Книго

                         Далия ТРУСКИНОВСКАЯ

                         НЕСУСВЕТНЫЙ ЭСКАДРОН

                         Историческая сказка

                    Глава первая, о мудрой невесте

    "Солнце к ночи клонится, лес колышет ветками, пастухи  с  собой  в

ночное взяли кокле золотое..."

    Солнце действительно давно уже скрылось за  лесом,  но  вот  ветки

деревьев даже не колыхнулись при этом, а что касается золотого кокле -

так было у пастухов обычное, деревянное, на котором  еще  и  струн  не

хватало. Да и кто бы дал им в ночное стоящую вещь? Родители  позволили

взять чего попроще -  старые  наплечные  цветные  накидки-виллайне  со

свалявшейся бахромой, что ткут из шерсти, и серые накидки-снатене,  на

которые идет лен. Да еще строго наказали - не стелить слишком близко к

костру. Впрочем, петь про золотое кокле не возбранялось.

    "Дай, отец, коня седого и купи кафтан мне серый, чтобы я  туманным

утром был, как сокол на лету..."

    Отца проси не проси - новый кафтан обещан только  к  свадьбе.  Что

касается коня - какого сам вырастишь из неуклюжего жеребенка, на таком

и поедешь за невестой. Но петь, опять же, не возбраняется!

    А соседские ребята ленятся  скакать  в  ночное  -  кони  у  пустой

кормушки отжевали хвост друг дружке!

    Это уже девушки проказничают.  Отец  ворчит  всерьез,  если  дочка

увяжется за парнями в ночное, а мать если  и  ругнет,  то  без  особой

злости - потому что ночное немало парочек сосватало. Жаль, не  у  всех

до венца дело дошло.

    Так что  пасутся  кони,  медленно  переступая,  выискивая  мягкими

губами травинку подушистее, и доносится из-за леска озорная песня.

    За пшеничным же полем, там, где оставлен паровой  клин,  крепнущий

мальчишеский голос вывел совсем другое - я коня привязывал у  цветущей

яблоньки, и осыпан мой конь яблоневым цветом... Тут все  и  примолкло.

Лишь по траве неслышный шелест пробежал -  как  будто  добрый  мужичок

Усинь, покровитель всех крестьянских лошадей и  пчел,  обходя  дозором

ночные луга, прокрался поближе - послушать.

    Видно, смутила певца эта неожиданная тишина, он собрался с духом и

дурашливым голосом жалостливо затянул - ах ты, чертов соловей,  что  ж

так сладко распевал, как заслушался я песен - вороного потерял!..

    И стайка молодежи у  костра  дружно  расхохоталась  -  не  столько

простенькой песне, сколько актерскому таланту исполнителя.

    Так и перелетали песни от костра  к  костру,  и  тренькали  струны

кокле, и вдруг кто-то, вглядевшись в темноту, крикнул:

    - Мач! Беги за гнедыми! Уйдут в господские овсы - потом всю  жизнь

не расплатишься!

    От костра немедленно поднялся  невысокий,  ладный,  крепко  сбитый

парень и заспешил, и растаял в  темноте.  А  на  освободившееся  место

присела в обнимку парочка, только что вернувшаяся с опушки.  Очевидно,

этих двоих ночное уже сосватало.

    Неизвестно, где и как искал гнедых их совсем еще  юный  хозяин,  и

помог ли ему добрый мужичок Усинь, но некоторое  время  спустя  парень

оказался на той же опушке, довольно  далеко  от  костра.  С  ним  была

девушка. Они медленно шли к старому, в  три  обхвата  дубу,  и  пальцы

парня как бы невзначай ловили руку девушки, а она слегка отстранялась,

но вовсе этих прикосновений не избегала.

    Сто лет назад, когда по Курземе прогулялась чума  и  многие  места

подчистую  вымерли,  было  сюда  завезено  немало  крещеных  татарских

ребятишек с тем, чтобы,  когда  вырастут,  переженить  их  с  местными

жителями.  Чего-чего,  а  татарской  малышни  у  русского  царя   было

предостаточно - охотно поделился с герцогом Курляндским.

    Старухи,  подумав,  сказали  бы  точно   -   какая   из   прабабок

позаботилась  о  черных  тонких   бровях   этой   высокой   и   тонкой

красавицы-правнучки,  о  нездешнем  разрезе  карих  глаз.  Но   другая

прабабка, пощаженная чумой, завещала девушке  длинные  темные  косы  с

ореховым отливом, и нежный румянец, и белизну лица. Откуда же  у  нее,

батрачки, взялись совсем господские руки, с овальными ногтями, хоть  и

грязноватыми, да зато почти не попорченными  полевой  работой?  Откуда

научилась она легкой полуулыбке и умному обращению с господами?  Этого

даже бабки сказать не могли бы. Странные сюрпризы преподносит человеку

его собственная кровь, странные...

    Рядом с ней - а одень ее в городское платье, и не отличить  бы  от

баронской  дочки,  ее  друг  выглядел   совсем   простым   деревенским

парнишкой. И не потому, что был он босиком, а она - в аккуратных, хоть

и стареньких постолах. Не потому даже, что одет был хуже -  и  она  не

блистала нарядом, а их украшений была на ней  лишь  крошечная  круглая

сакта, скреплявшая  ворот  рубашки.  А  просто  таким  он  уродился  -

невысоким, крепеньким, с лицом на первый взгляд, может, и простоватым,

но лишь на первый...

    Под дубом девушка остановилась, запрокинула голову, вглядываясь  в

высокую многоярусную крону, и вдруг подкинула  ввысь  свой  ромашковый

привядший венок. Венок, не  застряв  в  ветвях,  шлепнулся  на  траву,

парень поднял его и вернул подруге.

    - Янова ночь давно прошла, - сказал он, - что же теперь-то гадать?

Все одно у тебя получилось - не выйдешь ты замуж в этом  году.  И  тем

лучше - приданое у тебя все равно еще не готово, ни одеяла сотканы, ни

варежки связаны. Знаешь что?... Брось-ка еще!

    - А я и не спешу замуж! - гордо ответила она, вовсе не  удивившись

неожиданному предложению. - Зачем же еще кидать?

    - Чтобы в будущем году сбылось.

    - Нет, не стану. Да и не за кого мне тут выходить.

    При этом она покосилась на парня - загадочно, с прищуром,  да  еще

сверху вниз.

    - Иди за меня, Кача, раз никого получше нет, - очень просто сказал

тот. - Мы хорошо заживем, вот увидишь.  Мать  тебя  полюбит.  Наряжать

тебя буду... И  Бог  с  тем  приданым!  Обойдутся  наши  поезжане  без

варежек!

    - Без варежек нельзя, люди засмеют! - торопливо ответила  Кача,  и

вдруг сообразила, о чем это она толкует. Смутилась девушка и метнулась

было прочь, но парень загородил ей дорогу, да еще и за плечи  удержал.

А руки у него были каменные, не по росту и по годам крепкие руки.  Так

и остались они  стоять,  потупившись,  а  издали  совершенно  некстати

залетела  песня  -  кто-то  весело  требовал,  чтобы  спящая   невеста

проснулась, обулась и прибежала к нему, к жениху, в ночное.  Вместе  с

песней прилетел от костра горьковатый дымок.

    - Не пойду я за тебя, - сказала Кача, - сам знаешь, что не  пойду.

Какой ты мне жених? Третий отцовский сын! Дождись сперва, пока старшие

братья удачно женятся.

    Но на самом деле она имела  в  виду  совсем  другое  -  ты  сперва

объясни своей сердитой матушке, почему решил на мне жениться!  А  если

она на радостях не открутит тебе, глупому, ухо или не треснет по спине

вилами, тогла и говори про сватовство...

    - Мои умные братья и впрямь удачно женятся, - усмехнулся парень. -

Говорят, на днях хромая мельничиха Дарта, что троих  мужей  схоронила,

по четвертому поминки справила.

    - Врешь!.. - так и ахнула Кача.

    - Правда, левый глаз у  прекрасной  мельничихи  смотрит  вправо  и

вверх, а правый - влево и вниз, да денежки она  за  версту  видит,  не

ошибется, и на кривых своих ножках до них быстрее жеребца  добежит,  -

продолжал третий отцовский сын, не больно заботясь о  правдоподобии  и

не отметая упрека во вранье. - Да еще поговаривают, что  у  прекрасной

мельничихи две внучки на выданье, но только я  не  верю  -  Дарте  лет

пятьдесят, не больше, откуда ж тут взрослым внучкам взяться?  Она  еще

красотка в самой поре, да и мельнице не пропадать же без хозяина!  Вот

я и боюсь, как бы мои умные братцы из-за  этой  ненаглядной  Дарты  не

передрались...

    - И  правду  говорят,  что  третий  сын  у  отца  часто  неудачным

получается! - рассердилась девушка. - Зубоскалишь, зубоскалишь, а  что

толку? Твои братья, хотя и попроще тебя, почтенными людьми станут... и

женятся, между прочим, удачно, им любая мать дочку отдаст! А про  тебя

так до смерти и будут говорить - этот шальной Мачатынь! Какой Мачатынь

- а тот самый, что со всеми бродячими собаками целуется, тот, за  кого

ни одна девушка, ни одна вдова не пошла, потому что он до седых  волос

воробьев в кармане носит! Вот уж действительно -  велика  честь  пойти

замуж за шалопая...

    Мач вздохнул - действительно,  какой  только  живности  у  него  в

карманах не перебывало, вот и теперь там притих  лягушонок,  пойманный

заранее с похвальной целью развеселить Качу. Но парень живо взял  себя

в руки - кто же это сватается ночью да с постной физиономией?

    Покачав головой, как оно и полагается при получении  нагоняя,  Мач

вдруг так усмехнулся, что при дневном свете всякому и всякой стало  бы

ясно - это сокровище не так просто довести до тоски.

    - А придется, - уверенно заявил он, - потому что другой тебя  так,

как я, любить не станет. Или  ты  ждешь,  пока  сын  господина  барона

приедет из Германии, чтобы жениться на тебе?

    Баронский сын-студиозус пропадал в  университете  какого-то  Богом

позабытого городка уже по меньшей мере лет десять,  и  о  родном  доме

вспоминал лишь тогда, когда привозился  ему  положенный  от  родителей

немалый полугодовой пенсион.

    - А хоть бы и так! - отрубила Кача, голосом  и  всем  видом  давая

понять, что уж лучше непутевый студиозус. - Разве не бывало, что умная

девушка за богача  замуж  выходила?  Если  толково  себя  повести,  да

матушка Лайма красотой не обделила... Не помирать же мне в  батрачках!

Или я лучшей доли не стою?

    - Во времена герцога Екаба, может, и  выходили  умные  девушки  за

богачей, - насмешливо охладил ее пыл Мач. - А теперь богачи  почему-то

и жен богатых ищут. Наверно, потому, что деньги к деньгам идут.

    - Вот у господина барона пять дочек, денег у  них  немало,  а  ума

что-то не видно, - возразила девушка. - Только и знают, что гулять  по

парку и платья менять. А богатому человеку, между прочим,  умная  жена

нужна, чтобы в хозяйстве порядок был,  чтобы  батраки  без  работы  не

бродили, чтобы и клети полные,  и  сундуки,  и  гостей  принять,  и  в

церковь с честью поехать...

    - Так я подарю тебе серебряную сакту с решето величиной, чтобы  по

блеску тебя богатый жених издали разглядел, так уж и быть, -  пообещал

Мач. - А ум - он ведь в голове тихо сидит, его разглядеть непросто.

    - Значит, господин пастор назвал меня умной девицей, а ты  в  моем

уме сомневаешься? - возмутилась  Кача.  -  Господин  пастор  мне  даже

сказал, что такую умницу охотно взял бы в экономки, что бы там люди ни

сплетничали! Правда, кофе я варить не  умею,  и  эти  самые  хлебцы  с

булочками печь... Но ведь научусь! А ты? Да что с тобой говорить! Кто,

как не я, все твои загадки разгадал?

    - Невелика  честь  для  порядочной  девушки  -  стать   пасторской

экономкой! - сурово отвечал Мач,  прекрасно  понимая  подлинный  смысл

комплиментов пастора. - А загадки  я  новые  узнал,  ты  их  вовек  не

разгадаешь.

    - Новые? - девушка заинтересовалась. Щегольнуть хорошей загадкой -

это было полегче, чем щегольнуть сложным узором вышивки, хотя и то,  и

другое служило сельской девице  как  бы  аттестатом  развитого  ума  и

сообразительности.

    - Одной рукой сено косит, другой - сразу к стогу  носит,  -  сразу

перешел к делу Мач.

    - Чепуха! Это - овцу стригут и шерсть в кучу складывают. Дальше!

    - Какому господину деревья кланяются?

    Кача призадумалась, но скоро сообразила:

    - Ветру, братец!

    - Хорошо... А это что такое: в одну дырку влез, в три  вылез...  -

Мач сделал выразительную паузу и завершил торжествующе: -  ...  а  все

равно внутри остался!

    - А это ты, Мач, - незамедлительно отвечала Кача, сделала такую же

паузу и выпалила: - в новой рубашке!

    - Почему - в новой? - спросил озадаченный парень.

    - Потому что в старой у тебя, братец, не три дыры, а трижды три! И

я их тебе зашивать не собираюсь. Теперь ты разгадывай. За  кем  всегда

остается последнее слово?

    Мач усердно принялся думать. Он чесал в затылке,  хмыкал,  пожимал

плечами, раз пять уже открывал было рот, но замирал и разводил  руками

в  горестном  недоумении.  Кача   прямо   извелась,   глядя   на   это

представление.

    - Ну, Мач, ну, братец? Это уж совсем просто! Ну?

    - Ну?..

    - Эхо! - не выдержала она.

    - Ах ты нечистый - эхо, что за несчастье,  и  надо  же  -  эхо!  -

запричитал Мач, явно кого-то передразнивая. -  Эхо!  А  я-то  думал  -

жена!

