь у нее - королевская, то почетнее быть покойником, чем живым!

     - Так я и знал, - кивнул Жилло. - Красиво сказано! Не зря   столько   с

парнем возился. Хоть красиво говорить его научил. Еще бы годков   десять   -

он бы у меня и думать начал. А теперь мы с тобой   его   спасти   попытаемся.

Сейчас я тебя за стол посажу и одну руку тебе высвобожу.   Лист   бумаги   мы

чернильницей прижмем. Чернильница у тебя красивая. Возьмешь перо и   будешь

писать под мою диктовку письмо в Равноправную Думу.

     - Не могу я писать, - сразу возразил   пройдоха   ювелир.   -   Мне   руку

скрючило, я ложку не удержу, а ты - пером писать!

     - А вот сейчас лечить начну... - и Жилло достал моряцкий нож.

     Покапризничав, ювелир позволил сунуть себе в руку перо.

     - Глубокоуважаемая и   многопочтенная   Равноправная   Дума...   -   начал

диктовать Жилло, не забыв уткнуть нож меж ювелировых   лопаток.   -   Хочу   я

покаяться в совершенном мной   злодеянии,   причиной   которого   было   вполне

объяснимое   и   невинное   желание   усовершенствовать   свое   ремесло.   Желая

послужить своему равноправному народу и   создать   творения,   прославляющие

его свободу и   равноправие,   я   собираю   в   своем   доме   шедевры   мастеров

проклятого   прошлого,   изучаю   их   и   использую   технические    приемы    их

создателей в своей работе. На протяжении нескольких лет я видел у думского

лекаря Арно Кандава перстень, выполненный в неизвестной мне манере...

     Тут Жилло опустил взор с потолка на бумагу и увидел, что   на   ней   не

появилось ни строчки.

     - Ты что это, старая рухлядь? - возмутился он. - Я тут тружусь, а   ты

и обращения не написал!

     Действительно, сочинение бумаги было для Жилло тяжким   трудом.   И   не

потому, что он двух слов связать не мог - отлично мог, особенно в   дамском

обществе. А потому, что он официальные документы всего раза   три-четыре   в

жизни видел. Только и запомнил, что писать надо мудро и витиевато.

     - Ни в чем я каяться не собираюсь, - отвечал ювелир. - Я знаю, к чему

ты клонишь! Я, мол, скажу про перстень - и получится, что граф не виноват!

Но лекарь-то уже признался, что получил перстень от графа и что   тот   ради

принцессы прибыл! Какой   прок   от   моего   покаянного   письма?   И   кто   ему

поверит, если его втихомолку подбросят? Ты же не собираешься   самолично   в

Думу с ним заявляться?

     - Не знаю, кто поверит письму, но что я ни   одному   твоему   слову   не

верю - это исторический факт! Поэтому пиши   и   не   зли   меня!   -   приказал

Жилло. - Неужели эти проклятые побрякушки тебе дороже жизни?   Подумаешь   -

перстень! Ну, будет у тебя в хозяйстве одним перстнем меньше... Пиши, рожа

неумытая!

     -   Ты   молод   и   не   понимаешь,   что   может    радовать    старика,    -

прочувствованно   и   задушевно   молвил   ювелир.   -   Когда   женщины   уже   не

представляют интереса,   когда   богатство   не   может   вернуть   молодости   и

здоровья, остается только это - прекрасные вещи. Хранить их в своем доме -

уже великая радость. И состязаться с теми мастерами, которые их создали   -

о, это более глубокая страсть и более чистая ярость поединка, чем то,   что

бывает между мужчиной и женщиной...

     Скажи это кто другой - Жилло заслушался бы и слезу уронил. Но   сидела

ярость и в нем - может, не такая прекрасная, которую   неожиданно   принялся

проповедовать ювелир, но уж зато не позволяющая забыться и заслушаться.

     - А ты у нас, оказывается, поэтическая   натура!   -   глумливо   заметил

Жилло. - Бери перо и пиши! А что будет дальше с твоим покаянным письмом   -

уже не твое дело!

     - Все кончится тем, что тебя с этим письмом арестуют!   -   предупредил

ювелир. - А если и не арестуют - будут искать   меня,   чтобы   спросить,   не

сошел ли я с ума! Это тебе в голову не приходило?

     - Тебя не найдут, - сказал Жилло. - Я заберу тебя с собой.

     Больше он ничего сказать не мог.

     - А если я убегу и сам приду в Равноправную Думу? А если   сейчас   мой

дом сторожат? - спросил ювелир. - Ты затеял страшную глупость, и шел бы ты

прочь, пока не поздно! Я даже согласен дать тебе денег - только   убирайся.

На эти деньги, между прочим, ты сможешь подкупить стражу   и   добраться   до

своего драгоценного графа! Это куда умнее, чем сочинять всякую белиберду!

      Ювелир перешел в наступление лишь потому, что заметил -   Жилло   вроде

бы   задумался.   А   задумался   Жилло   потому,   что   ювелир,   сам   того    не

подозревая, навел его на путную мысль.

     - Хорошо, я уйду, - согласился Жилло. - Я уйду, а ты с утра   пораньше

отправишься в Коронный замок и скажешь правду про перстень.

     - С чего это вдруг я пойду в Коронный замок нести чушь про   перстень?

- осведомился ювелир.

     - А с того, что я уйду отсюда не с пустыми руками! Я заберу всю   твою

коллекцию побрякушек, и получишь ты ее в тот день, когда граф благополучно

уберется из Кульдига! Клянусь честью!

     Ювелир разинул рот   и   громко   охнул,   возмущенный   то   ли   ужасающей

выдумкой Жилло, то ли его противозаконной клятвой.

     - Вот так-то! - подытожил Жилло, крайне довольный своим   решением.   -

Обойдемся без смертоубийства. Ты ведь много всяких штучек насобирал, чтобы

с покойниками состязаться... Вот от них и   польза   будет!   Сейчас   я   тебя

опять замотаю и кляп в рот воткну, а потом пойду в мастерскую и соберу там

самые ценные побрякушки.

     Не успел ювелир возразить, как в рот ему въехал шершавый угол   одеяла

и свернулся там крайне противной трубочкой.

     Привязав ювелира к стулу, Жилло вышел на лестницу и   открыл   дверь   в

мастерскую. Нож он все еще держал в левой руке - кто знает, не пришлось бы

сундук взламывать...

     Ему навстречу кинулась тень - причем тень, судя по удару   ее   кулака,

вполне материальная. Жилло ответил кулаком же, проскочил и увидел на   фоне

окна другую тень. На   полу   стоял   потайной   фонарь,   бросая   тонкий,   как

вязальная игла, луч на ноги второй тени.

     Жилло не был особенно пуглив, но схватываться сразу   с   двумя   -   это

мало радовало графского   слугу.   Он   мог   и   отступить   -   но   тогда   воры

преспокойно унесли бы   ювелировы   сокровища.   И   как   прикажете   вызволять

молодого графа?

     - Вот это да! - чересчур даже весело воскликнул Жилло, хотя   пот   его

прошиб основательно. - Мне и собирать побрякушки не придется! Куда   вы   их

упаковали, ребятишки?

     В комнату ввалилась та тень, что мимо Жилло пролетела на лестницу.

     - Это еще кто такой? -   как   и   следовало   ожидать,   мужским   шепотом

спросила она. - Не может быть, чтобы к старому козлу приехал внучек!

     - Слушай, ты, - жалостно обратился к Жилло тот ворюга,   что   стоял   у

окна. - Ты нас не видел, мы тебя не видели.   Возьми   то,   что   осталось   в

нижнем ящике, мы до него еще не добрались. А мы пойдем себе потихоньку.

     - Ну уж нет, - возразил Жилло, перекладывая   нож   в   правую   руку.   -

Давайте-ка все имущество назад, а то я вас   живо   повяжу   и   в   подземелья

Коронного замка сдам.

     - Мы только что оттуда! - разведя издевательски руками,   сказал   тот,

кому досталось кулаком.

     - А я-то думаю, где я   твой   прелестный   голосок   слыхал...   -   Жилло

негромко рассмеялся. - Ой, бабушка, извини! Одолжи парик, бабушка!

     - Ничего себе! - ошалело воскликнул вор у окошка.

     - Вот тебе и бабушка! - добавил другой. -   Да   ты   же   свой   человек!

Какого лешего мы тут дурака валяем? Ты же нас спас - шума не   поднял,   дал

уйти! Послушай, ты как знаешь, а я тебя обниму!

     - Валяй, - согласился Жилло, - только у меня ножик в руке.   Моряцкий.

Порежешься...

     Воры переглянулись.

     - Ладно уж, так и быть, - сказал тот, что   у   окна.   -   Уйдем.   Пусть

будет по-честному. Ты нам помог, мы тебе побрякушки вернули - в расчете?

     - В расчете, - согласился Жилло   и   проследил,   чтобы   воры,   уйдя   в

окошко, не только во двор соскочили, а еще и со двора   убрались   подальше.

Потом он, набив все карманы, в том   числе   и   подвесной,   драгоценностями,

вернулся к ювелиру.

     - Гляди, - сказал. - Эти штуки я у тебя   забираю.   Взял   бы   еще,   но

карманы кончились. Запомнил?

     Ювелир промычал, что да, запомнил.

     - Когда из Думы   вернешься,   вели   позвать   плотника,   пусть   тебе   в

мастерской окно починит.   И   неплохо   бы   на   него   решетку   поставить,   -

посоветовал Жилло. - Я только что двух молодых   людей   оттуда   выпроводил.

Они как раз самое ценное отобрать   успели,   так   я   их   хорошим   вкусом   и

воспользовался... Да ты не волнуйся,   ни   камушка   они   не   унесли.   Я   не

позволил. За это с тебя особо причитается.

     Ювелир взмычал, причем это была фраза с   разнообразными   интонациями,

можно сказать - со слезой в голосе.

     - Ничего не понимаю, - сказал Жилло. - Ладно, леший с   тобой,   сейчас

одеяло изо рта у тебя выну. Будешь шуметь - вот нож. Мне терять нечего.

     - Ты спас меня от смерти! - первым делом сообщил ювелир.   -   Если   бы

мою коллекцию украли, я бы умер, право - умер! Послушай, я старый человек,

я хочу дать тебе   хороший   совет,   если   только   ты   способен   последовать

хорошему совету.

     - Ну? - спросил изумленный Жилло.

     - Не ввязывайся ты в эту историю, парень. Ты тут ничего не потерял   и

ничего не найдешь.   Был   бы   ты   королевским   отродьем   -   ну,   стоило   бы

рисковать. А ты - графский слуга,   самый   что   ни   на   есть   равноправный.

Принцессе рисковать, может, и стоило -   кто   ее   знает,   может,   у   нее   в

Кульдиге друзья есть, может, ее ждали, может, за рубеж бы   переправили?   Я

даже допускаю, что за ней кто-то из братьев пришел... Но при чем тут ты?

     - Какие братья?! - завопил Жилло. - Что ты   городишь?   Ведь   Амора   -

единственная оставшаяся в живых дочка короля! Потому ее и   хотят   убить   -

чтобы всю королевскую кровь окончательно истребить!

     - Не шуми, не шуми... - презрительно сказал ювелир. - Я   старше   тебя

примерно в три раза и помню то,   чего   не   помнит   никто.   У   короля   было

шестеро детей - это кроме бастардов. Про одного бастарда я знаю - имя   ему

было Рауль. Король собирался жениться на его матери, но она   отказала.   Он

потосковал, потом влюбился и женился на Анне.   Королева   Анна   родила   ему

четверо сыновей. Еще были две дочки,   Дезире   и   самая   младшая   -   Амора.

Шестеро, понимаешь? И точно известно про двоих - про   наследника,   Бриана,

который погиб с отрядом горных стрелков, и   про   Амору.   А   куда   девались

остальные - уму непостижимо. С одной стороны, раз не дают о себе   знать   -

значит, погибли. А с другой стороны - кто   их   знает,   может,   они   что-то

готовят? Ведь не зря же Амора столько лет молчала-молчала, да   и   заявила,

что она - принцесса!