    И оба расхохотались, а потом  заговорили  наперебой,  окончательно

забыв обо всех на свете гнедых:

    - А это - два кота, четыре хвоста?

    - Постолы с завязками! А это - ноги есть, а не бежит?

    - И не стыдно тебе? Штаны! А это -  одну  борону  пятью  лошадками

тяну?

    - Мой старый гребень!

    - А что так редко боронишь? Лошадки ослабли?

    Задавая свои коварные  вопросы,  Кача  придвигалась  все  ближе  к

парню, и на вопрос  о  лошадках  он  ответил  единственным  пристойным

мужчине образом - обнял ее так сильно, что и не пошевелиться,  и  стал

целовать в щеки, не больно расстраиваясь из-за того, что  губ  девушка

не давала.

    Ночь хоть и летняя, хоть и короткая, а времени на все хватит.  Кто

же норовит нахлебаться горячей каши - тот обожжет и губы, и глотку,  и

все то, что у человека  в  животе  с  этой  кашей  соприкоснется.  Эту

мудрость преподали Мачу и родная мама, и сама жизнь, причем усвоил  он

ее не отходя от стола.

    - Нет, Мачатынь, нет... - прошептала наконец Кача. - Ты со мной не

справишься...

    - Когда-нибудь справлюсь, - уверенно пообещал Мач.  -  Ты  подумай

сама - какое дело богачам до твоего острого язычка? Кто  тебя  слушать

станет? Им от тебя одно нужно - чтобы коровы были вовремя  подоены  да

мухи в молоке не плавали. А вот мне как раз  умная  жена  требуется  -

чтобы я поменьше глупостей делал.

    - Нет, Мачатынь, нет, - упрямо твердила Кача. - Нет, не хочу я всю

жизнь коров доить...

    - А чего же ты хочешь? - изумился парень. - И как же это  -  чтобы

коров не доить?

    - Даже если примут меня твои родители, даже если любишь ты меня не

на шутку, но менять один грязный хлев да навозные вилы на другой такой

же хлев и другие такие же вилы - не стоит.

    Мач онемел.

    Но, невзирая  на  крайнюю  молодость,  парень  понял  -  попрекать

девушку зазнайством и обещать ей  медный  кофейник  господина  пастора

незачем. Все девушки, отбиваясь от чересчур настойчивых  рук,  говорят

примерно одно и то же - и куда только пропадает их спесь осенью, когда

женихи издалека приезжают свататься?

    Поэтому Мач отпустил свою красавицу. И она, разумеется,  не  стала

убегать. Когда еще будет та осень,  когда  еще  явятся  те  женихи,  а

сейчас все-таки теплое лето. Если не сейчас, в ночном, - то  когда  же

целоваться с парнями?

    - А помнишь, как мы в Янову ночь цветок папоротника  искали?  Там,

за малинником? - спросил он. - Я потом понял, почему мы его не нашли.

    - Почему?

    - Если где папоротник цветет - так возле священных камней. Там,  с

краю, он густо-густо вырос.

    - Иди ты! - даже рассердилась Кача. - Я туда и днем ходить боюсь!

    - А разве ты с Гретой не собирала там землянику?

    - Нет, конечно! Туда только змеиные старухи ходят.

    - Вот именно потому там и должен был расцвести папоротник.  Потому

что туда все боятся заглянуть, - сделал Мач весьма разумный  вывод.  -

Посуди сама - в других  местах,  где  все  истоптано,  он  не  цветет.

Значит, выбирает тихое местечко.

    - Пойдем-ка отсюда... - вдруг испуганно прошептала Кача, и  парень

сообразил - ведь эти самые валуны, давними  предками  поставленные  на

дыбы да в круг, совсем  поблизости.  Поэтому  он  о  них  и  вспомнил.

Поэтому и Кача испугалась. Да еще господин пастор говорил недавно, что

раньше на этих камнях неразумные латыши-язычники кровавые жертвы черту

приносили... Насчет черта Мач не был  уверен,  но  лежавший  посередке

неровного круга плоский  камень  с  углублением  наводил  на  какие-то

языческие мысли. Мач не побоялся прийти туда  в  одиночку  -  и  долго

простоял у камня, размышляя о предках.

    - Пойдем, - согласился он. - Я тебя к  твоим  отведу,  если  ты  к

нашему костру не хочешь.

    Они пошли вдоль опушки, где густо росли папоротники.

    - Смотри... - Мач, приобняв Качу, мотнул подбородком, указывая  ее

взгляду направление.

    Кача мгновенно присела за куст, заставив  и  парня  опуститься  на

корточки.  Таким   образом,   касаясь   руками   земли,   они   вдвоем

проскользнули поглубже в  лес  вслед  за  обнявшейся  парочкой.  Можно

сказать, сопроводили ту парочку прямо к месту грехопадения.

    - Все ясно, Анна из Закюмуйжи и длинный  Бертулис,  -  безошибочно

определила Кача, хотя из  кустов  доносилось  лишь  сопение.  -  Тоже,

наверно, про цветок папоротника вспомнили. Так я и думала...

    - Какое тебе дело до Бертулиса? - удивился Мач. -  Он  же  не  сын

господина барона и не внук господина пастора. Он тебе еще меньше,  чем

я, подходит - он же у отца четвертый сын!

    - При чем тут это? Я за Анну радуюсь - дождалась-таки жениха. Хоть

и четвертый сын, а для нее - находка, - с ехидством, достойным змеиной

старухи, объяснила Кача. - Ей, бедняжке, конюхи из  усадьбы  всю  юбку

оборвали. А замуж-то не берут...

    Мачатынь, не размыкая объятия, повел было Качу  дальше,  но  вдруг

оба остановились как вкопанные.

    Что-то меж причудливо вырезанных листьев внезапно  засветилось,  и

обозначились за их зубчатыми сквозными силуэтами вроде  как  очертания

светящегося шара.

    Был этот шар с человеческую голову  величиной.  Свет  он  испускал

хотя достаточно яркий, но не слепящий, так что можно  было  разглядеть

вьющиеся по его поверхности розовые, рыжие и золотые язычки.

    - Цветок папоротника! - опомнившись, радостно  воскликнул  Мач  и,

отпустив Качу,  ринулся  к  шару  сквозь  кусты.  Но  тут  уж  девушка

вцепилась ему в рукав.

    - Не ходи! Это болотные черти заманивают!

    Мач застыл в нерешительности - а если и впрямь? Да, скорее  всего,

никакой это не цветок, потому что  Янова  ночь  давно  миновала,  а  в

другое время ему цвести не положено. Но если - он?  Ведь  если  просто

подойти и посмотреть - вреда не будет?..

    Парень вывернулся, чуть не оставив рукав у Качи, устремился было к

шару, но тут шар вдруг налился багровым цветом, да  так  сердито,  что

всякому стало бы ясно - предупреждает, чтобы  зря  не  трогали.  После

чего в лицо Мачу ударил жар, мгновенно обвил тело огненной  змеей,  от

шеи к пяткам, и улетучился...

    Когда парень, отскочив назад и ощупав лицо, раскрыл глаза, шара не

было. Не было и Качи.

    Тут-то Мачатыню и стало крепко не по себе...

    Девушка исчезла, не вскрикнув, не хрустнув веткой,  не  прошуршав,

не подав ни единого звука или знака.

    - Кача! Кача... - нерешительно позвал Мач. И  никакого  ответа  не

услышал.

    Служанки из баронского имения рассказывали, что  барышни,  бывает,

падают и лежат без  движения  -  придурь  у  них  такая.  Тогда  нужно

хлопотать  вокруг,  подносить  к  носу  флакончик  с  вонючей   солью,

растирать бедняжке руки и виски, можно даже водой побрызгать. Конечно,

Кача могла с перепугу вот так же грохнуться замертво. Но тогда  она  и

лежала бы тут же, поблизости, в трех шагах от погнавшегося за огненным

шаром Мача.

    На  всякий  случай  Мач  пошарил  впотьмах  по  кустам.   Никакого

бессознательного тела он не нашел.

    - Ка-ча-а! - заорал он в полном отчаянии. Никто не откликнулся.

    Теперь оставалось одно - звать  на  помощь.  Добежать  до  костра,

поднять  переполох,  чтобы  парни  смастерили  факелы  и  как  следует

прочесали опушку.

    Мач кинулся было - и вдруг застыл, как вкопанный. Он  не  понимал,

куда идти. Вроде бы шар они с Качей увидели почти что на самой опушке.

А опушки-то и не стало! Была узкая тропа среди елового  сухостоя  -  и

здорово же ободрался Мач, ломясь впотьмах наугад и  с  большим  трудом

выбравшись из этого мерзкого места! Опять же, попади сюда огненный шар

- сухие ветки мгновенно занялись бы. И Мач твердо  помнил,  что  видел

играющие язычки сквозь  листья  папоротника.  Значит,  в  сухостой  он

залетел уже потом, с перепугу. Но как, как?

    Да и сухостоя этого он, честно говоря, вспомнить не мог. Не было с

той стороны леска ничего подобного. А  может,  и  было,  да  только  с

перепугу из головы вывалилось.

    Потом оказалось, что Мач карабкается на холм. И только одолев этот

непонятно откуда взявшийся холмик и переведя дух, он узнал  местность.

Это уже была почти что опушка. Отсюда ближе было не  до  того  костра,

где баловался песенками Мач, а до другого - откуда он этой ночью  увел

Качу.

    Выбирать не приходилось - Мач быстрыми шагами пошел к костру.

    Молодежь уже угомонилась и  подремывала  у  тлеющего  костерка.  В

теплых отсветах  розовели  спокойные  лица.  Не  поверив  глазам,  Мач

опустился на корточки - вместе с подружкой, укрывшись одним  на  двоих

старым покрывалом, спиной к спине, спала Кача.

    Мач осторожно похлопал ее по щеке. Девушка приоткрыла глаза.

    - Ложись... - пробормотала она. - До рассвета еще долго...

    Мач едва не опрокинулся на спину. Лежит и спит! Как будто не  было

страшного полыхающего шара! А может - и не было?

    Мач растер и как следует помял рукой  физиономию.  О  том,  что  в

здешнем лесу водится наваждение, которое  заманивает  и  целыми  днями

таскает по бурелому, он слыхивал. Если это оно  -  парень  с  девушкой

дешево отделались. Но огненный жаркий шарик?..

    - Ты ложишься? - спросила сонная Кача.

    - Я к своим пойду, - шепнул ей Мач, - и потом коней сразу же домой

поведу. У меня с утра пораньше кое-какие дела.

    И добавил для весомости:

    - По хозяйству.

    - Это хорошо... - одобрила заспанная девушка. - Кто рано  встал  -

тот много сделал...

    В ответ на эту несомненную мудрость Мач как-то странно хмыкнул.

                Глава вторая, о селедочном переполохе

    Неизвестно, удалось ли в то утро Мачу вздремнуть.  Равным  образом

неизвестно, позавтракал ли он, а если позавтракал  -  то  чем  именно.

Хотя, скорее всего, достался ему кусок подсохшего  хлеба  с  половиной

обезглавленной прошлогодней селедки, которая и была куплена по дешевке

на ярмарке только за свой почтенный возраст.

    Заведя гнедых в стойла и напоив  их,  Мач  проскользнул  в  дом  и

провел там некоторое время.  Вышел  же  он  на  цыпочках,  улыбаясь  и

прикусывая губу, причем в руках у него был странный сверток.

    То, что он завернул в заранее припасенный  лопух,  протекало  -  с

пальцев и с лопуха капала на тропинку коричневатая жидкость.

    В кустах возникли две настороженные морды, одна - рыжая,  по-лисьи

вытянутая, с короткими  усами,  другая  -  плоская,  в  серо-пятнистой

маске, с розовым носом и с длинными усами.

    Неразлучные, вопреки всем пословицам о псе и коте, Кранцис и Инцис

пошли вслед  за  Мачатынем,  обнюхивая  загадочные  следы.  Инцис,  не

поверив собственному носу, лизнул  каплю  -  и  застыл  в  недоумении.

Кранцис тоже лизнул - и уставился в спину Мачу с выражением  полнейшей

растерянности.  Больше  всего  на  свете  эта  жидкость  походила   на

селедочный рассол.

    Почуяв неладное, Кранцис тихо заскулил вслед молодому хозяину. Тот

обернулся и показал мокрый кулак.

    Кулак означал - если сейчас из-за тебя, дурака, проснется мать,  а

ей уже пора просыпаться и идти в хлев доить коров, так  что  спит  она

вполглаза, то я тебе этого вовеки не прощу!

    Хвостатые приятели  сразу  поняли  -  Мач  опять  затеял  какое-то

безобразие. И удержать его невозможно.

    Парень  скрылся   вовремя.   В   доме   действительно   послышался

материнский голос. И заревела вдруг маленькая  сестричка  -  последняя

дочка в семействе, родившаяся у немолодых родителей  как-то  нечаянно.

Закряхтел и  высказался  по  поводу  внучки  старый  дед.  Ему  что-то

возразил заспанный отец. В  клети  проснулись  оба  старших  брата.  И

начались словесные поиски младшего - непутевого.

    Сказано о нем было много разных слов, в том  числе  и  таких,  что

воспитанный человек повторять не станет. Пропавшего  Мачатыня  не  без

оснований подозревали в какой-то новой  проказе,  вроде  прошлогодней,

когда господин пастор чуть рассудка не лишился от ужаса, увидев поздно

вечером в церкви процессию мерцающих огоньков. Это могли  быть  только

неприкаянные  души.  А  при  ближайшем  рассмотрении  души   оказались

процессией  раков  с  укрепленными  в   клешнях   свечными   огарками.

Рассмотрение  произвела  экономка  пастора  вместе  с   его   кучером,

прибежавшие на крик. Дело вышло шумное, веселое, виновника  так  и  не

сыскали, хотя братья Мачатыня и Кача прекрасно знали, кто целую неделю

бегал по ночам на озеро ловить раков. За эту милую шуточку парень  мог

серьезно поплатиться.

    Судя по тому, что в доме и клети галдели в меру  громко,  домашние

еще не обнаружили следов младшего сыночка и не начали ломать голову  -

что это безобразие означает.

    Местом очередной своей каверзы Мач избрал ни более  ни  менее  как

баронский парк.

    Господин барон фон Нейзильбер по справедливости мог  почесть  себя

счастливым человеком. Имя его было прославлено  десятком  предков,  из

которых иные служили  курляндским  герцогам,  а  иные  прославились  в

разнообразных  немецких  княжествах,  счесть  которые   в   то   время

затруднился бы даже господин пастор. Барон жил в  прекрасной  усадьбе,

лучшей в окрестностях, со всеми службами и огромным, совершенно ему не

нужным парком. Толковые старосты в его поместьях  совершенно  избавили

его от хозяйственных хлопот, до такой степени избавили, что и сами уже

были не рады. Как-то господин  барон  решил  ознакомиться  наконец  со

своими владениями поближе, долго возмущался тем, что  земля  оставлена

под паром,  и  еще  дольше  искал  этой  земле  применение.  Объяснить

господину барону, что такое пар,  никто  не  сумел  -  соврали  что-то

почтительно-возвышенное, и барон благополучно отвязался.

    Кроме того, он, в отличие от многих курляндских помещиков, сидящих

по уши в долгах, кое-что припас в шкатулке и смотрел в завтрашний день

бодро.

    На этом благодеяния провидения и завершились.

    Чтобы уравновесить все сии,  совершенно  не  заслуженные  бароном,

блага, провидение послало ему и персональную кару в лице огненно-рыжей

супруги и не менее рыжих дочерей. Когда барон  сватался,  дамы  носили

парики, вот он и обнаружил подарочек судьбы уже на третий  день  после

венчания. Первым делом госпожа баронесса родила господину барону сына,

но с ним-то как раз оказалось меньше всего хлопот - как уехал в Европу

получать достойное образование, так и пропал. Но  судя  по  тому,  что

регулярный пенсион, назначенный студиозусу, ни разу к господину барону

не вернулся, то, значит, с ребенком  последние  десять  лет  все  было

более или менее в порядке.

    Барон фон Нейзильбер пребывал в заботах.

    Дать должное приданое дочкам, да еще и не промахнуться с женихами,

- над этой задачей господин барон уже  лет  шесть  назад,  побуждаемый

госпожой баронессой, начал ломать голову. Как на  грех,  по  соседству

случилась предурацкая свадьба.  Ехал  некто  в  карете,  с  сундуками,

нарядный  и   очаровательный,   остановился   переночевать,   назвался

французским маркизом и даже  грамоту  какую-то,  мерзавец,  предъявил!

Французского здешние бароны не разумели. Свадьба с богатой наследницей

сладилась как-то молниеносно.  После  чего  обнаружился-таки  проезжий

знаток французского языка. Он-то и установил, что маркиз - никакой  не

маркиз, а малограмотный комедиант из Лиона, и ехал  он  из  Варшавы  в

Санкт-Петербург с  целью  наняться  учителем  в  почтенное  дворянское

семейство.

    Так  что  пять  дочек  основательно  обременили  собой  барона.  И

чувствовал  он  себя,  как  комендант  осажденной  крепости  с  крайне

ненадежным гарнизоном.

    Само  собой  разумеется,  что  в   усадьбе,   где   жило   столько

чувствительных женщин - дочки, их мамочка,  гувернантки,  чтицы,  даже

выписанная  из  Вены   камеристка,   -   и   порядки   были   заведены

пречувствительные.

    Весь парк, граничащий  с  лесом,  дам  не  интересовал  -  он  был

безобразно велик. Они  облюбовали  небольшую  его  часть,  примыкавшую

прямо к дому, которая насквозь просматривалась из окон. Опять же,  для

ухода за ней много людей не требовалось. Там не осталось ни соринки на

дорожках, ни сухого листика на кустах, потому что за соринку и  листик

садовникам  пришлось  бы  расплачиваться  спиной.  Сами   кусты   были

подстрижены то шарами, то пирамидами, а то образовывали очаровательные

боскеты, где в зеленых нишах  стояли  прелестные  маленькие  беленькие

скамеечки.

    Чуть подальше был крошечный пейзаж в английском стиле - лужайка, с

виду как будто не тронутая  рукой  человека,  с  луговыми  цветочками,

разбросанными вопреки симметрии, крошечный чистенький пруд с  беседкой

на островке и деревянным мостиком, ведущим к этой  беседке,  и  дюжина

деревьев, растущих совершенно вольно. Отдыхом  для  души  было  гулять

среди пестрых клумб под  крошечным  зонтиком,  уходить  по  мостику  в

беседку,  смотреть  на  стайки  рыб  и  читать  трогательные  стихи  в

присланном из самого Берлина литературном альманахе.

    Конечно, в усадьбе не  было  недостатка  в  пяльцах,  клавикордах,

модных  журналах,  рукодельях  и  болонках,  которые  запросто   могли

перелаять охотничью  свору  господина  барона.  На  всех  подоконниках

лежали заложенные вышитыми платочками и сушеными цветочками книжки.

    В этот-то земной рай, в этот парадиз и прокрался Мач.

    Близко к господским покоям он, понятно, не подходил, а отыскал  те

грядки, где старший садовник Прицис пробовал выращивать новые цветы, а

то и овощи из семян, присылаемых госпоже баронессе.

    На самом деле когда-то давно садовника  звали  Янкой,  имя  "Фриц"

собственноязычно присвоил ему господин барон, желая таким образом дать

понять  Янке,  что  он  отныне  -  лицо,  приближенное  к   господской

ономастике. За неимением  в  тогдашнем  латышском  языке  звука  "эф",

окрестное население произносило немецкое имя как  умело.  Всякий  раз,

услышав такое звуковое  издевательство,  старый  садовник  морщился  и

задирал нос - заново ощущал свою причастность к высшему  кругу,  но  и

заново переживал неотесанность низшего круга,  откуда  имел  несчастье

произойти.

    Впрочем, Прицис надеялся, что  его  единственному  внучку  повезет

больше. Недаром же этот внучек, не достигнув и двадцати лет, уже  знал

целую сотню немецких слов, а то и поболее!

    Пока Мачатынь возился над грядками, семейство фон Нейзильбер вышло

завтракать  на  открытую  веранду,  поскольку  утро  было  ласковым  и

солнечным.

    Был еще для такой надобности приспособлен небольшой  висячий  сад,

куда выходила  дверь  спальни  госпожи  баронессы.  Но  там  чета  фон

Нейзильберов  завтракала  только  после  совместно  проведенной  ночи,

значит - довольно редко.

    Господин барон сел за  стол  вольготно  -  в  малиновом  бархатном

халате и пантуфлях на босу  ногу.  Госпожа  баронесса  же  с  утра,  в

назидание дочерям, была одета  и  причесана.  Она  выбрала  платье  из

довольно плотной розовой ткани, подпоясанное, как требовала мода,  под

самой грудью, и с высоким рюшевым  воротничком.  А  поскольку  местные

дамы по-своему понимали парижское модное изящество, рюшевый воротничок

домашние швеи преобразили под  руководством  баронессы  в  ту  плоеную

фрезу, какую носили ее высокородные прабабки лет  этак  двести  назад.

Остроумцы  того  времени   прозвали   милый   воротничок   "мельничным

жерновом".

    Голову госпожа покрыла вполне солидным чепчиком,  тоже  с  рюшами,

который завязывался под подбородком и совершенно скрывал волосы.

    Назидание было бесполезно. Юные баронессы справедливо считали, что

в этой глуши им не от кого скрывать свои прелести. Да  и  мода  такому

решению благоприятствовала.

    Их барежевые  платьица  с  короткими  рукавами,  модных  цветов  -

палевого,  бланжевого  и  жонкилевого,  сильно  открытые,  были  почти

прозрачны. Разве что легкие  складки,  драпирующиеся  на  груди,  рюши

вдоль подола да пояски из атласных лент имели  материальный  вид.  Все

остальное было, хоть и ощутимо рукой, но, увы, почти неуловимо глазом.

    Господин  барон  и  госпожа  баронесса  хмурились,  глядя  на  это

безобразие, и с ужасом вспоминали, что лет пятнадцать назад,  а  то  и

больше,  из  проклятого  взбунтовавшегося  Парижа   пришли   слухи   о

совершенно невообразимой моде. Якобы дамы стали появляться  на  балах,

потеряв всякий стыд, с одной обнаженной грудью! Бог миловал  Курляндию

- кошмарная мода до нее не  добежала.  Но  господин  барон  и  госпожа

баронесса сильно беспокоились насчет очередных парижских  штучек.  Тем

более, что мирная жизнь усадьбы вскоре должна была нарушиться, и  это,

с одной стороны, сулило дочкам женихов, а  с  другой  -  даже  страшно

подумать, как бы пришлось  баронской  чете  пристраивать  впоследствии

пять утративших невинность невест...

    Итак, с томиками стихов, шарфиками, веерочками и  платочками  юные

баронессы, быстренько поев, выскочили в парк. Бегать мода им дозволяла

- в то время  она  отрицала  каблуки  всех  видов  и  фасонов,  обувая

красавиц в  легонькие  танцевальные  туфельки,  шелковые  и  атласные,

невзирая на время года, с перекрещенными на щиколотке лентами.

    Госпожа баронесса,  правда,  требовала,  чтобы  при  таких  ранних

прогулках  непременно  надевались  коротенькие  спенсеры  с   длинными

рукавами,  потому  что  выхаживать  простывших  и  капризных  дочек  -

удовольствие сомнительное.  Но  девицы  берегли  свои  нарядные  яркие

спенсеры для вечерних прогулок с господами офицерами,  которые  вскоре

ожидались.

    На лужайке уже пасся барашек с розовым бантом на шее.

    Это, надо полагать, был  тот  самый  барашек,  которого  доблестно

отказался пасти альпийский стрелок, воспетый стихотворцем Шиллером. Но

в кротких  сердцах  юных  баронесс  нашелся  ему  приют.  Барашек  еще

невинным ягненком был взят к  баронскому  двору,  вымыт  и  приучен  к

порядку. Ныне он вырос, возмужал, и его блеянье, столь  беззащитное  в

юные годы, весьма смахивало на медвежий рык.

    Жил баран, как в раю,  постоянно  причесываемый  и  приглаживаемый

нежными ручками, украшенный разнообразными бантами, а то и  чепчиками,

навеки избавленный от общества своих неотесанных родственников.

    Приласкав барашка, юные баронессы взялись за томики стихов. И  тут

обнаружили завидное единодушие. Хотя  девицы  и  разбрелись  по  всему

обжитому  уголку  парка,  хотя   мыслями   могли   обмениваться   лишь

телепатически, однако книжицы у всех были раскрыты на одном и  том  же

стихотворении господина Шиллера  -  нужно  сказать,  весьма  буйном  и

смущающем душу стихотворении. Называлось  оно  "Достоинство  мужчины".

Пребывая в  уединении,  юные  баронессы  лишь  этим  стихотворением  и

утешались.

    А поскольку достоинство, о котором с таким знанием  дела  толковал

стихотворец, с иными другими спутать было невозможно, над  лужайкой  и

подстриженными кустиками раздавались томные вздохи.

    Видимо, просматривая в свое время Шиллера, госпожа баронесса  была

крайне невнимательна, иначе быть бы "Достоинству мужчины" выдранным  с

корнем и сожженным в камине.

    Пока примерная мать наблюдала с веранды за дочками, отец семейства

велел позвать старшего садовника и спустился в парк.

    Прицис почтительной рысцой явился на зов.

    Он, будучи ростом даже повыше господина барона, пребывал при нем в

неком вечном поклоне, так что глядеть  снизу  вверх  ему  приходилось,

скособочив голову.

    А голова, кстати, была интересная - лицо продолговатое, подбородок

твердый, нос тонкий с горбинкой. Длинные светлые  волосы,  расчесанные

на прямой пробор, свисали по обе стороны этого выразительного  лица  и

малость закручивались на концах. Возможно, в  роду  у  садовника  были

шведы. А скорее всего, какой-нибудь бравый немецкий рыцарь лет  триста

назад снизошел до хорошенькой крестьянки.

    - Посадил ли ты, Фриц,  те  семена,  что  я  дал  тебе  в  прошлый

вторник? - сурово спросил господин барон.

    - Посадил, милостивый господин, в тот же день. Хотя и странные это

семена, совсем рыбья икра... Одно слово - господские семена.

    - Пойдем, посмотрим всходы, - распорядился господин барон.

    - Какие же всходы? - удивился Прицис. - Всходам  быть,  милостивый

господин, еще рано.

    - Но ведь ты посадил семена три дня назад! -  возмутился  господин

барон. - Выходит, ты  нерадивый  слуга.  А  что  делают  с  нерадивыми

слугами? Пойдем, Фриц, посмотрим на твою грядку.

    И господин барон с достоинством направился по дорожке,  а  Прицис,

приличным  образом  склонившись  и  заглядывая   сбоку   в   баронскую

физиономию, не отставал от него.

    - И Господь один знает,  что  может  взойти  и  вырасти  из  таких

диковинных семян! -  приговаривал  он  перепуганно,  и  тем  не  менее

почтительно. - Ни дать ни взять селедочная икра...  Но  из  господских

семян и цветы должны вырасти господские!

    Когда господин  барон  и  его  садовник  наконец  увидели  искомую

грядку, то оба замерли перед ней в полнейшем ужасе.

    И было отчего!

    Из заботливо взрыхленной и с раннего утра  политой  земли  торчали

аккуратным строем рыбьи головы с дружно раскрытыми ртами.