     - Расскажи про королевских сыновей! - потребовал Жилло.

      - Ну, старший, наследник престола Бриан, погиб. Второй был   Ангерран,

он стал наследником, третий - Леон, четвертый, чтоб не соврать, -   Стефан.

А может, Стен. Когда король Шарль погиб, Ангеррану было пятнадцать, может,

шестнадцать, а то и семнадцать. А те двое - совсем маленькие. Дезире   была

моложе Ангеррана...

     - Рассказывай!

     - Еще старого короля,   отца   Шарля,   равноправный   народ   прогнал   из

Коронного замка. Ему позволили поселиться в Мальпиле, занять там   с   малой

свитой старый замок. Убивать побоялись. Там   же   вырос   и   женился   Шарль.

Вокруг Мальпиля образовалось королевство   внутри   государства.   Понимаешь,

парень, это - магия. Стоило королю где-то поселиться, как сразу же   вокруг

собирались непонятно за что преданные ему люди. Когда я был   молод,   много

толковали про эту магию. Какой   колдун   и   когда   наложил   на   королевское

семейство эти чары да как от них избавиться... Ну,   из   Мальпиля   их   тоже

прогнали - туда, где их никто не знал. Они поселились в горах. Что   бы   ты

думал - люди об этом узнали и туда потянулись! Значит,   и   там   до   короля

добрались. Тогда погиб его   старший,   Бриан.   Это   я,   так   сказать,   знаю

совершенно точно. Только пусть это останется между нами, а то   мне   как-то

неохота век в подземельях доживать.

     - А что-то ты знаешь и неточно?

     - Слыхал, что однажды король с Ангерраном   объявились   на   побережье,

возле Линдена, у рыбаков. Очевидно, пытались   бежать.   Тело   короля   нашли

как-то утром на берегу. Привезли в Кульдиг и тайно похоронили. Откуда-то и

тело королевы привезли. Если хочешь, спроси лекаря - он   их   осматривал   и

подтвердил, что это именно они. А вот больше никого в   Кульдиге   тайно   не

хоронили! Понял?

     - Ты хочешь сказать, что пятеро королевских детей остались в живых? -

воскликнул Жилло в диковинном волнении.

     - Я хочу сказать, что кто-то из них наверняка остался в живых.   Кроме

принцессы Аморы, конечно. А теперь развяжи меня   и   убирайся.   Если   я   не

смогу заснуть, то и не поеду с утра в Коронный замок. И вообще боюсь,   что

от всего сегодняшнего испуга у меня опять начнутся головокружения...

     - Хочешь лекарство от головокружений? - спросил Жилло.

     - Хочу, разумеется, но только мне и лекарь помогает через раз.

     - Вот лекарство - каждый день, проведенный   графом   в   тюрьме,   будет

стоить тебе одной драгоценности из коллекции. Помни об этом   -   и   никакое

головокружение не помешает тебе завтра съездить в Коронный замок! А потом,

когда граф уберется из Кульдига, кружись себе на здоровье!

     С тем Жилло и отбыл из ювелирского дома - с оттопыренными   карманами,

но с чистой совестью.

     Шел он ночным городом - и чудилось ему, что за ним   кто-то   крадется.

Не нужно было быть магом и мудрецом, чтобы понять,   кто   это   может   быть.

Воришек, раздевших его в подземелье,   безумно   интересовали   его   карманы.

Жилло посмеивался про себя - невзирая на то, что граф ждет визита   палача,

настроение было праздничное. Да еще приятный прохладный ветерок с   моря...

Спать совершенно не хотелось, и Жилло недоумевал -   как   провести   остаток

ночи?

     Тут за спиной   один   мужской   голос   вскрикнул,   а   другой   -   крепко

выругался.

     Жилло достал на   всякий   случай   нож   и   пошел   посмотреть,   что   это

стряслось с его приятелями.

     Они обнаружились прямо за углом. Один яростно оттирал   рукавом   щеку,

другой носком башмака отодвигал подальше что-то мерцающее.

     - Ведьмовские волосы? - спросил Жилло.

     - Летают по городу, будь они неладны! - подтвердил тот, что надраивал

рукавом щеку. - Прямо по лицу мазнули! Ты посмотри, какая густая   прядь...

И летят себе, как ни в чем не бывало!

     -   Справится   когда-нибудь   Равноправная   Дума   с   этой   заразой?    -

негодующе спросил второй вор. - Вот интересно, за что мы ей налоги платим?

      - Перестаньте валять дурака, - как взрослый детям, приказал Жилло.   -

Эти волосы не опаснее, чем мои, к примеру. Я знаю доподлинно,   потому   что

слышал от главного думского лекаря Арно Кандава.

     - Так чего же нам головы   морочат?   -   и   вор   перестал   обрабатывать

колючим   сукном   щеку.   -   Постой,   но   ведь   сам   же   Кандав   в   "Думских

ведомостях" писал, что их нужно уничтожать...

     - То - писал, а то - вечером, за ужином, у себя   дома   и   без   лишних

ушей, - объяснил Жилло. - Дошло? А то иначе я объяснить не умею.

     - Дошло, - признались воры. - Ну, давай уж знакомиться, что ли?

     - А надо? - удивился Жилло. - Давайте-ка лучше   пожелаем   друг   другу

спокойной ночи и разойдемся в разные стороны.   В   разные,   ясно?   Так   оно

умнее будет. Приятных вам, братцы, сновидений.

     С тем и пошел он прочь, не выпуская, однако, ножа из руки.

     Но воришки побрели следом. Шли они шагах   этак   в   десяти,   наподобие

почетного   караула,   только   молчали   и   сопели.   Пришлось   обернуться    и

обратиться к ним с речью.

     - Вы, братцы, конечно, хорошие ребята, - очень даже ласково признался

Жилло, - но ювелирских побрякушек вам не видать, как своих   ушей.   Я   могу

даже сказать вам, куда с ними направляюсь - в   моряцкий   кабачок,   который

между предместьем и гаванью. Знаете эти баркасы?   Ну   так   вот,   иду   я   в

кабачок, где   меня   ждут   мои   друзья,   и   ваши   физиономии   им   могут   не

понравиться. Я-то добрый   и   настроение   у   меня   сейчас   хорошее,   а   они

посмотрят на всю эту историю иначе, ясно?

     - Ясно, - сказал тот из воришек, что выглядел постарше. -   Только   ты

нас неправильно понял. Нам не камушки нужны и не золото.   Этого   добра   на

наш век хватит! Нам нужен ты.

     - В каком качестве? -   полюбопытствовал   Жилло.   -   Интересно   знать,

нужен я вам как объект нежной страсти, или, может быть, как свежий трупик?

Еще я умею выращивать гладиолусы и читать наизусть   таблицу   умножения.   А

ну, брысь отсюда!

     И решительно перешел в наступление.

     Братцы-воришки отбежали в сторону.

     - Да чего ты, в самом деле! - жалобно воззвал тот, который   помоложе.

- У нас ведь тоже ножи имеются, однако мы их и не думаем   доставать!   Если

хочешь - вот, гляди! Дедуля, делай как я.

     Он достал   из-под   кафтана   нож   такой   почтенной   длины,   что   Жилло

отшатнулся, и бросил его на мостовую.

     Второй вор достал чуть ли не целый палаш. Бросил туда же.

     - Что ж вы в мастерской у ювелира о них не   вспомнили?   -   как   можно

хладнокровнее спросил Жилло.

     - Ну да, ювелир бы на твой крик прибежал,   служанку   бы   разбудили...

Такое мокрое дело бы вышло, что только на эшафоте и высохнешь, -   объяснил

старший. - Хочешь ты или не хочешь, а знакомиться нам надо.   Я   -   Дедуля,

это - Малыш. Мы - братья. Он - младший.

     - Приятно познакомиться с почтенным семейством, -   съязвил   Жилло.   -

Может у вас и бабуля найдется подходящего возраста?

     - Не-е, нас только двое на свете, - хмуро сказал Малыш. -   Он   мне   -

Дедуля, я ему - Малыш.

     - И этого вполне хватит для   бедного   города   Кульдига,   -   убежденно

заметил Жилло. - Ну, так зачем я вам, дедка с внучком, понадобился?

     - Будь у нас старшим! - неожиданно предложил Дедуля.   -   Я   не   шучу.

Втроем мы горы перевернем!

     - Особенно ту, на которой Коронный замок стоит, - отшутился Жилло.

     - Можно и ее. Мы про Коронный замок поболее твоего знаем. И давно   до

его сокровищницы добираемся. Там так можно поживиться -   до   самой   смерти

хватит.   Набрать   в   ней   добра   -   и   удрать   в   какое-нибудь     приличное

государство, которое еще не унизилось до равноправия...

     - А просто так вы удрать не можете?

     - Попробуй! - предложил Малыш. - Нищие никому не нужны - это раз.

     - И с пустыми руками отсюда   не   выберешься   -   это   два,   -   добавил

Дедуля. - Мы пытались. Каждому в лапу сунь! Казалось бы, моряки могут хоть

черта на корабле спрятать и провезти! Но не бесплатно же!

     - Мы просто собираем денег, чтобы нанять корабль, - объяснил   Дедуля.

- Мы с Малышом еще молодые, приедем в приличную страну - жениться захотим,

чтобы дом, дети, зимой - тепло, летом - не жарко. Мало мы с ним   мыкались,

в придорожных канавах ночевали?

     - Значит, полагаете, что я помогу вам разбогатеть? Ох, и   наивные   же

вы детишки... Посмотрите на меня внимательно - разве похож я на   человека,

у которого хоть случайно могут оказаться деньги?

     - А чем это у тебя карманы набиты? -   невинным   голоском   осведомился

Малыш.

     - Не твоя печаль, сынок, - отвечал парню Жилло.   -   В   последний   раз

говорю - толку от меня никакого не будет. И занят я теперь. Мне   графа   оф

Дундаг из беды выручить надо. Ему эшафот грозит.

     - Что же он натворил? - спросил Дедуля. - Или хватило того, что он   -

невзирая на равноправие, все еще граф?

     - Оклеветали его.

     - Ну так побег устраивать   надо!   -   чуть   ли   не   хором   воскликнули

братцы. - Это мы можем! Это - по нашей части!

     - Побег - по вашей части? - ушам не поверил Жилло.

     - Погляди на дело с другой стороны! - теперь уже Дедуля   обратился   к

нему, как старший - к младшему. - Если бы я   пообещал   выкрасть   графа   из

подземелья, ты бы согласился, что мы это можем. Ну вот, для   графа   и   для

тебя это - побег, а для нас с Малышом - обыкновенная кража. Главное, чтобы

все остались довольны.

      - Хм... - буркнул Жилло. - Лихо вы   загнули.   Я   вот   пытался   что-то

сделать - как раз на вас и нарвался. Шустро вы меня раздели! Богатый   опыт

чувствуется.

     - При случае умеем и медленно раздевать, - тут Малыш   переглянулся   с

Дедулей и оба они фыркнули, каждый - в свою сторону.

     Задумался Жилло. Ювелир, хитрый черт, мог и подвести. Мог   и   ловушку

выстроить, хотя - не станет же он рисковать своей драгоценной   коллекцией?

И сказано же было в какой-то древней книге   из   графской   библиотеке,   что

хорошо лучнику, имеющему две тетивы на своем луке.   Если   считать   старого

хитрюгу первой тетивой, то вот она -   вторая.   А   от   подарков   судьбы   не

отказываются.

     - Ладно, уговорили, -   сказал   Жилло.   -   Только   эти   вот   алебарды,

простите, я приберу... Чтоб не отсырели и не заржавели...