    Селедочный рассол еще не успел обсохнуть на них.

    - Нечистый! Это сам  нечистый!  -  опомнившись,  первым  прохрипел

Прицис, ибо голос его от  такой  неожиданности  словно  бы  провалился

куда-то вовнутрь глотки.

    Реакция  же  господина  барона  свидетельствовала  о  практическом

складе его ума.

    Господин  барон  еще  не   успел   осмыслить,   человеческих   или

дьявольских рук это дело, но что виновный нуждается  в  исправлении  -

это он уразумел сразу.

    - Выпороть! - возопил господин барон, да так, что Прицис в  панике

шарахнулся, споткнулся и растянулся на грядке.  Еще  бы  -  это  могло

относиться в первую очередь к нему...

    - Выпороть!! - еще громче заорал господин барон. - Вы-по-роть!!!

    По песчаным дорожкам к нему уже неслись, почуяв неладное,  Лотхен,

Анхен,  Лизхен,  Гретхен,  Амальхен,   госпожа   баронесса,   болонки,

камердинеры, горничные, младшие садовники -  все,  кто  в  эту  минуту

находился в парке и около. Следом  за  юными  баронессами  поскакал  и

привыкший к их беготне барашек.

    Никто ничего толком не понял в  происходящем,  потому  что  Лотхен

первой налетела на Прициса, споткнулась и повалилась на  него,  кто-то

из лакеев рухнул на Лотхен, перекатился  через  девицу  и  оказался  у

самых баронских ног, обутых в великолепные пантуфли. А тут подоспели и

прочие юные баронессы, чтобы рухнуть и завизжать  истошными  голосами.

Последней, естественно прибыла хозяйка дома, но ей и вовсе  ничего  не

удалось  понять,  потому  что  к  той  минуте  один  из  камердинеров,

вытаскивая из всей этой колготни Амальхен, утратил равновесие и сел на

грядку с селедочными всходами. Болонки, обезумев от радости,  оглашали

все это столпотворение торжествующим лаем, так что и слов человеческих

было не разобрать. Время  от  времени  девицам  удавалось  перекричать

болонок.

    - Выпороть! Выпороть! - вскрикивал  господин  барон,  и  уже  было

решительно непонятно, к кому это относится, поскольку  командовал  он,

по колено торча из возившегося и  брыкавшегося  клубка  конечностей  и

безнадежно в нем увязнув.

    Каким-то непонятным образом в эту возню замешался баран.  Но  юным

баронессам было не до нежностей. А от кого-то из слуг баран  схлопотал

основательный пинок.

    Оглушенный лаем и воплями, насмерть  перепуганный  баран  метнулся

вправо, влево и наконец влетел прямо в розовые кусты.

    И  оттуда   бедное   животное   вдруг   провозгласило   совершенно

человеческим и возмущенным голосом:

    - Скотина ты чертова!

    В кустах произошла короткая  и  энергичная  возня,  завершившаяся,

очевидно, еще одним пинком. После  чего  баран  легче  пташки  вылетел

обратно, врезался в кучу-малу и угодил господину барону башкой  пониже

живота.

    Господин барон  не  то  чтобы  сел  -  а  как  бы  приземлился  на

несуществующий стул, настолько прочно его ноги увязли  в  человеческой

каше. При этом он успел ухватиться за рога.

    - Выпороть! - проорал господин  барон  прямо  в  баранью  ошалелую

рожу.

    Но баран потерял всякое представление о  реальности.  Он,  недолго

думая, уперся задними ногами и попер прямо на господина барона. То  ли

это было минутное помешательство, то ли бедная скотинка решила наконец

рассчитаться за годы унизительного хождения с бантиками и вынужденного

холостяцкого положения, но страху он на всех нагнал препорядочно.

    Ему  удалось-таки  опрокинуть  господина  барона,  сбить   с   ног

взывающую к небесам госпожу  баронессу  и  много  синяков  понаставить

всем, кто не успел увернуться.

    Господина барона поставили на  ноги  -  и  при  очередной  попытке

барана взять разбег с него  всю  монументальность  как  ветром  сдуло.

Господин барон попросту побежал по дорожке к усадьбе,  причем  побежал

босиком, потому что пантуфли увязли  в  свалке.  И  бежал  он,  совсем

несолидно подхвативши полы халата, - лишь бы подальше от ополоумевшего

барана.

    Пока растаскивали и приводили в чувство девиц, пока ловили  барана

и усмиряли болонок, Мач прокрался в дальний конец парка, махнул  через

ограду и понесся прочь со всех ног.

    Положение возникло - хуже не придумаешь.

    Кроме всего, он поцарапал в розовых кустах  лицо  и  руки,  порвал

рубашку. Дома показываться в таком  виде,  мягко  говоря,  не  стоило.

Умнее всего было бы найти Качу и попросить ее помощи. У девушки вполне

могли быть при себе иголка и нитки, хотя, скорее  уж,  она  прихватила

спицы с клубком. Хорошая пастушка успевала  за  день,  проведенный  на

пастбище, связать рукавицу. Мач  всегда  удивлялся,  как  это  девушки

вяжут на ходу, да еще и напевают при этом. Или ей дали ручной  ткацкий

станочек, чтобы за день она изготовила пояс.

    Он отыскал Качу там, куда она обычно выгоняла овец. И  явился  как

раз вовремя -  девушка  присела  на  кочке  под  кустом  и  устроилась

перекусить.

    Она достала из узелка выданный ей на  весь  день  огромный  ломоть

хлеба и задумчиво на него смотрела. Вроде и рука сама к нему тянулась,

однако что-то запрещало поднести этот  черный,  душистый,  вкуснейший,

хотя и выпеченный с отрубями, даже чуть ли не с соломой хлеб. Был  еще

туесок с квашей, поставленный от жары в  самую  середину  развесистого

куста.

    Увидев этот туесок, Мач вспомнил, что с самого утра ничего не  пил

- только облизал смоченные селедочным рассолом пальцы. И сразу  же  на

него напала жажда. С каждым шагом она делалась все неприятнее. А когда

Кача запрокинула голову, угощаясь из туеска, Мачу и вовсе чуть худо не

стало.

    - Не угостишь? - спросил, возникая из куста, Мач.

    Кача чуть не выронила туесок с кисловатой и прохладной  курземской

квашей, главным летним блюдом косцов и пастухов.

    - Кто это тебя так отделал? Ты что, с кошками воевал? - ошарашенно

спросила она.

    - С бараном, - честно и лаконично отвечал Мач.

    Но в это трудно было поверить.

    - Где   ж   ты   раздобыл   барана   с   когтями?   -   язвительно

полюбопытствовала девушка. - Небось, в Риге купил, деньги платил?

    - Это не когти, - понуро объяснил Мач. - Это господские розы, будь

они неладны...

    И тогда, разумеется, Кача потребовала  подробного  отчета  о  всех

событиях этого бурного утра.

    - Откуда же я знал,  что  господин  барон  сам  туда  забредет?  -

оправдывался парень, поглядывая на туесок.  -  Я  хотел  только  этого

подлизу Прициса проучить! Представляешь, как он с перепугу  на  грядки

грохнулся? Да он же сам все и подсказал... Когда  господин  барон  дал

ему эти немецкие семена, Прицис три дня ворчал  -  что  за  господские

причуды, не семена, а селедочная икра, что путного  вырастет  из  этой

икры!.. Ну, я и решил ему показать, что путного вырастет из икры...

    Кача нахмурилась.

    - Когда Прициса пороть поведут, он сразу  все  вспомнит,  -  хмуро

сказала  мудрая  невеста.  -  Как   ты   его   про   селедочную   икру

расспрашивал... Не он - так его чертов внучек!

    - Под розги не  лягу!  -  хрипло,  но  решительно  заявил  Мач.  -

Прициса-то давно пора... доносчик он подлый, а не садовник... вместе с

внучком!

    Перед внутренним взором Мача встала  длинная  блеклая  физиономия,

которую свисающие  вдоль  щек  льняные  пряди  делали  еще  длиннее  и

неприятней. К тому же, внучек вымахал на две головы повыша Мача, и это

тоже было неприятно.

    - Далеко не убежишь, - сразу  поняв  намерение  неудачного  своего

жениха, возразила Кача. - У тебя и денег-то нет...

    - Дай хоть кваши  хлебнуть,  -  попросил  Мач.  Теперь  селедочная

проделка не казалась ему больше  такой  замечательной.  -  Пить  хочу,

прямо помираю от жажды.

    Кача  протянула  было  ему  туесок,  но  вдруг  окаменела.  Что-то

следовало сейчас сделать... что-то важное... выполнить долг...

    Другой рукой она провела по груди  и  нашарила  каменный  пузырек.

Бессознательно Кача нашла на шее волосяной тонкости кожаный  шнурок  и

потянула за него. Каменный пузырек медленно  пополз  вверх,  к  вороту

рубахи.

    - Если тебе дать - ты прямо до дна все выпьешь, - сказала Кача.  -

Дай-ка я еще отхлебну.

    Она поднесла  туесок  к  губам.  И  руки  сами  сделали  все,  что

требовалось. Одна держала туесок так, чтобы понадежнее прикрыть грудь.

Другая вытянула из-под рубахи шнурок  с  каменным  пузырьком.  Отнимая

край туеска от губ, Кача ловко плеснула в него  прозрачного  зелья.  И

проделала это настолько быстро, что Мач ровно ничего не заметил. Очень

удивилась Кача, как это у нее получилось, а главное - зачем?  Ей  даже

показалось странным - откуда вдруг на шее взялся такой странный то  ли

талисман, то ли оберег? И тут же Кача поняла, что пузырек был всегда.

    - Где же тебя спрятать?  -  задумчиво  спросила  Кача,  протягивая

туесок и уже не думая о пузырьке.

    - Если б я знал! Счастье еще, что меня никто там не видел.  А  все

этот  проклятый  баран...  Я  думал,  он  меня  с  ног  собьет,  такая

здоровенная туша! Сам удивился, когда устоял. Домой  мне  показываться

нельзя. Может, я у вас на сеновале заночую?

    Мач  отпил  прохладной  и  приятно  кисловатой  кваши.   Несколько

мгновений длилось полнейшее блаженство! Оно текло  от  горла  вниз,  к

животу,  и  наполняло  тело  сладостной  свежестью.  Стало   легко   и

привольно, как будто все неприятности разом кончились.

    И тут Мача осенило.

    - Мне же ненадолго! - воскликнул он. -  Мне  бы  только  несколько

дней переждать! А потом придут французы!

    - Какие еще тебе французы? - изумилась Кача.

    - Французская армия, которая всех освободит! - и  тут  на  круглой

физиономии  Мача  изобразился  такой  отчаянный  восторг,  что  мудрой

невесте стало даже как-то страшновато. - Пасторский кучер  говорил,  а

он с пастором вчера из Митавы вернулся, что  французы  уже  близко!  И

русские господа улепетывают!

    Мач произнес это - и вкралось в его душу некое подозрение. Ведь он

не видел пасторского кучера уже довольно долго, не меньше недели. Да и

не собирался пастор в Митаву, ему здесь дел хватало.

    Но  подозрение  оказалось  какое-то  туманное.  Парнем   полностью

овладело то, что он назвал бы логикой сна, если бы знал слово "логика"

и если бы не одурманило его  зелье.  Провалившись  в  сон,  живешь  не

только теми вещами, которыми он тебя окружил, и теми событиями,  через

которые он тебя тащит, но и знаешь откуда-то предысторию этих событий,

считаешься с ней и уважаешь ее.

    Именно это и произошло с Мачем. Стоило ему сказать про пасторского

кучера - как секретный разговор на конюшне  стал  для  него  подлинным

событием вчерашнего дня. А дальше Мач понес такое, чего  знать  вообще

не мог, и тем не менее уже откуда-то знал.

    - Погоди, французы тут порядок наведут!  Первым  делом  -  баронов

прогонят, и вообще всех немцев. Русские господа  сами  удерут.  И  нам

дадут свободу. Они себе свободу  завоевали  -  и  нам  ее  дадут.  Как

полякам! Ведь освободили же французы крестьян от  помещиков  в  Польше

пять лет назад! И мы будем тоже свободны, опять свободны  -  как  наши

предки!..

    Сказав это, Мач сам растерялся. Во-первых, он понятия не  имел,  в

чем выражалась свобода его предков. А во-вторых  -  вовеки  о  них  не

задумывался.

    Кача  же  помрачнела.  Что-то  с  предками   Мача   было   связано

нехорошее... И с их свободой - тоже...

    - Знаешь, как французы своим господам головы рубили? -  задал  Мач

риторический вопрос, поскольку сам он этого тоже не  знал,  а  Кача  -

подавно. - Жаль, к господину барону газеты привозят с опозданием, а то

бы уж началась суматоха!

    Мачатынь собрался было  углубиться  в  полититические  рассуждения

(слово "политика" возникло в голове ниоткуда, как  и  неслыханное  имя

"Наполеон Бонапарт"), но тут заметил, что Кача не  только  не  слушает

его, но и смотрит мимо глаз.

    И в  лице  ее  радость,  и  брови  изумленно  приподняты,  и  губы

полуоткрыты.

    Мачатынь  глянул  через  плечо  и  удивился  -  никаких  достойных

восторга чудес у него за спиной не творилось.

    Ветер  гнал  волны  по  ржаному   полю,   уже   не   зеленому,   а

желтовато-серому. Пахло липовым цветом. Блеяли овцы и  жужжали  пчелы.

Все это были вещи обычные.

    Мач еще сильнее вывернул шею.

    По косогору, поросшему ромашками, шагом ехал гусарский  офицер  на

высоком и поджаром сером коне.

             Глава третья, о родственнике шаровой молнии

    "... на высоком и поджаром сером коне",  -  именно  в  таком  виде

высыпалась  на  монитор  моего  компьютера  последняя  строка.   И   я

задумалась.