     Сунул он нож сзади за пояс, взял в каждую руку по воровскому   клинку,

мотнул головой - мол, за мной, ребята!

     И тут ветерок опять прилетел с моря. И   пушистым   по   щеке   погладил.

Несколько золотых волосков за шершавый суконный ворот кафтана зацепилось.

     - Ишь, что за ночка выдалась! Так и летают! - Дедуля   протянул   руку.

Может, хотел снять волоски, а может, и с какой другой мыслью...

     - Оставь, пусть висят, -   отвел   руку   Жилло.   -   Будем   считать   это

подарком мне лично...

     И мысленно добавил "от невесты". Обручился   же   он   много   лет   назад

сдуру таким же точно волоском! Вот невеста и подает знак...

     Вдруг Дедуля увидел что-то этакое за спиной у Жилло. Прямо дыхание   у

него захватило.

     - Нож... - шепчет. - Нож дай...

     Жилло через плечо глянул - ой,   батюшки...   Пересекает   улицу   зверь.

Черный, как смоль, вроде тигра, бесшумный, здоровенный - мало   чем   пониже

лошади. Повернул к ним ушастую башку - ну, все, нашел зверюга ужин!

     А зверь остановился, сел - рожа вровень с фонарем у дверей - и хорошо

так зевнул. Потом встал неторопливо и прошествовал за угол. Гуляю, мол,   и

не надо меня по пустякам беспокоить...

     - Видели? - спрашивает Малыш. - Нет, вы эти клыки видели?

     - Пожалуй, с мой нож будут, - прикинул Жилло.

     - С мой, - поправил Дедуля.

     - Да нет же, не то! Они какого цвета - заметили? Янтарного,   будь   он

неладен! Здоровый дядька!

     - Может,   это   девочка,   -   возразил   Жилло,   которому   почему-то   не

хотелось соглашаться с братцами-воришками даже в глупых мелочах.

     - Одно ясно - опять в Кульдиге маги отношения выясняют. Гори они   все

синим пламенем! - и Дедуля сплюнул, хотя слюна к синему пламени   отношения

вроде не имеет.

     - Я, братцы, здесь недавно и ничего про магов не   знаю,   -   признался

Жилло. - А что, воевали?

     - А то, что король - ну, совсем старый король, которого   убили,   отец

тому, которого прогнали,   -   с   каким-то   магом   спелся   и   тот   зачаровал

государство.   Что   король   ни   сделает   -   все   кажется   замечательным    и

великолепным.   Потом   Равноправная   Дума   втихомолку    собираться    стала,

сообразила - что не короля народ уважает, а просто обалдел от магии. Когда

они против короля пошли, так и объявили.

     - Коли не соврали, - встрял Малыш.

     - Тогда тут страшные дела творились. Тоже,   говорят,   огромные   звери

ночью по городу носились. Но те больше на кабанов похожи были.

     - Да, этот скорее кошачьей породы, - согласился Жилло. - Ну   и   пусть

бы себе бегали...

     - Людей резали хуже, чем   волки.   Ну,   Дума   призвала   других   магов,

кавардак они какой-то устроили... Но звери   пропали.   Дума   объявила,   что

навсегда... ой! Жилло, ты нам все-таки ножи верни!

      - Ну вот, кабана помянули, кабан и пожаловал... - вжимаясь в   стенку,

прошептал Жилло. Дедуля выхватил у него нож,   Малыш   с   другой   стороны   -

другой нож.

     Жутковатый кабан, ростом не   меньше   того   кота,   на   них   уставился.

Откуда возник - непонятно. Стальную, с синим отливом   щетину   на   загривке

поднял   дыбом.   Ударил   копытом,   примериваясь,   как   налететь.   А   ростом

кабанище - чуть поменьше бычка.

     - Брысь отсюда! - крикнул ему Жилло. - Брысь к себе в свинарник!

     Скотина дохнула на него невероятной вонью.

     Дедуля от этой вони вправо отскочил, Малыш - влево,   Жилло   посередке

стоять остался. Нож моряцкий из-за пояса достал,   изготовился   к   бою.   На

братцев-воришек даже не взглянул - не мог глаз от   чудища   отвести.   Кабан

сверкнул злобными гляделками, нацелился на Жилло свирепой мордой. Клыки из

пасти полезли - прямо на глазах выросли!

     Тут, видно, совесть в братиках проснулась. Справа почувствовал   Жилло

сквозь рукав локтем другой локоть -   Дедулин.   Слева   услышал,   как   резко

выдохнул Малыш. Три ножа   против   четырех   клыков.   Мало,   а   что   делать?

Убегать - так в спину эти четыре клыка и получишь.

     Вдруг кабанище поднял башку, захрипел с   привизгиваньем   и   отступать

начал. Что за ерунда? Жилло с братцами смотрят на него, как дурные   -   или

они спятили, или кабан! Отступает, гад с копытами,   отступает   и   внезапно

исчезает во тьме - только с полдюжины ударов   его   копыт   раздается.   Куда

подевался? Зачем приходил?

     Поворачивается Жилло к Дедуле, чтобы задать ему эти   вопросы,   и   тут

все становится ясно. Рядом с Дедулей невозмутимо сидит   черный   гигантский

котяра. Верхнюю губу вздернул, янтарные клыки показывает. И смотрит кабану

вслед. Ну, конечно, у него же лапы бесшумные...

     - Отступаем влево,   братцы,   -   командует   Жилло.   -   Влево,   говорю,

озираться потом будете...

     Кто его знает, что у зверюги на уме. Может, зверюга просто ужин   свой

охраняет?

     Но не   протянул   зверь   хищную   лапу   с   растопыренными   когтями,   не

подцепил Жилло когтем и к пасти не поднес. Просто смотрел вслед пропавшему

вонючему кабану.

     Когда Дедуля с Малышом увидели, кто с ними рядышком сидел,   ругнулись

оба   вполголоса.   Магов   заковыристым   словом   помянули,   а   Думу    -    ту

по-простонародному.

     - Подальше бы убраться от всей этой   магии...   -   мечтательно   сказал

Жилло и двинулся в сторону кабачка. Братцы-воришки - за ним. Видно, твердо

решили весь остаток дней своих за Жилло держаться.

     - Ребята, за что я вам так понравился? - спросил у них   Жилло,   когда

рано утром   устроили   они   себе   в   баркасе   роскошный   завтрак.   -   Я   же

всего-навсего графский слуга. Ну, правда, я вас на сколько-то   постарше   и

на столько же поумнее. Но это еще не повод приставать ночью к   незнакомому

мужчине!

     - Мы в тебе вожака почуяли, - признался Дедуля. - Я-то не вожак,   сам

понимаю. А Малышу -   тому   вовсе   дядька   с   розгой   нужен,   чтоб   порядок

соблюдал. Ты действительно вожак, Жилло.

     - Отродясь не бывал, клянусь честью! - воскликнул изумленный Жилло.

     - Ну вот, ты же запрещенным словом так запросто клянешься...   Значит,

вожак.

     - Я не словом клянусь, - вздохнул Жилло,   -   а   тем,   что   это   слово

означает.

     И задумался - потому что   и   сам   себе   не   мог   объяснить,   что   оно

означает. Возможно, молодой граф это знал с пеленок, а ему, слуге,   самому

бы кто растолковал...

     - Ну, идем, что ли, в Коронный замок? - спросил Дедуля. -   Сейчас,   с

утра, туда очень даже просто будет проскочить.   Во   двор   впускают   всяких

жалобщиков. Ты ж понимаешь, равноправный   народ   нельзя   обижать!   Ну   вот

идут, хнычут, что в отхожем   месте   пол   проломился,   так   не   пришлет   ли

Равноправная Дума плотника?

     -   Он   не   шутит,   Жилло,   мы   там   стояли   в   очереди,   так   всякого

наслушались, - подтвердил Малыш. - Ну так идем, что ли?

     Посмотрел Жилло на свое приобретение   при   солнечном   свете.   Молодые

оба, с лица приятные, Дедуле под   тридцать,   Малышу   за   двадцать.   Чем-то

похожи, хотя не скажи они сразу, что братья, Жилло бы не догадался.   Малыш

- повыше, Дедуля - пониже и покрепче, у Малыша волосы   посветлее,   даже   с

рыжинкой, у Дедули - темно-русые. Глаза у обоих   живые,   чтоб   не   сказать

попросту - хитрющие. И шустрые руки, что при их ремесле и полезно,   однако

глядеть на такие руки не очень-то приятно.

     - Пошли, детки, - и Жилло поднялся. - Только ничего тут не оставлять.

Капитан с "Золотой Маргариты" пояс оставил - через   четверть   часика   пояс

прямо в воздухе растворился.

     Подошла к ним девица - деньги взять за роскошный завтрак.

     - Платит каждый за себя, потому что равноправие, - велел Жилло.   -   И

мужья с женами тоже на днях будут общие.   В   свете   такого   решения   Думы,

детки, кто из нас женится на этой девице? Желающих нет?

     Уж больно ему тогда запала в голову дурь грудастой девки. И   понимал,

что дура не виновата, что вся ответственность   за   поколение   равноправных

дураков - на Равноправной Думе, и все же не мог удержаться.

     В конце концов собрались в   дорогу.   Дедуля   настоял   на   том,   чтобы

продовольствия с собой взять.

     - Тебе не продовольствие нужно, а закуска, - поправил   его   Жилло.   -

Потому что велел ты налить себе полную флягу крепчайшего моряцкого рома, а

без закуски от него и помереть недолго.

     - Если у кого глотка непривычная, то да, - согласился   Малыш.   -   Ты,

вожак, прости - сухопутная крыса, ты в горах жил. А мы в   портовом   городе

выросли, мы и в плаванье ходили. Этот ром - еще не ром.

     - Это - не ром? - изумился   Жилло,   успевший   его   и   попробовать,   и

выплюнуть.

     - Настоящий ром в металлическую флягу наливать   нельзя,   а   только   в

стеклянную, - совершенно серьезно сказал Малыш.

     - Точно, металлическую он прожигает,   -   не   менее   серьезно   добавил

Дедуля.

      Больше вопросов Жилло уж не задавал.

     - С магией этой дело темное, - проповедовал Дедуля, пока   поднимались

по серпантину. - Конечно, то, что королевское семейство держало народ   под

чарами, очень похоже на правду. И то, что эти чары с народа слетели,   тоже

похоже на правду. Но, сдается мне, посадили мы себе на шею компанию   таких

чудотворцев, что опять ходим оболваненные. Охотно бы я поснимал   с   членов

Думы их мантии, потому как кто-то из них вполне может оказаться магом   или

колдуном.

     - И как бы ты определил, маг перед тобой или просто   старый   хрен?   -

сопя от быстрого шага, спросил Жилло.

     - Не   знаю,   на   нюх,   наверно...   От   мага   же   всякими   колдовскими

снадобьями, надо думать, пахнет. Еще я слыхал,   что   у   них   есть   большие

родинки в виде мыши, крысы или лягушки...

     - И паука, - добавил Малыш. - Если их   уколоть   иглой,   они   не   дают

крови.

     В такой вот ученой беседе добрались они до Коронного замка и вместе с

толпой просителей были впущены во двор.

     - Сейчас нас оттеснят в угол между каретным   сараем   и   лестницей,   -

шепнул Дедуля. - Стражники алебардами коридорчик выгородят, мы по   двое   в

этом коридорчике выстроимся и пойдем в галерею - ожидать. А   в   галерее...

Ох! Гляди - эшафот!

     - Плаха и две корзины... - шепнул   в   другое   ухо   Малыш.   -   Значит,

сегодня!.. Опоздали мы...

     - И ювелир опоздал... - тупо пробормотал   Жилло.   Действительно,   они

заявились в замок ни свет ли заря, чтобы пробраться вместе с бурной толпой

всевозможных   обиженных,   а   ювелир,   скорее   всего,   сейчас   еще    только

завтракать собирается. Выходит, все - зря... Выходит, все - напрасно.