    Великое множество  самых  непредвиденных  вопросов  смущало  меня.

Начать-то повесть о несусветном эскадроне оказалось проще  простого  -

послышалось, как хрипловато  выкликает  где-то  вдали  тревогу  боевой

рожок, как стучат копыта, много ли надо? А вот продолжать...

    Не было у меня ровным счетом ничего, ни  архивных  документов  под

длинными номерами, ни  кандидатских  или  там  докторских  диссертаций

многолетней давности о том, как проходил в Курляндии 1812 год. Ну,  до

такой степени у меня  ничего  не  было,  что  даже  пресловутый  Дюма,

который честно считал историю гвоздем, поддерживавшим его  причудливые

картины, - так вот, даже Дюма бы возмутился.

    В довершение всех бед, я до сих пор путалась в хронологии,  то  не

вовремя прибавляя, то не вовремя  отнимая  две  недели  разницы  между

старым и новым стилем.

    Но страшное нетерпение владело душой.

    Уже позвал рожок. Уже застучали копыта.

    Слева от компьютера висела неважного  качества  репродукция  -  но

висела не из-за качества, а чтобы душу будоражить. Это  была  "Свобода

на баррикадах" Эжена Делакруа, глядя на которую, я слышала  внутренним

слухом отрывистый  ритм  "Марсельезы".  Песня  была  моим  ключиком  к

двери...

    А по ту сторону двери, чуть приоткрыв ее, стояли  за  моей  спиной

живые люди. Я знала, что обернусь  -  и  увижу  их  лица.  Они  пришли

откуда-то из иной реальности и встали у двери  -  а  отворить  им  эту

дверь могла только я. Только я,  одна  во  всем  нашем  мире,  слышала

сейчас их дыхание.

    И эти люди уже начали вытворять что-то, чего я не задумывала. Я не

могла следить за ними круглосуточно и описывать  их  жизнь  минута  за

минутой - естественно, они в  то  время,  которое  я  проскочила,  как

незначительное, уже ухитрились чего-то такого понаделать,  чего  сами,

конечно же, не расхлебают. Расхлебывать придется мне.

    А  пока  я  страдала  перед  монитором  компьютера,   окончательно

сгустилась за окном ночь, и погасли все окна в доме напротив, и  подал

свой заспанный голос мой убогий здравый смысл.

    - Ну что за нелепые ночные бдения, - запричитал он на одной  ноте,

- Ты же все равно ничего не делаешь, а если и  сделаешь  -  ничего  ты

своей повестушкой не изменишь. Лучше устраниться от  того  безобразия,

которое тебе так осточертело, лучше  махнуть  на  него  рукой  и  лечь

спать, завтра с утра столько всякого, ведь опять проспишь...

    - Конечно, конечно, - отвечала я ему, - сейчас, сейчас...

    И действительно отправилась бы,  вздохнув,  умываться  на  ночь  и

переплетать косы, но тут произошло неожиданное.

    За двойными стеклами моего закрытого окна появился светящийся шар,

с детский резиновый мяч  величиной,  весь  в  играющих  язычках  огня,

золотых, оранжевых и даже розовых.

    Я столько читала в  газетах  про  шаровую  молнию,  что  сразу  ее

узнала. И, честно говоря, перепугалась, потому что от  этого  феномена

можно было  ждать  всяких  сюрпризов.  Первая  мысль  была  -  звонить

пожарным! Я, не отводя глаз от окна, потянулась за телефонной трубкой,

но тут шар легко и беззвучно просочился сквозь двойные стекла прямо  в

комнату и повис над подоконником. Рука моя окаменела, а дар речи,  мое

самое верное и доставляющее множество проблем свойство, исчез,  смылся

и следов не оставил.

    Шар между тем направился прямо ко мне.

    На редкость нелепо сработал инстинкт самосохранения - первым делом

я выключила компьютер, потому что за него большие  деньги  плачены.  А

потом уж выбросила вперед руку, которая досталась мне куда дешевле,  -

как будто могла отстранить ладонью огонь.

    И услышала:

    - Не бойся, не обожгу!..

    Голос,  по  всей  видимости,  исходивший  из  середины  шара,  был

хрипловатый и почему-то внушающий доверие. Сам же шар подплыл  поближе

и завис в нескольких сантиметрах от моей руки, так что  я  чувствовала

исходящий от волнующихся язычков жар.

    - Да не бойся же, - повторил голос, - а принеси лучше какую-нибудь

тарелку.

    - Зачем тарелку? - от чрезмерного удивления дар  речи  воскрес  во

мне.

    - Устал я, - пожаловался голос. - Прилечь хочется.

    - Ложитесь, пожалуйста, -  совсем  ошалев,  предложила  я.  -  Вот

кресло... вот диван...

    - Какое там кресло... - вздохнул голос. - Я его прожгу.

    Жутковатая ситуация понемногу обретала черты какой-то  несуразной,

но в то же время достоверной реальности. Это успокаивало. Я достала из

буфета фарфоровое блюдо с букетами и цветочной каймой.

    - Люблю старинную посуду, -  одобрил  голос,  -  хотя  предпочитаю

глину.  Поставь  на  стол,  вот   сюда,   чтобы   нам   удобнее   было

разговаривать.

    Шар плавно опустился на блюдо, и я увидела, что это даже не совсем

шар, скорее клубок, и он вроде как раскручивается. А  через  несколько

секунд ахнула от изумления - в середине клубка обнаружилось лицо.

    Больше всего на  свете  оно  было  похоже  на  мордочку  пушистого

котенка, такого пушистого, что в этой мохнатости даже уши теряются,  а

видны в ней лишь огромные глаза и крошечный носишко. Но тем  не  менее

это  было  именно  лицо,  причем  я  непостижимым  образом  разглядела

старческие морщинки на лбу и вокруг глаз. Только  лицо  это  постоянно

менялось,  внутри  него  играл  свет,  по  нему  проносились  рыжие  и

красноватые отливы, а выражение было совершенно неуловимо.

    - Ну вот, - удовлетворенно  вымолвил  невидимый  под  короткими  и

редкими, совсем кошачьими усишками рот. - Вот я и нашел тебя.

    - А вы, простите, кто? - осмелилась я задать вопрос. -  С  виду  -

шаровая молния, а на самом деле?

    - Основательно же вы нас забыли, - грустно  и  насмешливо  заметил

голос. - С молнией мы, правда, в родстве, но путать нас не надо.  Я  -

путис.

    - Путис?!.

    Он молчал, ожидая, что я скажу по этому поводу.

    Слово  было  знакомое.  Так   в   латышских   сказках   называется

вредоносный змей, которого непременно побеждает  богатырь  или  третий

отцовский сын. Но у того - совсем другое устройство. Крылья,  хвост  с

шипами и голов немеряно... Реалистка-память сразу же подсунула портрет

какого-то доисторического "завра", а то и "донта".

    Путис усмехнулся.

    - Я из рода тех путисов, что  приносят  своему  хозяину  удачу,  -

объяснил он.  -  Ночами  мы  носимся  по  свету,  по  пространствам  и

временам, и приносим на хвосте всякое  добро.  Можем  зерно  принести,

хоть целый воз, бочку меда, мешок золота.  Главное  -  найти  хорошего

хозяина, которому стоит отдать навеки свой огонь.

    - Почему - отдать огонь?

    - Потому  что  мы  не  вечные  двигатели.  Наши   полеты   требуют

определенных энергозатрат, - ученым тоном объяснил путис. -  Я  уж  не

говорю о переноске тяжестей. Выбирая хозяина, путис должен быть  готов

к тому, что с каждым  полетом  масса  его  плазмы  будет  уменьшаться,

уменьшаться... и наконец он просверкнет золотой искрой и  исчезнет.  Я

тоже, наверно, скоро  исчезну.  А  в  молодости  я  был  больше  самой

здоровенной тыквы!

    - Зачем же отдавать свой огонь?

    Путис скроил такую рожицу, какую делает человек, пожимая плечами.

    - Так надо.

    - Непременно найти хозяина, который выкачает из тебя весь огонь?

    - Нас для этого создали, - туманно отвечал путис. - Вообще-то вам,

людям, это тоже доступно, только вы не уменьшаетесь в объеме.

    Тут в мою голову пришла совсем неожиданная мысль.

    - Но если цель вашей жизни - отдавать огонь и погибать, то  откуда

же берутся новые путисы?

    По его удрученному молчанию я поняла, что задела больное место.

    - Ниоткуда они не берутся... Вот в чем беда. С того  дня,  как  мы

поняли  свое  истинное  предназначение,  ни  один  путис  не   захотел

воспитывать потомство. У нас, как и у вас, демографический кризис.

    - Предназначение - это служить хозяину, что ли?

    - Вот именно, - согласился он и с гордостью  добавил:  -  Нас  для

этого создали.

    Логики во всем этом было маловато.

    Возможно, с логикой было туго у того, кто создал путисов. А может,

и у них самих.

    - В конце концов, неизвестно,  для  чего  создали  нас,  людей,  -

проворчала я. - Может, и  у  нас  такое  же  странное  предназначение,

только мы о нем еще не знаем...

    - Ваше предназначение - свобода! -  уверенно  сказал  путис.  -  А

поскольку в тебе оно особенно сильно проявляется,  то  вот  я  тебя  и

выбрал.

    Он послал луч и высветил репродукцию Делакруа.

    - Ого!.. - я отодвинулась подальше от блюда с огненной  мордочкой.

- Ничего себе нашел хозяйку!

    - Нашел вот... - согласился он. - И, между прочим, довольно  долго

искал. Такое сочетание таланта и любви к  свободе  встречается  раз  в

столетие! А среди женщин - и того реже. То есть, свободолюбивых женщин

множество, а талантливых среди них - сама знаешь...

    Комплименты слушать всегда приятно. И мне даже не пришло в  голову

спросить -  почему  этому  плазменному  льстецу  потребовалась  именно

талантливая хозяйка, а не талантливый хозяин.

    - А не боишься, что со мной трудно придется?

    - Вот именно поэтому, - тут я  отчетливо  увидела  среди  играющих

язычков пламени вполне человеческий лукавый прищур. - Ты-то сама разве

не выбрала именно того человека, с которым трудно придется?

    Этот огненный всезнайка заставил-таки меня покраснеть!

    - Зачем же тебе повторять мои глупости? - строптиво отвечала я.

    - В том-то и дело, что это не глупость, а  мудрость.  Не  глупость

рассудка, а мудрость души, понимаешь? - тут он  заглянул  мне  в  лицо

удивительно родным, любимым мною движением. -  Мне  очень  жаль  тебя,

если ты этого не понимаешь.

    Мы помолчали.

    Я думала о том, кто точно так же  заглядывал  мне  снизу  в  лицо.

Путис наблюдал за мной с тарелки и, похоже, читал мысли.

    - Хорошо, - вдруг решила я, - привязывайся! В  этом  что-то  есть.

Как тебя зовут?

    - Как назовешь, - сказал он. - Ты теперь хозяйка.

    - Не Шариком же... - пробормотала я, потому что как иначе  кликать

родственника шаровой молнии? Надо бы покрасивее.

    Родственник ждал, и на мордочке обозначился живейший интерес.

    - А назову я тебя... Ингус.

    - Ингус... - повторил он, очень довольный. - Очень хорошо.  Теперь

приказывай. Куда мне лететь? Что принести?

    Перед моим внутренним взором пронесся косяк невообразимых вечерних

платьев, совершенно мне не нужных, и, плеща рукавами, колыхая длинными

боа из страусиных перьев, сверкая драгоценностями,  растаял  в  ночном

небе...

    - А напрасно, - заметил путис. - Это я могу в два счета. Прямо  из

Парижа. Ваши женщины одеваются как-то пошло. А тебя бы я  нарядил  как

принцессу Диану!

    - Незачем тебе расходовать энергию на такую ерунду. Да  и  на  кой

они мне? Запуталась я, милый Ингус. И ничто мне теперь не  в  радость.

Вот, полюбуйся - две главы как из пушки выстрелила, а дальше - тпру! В

ушах - ни строчки, ни слова, одни копыта!

    - Переставь-ка блюдо поближе к компьютеру!  -  велел  Ингус.  -  И

нажимай "page-down", только не очень быстро.

    Он быстро одолел обе главы.

    - Ну что ж, я рад за тебя. Так оно и было. Почти  все.  Во  всяком

случае, в лесу эта парочка от меня резво ноги  уносила.  Только  ветки

трещали.

    И, поймав мой изумленный взгляд, Ингус пояснил:

    - Мы же шатаемся  по  временам,  как  неприкаянные,  невесть  куда

забредаем в поисках хозяина. Вот я и оказался в том мире,  к  которому

ты подключилась.

    - Он - есть? - беззвучно спросила я. Очевидно, в ту  минуту  глаза

мои выкатились на лоб, а рот после вопроса приоткрылся.

    - Куда же он денется... - усмехнулся путис. -  Не  думай,  что  ты

изобрела нечто нереальное.  Твой  талант  оказался  достаточно  силен,

чтобы подключиться, а это немногим дано.  И  началось  взаимодействие.

Ну, а что же, по-твоему, было дальше?

    Вдохновленная очередным комплиментом, я начала  перечислять,  чего

мне не хватает для дальнейшей работы...

    Путис выслушал с заметным неудовольствием.

    - И ножниц. Главным  образом  ножниц  тебе  не  хватает,  -  вдруг

перебил он меня.

    - Помилуй, Ингус, при чем тут ножницы?

    - А как же? Вырезать куски из чужих диссертаций, страницы из чужих

научных книг, и вклеить их в свою повесть. За это тебя никто к  ответу

не притянет, если  будешь  действовать  с  умом  и  выбирать  авторов,

которые уже давно померли.

    - Но историческая правда? - пискнула я.

    - Не думаешь ли ты, что историческая правда заключается  в  точной

стоимости фунта говядины  и  в  фасоне  аксельбантов?  Допустим,  есть

правда цифр, километров, обмундирования, а разве в ней  дело?  Главное

сейчас - не вступать с ней в особое противоречие и уделять ей  столько

места, сколько она заслуживает. А есть кое-что поинтереснее  -  правда

судьбы... И правда свободы!

    Он сказал это так задорно, что я чуть не расцеловала его.

    - Вот именно, правда свободы! - повторила я. - Она во мне! Она мне

жить спокойно не дает! Понимаешь,  уже  протрубил  боевой  рожок!  Мои

герои уже есть, и вот-вот они начнут преподносить мне сюрпризы.

    - Вот за это я тебя и выбрал! - прямо-таки завопил Ингус. -  И  ты

принесешь  им  свободу!  Хочешь?  У  тебя  это   просто   замечательно

получится!

    - А как? - вполне искренне удивилась я. - Я - здесь, а они -  там.

Я могу только написать, как оно все там было, и не более того.

    - Ну, это уж совсем просто! - добродушно сообщил  путис.  -  Я  же

тебе  говорю  -  уже  началось  взаимодействие!  Когда  подключаешься,

сгустки информации можно гонять в обе стороны, туда и обратно.  Сделай

себе двойника да и пошли туда.

    - Вот чего не умею, того не умею, - призналась я. - Читала я,  как

где-то там в Гималаях йоги или монахи этим развлекаются,  но,  как  ты

понимаешь...

    - У них свой способ, а у тебя - свой.  Ну-ка,  тащи  мое  блюдо  в

прихожую, к большому зеркалу.

    Тут я заподозрила, что Ингус уже бывал дома в мое  отсутствие.  Но

додумать эту мысль до конца не было никакой возможности.

    Путис  совсем  раскомандовался.  Он  велел  мне  отыскать   свечу,

взгромоздить ее повыше - пришлось открыть антресоли и приспособить  ее

на самом краю полки - и выключить  электричество.  Блюдо  рекомендовал

поставить на табурет справа от зеркала.

    - Ну, а теперь смотри на себя внимательно, - сказал Ингус, когда я

стала нос к носу со своим отражением.

    Я довольно долго критически вглядывалась в собственное, не  первый

год знакомое лицо.

    - Ну, действуй, - подсказал он.

    - Как действовать? - шепотом спросила я.

    - Снаряжай двойника в путь.

    - Как это - снаряжать?

    - Как знаешь.

    И,  устроившись  поудобнее  на  своем  блюде,  путис  приготовился

наблюдать.

    - Я понимаю, что тебя все это развлекает, - сказала я. - Ладно,  я

тоже буду развлекаться!

    Те мрачные истории о злобных двойниках, которых в последнее  время

газеты и журналы напубликовали выше крыши, меня  не  вдохновляли.  Для

того, чтобы интересоваться оккультными науками, мой норов был  слишком

жизнерадостным. Я не могла заниматься тем, в чем не присутствовало  ни

крупицы юмора.

    И работа над двойником началась так.

    Стараясь не отводить глаз  от  своего  отражения,  я  вытащила  из

ящиков трюмо несколько старых косметичек. И  получила  кучу  пудрениц,

карандашей для век и бровей, коробочек с тенями для  глаз,  тюбиков  с

тональными и прочими кремами, трубочек с несмываемой тушью... Все  это

добро копилось годами, и синие тени для глаз  в  патрончике,  как  для

губной  помады,  давно  вышли  из  моды.  Но  у  какой  женщины  легко

поднимается рука выбрасывать такие вещи?

    Раз двойник - женского рода, то и снаряжать его нужно по-женски...

    Конечно,  чтобы  загорелись  румянцем  щеки  двойника,   следовало

поработать кремом, румянами и тональной пудрой над моими. Но я  решила

наоборот - точнее, лень моя решила. Большая радость - в два часа  ночи

смывать с себя сантиметровый слой всякой  дряни...  Взяв  самую  яркую

помаду, я навела на щеки двойнику алые круги прямо по  зеркалу.  Потом

немного растерла пальцем.  И  щеки  той  женщины  в  зеркале  заалели,

округлились, а на стекле не осталось ни малейшего следа!..

    - Так, верно... - удивленно похвалил Ингус.

    Я пустилась творить!

    С каждым мазком лицо двойника обретало свежесть и  такую  красоту,

что мне и  не  снились.  Я  не  на  шутку  увлеклась  этой  живописной

деятельностью. Никогда мне не удавалось так изменить собственное лицо.

Глаза двойнику я особо увеличивать не стала - оставила почти свои. Но,

набрав на ершик побольше черной  туши,  прошлась  по  косам,  от  чего

каждая стала в руку толщиной и ниже пояса длиной.

    Не хватало головного убора. Я покопалась в памяти - кажется, тогда

носили тюрбаны? Во  всяком  случае,  писательница  Жермена  де  Сталь,

отважно воевавшая своими книгами с Наполеоном Бонапартом, точно ходила

в тюрбане - я как-то видела ее портрет...  и  даже  что-то  читала  об

этом... Уверенными мазками губной помады я обвила  чернокудрую  голову

двойника алым шарфом, на  манер  фригийского  колпака.  Что  сразу  же

внесло в образ аромат Свободы...

    Но я отправляла эту женщину на войну... Я  слала  ее  вдогонку  за

моими героями, и, выходит, ей судьба полюбить одного из  них.  Раз  уж

она  -  мое  отражение...  Но  с  тем  безрассудным  героем,   с   тем

неисправимым  седым  мальчишкой  ведь  хлопот  не  оберешься!  Сколько

опасностей ни сулит ему эпоха, он выберет все сразу... Значит, великое

множество раз потребуется ему помощь...

    Среди  всего  прочего  лежал  на  трюмо  также  охотничий  нож   -

прощальный подарок одного друга. Это был  широкий,  тяжелый,  надежный

клинок, который я уже несколько лет использовала не  по  назначению  -

сегодня утром, например, меняла пластмассовые набойки на каблуках. Но,

видно, пробил его час. Я  взяла  нож  в  левую  руку,  соответствующую

правой руке двойника, и тем самым голубым карандашом для глаз,  стерев

его  до  основания,  удлинила  клинок  до  сабельной  величины.  Потом

бронзовым карандашом выписала позолоченный эфес...

    - Неплохо, неплохо... - бормотал Ингус. -  Я  знал,  что  ты  меня

поймешь...

    Пожалуй, аксессуаров хватало. Женщина за  стеклом  была  готова  в

путь. Я посмотрела ей в глаза, уже не зная точно, чьи они, и изумилась

- столько в них было сумасбродной отваги и лукавой нежности.

    - Иди! - приказала я. - Доверяю его тебе. Умри, а никому не дай  в

обиду! Ты ж понимаешь...

    - А теперь медленно отступай  от  зеркала,  -  тихонько  подсказал

Ингус. - И она будет отступать, пока не скроется во мраке...

    Я сделала назад шаг  и  другой.  Тут  сверху  рухнула  свеча  -  и

действительно в зеркале остался один только мрак.

    Но я не могла уйти от него...

    - В чем дело? - осведомился путис.

    - В языке... - растерянно сказала я. - Знаешь, мне это раньше и на

ум не приходило...

    И я присела на трюмо.

    - Какой язык имеешь ты в виду? - спросил он.

    - Да тот, на котором мои герои будут понимать друг друга! Я  вдруг

сообразила - те из  них,  что  владеют,  скажем,  немецким,  вовсе  не

говорят по-французски. И наоборот. А Мач -  тот  вообще  знает  только

латышский  язык!  Что  же  делать?  Может,   попросить   какого-нибудь

универсального переводчика послать туда своего двойника?

    Ингус рассмеялся.

    - А ты сама хоть слово по-французски знаешь?

    - Знаю наизусть первый куплет "Марсельезы"! - гордо ответила я.

    - Это хорошо, "Марсельеза"  тебе  там  очень  даже  пригодится,  -

одобрил он. - По-немецки?

    - "Хенде хох!" и "Гитлер капут!"

    - Хм-м... По-польски?

    - Еще меньше.

    - Тяжелый  случай!  -  притворно  запечалился  окаянный  путис.  -

Придется тебе, видно, на ходу всю эту лингвистику осваивать  и  писать

свою повесть  на  четырех,  а  то  и  более,  языках  одновременно!  И

продавать ее в комплекте с четырьмя словарями.  Это  будет  тягомотно,

зато познавательно.

    - Ингус, я ни минуты ждать не могу! - решительно предупредила я. -

Уже позвал рожок. Уже стучат копыта серого коня!

    - А раз так, то тебе остается один выход - писать сказку.

    - Ты спятил... - горестно вздохнула я. - Я уже всем  сказала,  что

пишу исторический роман!

    - В сказке герои обходятся без  переводчика,  -  сразу  привел  он

самый главный аргумент. - Да  и  веселее  получится.  Представляешь  -

сказка с чудесами! Сказка про  свободу!  Про  свободу  и  любовь,  про

любовь к свободе и про свободную любовь!  Ты  же  всю  жизнь  о  такой

сказке мечтала! Ну, так в чем же дело?

    Я упрямо  молчала,  не  желая  соглашаться.  Видно,  чьи-то  лавры

великого историка не давали мне покоя... А душа уже неслась  навстречу

похождениям и чудесам, а в плечо уже ткнулись ласковые губы тонконогой

гнедой кобылки, а косы я привычным движением обвила вокруг головы...

    Восторг наполнил душу, в ушах  возник  и  пронесся  шорох  высокой

сухой травы о конские ноги...

    И мы уже  оказались  в  комнате,  и  мой  палец  уперся  в  кнопку

компьютера,  и  щелкнуло,  и  на   мониторе   пошла   мельтешить   вся

автобиография моей "четверки"...

    - Садись, пиши! - приказал Ингус. - На чем мы там остановились?

    - По косогору, поросшему ромашками... - неуверенно сказала я. Было

до этих слов еще что-то странное, непонятное, чего я не задумывала,  а

мои герои - не понимали. Что-то с ними без меня сотворилось такое...

    - Да пиши же ты! - прикрикнул Ингус. Но я помотала головой.

    Что-то с Мачатынем и Качей было не так...

                   Глава четвертая, о которой автор

                      пока что и не подозревает

    Когда  яростный  шар  устремился  к   Мачу,   Кача   непроизвольно

отшатнулась и тоже зажмурилась. Горячие лучи пронизали ее тело, но это

было скорее приятно, чем страшно.

    Жар охватил колени и стремительной змеей взвился в  девять  витков

до самого подбородка. А потом как нахлынул, так и спал.

    Тогда девушка открыла глаза. И удивилась примерно так же,  как  ее

несостоявшийся жених.

    Она была вовсе не на опушке, а посреди круга из священных  камней.

А точнее сказать - почти возле главного камня, светлого и плоского, на

котором могло бы улечься по меньшей мере два человека.

    - Не бойся, миленькая,  не  бойся,  -  прозвучал  справа  голос  -

грудной, полнозвучный и даже задушевный. - Мы тебя пугать не хотели. А

только иначе заполучить сюда ночью не могли.

    Кача повернулась - и дыхание у нее захватило. Ей улыбалась молодая

смуглая женщина, одетая в темно-коричневую рубаху до  колен  из  тонко

выделанной замши, в меховую безрукавку, с ожерельем из звериных клыков

и еще какими-то странными штуковинами на шее.  Черные  длинные  волосы

этой женщины были  смазаны  чем-то  жирным  и  тщательно  расчесаны  и

приглажены,  отчего  висели,  как  плоские  веревки,  каждая  в  палец

шириной, и к тому же голова была обвязана по вискам кожаной  полоской,

с которой свешивались костяные и янтарные фигурки.

    Все бы ничего - но вот улыбка! Зубы женщины,  ослепительно  белые,

величиной были - как крупные бобы.

    - Да не съем я тебя, не съем, - услышала Кача вкрадчивый шепот.  -

Не для того мы тебя позвали, миленькая, сестричка наша драгоценная.

    Тут  только  девушка  обратила  внимание   на   источники   света.

Во-первых,  над  головой  жуткой  незнакомки  висел  огненный  шар.  А

во-вторых, на самом краю главного камня был разведен костер.  Над  тем

костром стоял треножник, сооруженный из камней, на  нем  был  укреплен

глиняный толстостенный горшок, странной работы, в узорах  из  глубоких

ямок, а в нем булькало варево. За камнем сгрудились еще  семь  женщин,

одетых примерно так же и босых.

    - Идем к огоньку, миленькая, идем, долгожданная!

    Голос-то успокаивал, а зубы-то доверия не внушали! Кача, не говоря

ни слова, кинулась было бежать, но зубастая ведьма ловко поймала ее за

руку.

    - Да не пугайся ты, глупенькая! Ну, совсем еще девочка...  У  тебя

потом тоже колдовские зубки будут.

    Смуглой рукой она вынула изо рта точеную  из  одного  куска  кости

дугу с полудюжиной огромных передних зубов.  Собственные  у  нее  были

куда как темнее.

    - Зачем это? - срывающимся голосом спросила Кача. - Вы кто такие?

    - А вот сейчас ты это и узнаешь,  красавица  наша,  надежда  наша,

умница наша, - сказала ведьма. - И  спасибо  нам  скажешь,  голубушка.

Сколько же мы тебя ждали!..

    Семь женщин, одетых примерно так же,  приблизились,  улыбаясь.  На

ходу они вынимали свои устрашающие зубы и протягивали  их  на  ладонях

девушке - мол, разгляди, потрогай, ничего тут страшного нет.

    - До чего же ты красивой  уродилась,  -  продолжала  самая  первая

ведьма. - Ручки, ручки какие! И этими ручками навозные вилы хватать! А

личико, личико! Чтобы это личико на сенокосе обгорало, чтобы  с  этого

носика кожа слезала? И ведь умницей выросла!  Как  в  красавице  нашей

кровь чувствуется!