     - Ты, вожак, нос не вешай, - шепотом же прикрикнул на него Дедуля.   -

Граф твой еще при голове. Мало ли что случится, пока его   досюда   доведут.

Ступай-ка ты лучше за нами потихоньку...

     Действительно - братцы-воришки уже неплохо ориентировались в Коронном

замке. Протащили они Жилло какими-то закоулками и вывели, к   великому   его

удивлению, на деревянную галерею, как раз   над   той   каменной,   где   ждали

своей очереди просители.

     - Пока вроде никто головы рубить не собирается, - сказал Малыш.   -   А

то бы уже вовсю галдели!

     - А это что значит? - и   Жилло   показал   пальцем   на   Девичью   башню.

Оттуда выводили вышивальщиц. Стражники поставили их   длинным   рядом   вдоль

перил, как раз чтобы им хорошо был виден   эшафот,   и   Жилло   заметил,   что

красавица-соколица его разлюбезная стоит особо. Пригляделся - а у нее руки

за спиной связаны, и с каждого бока - по два стражника. Смотрит она в пол,

и лицо - краше в гроб кладут.

     - Что-то сейчас начнется. Ты, вожак, погоди дергаться, вниз   мы   тебя

все равно не пустим, - хмуро прикрикнул на Жилло Дедуля. - Надо же...

     - Равноправная Дума на балкон выходит, - сообщил Малыш.

     - Вся? - нехорошим голосом спросил Жилло.   Он   хотел   видеть   в   лицо

всех, кто послал на смерть графа Иво оф Дундаг, который и всего-то хотел -

в университете учиться. Он хотел запомнить навеки эти образины до   единой.

Все вместе и каждую по отдельности.

     - Да ты что? Делать им нечего - всей командой на эшафот любоваться...

Человек пять, может, будут присутствовать, раз уж без них   нельзя   вершить

правосудие... Ошибся - шесть.

     - Сколько их всего?

     - А леший разберет! Понимаешь, Жилло, списка нам никто не   показывал.

Кое-кого, кто почаще в городе   бывает,   мы   знаем   в   лицо.   А   когда   они

торжественно идут строем в белых мантиях, тогда хрен их сосчитаешь -   все,

мерзавцы, одинаковые!

     - Этих шестерых знаешь? -   не   унимался   Жилло,   потому   что   молчать

сейчас - это было выше его сил.

     - Вон тот, впереди, который помоложе - Уго Ринуж. А в дверях   остался

стоять Исидор Талс. Во-он та старая рухлядь! Он, наверно, и сам уже забыл,

сколько ему лет.

     Жилло вспомнил - что-то этакое про Талса и лекарь говорил. Напряг   он

зрение. Да, старик стариком, волосы под парик упрятаны, как полагается,   и

мантия широченная все как есть скрывает. С пузом он или   сухой   сморчок   -

поди разбери, мантия-то поверх шитого   золотом   кафтана,   а   полы   кафтана

торчат наподобие короткой   юбки.   Одни   рукава   с   обшлагами   из   прорезей

вылезают. Одно ясно - росту этот Исидор Талс невысокого. Все сидят,   а   он

стоит - и все равно он их ненамного выше.

     Отрекомендовал Дедуля и прочих четверых. Так получалось,   что   каждый

из них уже лет шестьдесят командует   равноправным   населением.   Как   можно

столько прожить - Дедуля объяснить не мог и не пытался. Однако был в   этом

и свой резон - за долгие годы Равноправная Дума   усвоила,   что   к   чему   в

подвластном государстве, кто умный, а кто - дурак,   и   иногда   очень   даже

мудро управлялась, опираясь именно на дураков.

     А   тем   временем   двор   Коронного   замка   стал   заполняться   народом.

Очевидно, о казни объявили в   Кульдиге   -   и,   как   сообразил   Жилло,   все

бездельники, страдающие любопытством, не поленились вскарабкаться на   холм

ради бесплатного и нравоучительного развлечения.

     -   Ага,   не   то   что   бесплатного,   а   даже   полезного   в    хозяйстве

развлечения, - едко поправил его Дедуля. - При выходе   зрителям   вручаются

мешочки с булками   и   салом.   Дума   же   обещала,   что   равноправный   народ

голодным не останется! Ну, вот и держит слово.

     Толпа обжала эшафот. От высокого крыльца к   нему   вел   настил.   Вдоль

настила выстроились даже не стражники - красномундирные гвардейцы.   И   вот

двери открылись.

     Первой вывели принцессу Амору.

     Шла   она   в   обычном   коричневато-сером   платьице    вышивальщицы,    в

простеньком чепце, из-под которого выбились на лоб две легкие прядки.   Как

тогда, в башне, упрямо был сжат маленький рот. Шла уверенно, глядела прямо

перед собой - на плаху и две корзинки. Сзади ее придерживали за   связанные

руки два стражника - здоровые дядьки, на них бы пахать впору...

     За ней такие же верзилы вывели молодого   графа,   тоже   связанного,   и

поставили обоих рядом. Тот   еле   брел,   но   когда   оказался   возле   Аморы,

подтянулся, приосанился. За это Жилло его про себя похвалил. А когда хотел

сказать про графа Дедуле, оказалось, что Дедуля взял и   сгинул.   Вместе   с

Малышом. Как будто   прислонился   спиной   вон   к   той   трещине   в   стене   и

аккуратно так в нее всосался. Что затеял - уму непостижимо.   Побег   -   это

хорошо устраивать, когда узник в тюрьме. А   когда   он   уже   на   эшафоте   -

никуда с ним не побежишь.

     Однако исчезновение означало, что Дедулю осенило.   И   поди   сообрази,

честный графский слуга, что за выкрутаса пришла на ум   вору!   Жилло   и   не

пытался.

     Глашатай думский с балкона   стал   объяснять,   что   Равноправная   Дума

отнеслась к принцессе с   нежностью   и   любовью   -   сберегла   ей,   невинной

девочке,   жизнь   и   дала   возможность   трудиться   на   равных   с    обычными

девушками.   А   неблагодарная   принцесса   вдруг   громко   заявила   о    своем

происхождении, смущая подруг по мастерской. И попытка бегства впридачу, по

тайной договоренности с другим государственным преступником - вот этим Иво

из Дундага, тоже - двадцати лет от роду.   Участвовавшие   в   заговоре   лица

вовремя осознали свою ошибку и поторопились ее исправить. А   принцесса   не

осознает. И граф,   который   сперва   был   склонен   отказываться   от   своего

участия в побеге, тоже объявил, что умрет за принцессу.   Вот   такие   корни

пустила в этих аристократах истребленная по всей стране зараза!

     Выхода нет - именем   равноправного   народа,   искореняющего   все,   что

мешает в боях завоеванному равноправию, преступники приговариваются...

     А к чему приговариваются - и так ясно. Вот он,   палач   с   секирой,   в

черных кожаных   штанах,   как   пятьсот   лет   назад,   в   красном   колпаке   с

прорезями для глаз. Дивное дело   -   все,   что   при   короле   имелось,   Дума

понемногу отменила, одного палача к жизни возродила. Так что трубы   трубят

и барабаны бьют не вовремя, мешая глашатаю толком дочитать приговор, палач

вальяжно так с секирой на плече   выходит,   народ   сперва   загалдел,   потом

замер. И   услышали   все,   как   сказала   принцесса   Амора,   повернувшись   к

молодому графу.

     - Пусть я первая... прощай. И гляди, как это делается.

     Оттолкнула она стражников, что хотели вести ее   под   локотки   и   сама

быстро пошла к плахе. Но не просто пошла - с песней.

     Услышал Жилло эту мелодию - обмер. Не он ли ее сочинил в ночном лесу?

Да он же! Что за колдовство такое?..

      Принцесса отчаянно-звонким голоском запела:

              Я письмо получила и читала, смеясь,

                                      и смеялся со мной гонец!

              Собирается в битву Богоизбранный князь -

                                    возвращать себе свой венец!

              Стало небо бездонным, изумрудной - трава,

                                        опьянил аромат лесной,

              а в ушах зазвенели золотые слова:

                                 все, кто любит меня, за мной!

     Тут уж Жилло   чуть   через   перила   галереи   не   перелетел.   Не   могла

принцесса Амора знать эту песню! Ее вообще еще никто   на   свете   знать   не

мог.

     Но, пока она, встав у эшафота, переводила дух, песню   подхватили   два

мужских голоса - вроде бы из толпы...

              Мы - бойцы, мы - бастарды, мы услышали весть,

                                        мы примчимся издалека!

              Нам досталась от бабок потаенная честь

                                    королевского перстенька!..

     Тут   только   ошарашенная   Дума   замахала   рукавами    мантий,    забили

барабаны, кто-то дал знак палачу... Он схватил Амору за тонкие руки, сзади

связанные, кинул на колени перед   плахой,   но   тут   же   почему-то   от   нее

отскочил и нагнулся, изучая что-то на досках настила.

     Красавицу-соколицу стражники удержали   и   рот   ей   заткнули   -   а   то

бросилась бы с галереи на   эшафот.   А   молодой   граф   рванулся   туда   -   к

Аморе...

     - Я люблю тебя! - крикнул. - Люблю, слышишь? Люблю!

     Графу гвардеец, понятно, тоже рот   зажал.   А   принцесса   вскочила   на

ноги.

     - Ангерран, братик мой! - воскликнула. - Где ты, братик? Ангерран!..

     И тут возле плахи дощатый настил эшафота пламенем взялся!

     Отскочили палач с принцессой,   смотрят,   понять   не   могут   -   откуда

огонь? Кто умудрился? Огненный ковер вокруг   плахи,   так   и   трещит   сухое

дерево! Народ прочь от эшафота   кинулся.   Давка,   вопли,   сумятица,   конец

света!

     Жилло - тот сразу понял, чьих ручонок   шаловливых   дело.   Обещали   же

братцы-воришки что-то придумать - и придумали.   Да   еще   завопили   "Пожар!

Горим!" Тут уж не до казни. Тут уж гляди, как бы бешеная   толпа   ворота   с

собой не унесла!

     На балконе тоже какие-то бурные события   -   члены   Равноправной   Думы

откровенно друг на дружку орут, хотя слов не разобрать. Наконец   принцессу

с графом обратно в замок взяли, а глашатай перед горящим эшафотом и пустым

двором такое сказал:

     - Равноправные граждане! Всякое   преступление   заслуживает   кары.   Но

если его совершает молодая неопытная девушка, если к   нему   присоединяется

не знающий жизни юноша, они заслуживают снисхождения! И Равноправная   Дума

считает, что принцесса Амора и Иво из Дундага достаточно наказаны   страхом

и унижением перед лицом равноправного народа! Им даруется жизнь!

     Тут эшафот рушиться начал.

     - Ну, как? - спросил Жилло довольный   Дедуля,   появляясь   как   бы   из

трещины на стене. - Спиртное, оно тоже иногда пользу приносит...   Особенно

когда по сухому дереву...

     И, запрокинувшись, вытянул из горлышка пустой фляги   самую   последнюю

каплю моряцкого рома.

     - Откуда вы знаете эту песню? - вопросом же ответил Жилло.

     - Надо у Малыша спросить. Он где-то подцепил. Пугнули   мы   их?   А?   И

граф твой спасся! С тебя причитается, вожак.

     - Как это вы додумались?

     - Не мы додумались.   Древний   воровской   прием   -   поджечь,   а   потом

поживиться в суматохе. Порядочный вор всегда готов его в дело пустить. Вот

только мы его по другому случаю употребили,   -   объяснил   Дедуля.   Тут   за

спиной у Жилло отделился от стены и развеселый Малыш.

     - Ну, здорово твой граф заорал: "Я люблю тебя!" Меня   чуть   слеза   не

прошибла, - признался он.   -   Мне   бы   когда-нибудь   так   убедительно   это

проорать... Только не принцессе. Я вот одну красотку в Кульдиге видел - не

девочка, конечно, в теле, груди - во!