    - Кровь,  кровь  чувствуется!  Наша,  старая,  добрая   кровь!   -

подхватили семь добродушных ведьм. - Как нашу кровь ни глушили, как ни

истребляли, а она пробилась! Бегунья наша лесная, быстроногая...

    - О чем вы говорите,  какая  кровь?  -  искренне  удивилась  Кача.

Первым делом она, понятно, подумала о старом бароне, который за  сорок

лет активной жизни в поместье немалым  количеством  своей  благородной

крови поделился с местными жителями. Но Кача лицом уродилась  в  отца,

так что барон тут был ни при чем.

    - Твоя кровь, голубушка, - и с  этими  словами  самая  молодая  из

ведьм, с волосами по плечи и в расшитой кожаной повязке,  выскользнула

из-за камня и сняла с шеи сакту. Странно смотрелась серебряная сакта с

ладонь величиной, с круглыми высокими пупырышками, на  черной  кожаной

рубахе - но, приколотая  к  серой  вышитой  сорочке  Качи,  она  прямо

налилась блеском. Вот тут ей и было истинное место.

    Кача схватилась за сакту. Такого дорогого украшения у нее  никогда

не было и быть не могло.

    - Носи,  носи,  тебе  нужно  парням  нравиться,  -  первая  ведьма

погладила девушку по плечу. - Нам такие вещицы ни к чему,  а  тебе  их

дадим сколько хочешь. Мы клады знаем. Наведем на клад - и будешь самая

нарядная. Ты ведь наша младшая сестричка,  мы,  старшие,  должны  тебя

любить, холить, баловать!.. Самые дорогие виллайне у тебя будут! Самые

пестрые юбки! И венки бисерные! И рубашки тонкого полотна!

    Слушая эти прельстительные обещания, Кача и не  заметила,  как  ее

окружили со всех сторон, как увлекли к самому камню, как темные  худые

руки составили хитроумную ловушку...

    - Но прежде ты должна умереть! - воскликнула ведьма.

    Девушку повалили на плоский камень, рванули на ее  груди  рубашку,

она закричала, но сухая ладонь запечатала ей рот. Увидев нацеленный ей

в шею короткий толстый клинок из темного,  лишенного  блеска  металла,

Кача закрыла глаза.

    - Ты умрешь, ты умрешь, глупенькая... - жутким  шелестом  твердили

ведьмы, - ты покинешь этот мир и войдешь в другой мир, это не страшно,

ты всего только умрешь...

    Острие коснулось груди, прокололо кожу - но дальше не пошло.

    - Говори, Тоол-Ава! Говори смертное слово над сестрой!

    - Пусть умрет! Я, Тоол-Ава, огнем своим выжигаю из  нее  все,  что

дали ей пришельцы! Все вражеское я из нее выжигаю, чтобы нашим, родным

заменить!

    Огня не было, хотя что-то горячее и коснулось щек. Кача приоткрыла

глаза - это были две ладони ведьмы по имени Тоол-Ава, от них шел  жар.

Ведьма провела огненные пятна по телу  девушки  от  головы  до  колен,

вскинула  руки  к  небу,  сжала   кулаки,   отступила   и   застонала,

закружилась, всплескивая длинными  волосами,  топоча  босыми  пятками,

ударяя в ладони. Над ее запрокинутым лицом  висел  огненный  шар  -  и

казалось, будто она пьет живое пламя.

    - Она умирает, она умирает!.. - взвыла Тоол-Ава.

    - Говори свое слово, Поор-Ава! - раздался звучный грудной голос. -

Говори смертное слово над сестрой, Медвежья хозяйка!

    - Пусть умрет! Я, Поор-Ава,  от  Медведицы  рожденная,  отнимаю  у

сестры ее имя, врагами данное! -  хрипло  прорычала  самая  высокая  и

крепкая из ведьм. - Когтями и клыками возьму из ее тела это  имя  -  и

уничтожу его! Раздеру в клочки! Пусть заслужит себе новое имя!

    Острые ногти проскребли  по  обнаженной  груди  девушки,  оставляя

красные следы. Поор-Ава взмахнула руками - и  Кача  явственно  увидела

огромные медвежьи лапы с выпущенными когтями в палец длиной, с черными

изогнутыми когтями! Лапы вознеслись ввысь, опустились ей  на  грудь  -

туда, где бешено колотилось  сердце,  раздался  рык.  Кача  попыталась

рвануться в сторону и скатиться с камня, но ее держали крепко.

    Она почувствовала, как когти смыкаются вокруг сердца.

    Но смерти не было. Взмыли медвежьи лапы с пустыми когтями -  да  и

не лапы уже, а широкие рукава  с  бахромой  из  полос  жесткого  меха.

Поор-Ава, от Медведицы рожденная, закружилась возле Тоол-Авы,  рыча  и

вскрикивая. Высокая меховая шапка  еле  удерживалась  на  запрокинутой

голове.

    - Пусть умрет! Тогда я, Виирь-Ава, наконец-то  возьму  ее  в  свои

леса! - воскликнул высокий  пронзительный  голос.  -  В  свои  темные,

страшные, недоступные пришельцам леса! Пусть хранят ее  отныне  Семеро

медведей Лесного народа!

    - Не бойся... - прошептала прямо в ухо Каче та ведьма, что вышла к

ней первая.  -  Сейчас  все  кончится,  и  ты  станешь  совсем  нашей,

сестричка...

    - А я не боюсь... - неожиданно для самой себя прошептала  в  ответ

Кача.

    Смерть прошла сквозь нее, не причинив ей вреда, и ушла  куда-то  в

небытие. Начиналась новая жизнь  -  странная,  колдовская,  и  все  же

жиэнь...

    - Я, Вууд-Ава, защищаю ее от пришельцев своими реками,  озерами  и

болотами! Пусть хранит ее вода и оберегают ее мои Вууд-кули!

    - Я, Ваам-Ава!..

    - Я, Наар-Ава!..

    - Я, Мааса-Ава!..

    Кача перестала понимать, что это такое творится. Ее  обдал  холод,

потом оглушил свист. Половины слов она не разбирала - так  вскрикивали

и выли плящущие чертовки. Ведьмы не собирались ее убивать - это  давно

стало ей ясно, они что-то хотели отнять у нее, а что-то дать взамен. И

для этого нужно было провести ее сквозь смерть. Вдруг Кача поняла, что

иначе было невозможно... На лицо девушке упал пушистый  мех,  на  ноги

пролилась ледяная вода. И внезапно все кончилось - и топот, и вопли, и

рык.

    - Ты умерла, сестра, - сказал  тот  полнозвучный  голос,  что  так

удивил Качу сначала. Очевидно, это была Наар-Ава,  обещавшая  охранять

ее ночным свистом. - И ты вошла в новую жизнь. Ты больше не девочка  -

ты Ава! Когда ты пройдешь иные испытания,  отправишься  добывать  себе

имя.

    Кача, которую никто больше не держал, села  на  камне  -  и  вдруг

вскочила.

    - Что  ты,  сестричка?  -  в  голосе  ведьмы  было   даже   что-то

материнское. - Что случилось? Бояться больше не надо! Все  плохое  для

тебя кончилось, теперь начнется только хорошее!

    - Камень... - прошептала Кача. - Если сидеть на камне -  замуж  не

выйдешь...

    - Замуж тебе теперь выходить ни к чему, - успокоила ее Наар-Ава. -

Ты же умерла. Теперь у тебя иная жизнь.

    - Как это?.. Я больше не вернусь?.. -  Кача  окаменела,  но  вдруг

странная улыбка  раздвинула  ей  губы.  А  в  самом  деле  -  куда  ей

возвращаться? В грязный хлев? К свиньям и неумытым  батракам?  Девушка

негромко рассмеялась - и понимающим смехом ответили ей ведьмы.

    - К сожалению, вернешься. На недолгое время. Потому что без  твоей

помощи в одном важном деле нам не обойтись, - сказала Поор-Ава.  -  Но

ты не думай, глупенькая, будто что-то потеряла. Наоборот  -  ты  нашла

самое прекрасное, что может быть в мире. Ты нашла свой народ.

    - Ты - дочка Лесного народа, твоя мать - Медведица, твои братья  -

Семь медведей!.. - одновременно заговорили ведьмы. - Теперь-то мы  все

тебе расскажем! Всю правду! И только ты можешь  вернуть  жизнь  своему

народу!..

    - Мы никому не мешали! - вознесся пронзительный голос Виирь-Авы. -

Лесной народ жил себе в лесах, жил и  был  счастлив.  А  потом  пришли

эти... Не хочу называть имени. Пришельцы! Враги! Они  выгнали  нас  из

наших лесов! Они выжигали леса и распахивали свои жалкие пашни!

    - Их боги хитростью  одолели  наших  древних  богинь!  -  добавила

Наар-Ава. - Да и чего ждать от народа, чьи главные боги - мужчины?  Их

громовержец - мужчина! Они  принесли  тупую  мужскую  силу  -  и  наша

исконная мудрость не устояла. Наш народ под их натиском стал отступать

на север. Наши самые малодушные Авы повели его туда - и он пропал!

    - Пропал!  -  подхватила  маленькая,  кругленькая  Хозяйка  вод  -

Вууд-Ава. - Женщины забыли древние  правила  брака  и  воспитания.  Он

смешался с другими народами, вступил в недозволенные браки и пропал...

Даже имени своего там не оставил!

    - А те, что не ушли? - спросила взволнованная Кача.

    - Те, что не ушли, - перед тобой, - хмуро ответила Тоол-Ава. У  ее

босых ног лежал огненный шар  и  испускал  неяркий  свет  -  очевидно,

отдыхал.

    - Но мы вернемся! Мы разбудим спящих и поднимем умерших! -  грозно

воскликнула Виирь-Ава. - Мы истребим пришельцев и вернем своему народу

его материнский край!

    - Смертное слово... Смертное слово...  -  прошелестело  как  бы  в

кронах, в кустах, в траве.

    - Смертное слово... - повторила и Кача.

    - Слушай! Вот зелье. Мы варим его уже третью ночь. Знаешь  ли  ты,

что это за зелье? - спросила Тоол-Ава.

    - Нет, откуда мне знать? - вопросом же ответила немного осмелевшая

Кача.

    - Ничего страшнее этого зелья на свете нет!

    При  этих  словах   Вууд-Авы   колдуньи   негромко   и   жутковато

рассмеялись.

    - Скажи, сестричка, если я призову на твою голову огонь, где ты от

него скроешься?  -  и  Тоол-Ава,  Хозяйка  огня,  улыбнулась,  блеснув

безупречно белыми огромными зубами.

    - В воде? - нерешительно сказала Кача.

    - А если я призову на  твою  голову  воду?  Где  ты  скроешься?  -

спросила Вууд-Ава.

    - На земле?

    - А если я призову кабанов и волков?! - взвизгнула Виирь-Ава.

    Кача поняла наконец  -  ее  испытывают  загадками,  как  сама  она

испытывала Мача.

    - Залезу на дерево! - уже почти весело сказала она.

    - Умница, сестричка! - похвалила ее Наар-Ава. - А если тайная сила

прикажет тебе, чтобы ты сама себя убила? Где ты от этого-то скроешься?

    - Нигде! - подумав и поняв, твердо объявила Кача.

    - Вот и они нигде не скроются! Нигде! Они сами  себя  истребят!  -

разом заговорили Авы.

    - Иди сюда, гляди в зелье!

    Качу поставили  перед  кипящим  на  каменном  треножнике  горшком,

заставили нагнуться и вдохнуть крепкий, дурманящий запах.

    - Видишь ли ты свое лицо?

    - Нет.

    - И не можешь увидеть, - успокоили Авы. - Это дано лишь одному  из

них - из врагов. Из пришельцев! И ты знаешь его.

    - Кто это? - понимая, что от нее  ждут  вопроса,  поинтересовалась

вконец осмелевшая Кача. И тут в ней проснулось чувство, очень  похожее

на слепую и тупую ненависть.

    - Кто это? - повторила она, но это был уже совсем  другой  вопрос.

Она хотела услышать имя врага.

    По ту сторону пара, идущего от  горшка,  возникло  лицо  Ваам-Авы,

Хозяйки ветров. Колдунья подула - пар  разошелся,  и  обе  они  стояли

теперь глаза в глаза, упираясь  руками  чуть  ли  не  в  костерок  под

горшком.

    - Редко,  так  редко,  что   и   сказать   невозможно,   рождается

Дитя-Зеркало. Лишь его лицо может отразиться в зелье...  -  прошептала

Ваам-Ава, но от ее легкого дыхания  волосы  на  голове  Качи  отлетели

назад, косы расплелись, каждый волосок  встал  дыбом.  -  Видно,  и  у

Лесного  народа  когда-то  родилось  Дитя-Зеркало,  а  пришельцы   его

погубили. В судьбе младенца отражается вся будущая судьба его  народа.

Что случится с ним - случится и с народом! Если он счастливо  проживет

свой  век  -  народ  будет  благоденствовать.  Но  если  он   погибнет

мучительной смертью - то же случится с народом! Мы ждали сотни лет - и

вот у пришельцев восемнадцать лет назад опять родилось Дитя-Зеркало!

    Ваам-Ава, хозяйка ветра, замолчала.

    - Мы убьем его, - уверенно сказала Кача. - Мы убьем его зельем.

    - Нет!  -  воскликнула  Мааса-Ава,  пылко  обнимая  ее.   -   Нет,

сестричка! Эту ошибку мы повторять не станем!

    - Несколько раз за эти столетия рождалось у  них  Дитя-Зеркало.  И

каждый раз мы ошибались. Мы складывали его судьбу так, что оно  гибло,

но мы не открыли главного закона - народ может сжечь лишь сам себя,  -

объяснила  Тоол-Ава.  -  Мы  накликали  на  них   других   пришельцев,

закованных в железо и вооруженных крестом! Дитя-Зеркало погибло в сече

- но народ уцелел. Мы накликали на них чуму! Дитя-Зеркало погибло - но

народ и тут выжил. Зато теперь средство не подведет... Мы  нашли  свою

ошибку! Мы открыли тайну!.. Они сами себя сожгут!