     Малыш показал на себе, как   возвышаются   эти   изумительные   груди,   и

Дедуля очень неодобрительно на него посмотрел - вышло, что торчат не менее

чем на фут, и достигают избраннице выше подбородка, мешая принимать пищу.

     - Малыш иногда жениться собирается, - объяснил он Жилло. -   Вот   тоже

приобретение   для   женщины!   Потерпи,   смотаемся   от    этого    равноправия

подальше, тогда женись на здоровье.

     - Ты, Малыш, откуда эту песню знаешь? Про бастардов? - спросил Жилло.

     - Я? Слушай, спроси   у   Дедули.   Это   он   однажды   приволок.   Бурчал,

бурчал, я думал - совсем умом повредился.

     - Я приволок?

     - Не я же!

     И братцы с огромным недоумением друг на дружку уставились.

     - Темное дело, - сказал Жилло. - Понимаете, ведь и ко мне эта песенка

привязалась непонятным образом. Первый куплет впервые слышу, но   второй   -

точно мой. Сперва ощущение было, будто я сам его и придумал! Я его в   лесу

подцепил, неподалеку от Полосатого мыса. Ладно,   с   песней   мы   на   досуге

разберемся. Что бы могло значить   это   помилование   с   бухты-барахты?   Так

старательно принцессу и графа под топор подводили   -   и   на   тебе!   Пожара

настолько испугались?

     - Знаешь, вожак, про песни ты хорошо рассказываешь, но   пора   бы   нам

отсюда убираться, - строго предложил Дедуля. - Гляди, все зеваки со   двора

вымелись, никаких просителей в галерее, никого постороннего.   Не   обратили

бы на нас внимания. Я, скажем, человек скромный, мне его вовсе не надо.   И

Малыша я так же воспитывал. Давай-ка сматываться!

     Опять протащили братцы Жилло закоулками   -   и   опознал   он   местность

только у замковых ворот. Причем, в довершение общего   безумства,   какая-то

ответственная личность там мешочки с булками и   салом   раздает!   Все,   как

было обещано Думой, и не   отказываться   же...   Выскочили   Жилло   и   братцы

наружу вместе с последними зрителями - а тут наемный экипаж подъезжает.

     - Ребята, держите меня! - говорит Жилло. - Пусть я съем   свою   шляпу,

если это не старый хрен ювелир!

     Прыгнул Малыш на подножку, заглянул вовнутрь, соскочил.

     - Вожак, это именно ювелир! И прибыл действительно утром! Как обещал!

     Тут с хохотом и гомоном понеслись   все   трое   вниз   по   серпантину   -

скачками, прыжками, выделывая кренделя и радуясь   до   щенячьего   визга.   А

вскоре обогнал их ювелир в наемном экипаже. Видно, Думе сейчас не до   него

было.

     Однако на мосту Жилло угомонился   и   призадумался.   Что-то   стряслось

возле эшафота такое, что казнь отменили. Не любовь же к принцессе их   всех

охомутала! Что же это такое могло быть? И не пожар - перенесли бы казнь на

другое время   и   никого   постороннего   близко   не   подпустили.   Интересную

загадку   загадала   Равноправная   Дума   графскому   слуге...   И   если    граф

помилован, то как ему велено дальше себя вести? Уносить из Кульдига   ноги?

Или оставаться здесь под присмотрим? Вот тоже морока... Даже непонятно,   у

кого об этом спросить - не у лекаря же!

     Тут Жилло почувствовал, что летит по воздуху и налетает на стенку.

     Оказалось, Малыш ущипнул особу женского рода, с которой они   как   раз

поровнялись, и получил с   размаху   по   уху.   Ручка   была   тяжелая,   парень

налетел на Дедулю, а уж тот всем своим весом - на Жилло.

     Стоит эта особа, смотрит, как трое здоровых мужчин от одного удара ее

прелестной ручки чуть кувырком не   полетели   и   как   они   друг   от   дружки

отцепляются, и корзинку на локте раскачивает.

     А была это Дениза, Дениза во всем блеске доступной   ей   роскоши   -   с

кружевами на пышной груди, с локонами, выпущенными из-под чепчика прямо до

тех соблазнительных кружев, по два локона с   каждой   стороны,   в   шелковой

накидке, которая сзади обтянула юбку, так что округлые формы сами   умоляли

- ну, ущипни!

     - Нашел к кому приставать, - сделал Дедуля внушение Малышу. - Это   же

такая ведьма, такая заноза, что в одиночку с ней   и   не   связывайся...   На

такую красотку идти нужно вчетвером, в полном вооружении, и чтобы за углом

кто-нибудь с лошадьми ждал, на всякий случай.

     - Но это же она и есть! - воскликнул Малыш, глядя вслед Денизе. - Она

тут неподалеку, на улице Медников погребок держит.   Слушай,   вожак,   а   не

пойти ли нам в тот погребок?

     - Проголодался, что ли? - поймав взгляд Дедули, спросил Жилло.   -   Ну

так я тебе скажу, что кабачок у нее не по нашему карману. Дорого берет.   Я

там   поужинал   как-то   и   позавтракал.   Очень   удивился,    когда    платить

пришлось...

     - Это не беда, - возразил Малыш, глядя мимо Жилло и   Дедули   -   туда,

где скрылась в толпе Дениза. - Кошельков на наш век в Кульдиге хватит.

     - Да не пара она тебе! - рявкнул наконец Дедуля. - Она   тебя   лет   на

десять старше, понял?

     - Ага, - согласился Малыш. - У девчонки такой пышности быть не может.

Ты, Дедуля, у нас до костей охотник. А я - нет.

     Хотел было Дедуля возразить что-нибудь этакое, совсем уж рот   раскрыл

- да передумал и рукой махнул.

     - Вот так и расти этих сопляков, - пожаловался   он   Жилло.   -   Я   его

лучше отца-матери кормил-поил, уму-разуму учил. Ремесло в руки дал!

     - Другого ремесла для вас не нашлось? - строго спросил Жилло.

     - Не нашлось, честно говорю. Ну, представь - двое мальчишек в городе,

ни родных, никого, а есть-то каждый день хочется!   Сперва   сам   наладился,

потом его учить стал... Ну,   ладно   уж,   Малыш,   пошли   на   твою   красотку

любоваться. Заодно в тишине о деле поговорим.

     - Я думаю, думаю и понять не могу, почему все-таки казнь отменили?   -

Жилло, придерживаясь за рукав Дедули, несся с ним сквозь   толпу   вслед   за

Малышом, который один с высоты своего роста и видел вдали Денизу. -   Не   в

пожаре ведь все дело!

     - В пожаре! - крикнул ему через плечо Дедуля, поспевая за длинноногим

Малышом. - Переполошились старикашки. Опять же, публика разбежалась. Казнь

- ее надо красиво проводить, а тут - одно издевательство над   палачом!   Не

под крыльцом же рубить узникам головы, там и секире-то размахнуться негде.

А плаха? Кто ее из огня, рискуя здоровьем, вытаскивать станет?

     - Стой, Малыш! - крикнул Жилло. - Мы погребок проскочили!

     - А она дальше побежала, - сообщил спереди Малыш. - Вон в тот двор!

     - Ну так надо вернуться и в погребке   ее   подождать!   -   крикнул   ему

Жилло и тут обнаружил, что с разгону все трое оказались во дворике.

     - Куда бы она могла спрятаться? - удивился Дедуля. - Малыш, ты   точно

за ведьмой гонишься! Не курицей же обернулась!

     Дворик был обыкновенный - из тех, которые выходят не   в   улицы,   а   в

переулки, тут все хозяйство большого дома расположилось. Не только куры   -

и гуси в загородке сидели, и малые дети в песке возились, и белье сохло. А

из подвального окна   старуха   выглянула   -   такая,   что   ежели   приснится,

проснешься заикой.

     То есть, из-под накрученного платка лезли жесткие, вроде ежовых   игл,

седые клочья. Нос торчал - тонкой работы   был   носик,   весь   расписной,   с

розовыми и лиловыми прожилками да пятнами, еще с бородавками   на   ноздрях.

Подбородок   выдавался   -   вполне   соответствующий   носу,   с   редкой   седой

щетиной. Но голос у старухи оказался звонкий и даже неожиданно приятный.

     - Ко мне, что ли,   пожаловали?   -   спросила   она   из   окошка.   -   Так

лестница за углом под крыльцом.   Заходите,   молодцы!   Быстро   же   вы   меня

нашли!

     - С чего ты взяла, что мы тебя ищем? - удивился Дедуля.

     - А с того, что влетели вы во дворик и озираетесь. Ищете, стало быть,

чего-то. А чего тут искать, если не меня? Я же недавно сюда перебралась, и

все мои покупатели ко мне бегать еще не приспособились.

     - Чем же ты, старая, можешь торговать?   -   заинтересовался   Малыш.   -

Разве какими приворотными зельями?

     - Так именно ими я   и   торгую!   -   обрадовалась   старуха.   -   Заходи,

голубчик! Все для тебя подберу, в ладанку уложу, заговор напишу! Заходи!

     - Этого еще недоставало! - рявкнул Дедуля. - Сейчас ему   одна   ведьма

другую ведьму привораживать начнет! Вожак, тащи его отсюда за левую   лапу,

а я - за правую! Иначе плохо это дело кончится!

     Малыш отскочил и бросился за угол.

     - С покупателем тебя, бабка! - поздравил огорошенный Жилло. - Ты ему,

смотри, дай чего попроще, чтобы   не   очень-то   присушило...   А   то   его   -

присушит, а нам - расхлебывать! И еще скажи, не пробегала   ли   через   двор

хозяйка того погребка, что здесь рядом, на   улице   Медников,   а   звать   ее

Дениза? Не знаешь такую?

     -   Как   не   знать   Денизу!   -   одобрительно   отвечает   бабка.   -   Мне

травознайка Черная   Анна   поселиться   при   ней   посоветовала.   И   стряпуха

лекарская, Маго, тоже о ней с большим   уважением   отозвалась.   Погребок   у

нее, говорит, тихий, во двор выходит, и люди ходят к ней   почтенные,   если

женщины - то из приличных семей,   при   деньгах,   не   гулены   какие-нибудь.

Прибрела я к ней - и скоренько мы   сговорились.   Сдала   она   мне   погребок

недорого, но за три месяца с меня вперед   взяла.   Умница,   красавица!   Вот

кому-то счастье досталось бы, только вовсе замуж не хочет!

     - Это почему же? - обрадовался Дедуля. - Есть у нее кто-то?

     - А потому, что умница, - таков был бабкин вывод. - Посуди сам -   она

не доела, не доспала, пока дело свое открыла, погребок ее кормит,   ей   там

хорошо. И станет она   рисковать   своим   благополучием   ради   какого-нибудь

шалопая?

     - Почему же шалопая? - неожиданно для себя обиделся Жилло. -   А   если

посватается приличный человек ее лет, ну, чуть постарше? Все-таки   женщине

трудно одной дело вести.

     - Ей - не трудно, - отрубила старая ведьма. - Ты, гляжу, сам   к   ней,

чего доброго, посватаешься. А она в   людях   разбирается.   Тебе,   голубчик,

интересно хозяином стать и денежки   к   рукам   прибрать.   А   ей   это   вовсе

неинтересно.

     - Ты, бабка, просто замечательно рассуждаешь! -   обрадовался   Дедуля,

даже на корточках к окошку присел. - Сейчас   к   тебе   мой   братец   младший

знаешь за чем явится? Чтобы ты к нему Денизу присушила! Вот ты ему   и   дай

от ворот поворот! А?

     Совсем было влез Дедуля головой в окошко, да вдруг как шарахнется - и

сел, и, сидя, от окошка отползти пытается!

     - Умишком тронулся? - чуть не   зарычал   на   него   Жилло,   но,   увидев

выпученные глаза Дедули, понял - там, у старухи, сидит что-то жуткое.

     Вскочил Дедуля, на улицу со двора пташкой вылетел, Жилло - за ним.

     - Ну? - спрашивает Жилло. - Что тебе померещилось?

     - Кот, - шепчет Дедуля. -   Котище!   Тот,   кудлатый!   Башка   -   во!   С

янтарными клыками!

     - Хорошая, однако, штука - моряцкий ром, - говорит на это Жилло. - Не

только металлическую фляжку насквозь прожигает.

     - Пойди, посмотри! Сидит там в углу и таращится!   -   все   еще   шепчет

Дедуля и Жилло подпихивает. - Сам посмотри! Башка,   лапы   -   он!..   Клыки,

главное! Ой, батюшки, Малыш туда побежал!

     - Да он там и не   поместится!   -   сопоставив   размеры   подвальчика   и

зверя, успокаивает Дедулю Жилло. - Ты вспомни, какая это зверина!

     - Да? - и тут в душу Дедуле вкрадывается какое-то сомнение.

     - Ничего он Малышу твоему не сделает, - продолжает Жилло,   хватая   на

всякий случай Дедулю в охапку. - Он нас ночью от кабана защитил?   Защитил!

Так чего он нас теперь обижать станет?

     Дедуля куда как покрепче Жилло   был.   Вырвался,   побежал   во   двор   -

искать то крыльцо, под которым - бабкина дверь. Жилло, конечно, за ним.

     Врываются - а возле нерастопленного очага на трехногом табурете Малыш

сидит, держит на коленях лохматого кота и за ухом его чешет. Причем кот   -

вполне обычного вида и размера. Может, чуть покрупнее, чем водится,   и   на

пару фунтов потяжелее.

     - Хорошая, - говорит Малыш, - хорошая, красивая кисонька!

     Кот в ответ, вытянув лапы и растопырив когти, зевает.

     И клыки у него - янтарные...

     - Брось немедленно эту нечисть!..   -   шипит   Дедуля.   -   Брось,   кому

говорю!

     Смотрит на него Малыш ясным и изумленным взглядом.

      - Чего это он,   бабушка?   -   спрашивает.   -   Кисонька   как   кисонька,

заморской породы.

     А старуха, повернувшись ко всем спиной, шарит по стенке   над   очагом,

где у нее сушеные травки развешаны.

     - Кто котишку обидит, тому не поздоровится, - отвечает она Малышу, не

глядя. - Котишка у   меня   ученый.   И   под   хвостом   у   него   многие   тайны

упрятаны.

     - Тайны у кота под хвостом?! -   Жилло   с   Дедулей,   не   сговариваясь,

попятились. Старуха, очевидно, вовсе из ума выжила. Малыш - и тот   вскочил

с табурета, кота, впрочем, не отпуская.

     - Вот именно под хвостом, - твердо сказала подозрительная   старуха   и

положила на стол несколько пучков какой-то сушеной травы. -   Вот   ты,   ты,

самый старший, иди-ка сюда. Иди, не бойся! Хочешь, я тебе одно имя назову,

которое тебе давно уже знать охота?

     Взяла она блюдце с водой, поставила   на   стол,   окно   шалью   закрыла,

зажгла зеленую свечку, кота взяла   у   Малыша,   посадила   на   стол.   Потом,

искрошив в пальцах горсть травы, кинула ее в воду и размешала палочкой.

     - Гляди в блюдце! - приказал она Жилло. - Гляди внимательно! А теперь

зови - Неда! Ну? Зови - Неда!

     И, взяв в руку кошачий хвост, провела им над блюдцем.

     Увидел Жилло комнатенку убогую,   девицу   увидел,   что,   сидя   к   нему

боком, вышивала в больших   стоячих   пяльцах.   Голова   ее   была   непокрыта,

длинная темная коса в руку толщиной сползла на пол и улеглась там кольцом,

как ручная змея.

     - Неда... - шепотом позвал Жилло.

     Обернулась красавица-соколица.

     И тут старуха кошачьим хвостом воду замутила.

     - Все, - говорит. - Этого ведь ты хотел? Будешь   теперь   умных   людей

слушать?

     А кот соскочил со стола и - в угол, мокрый хвост вылизывать.

     - Пошли отсюда, - сказал Дедуля, сдирая шаль   с   окна.   -   Нам   здесь

делать нечего.

     - Да, сейчас вам тут и впрямь делать нечего, - согласилась   бабка.   -

Привораживать Денизу я не стану. Ни к   чему   это.   Но   травку   одну   тебе,

парень, дам.   Настоишь   на   крепком   красном   вине   -   хороша   будет   раны

промывать.

     С тем и вышли Жилло с братцами-воришками из старухиного подвала.

     - Я же сам видел, как Дениза сюда забежала, -   пожаловался   Малыш.   -

Как сквозь землю провалилась.

     Тут Жилло вспомнил, что из погребка есть еще и давний   потайной   ход.

Очевидно, как раз через апартаменты старой ведьмы.

     - Под землю и провалилась, - усмехнулся он. - Пошли в   погребок,   она

давно уже там. И точно, есть захотелось. Горяченького бы чего...

     Понял он, что есть между бабкой-колдуньей и Денизой   какой-то   тайный

сговор, так что угрозы свободе Малыша тут не предвидится.

     Огибая квартал, чтобы попасть в погребок, поймал   Дедуля   за   шиворот

мальчишку-газетчика. Тот как раз бежал из печатни Коронного замка с пучком

свеженьких "Думских ведомостей". Взяли у него Жилло   с   Дедулей   сложенный

вдвое листок - и первым делом в краске вымазались.

     Была в листке приятная новость - отменялось цветное платье, в котором

до сих пор ходили   крестьяне.   Поскольку   между   ними   и   горожанами   было

равноправие   -   и   им   предписывалось   носить   штаны,   камзолы   и   кафтаны

установленного образца, которые куда как   практичнее   их   нарядов.   То   же

касалось и женщин.

     Тут Жилло с Дедулей заспорили. Жилло утверждал, что в белых штанах   и

рубахе, с белым же узорным жилетом куда удобнее пахать   и   косить,   чем   в

кафтане. Дедуля был на   стороне   Думы   -   кафтаны   установленного   образца

неяркие, но и немаркие. Серенькие, коричневые,   удобного   покроя.   Тут   он

против равноправия не возражал. Самый подходящий наряд, чтобы с украденным

кошельком в толпе затеряться.

     Представил   себе   Жилло,   как   крестьянам,   вассалам   старого   графа,

объявят полмесяца спустя эту новость, и стало ему   уныло.   Выходит,   алые,

бирюзовые, изумрудные, лиловые юбки в огонь полетят, что   ли?   И   вышивки,

которые от бабки к внучке передаются?   И   плащи   зимние,   огненно-рыжие   с

меховой оторочкой? Тоскливо это все, однако...

     Перекусили все трое в погребке. Однако Денизу почитай что и не видели

- она хозяйничала на кухне. Иногда выглядывала, правда,   присматривала   за

порядком. И видно было, что вся суета в погребке ей очень даже   нравилась.

День перевалил за середину - не сидеть же за   столом   до   ужина...   Встали

трое, расплатились, ушли.

     Следующим на очереди был ювелир. Настоял Жилло на том,   чтобы   отдать

старику всю коллекцию - тот ведь честно в Коронный замок поехал.

     Принял его ювелир, лежа в постели. Совсем от потрясений расхворался.

     - Ну, - говорит, - ну!.. Ну, не верил, что ты мне все отдашь!

     - Это ты, старый хрен, мне голову с доносом морочил и графа под топор

подставлял, - без всякой вежливости отвечает Жилло. - А теперь граф - жив,

коллекция - у тебя, каждый остался при своем. И век бы я   тебя   больше   не

видел!

     Повернулся и прочь наладился.

     - Постой! - пищит из-под перины ювелир. - Постой, говорю!   Иди   сюда,

сядь рядом. Тебя ведь Жилло зовут?

     - Жилло, - отвечает графский слуга.

     - Слушай, Жилло, ты меня сейчас на мудрую мысль навел. Я ведь кто?   Я

старый больной человек, и единственное, что мне в жизни дорого -   эта   вот

коллекция, - начинает причитать ювелир. - А я уже говорил   тебе,   что   для

нас, пожилых людей, значат произведения искусства, прекрасные   образцы,   с

создателями которых мы состязаемся...

     Послушал Жилло, послушал - так получается, что за перстень с   золотым

цветком не то что графа молодого - полк молодых графов следовало   уморить.

Потому что перстень - шедевр, а граф - молодой балбес.

     - Ты от хворости своей уже неведомо что несешь, -   буркнул   Жилло.   -

Выздоравливай, да больше мне на дороге не попадайся!

     - Да постой ты! - прямо взвыл ювелир. - Ничего ты не понял! Я же тебя

наследником сделать хочу!

     Жилло окаменел.

     - Этого еще недоставало, - отвечает. - Что же мне, на старости лет   к

тебе в ученики идти? Колечки с камушками мастерить?

     - Это не требуется. Главное - чтобы ты цену моей коллекции осознал! Я

долго искал такого человека, чтобы ее не разбазарил   бездарно,   а   сберег.

Вот, нашел! Ты же ее сбережешь, Жилло?..

     Вытянулась из-под перины старческая рука, вцепилась в   полу   кафтана,

глаза больные смотрят снизу вверх - в лицо Жилло. Ну, только что не плачет

вредный старикашка...

     - Не нужна мне твоя коллекция,   -   пытаясь   отцепить   руку,   заявляет

Жилло. - Может, тут за каждый камушек чьей-то кровью плачено? Я   же   тебя,

поганца, не первый день знаю! Предатель ты, и ничего больше.

     - Да, Жилло, ты прав, Жилло, но жизнь человеческая коротка, вот вроде

моей, а искусство вечно, и потому   на   первом   месте   должно   быть   именно

святое искусство... - принялся канючить ювелир.   -   Перед   искусством   моя

совесть чиста!

     - А провались ты в болото! - рявкнул Жилло, вырвался - и к двери.

     - Стой! - уже куда более бодрым голосом   заорал   вслед   ювелир.   -   Я

старый и больной человек, я, может, при последнем издыхании, но   я   сейчас

встану и за тобой следом поплетусь! И я буду идти за   тобой,   пока   ты   не

согласишься   стать   моим   наследником!   Только    ты    и    сумеешь    сберечь

коллекцию!.. Вот умру, таскаясь за тобой, - что ты на это скажешь? А   ведь

умру,   право,   умру!   И   коллекцию   мою   разграбят,   продадут   по    одному

перстеньку...

     - Но почему ты так решил? -   пораженный   отчаянием   ювелира,   спросил

Жилло. - С чего ты взял, что я буду беречь твою дурацкую коллекцию? Да   я,

когда в кошельке пусто будет, без всяких угрызений совести ее распродавать

начну!

     - Не начнешь, - твердо сказал ювелир. - Ты хотя бы посмотрел,   что   у

тебя такое в карманах лежало?

     - Еще чего, - пожал плечами Жилло. - Что я, девица на выданье, что ли

- побрякушками развлекаться?

     - А ты посмотри, посмотри, миленький... - и ювелир потыкал пальцем   в

сторону стола, где кучкой лежали цепи, пряжки, браслеты и прочие блестящие

штучки.

     В великом недоумении взял Жилло браслет, поднес к носу   -   и   сказал:

"Ого!"   На   центральной   пластине   того   браслета   был   тончайшим    резцом

награвирован золотой цветок, тот, что на королевском перстне.

     - Пряжку поясную погляди, там по   краю   узор   вьется,   -   посоветовал

ювелир. - Медальон открой! Там этот цветок, как живой, даже   роса   на   нем

блестит прозрачная. Ложку   тоже   разгляди   -   цветок   и   по   одну   сторону

черенка, и по другую... И обрати наконец внимание,   какая   тонкая   работа!

Теперь те мастера повывелись, которые эти цветы сделали. Один я остался...

     - Тьфу ты... - только и мог сказать Жилло.

     - Так сходишь ты за нотариусом? - спросил ювелир.

     - Видно, придется... Но, старый ты черт, если   это   новая   ловушка   -

есть кому вышибить твои хитрые мозги, когда я в подземельях замка окажусь!

     На том и порешили.

     Дедуля и Малыш,   узнав,   что   вот   так   просто   попадает   им   в   руки

ювелирова коллекция, совсем на радостях рехнулись   -   к   Жилло   целоваться

полезли. Он пробовал внушить братцам, что   обязан   сохранить   коллекцию   в

целости, даже напомнил, что ювелир пока жив, хоть и   скрипит.   Какое   там!

Сопроводили братцы Жилло к нотариусу,   сопроводили   нотариуса   с   Жилло   к

ювелиру, пробежались по окрестным улицам - нет ли где засады. А потом сели

в соседнем кабачке ждать наследника.

     Наследник же совсем умаялся   и   взмок,   отвечая   на   простые   вопросы

нотариуса. Тому непременно нужно было вписать в бумаги   фамилию   Жилло.   И

выяснилась совсем дурацкая вещь.   Жилло   знал   фамилию   дряхлого   деда,   у

которого жил - Таденав, но полагал, что был сыном его   старшей   внучки.   И

встал вопрос: если эта внучка была дочерью дедова сына и   родила   Жилло   в

девичестве, то он тоже Таденав, но если она была дочерью дедовой дочки, то

фамилия у нее может оказаться совсем другая. Жилло   обнаружил,   что   знать

ничего не знает о своей родне, да и откуда? Вырос у деда, в горах, там   же

учился травознайному делу, охотничал немного, потом приключения   начались.

Главное, не понять теперь, где все это было. И дед,   скорее   всего,   давно

помер. Вот такая дребедень...

     Кончилось тем, что ювелир уплатил нотариусу сколько-то там денег -   и

тот не стал придираться. Таденав так Таденав. Кому какое дело?

     Ошалев от долгого и   путаного   разговора,   очутился   Жилло   на   улице

наследником ювелира и опять угодил   в   объятия   братцев-воришек,   безмерно

гордых удачей вожака.

     - Пошли в погребок! - потребовал Малыш. - Это дело обмыть надобно!

     Жилло и сам понимал - это сделать необходимо. За   полчаса   и   фамилию

приобрел, и наследство. И еще - столько за   последнее   время   было   разных

похождений, что не мешало бы   расслабиться.   Пусть   за   чаркой,   пусть   за

моряцким ромом! Граф жив, принцесса жива, красавицу зовут Неда -   дела   не

так уж и плохи!

     И вот просыпается Жилло этак около полудня. В голове помойная   лохань

плещется, во рту - драгунский эскадрон ночевал. Сидит напротив Дениза, вид

у нее брезгливый и брюзгливый.

     - А дружки твои холодной водой во дворе спасаются, - говорит. -   Суют

по очереди голову в ведро. Может, тоже попробуешь?

     - Охо-хонюшки...   -   отвечает   Жилло.   -   Где   это   я?   Ой,   батюшки,

руки-ноги как не мои...

     - Хорошо бы они у тебя вовсе отвалились, - ворчит Дениза. - Не умеешь

пить - не берись.

     - Да умею я пить... -   бормочет   Жилло.   -   Мы   со   старым   графом   в

Дундаге... Мы знаешь как пили?..

     И приходит ему в голову, что ювелир прав - умирающему   человеку   надо

вовремя   завещание   составить.   Тем   более    -    владельцу    замечательной

коллекции.   И   вспоминает   он,   что   теперь   ему   есть   кому   имущество   в

наследство   оставлять!   И   опять   голова   его   шмякается   от    собственной

невыносимой тяжести на подушку - потому что Жилло понятия не имеет,   какая

могла бы быть у Виго фамилия... Словом, осталось только послать за   гробом

и могильщиком.

     - Сейчас я тебе помочь попытаюсь, -   говорит,   сжалившись,   Дениза   и

уходит. Куда? Приподнимается Жилло на локте - а он, оказывается,   у   стола

на скамье лежит. Даже до постели не дотащился...

     И входит тут   старуха   с   котом.   И   смотрит   она   на   страдальца,   а

физиономия у нее веселая.

     - Хорош,   голубчик!   -   говорит.   -   Сейчас   тебе   отвар   приготовлю,

полегчает. Впрочем, так тебе и надо. Не умеешь пить - не берись.

     Замахнулся бы на нее   Жилло   -   да   плечо   к   скамье   кто-то   гвоздем

приколотил, не отодрать.

     Ну, пока старая ведьма его отпаивала и воспитывала, Дедуля с   Малышом

тоже человеческий образ себе вернули. Сели все трое обедать - и от   сытной

еды стало им чудесно.

     Подавала служанка, а старуха тут же к   столу   примостилась,   кусок   -

себе в рот, кусок - на пол, для кота.

     - А где же Дениза? - спрашивает Малыш.

     - Она в перечную лавку побежала, - говорит   служанка.   -   У   скорняка

свадьба в доме, нам все мясное и пироги заказали, а скорняк   любит,   чтобы

во рту горело. Ну и вообще в хозяйство нужно пряностей подкупить.

      - Кое-что и у меня бы нашлось, - вставляет старуха. - В лавке   с   нее

дорого возьмут, а я бы и так дала за ее доброту. Ну, поел,   Нариан?   Поел?

Тогда - пошли.

     И удалилась - но не к выходу из погребка,   а   совсем   даже   в   другую

сторону, туда, где кухня и обе кладовки.

     Понял Жилло - она к себе в подвальчик потайным ходом вернуться хочет.

Но следом не побежал. Достаточно ему пока было знать про этот ход   самому,

а давать объяснения Дедуле с Малышом как-то не хотелось.

     К концу трапезы и Дениза пожаловала.

     - Выметайтесь, - говорит, - чтоб я вас тут сегодня больше не   видела.

Из-за вас, пьянчужек, я с утра не могла погребок открыть. Разлеглись тут!

     - У тебя же два парня здоровенных на черной работе, - напомнил Жилло.

- Вынесли бы нас на свежий воздух, во двор, под липу.

     - Стыд и срам! - отрубила Дениза.   -   Это   чтобы   из   моего   погребка

пьянчужек в бессознательном виде выносили? Да еще сразу троих?   Враги   мои

этого не дождутся! У меня приличное заведение!

     - Видно, очень ты свой погребок любишь, а, Дениза? - спросил Дедуля.

     - Вот ты такое дело заведи, а потом и спрашивай - люблю, не люблю,   -

сердито ответила она. - Погребок меня   кормит-поит,   и   не   одну   меня,   а

повариху, парней, служанок. Да и потише ты про любовь... услышат, беды   не

оберешься.

     - Тоже верно, - согласился Дедуля. - Ну, я так полагаю, надо бы нам с

Малышом прогуляться, послушать,   чего   добрые   люди   говорят.   Как   твоего

графа-то звали?

     - Иво оф Дундаг, - сказал Жилло. - Я уж не знаю - вряд ли он к лекарю

пошел бы, как вы полагаете? Может он знать, что лекарь его продал, или   не

может?

     Переглянулись Дедуля с Малышом и плечами пожали.

     - Это ты у своего графа спрашивай, - отвечает Дедуля. - Кто   я   тебе,

колдун, маг, что ли - мысли отгадывать? Я вот сейчас   побегаю   по   городу,

новости соберу. Это я могу. А ты, вожак, отлежись лучше.   Слабоват   ты   по

спиртной части. Будем впредь иметь это в виду.

     Ушли Дедуля с Малышом в   разведку.   Жилло   задремал.   И   видится   ему

Девичья башня, видится в зарешеченном окне   красавица   Неда.   И   еще   одно

окно, и там - принцесса Амора.

     - Ангерран, братик мой! - зовет Амора.

     И третье окно, и за решеткой - граф оф Дундаг.

     - Я люблю тебя, - говорит он. - Слышишь? Я тебя люблю!

     И еще одно окно, а там ювелир притулился в амбразуре.

     - В мои годы остается только высокое искусство, - шепчет. -   Рядом   с

ним все - ерунда.

     И пятое окно, там - лекарь. Молчит. Дуется.

     А Жилло как будто по наружной стене башни мухой ползает, думает - чью

решетку первой   вынимать.   Карниз   под   ногой   крошиться   стал,   кирпичина

поехала, повис Жилло на одной руке - ужас! Помогите!

     Бу-бух! Тресь!..

     Столбы какие-то деревянные... Темница низкая, без окон и дверей... Да

что же это такое?

     А это Жилло с лавки свалился и под   стол   угодил.   Правильно   сказали

старуха с Денизой - не умеешь пить, не берись.

     Вышел он во двор погребка, лекарство   Дедули   и   Малыша   употребил   -

ведро с холодной водой. Мудрое лекарство, прямо на глазах от него умнеешь.

     Пришли и братцы-воришки.

     - Удивительное дело! Весь Кульдиг в изумлении! Выпущен твой   граф   из

подземелья,   -   сказали.   -   Куда   подевался,   никто   не   знает.   А   самое

любопытное - принцессу Амору   в   городе   видели!   Ее   в   открытой   коляске

катали. Ну, ничего не понять!

     Жилло основательно почесал в   затылке.   Мудрит   чего-то   Равноправная

Дума... и не миновать идти   к   лекарю.   Если   граф   захочет   своего   слугу

отыскать - то куда он еще за этим непутевым слугой направиться может?   Где

еще о нем хоть слово скажут?

     Ну, пошли к лекарскому дому. Кинули камушком в окно. Вызвали стряпуху

Маго.

     - Да, был молодой граф, - говорит она.   -   Вещи   свои   забрал,   обоих

коней под   уздцы   взял   и   ушел.   Вот   и   все,   что   о   нем   знаю.   Они   с

господином... ох, с братцем лекарем о чем-то поспорили. Для Жилло весточки

не оставил...

     Вот так. Крутись, Жилло, в чужом городе, как знаешь!

     Дедуля с Малышом подсказали - вряд ли он далеко ушел на   ночь   глядя,

надо бы по   окрестным   кабачкам   пробежаться,   по   тем,   где   конюшни   для

проезжающих держат. Скорее всего, там молодой граф и остановился, не зная,

чего бы дальше предпринять.

     Носились они втроем, носились   -   глубокая   ночь   настала.   Городские

ворота   до   рассвета   заперли.   Стало   быть,   надо   в   погребок   к   Денизе

возвращаться.

     Идут Жилло, Дедуля и Малыш ночным городом. На улицах - не души. Самые

запойные пьяницы - и те уже лежат в полном блаженстве. Так что можно   идти

посреди узкой улочки в ряд. А на всякий случай -   ножи   у   бедра   держать.

Мало ли какое приятное знакомство ожидается?

     И точно - услышали стук башмаков. Бежит кто-то   параллельной   улицей,

спешит, а совсем вдали вроде цокот.   Переглянулись.   Поднялись   на   чье-то

высокое крыльцо. Сверху-то удобнее...

     Стук изменил   направление   -   прямо   к   ним   понесся.   И   выбежал   на

невеликую площадь человек. А за ним - огромный, чуть не с коня,   кабанище.

Тот самый!

     Пока Жилло с братцами стояли, окаменев, нагнал кабан человека, сбил с

ног, перевернул рылом на спину. Человек закричал, кабан   клыками   в   грудь

ему ударил, вспорол кафтан, выдернул клыки, второй раз нацелился...

     Видеть это было выше сил человеческих. Потеряв разумное   соображение,

соскочил Жилло с крыльца, бросился сверху на кабана, ударил ножом - а   нож

от жесткой щетины отскочил. Дернулся кабан в сторону -   и   на   другой   нож

налетел. Третий его сзади достал.   Это   Дедуля   всем   весом   навалился   на

рукоять - и пробил-таки дубленую шкуру! А ножичек - почти   в   фут   длиной,

серьезный ножичек, прямо посмотреть на него приятно.

     Взревел кабан дурным воем. Стряхнув в себя братцев-воришек   и   Жилло,

отскочил. Дедуля еле умудрился нож спасти - не оставлять же его в кабаньем

боку! Хлынула черная кровь.

     И опять - стоят трое человек с ножами, а напротив   -   бешеная   тварь,

мерзкий вонючий оборотень. И помочь   некому   -   далеко   старуха   со   своим

диковинным котом.

     - Нариана бы сюда! - воскликнул Малыш. - Нариан! Кисонька! Сюда,   мой

маленький! Сюда, котище мое драгоценное!

     При одном имени клыкастого   котишки   попятился   кабан.   Что-то   между

ними, видно, было нехорошее. Попятился, задом на каменную   тумбу   налетел,

тумба накренилась. И, теряя кровь, понесся прочь...

     - Ну, спасибо кисоньке, - сказал,   вытирая   о   замшелую   стенку   нож,

Дедуля. - Впервые вижу, чтобы от котов польза была.

     - А ты уверен, что это - кот? - резонно спросил Жилло.   -   Тоже   ведь

оборотень!

     И подошел к спасенному, нагнулся над ним. И узнал его.

     Это был моряк Мак. Он лежал без сознания, с грудью, вспоротой клыками

кабана. Жилло прикоснулся - и отдернул руку, ощутив кровь.

     - К старухе! - немедленно решил Дедуля. - Она перевяжет. Не к   лекарю

же думскому, в самом деле!

     Посадили Мака на сложенные в узел руки, понесли. Впереди - Малыш,   он

самый высокий, ему в паре несподручно. За   ним   -   Жилло   с   Дедулей,   они

примерно   одного   роста,   вот   и   тащат   раненого.   Так   и   добрались    до

старухиного подвальчика.

     Двор оказался закрыт. То есть, хоть лбом колотись - никто отворять не

выйдет. Как быть?

     - Придется Денизу будить, - сказал Жилло.   -   Она   откроет.   Мало   ли

какой денежный гость пожаловал? Она своей наживы не упустит.

     - А чем нам Дениза помочь   может?   -   спросил   Малыш.   -   Она   же   не

знахарка.

     - Увидишь, - пообещал Жилло.

     И давно уж он не видывал такой недовольной женщины, как   поднятая   из

постели Дениза. Только-только работников   спать   отпустила,   только-только

сама прибралась да улеглась - здравствуйте!

     Однако, увидев раненого, Дениза   сразу   сменила   гнев   на   милость   -

постелила для него на лавке старую простыню, велела раздеть,   сама   где-то

между кладовок скрылась. Жилло так и понял, что потайным ходом   за   старой

ведьмой отправилась.

     Расстегнули они с Малышом кафтан на Маке, кое-как стянули - сверточек

на пол вывалился. Подобрал его Дедуля, развернул - а это вишневого бархата

кусок с семью углами по краю, с тремя золотыми розами. И   распорот   острым

клыком.

     - Вот в чем кабанище клыками застрял, - сообразил   Дедуля.   -   Гляди,

Жилло, эта вот штуковина твоему дружку жизнь, может быть, спасла!

     Развернул Жилло бархат.

     - Очень мне это все не нравится, - говорит. - Ведь Мак не просто   так

ночью по городу слонялся. Его капитан Шмель ко мне послал. Это   же   -   мое

имущество, ребята! Что могло случиться? Ума не   приложу!   В   беду   капитан

попал, что ли?

     - Он тебе знак подает, - отвечает Дедуля. - Но   только   Мак   и   может

объяснить, что это за знак такой. Где треклятая старуха застряла?!

     - А вот я тебя, красавец мой, за такие слова на табуреточку усажу - и

просидишь   ты   на   ней   сутки,   как   приклеенный,   -   пообещала,   внезапно

появляясь, старуха. - Я умею! Ну, кого там свиньи покусали?

     - Какие свиньи, бабка! - воскликнул Жилло. - Кабан вот такого   роста!

Представляешь, ночью по городу кабан шастает и на людей нападает!   Я   ведь

его во второй уже раз вижу.

     - Во второй раз, говоришь? - спрашивает ехидная старуха. - Здоров   же

ты пить, голубчик. Я удивляюсь, что ты   вчера   только   одного   кабана   вот

такого роста увидел, а не целое стадо.

     - Знаешь что, бабушка? - и Жилло оттянул ее   в   сторонку.   -   Ты   про

кабана у своего милого котика Нариана спроси. Сдается   мне,   что   он   тебе

человеческим голосом куда больше моего расскажет.

     - Что может мой котик знать о кабанах? - удивляется ведьма.   -   Сидит

себе дома, ест, спит да мурлычет.

     - А почему тогда, стоило Малышу позвать "Нариан!", кабанище деру дал?

- тихонечко спрашивает Жилло. -   Совпадение?   Котик-то   у   тебя,   бабушка,

приметный. Шуба черная лохматая, клыки янтарные. А я целого тигра вороного

ночью видел. Тоже лохматый и тоже с янтарными клыками. Так что   не   морочь

мне голову, старая карга, а лучше раненым займись!

     Усмехнулась старуха.

     - Сердит ты, как я погляжу, Жилло, - говорит. - Ну да   ладно.   Насчет

кота как-нибудь потом все объясню. И пора бы нам познакомиться. Зовут меня

тетка Тиберия. Вот так и обращайся. Не   то   тебе   Нариан   больше   Неду   не

покажет.

     И заткнулся Жилло.

     Выложила старуха на   стол   свои   знахарские   припасы   -   и   сверточек

вишневого бархата обнаружила. В складке золотой цветок притаился.   Подняла

старуха глаза на Жилло - и был в этих глазах веселый вопрос. Жилло его как

будто ушами услышал.

     - Да понимаешь ли ты, сынок, что это такое? -   спросили   глаза.   -   И

чувствуешь ли ты, что этой бархатной штуке радоваться надо?

     И сразу же отвернулась тетка Тиберия, взяв   со   стола,   что   надо,   и

раненым занялась. Мало ли что там на столе разбросано? Не ее, мол, дело.

     Дедуля Жилло в сторонку оттянул.

     - Слушай, вожак, что бы это значило? Дениза эту ведьму, не выходя   из

погребка, привела!

     - Просто у погребка есть еще один выход - в тот   дворик,   -   объяснил

Жилло. - Похоже, что старухин подвал - тот самый выход и есть. При   случае

очень даже удобно.

     - Да мы с Малышом тоже так подумали.

      Старая ведьма перевязала Мака, настоем снотворным его   попотчевала   и

велела мужчинам отнести его к ней в подвальчик. Там, мол, она сможет ночью

к нему   вставать   и   повязку   бальзамом   смачивать.   Оказалось,   правильно

догадался Жилло. И   намучились   же   Дедуля   с   Малышом,   протаскивая   Мака

потайным ходом! Главное, лишний раз его не пошевели - стонет!

     Уложив моряка на свою постель, выпроводила тетка Тиберия всех   троих.

Обещала утром, когда Мак придет в себя, немедленно позвать. Вернулись   они

в погребок и сели втроем за длинный стол.

     Обычно за тем столом человек двадцать помещались, да еще три   столика

поменьше стояло под окошками, которые едва светились впритык к потолку.   И

редко когда пустовали тяжелые табуреты и   скамьи   у   столов.   Дело   Дениза

наладила бойкое, к ней иногда и из Коронного замка за пирогами и паштетами

присылали. Потому сейчас и было Жилло странно смотреть на пустой погребок,

освещаемый единственным подсвечником.

     Лежал на непокрытом столе тот загадочный   вишневый   бархат.   И   вышла

откуда-то из глубин погребка Дениза, все   еще   в   ночной   сорочке   и   шали

поверх нее. Волосы аккуратно подобраны под ночной чепец, на ногах туфельки

без задников   с   большими   помпонами   -   ну,   аппетитный   кусочек.   Малыш,

понятно, сразу к ней подвинулся.

     Оказалось, Дениза нитку нужного цвета с иголкой принесла.

     - Надо бы эту штуку зашить, - сказала. - Как обещала. Потом я на   ней

кровь холодной водой быстренько замою. Благо пятна небольшие.

     Удивился Жилло - кто этих женщин поймет? Человека иногда за   человека

не считают, но красивую тряпицу уважают в любых условиях.

     Освободил Дедуля место   на   скамейке,   подсвечник   поближе   подвинул.

Дениза растянула в руках вишневый бархат,   нашла   самую   крупную   прореху,

задевшую даже золотые цветы.

     - Если   сразу   же   не   схватить   края,   золотая   нить   посыплется,   -

объяснила она. И склонилась над рукодельем, мелко-мелко   делая   незаметные

стежки.

     Дениза трудится, молчит. Жилло на нее смотрит.   Дедуля   стол   пальцем

колупает. Малыш песенку мычит - и начал он с чего-то знакомого, вроде бы с

"В саду боярышник расцвел",   а   домычался   до   того   загадочного   куплета,

который они с братцем неизвестно где подцепили.

     Дениза вдруг пропела:

              Если честь прорастает сквозь ночные века,

                                значит, стоит на свете жить...

              Я скроЮ орифламму, раздобуду шелка

                                    и усядусь прилежно шить...

     Замерли трое мужчин, ждут - что дальше?

     Негромкий звонкий   голос,   казалось   бы,   без   ведома   занятой   делом

хозяйки, вывел:

              Мы - бойцы, мы - бастарды, мы услышали весть,

                                        мы примчимся издалека!

               Нам досталась от бабок потаенная честь

                                    королевского перстенька!..

     - Ну, ну?.. - выдохнул Жилло.

     Ему отвечал ему голос Денизы, а отведенная в сторону иголка чудом

миновала глаз:

              Это властное тело и надменная бровь,

                                  и повадка - господень дар...

              Собирается вместе королевская кровь,

                                   как заметила Жанна д'Арк...

     Жилло и Дедуля переглянулись. Что еще за Жанна вплелась в   их   песню?

Приложив к губам палец, Дедуля бесшумно скользнул на пол и оказался у   ног

Денизы. Просунув голову между ее коленями и рукодельем, он глядел   на   нее

снизу вверх, а она и не замечала.

     - Что это такое было, Дениза? - очень тихо спросил Дедуля.

     - Песня, - как бы в полусне, отвечала Дениза. А ловкие пальцы втыкали

иглу с одной стороны орифламмы, доставали с другой,   и   бархат   срастался,

рана исцелялась, цветок на глазах воскресал.

     - О чем эта песня? О чем она, Дениза? Скажи мне...

     - О королевской крови...

     - А орифламма?

     - Орифламма - святое знамя...

     - Ты шьешь святое знамя, Дениза?

     - Я шью орифламму...

     И она опять запела:

              Собирается вместе, и течет напрямик,

                                     и с утесов, и с кораблей,

              и возводит на троны их законных владык -

                                    наших братьев и королей!..

     - Как это - с утесов и с кораблей? Это   что   же   получается   -   целый

поток крови? - задал еще один вопрос Жилло.

     - Недосуг заводить мне разговоры, дружок, кони бесятся за   стеной,   -

уже не   отвечая,   вывел   слова   голос   Денизы.   -   Орифламма   дошита,   вот

последний стежок... Все, кто любит меня, за мной!..

     Опять переглянулись мужчины, опять уставились на Денизу   в   ожидании.

Но песня, очевидно, этим и кончилась.

     - Дениза, Дениза, а кто это - Жанна? - спросил Дедуля.

     - Какая Жанна? - удивилась Дениза и теперь   только   заметила   мужскую

физиономию почти на своих коленях. - Ну-ка, встань, тоже место себе нашел!

Может, ты тут заснуть собрался?

     Поскольку Дедуля не   торопился,