    Кача отшатнулась - вокруг лица Тоол-Авы дыбом встали  языки  огня.

Поплясали - и погасли.

    - Пусть сожгут! - захваченная этой яростью,  воскликнула  Кача.  -

Нечего им тут делать, в наших лесах!

    - Мы дадим тебе зелье,  -  сказала  красавица  Наар-Ава.  -  И  ты

сделаешь так, чтобы Дитя-Зеркало выпило полный пузырек.  Ты  повторишь

это трижды - и тогда сбросишь свою опостылевшую оболочку, тогда в тебе

проснется твоя истинная душа! Ты получишь имя!

    - Я получу имя! - и Кача треснула кулаком по священному камню.

    - У нас мало времени, - напомнила Вууд-Ава.  -  Время  течет  куда

быстрее, чем мои медленные воды. Выполнишь  долг  -  станешь  Хозяйкой

времени!

    - Это ты хорошо придумала,  -  согласилась  Тоол-Ава.  -  Та,  что

погубит врагов своего народа, достойна стать Матерью времени.

    - И мы откроем тебе Великую тайну Ав,  тайну  средоточия  силы,  -

пообещала Наар-Ава, поднеся руку к  груди  и  зажав  в  кулак  что-то,

упрятанное под ожерельями. - Но нужно торопиться. Дитя-Зеркало  должно

получить зелье, пока оно еще  на  грани  -  уже  не  мальчик,  еще  не

мужчина. И не стать ему тогда мужчиной!

    - Держи пузырек! - воскликнула Виирь-Ава. - Держи! Спаси мои леса!

    Кача зажала в горячей ладони каменный пузырек, чье  горлышко  было

захлестнуто волосяной толщины ремешком, и сама словно окаменела.

    А возбужденные Авы  пошли  хороводом  против  солнца,  всплескивая

обнаженными руками и бахромчатыми рукавами, вокруг Качи  и  камня,  на

котором поспевало в странном горшке варево.

    - Пусть они пожелают смертельной свободы! - крикнула  Тоол-Ава,  и

огонь под горшком вспыхнул, озарив свирепые лица и белоснежные зубы.

    - Свободы вопреки всему! - добавила Виирь-Ава.

    - Свободы, несмотря ни на что! - грозя пришельцам обоими кулаками,

Ваам-Ава  подпрыгнула  на  обеих  ногах  и  пошла  кружить   прыжками,

скрючившись и колотя камень.

    - Свободы лишь для себя! - пожелала Вууд-Ава.

    - Свободы от всего! - пропела Мааса-Ава.

    - Той свободы, что губит разум и душу!

    - Зелье ждет смертного слова! -  взвизгнула  Виирь-Ава,  простирая

руки над кипящим зельем.

    - Нарекаю тебя Свободой! - Тоол-Ава накрыла своими  руками  сверху

руки Виирь-Авы, и с двух десятков  пальцев  сорвались  тонкие  струйки

огня, ушли в пузырящуюся жидкость, едкий пар окутал обеих Ав.

    Кача стояла как  дерево,  как  столб.  Она  видела  что-то  совсем

странное - голые жуткие старухи, которых в три дуги согнули  столетия,

плясали, выбиваясь  из  последних  сил,  вокруг  священного  камня,  и

грозили грязными  кулачками,  и  подхватывали  жидкие  пряди  когда-то

прекрасных волос, и трясли ими над горшком, и выкрикивали слова  давно

мертвого языка. На нее никто не обращал внимания.

    Вдруг одна  из  старух  повернулась  к  Каче,  щелкнула  белейшими

зубами, махнула сухой рукой, словно  прогоняя  вставший  между  ней  и

девушкой туман. И рука вмиг налилась плотью, засияла  смуглой  гладкой

кожей, на плечах ведьмы оказалась нарядная кожаная рубаха, прибавилось

роста, длинные ухоженные волосы заструились  до  пояса.  И  лишь  одно

осталось неизменным - высокая меховая шапка с  двумя  ушами  наподобие

медвежьих.

    Две медвежьи лапы взяли горячий горшок, он подплыл к  самой  груди

Качи, и твердые руки высвободили накрепко зажатый в ее ладони каменный

пузырек. Наар-Ава осторожно  перелила  туда  немного  зелья,  заткнула

отверстие туго сложенной полоской кожи и повесила пузырек на шею Каче,

пропустив под рубаху.

    - Когда придет Дитя-Зеркало, ты вольешь в его питье наше  смертное

зелье, - негромко сказала Наар-Ава. - Ты легко узнаешь Дитя-Зеркало  -

при одном лишь приближении к  зелью  его  охватит  смертельная  жажда.

Сделай так, чтобы он выпил как можно больше  зелья  -  и  чтобы  выпил

именно он!

    Кача молчала,  не  двигалась,  покорно  приняла  скользнувший  под

рубаху пузырек, лишь покачнулась, но  опять  встала  прямо.  Глаза  ее

смотрели мимо Ав, непонятно куда.

    - И еще одно должны мы сделать, - сказала Тоол-Ава. - Но  это  уже

моя забота.  Мы  должны  послать  туда  существо,  которое  будет  как

закваска  для  хлеба,  как  солод  для  пива.  Должно  же  от  кого-то

Дитя-Зеркало узнать, как прекрасна кровью  завоеванная  свобода!  И  я

знаю, кто это будет.

    - Посылай, - кивнула Мааса-Ава. - Я не знаю, где ты такое существо

возьмешь, но оно действительно необходимо.

    - Мне его взять негде, - призналась Тоол-Ава. - Я такое творить не

умею. Но есть женщины, которым это дано. Они все что хочешь  сотворят,

если дернуть за нужный волосок... И я нашла такую женщину. Более  того

- она почему-то уверена, что творит наш мир, и старательно  записывает

те отзвуки, что долетают до нее. Наш мир связался с ней, он  проник  в

ее жизнь - пусть же и она  проникнет  к  нам,  чтобы  принести  пользу

нашему делу. Кехн-Тоол!

    Огненный шар шевельнулся, неторопливо взлетел и  встал  в  воздухе

напротив лица колдуньи.

    - Кехн-Тоол! Ты полетишь, ты найдешь ее и ты сделаешь  так,  чтобы

она послала сюда двойника! - приказала Тоол-Ава. - И  ты  притворишься

ее преданным слугой. Нам важно знать все, что она затевает.

    - Скажи ему, что все средства хороши! - крикнула Виирь-Ава.

    - Все даже не потребуются, - усмехнулась Тоол-Ава. - Хватит лести.

Ну, пошел! Назови ее  своей  хозяйкой,  принеси  ей  побольше  юбок  и

заставь послать двойника.

    - Разве мы без него не обойдемся? - спросила Наар-Ава. -  Ведь  на

сей раз и зелье сварено сильное, и Дитя-Зеркало родилось подходящее, и

время нам благоприятствует...

    - Нет песни, - сказала Тоол-Ава.  -  Ты  же  знаешь,  как  на  них

действуют песни!

    И в голосе ее было невероятное презрение.

    - Ну так мы и пошлем им песню! Двойник споет ее, больше некому.  А

потом может убираться... Ты еще здесь, Кехн-Тоол?

    Огненный шар поплыл вдоль круга священных  камней,  потом  пересек

круг несколько раз -  и  принялся  метаться  между  камнями,  так  что

огненные  полосы,  обозначавшие  в  воздухе  его  след,  сложились   в

многоконечную звезду.

    Огненный шар все носился - а очертания звезды менялись.  Центр  ее

сместился, одни лучи сделались совсем короткими, другие удлинились. Их

становилось  все  меньше  -  и,  наконец,  вырисовалась   неправильная

пентаграмма. Она соединила четыре  камня  в  кругу  и  один,  стоявший

поодаль.

    Огненный шар взмыл вверх прямо из центра пентаграммы - и сгинул. А

она еще долго мерцала в воздухе, и тончайшие золотые нити, соединившие

камни, медленно таяли.

    - Вот  и  все,  -  сказала  Поор-Ава.  -  Теперь   нужно   вернуть

сестричку...

    - Сестричку! - недовольно воскликнула Виирь-Ава.

    - Сестричку! - весомо подтвердила  Тоол-Ава.  -  Нам  без  нее  не

обойтись. Ступай, сестричка, вернись к костру и  до  поры  до  времени

забудь о нас. Когда ты нам понадобишься,  мы  тебя  разбудим.  Ступай!

Помоги ей, Виирь-Ава.

    Лесная хозяйка протянула перед собой руки - и кусты  за  священным

кругом раздались, образовав узкий коридор. По коридору этому  и  пошла

Кача, ничего не видя и не понимая, обеими  руками  прикрывая  грудь  и

драгоценный пузырек с  зельем.  Виирь-Ава  стояла,  кончиками  пальцев

удерживая ветки, пока не поняла, что Кача уже вышла на открытое место.

Тогда она опустила руки - и ветки сомкнулись.

    - Как я устала... - прошептала Вууд-Ава. - Как я  от  всего  этого

устала...

    - Немного осталось, - ободрила ее суровая Поор-Ава. -  Теперь  уже

немного, сотни две лет, никак не больше.

                    Глава пятая, о красавце-гусаре

    По косогору, поросшему ромашками, шагом ехал гусарский  офицер  на

высоком и поджаром сером коне.

    За ним-то и следила Кача восторженным взглядом.

    Мач насторожился - сам он ни разу не ловил на себе такого взгляда.

И парень еще  раз  ревниво  глянул  через  плечо  на  гусара,  пытаясь

уразуметь, в чем же дело.

    Не приплясывал, красуясь, его усталый конь, не  горело  на  солнце

золотое шитье мундира, да и ментик с доломаном, когда-то ярко-голубые,

повыгорели, к тому же, дорожная пыль основательно  покрыла  жеребца  и

всадника. Но он  подъезжал  все  ближе,  и  все  самозабвеннее  ловила

девушка его взгляд.

    Было в  остром  загорелом  лице  гусара,  в  мальчишески  стройной

фигуре, для которой военная выправка как  бы  сама  собой  разумелась,

нечто такое, такое...

    Но не в обаянии мундира, не в неизбежных длинных усах, не в  лихой

посадке  крылась  тайна.  И  даже   не   раннее   серебро   в   густом

пепельно-русом чубе и на висках, не  пронзительность  синих  блестящих

глаз,  а  что-то  еще,  неуловимое,  недоступное  пониманию,   властно

приковывало к нему душу.

    Хотя серебро настолько шло ему, что уверенно можно было заявить  -

раньше, до седины, он не был так хорош. Хотя синева его глаз  поражала

издалека. А главная сила все ж заключалась в неуловимом...

    Гусар подъехал совсем близко и улыбнулся Каче.

    - Счастливый день, голубушка! - сказал он. -  Что  там  у  тебя  в

туеске? Не молоко ли? Пить охота.

    И наклонился с седла.

    - Кваша... - прошептала Кача,  громче  у  нее  не  получилось.  На

подвижном лице гусара обозначилось веселое любопытство.

    - Это пьют? Тогда - дай-ка отведать!

    - Там на донышке осталось...

    - Не беда!

    Но испив кисловатой кваши, в которой  плавали  комочки  творога  и

разваренные зернышки перловки, в особый восторг всадник не пришел.

    - Жажду-то, надо  полагать,  сей  лимонад  утоляет,  -  философски

заметил он, - но без великой надобности я его, пожалуй, впредь пить не

стану.

    И опять улыбнулся быстрой беспокойной улыбкой,  от  которой  Кача,

видать, совсем голову потеряла - не говоря ни слова, смотрела  в  лицо

гусару, как бы уже принадлежа ему душой и телом.

    Все это очень не нравилось Мачатыню.

    - Скажи на прощанье, голубушка, где  здесь  дорога  на  Митаву?  -

спросил, собирая поводья, гусар.

    Кача, слыша звонкий ласковый голос, но совершенно не  разумея  его

смысла, с той же самозабвенной улыбкой обернулась к Мачу, как бы прося

его ответить.

    - В Митаву, милостивый господин, вам  так  просто  не  попасть,  -

сердито сказал парень. - Во-первых, наезженная дорога, что  за  лесом,

ведет такими выкрутасами, что запросто сбиться можно и вместо Митавы в

Вильно заехать. Там даже спросить пути не у кого  -  безлюдные  места.

Во-вторых, можно ехать прямо через лес,  но  нужен  провожатый.  Иначе

приедете прямо в болото, милостивый господин...

    - Болота бывают разные, - мудро заметил гусар. - Есть  такие,  где

дно твердое - проедешь и шпор не замочишь.

    - У нашего болота на редкость твердое дно, - сообщил  Мач.  -  Те,

кому повезло до него достать, в этом сами  убедились.  И  так  им  это

твердое дно понравилось, что они до сих пор там - на дне...

    - Ясно... - сказал гусар.

    - И в-третьих, - прищурился Мач, - еще одно мешает вам, милостивый

господин, попасть в Митаву. Вы в другую сторону едете...

    Гусар внезапно смутился и ничего не ответил.

    Тут произошло непонятное и необъяснимое. Мач вдруг поймал себя  на

мысли, что синеглазый всадник не только Каче - ему самому  понравился,

хотя и не до такой степени. И  как  раз  в  тот  миг,  когда  смущение

смягчило резкие черты молодого лица.

    - Вы, милостивый господин, очень торопитесь в Митаву? - уже что-то

соображая, спросил Мачатынь.

    - Да, спешу к месту дальнейшей своей службы, - вдруг сухо  отвечал

гусар,  и  лицо  его  мгновенно  окаменело,  а  из  прозрачной  синевы

ультрамариновых глаз,  из  самой  ее  глубины,  вынырнула  и  скрылась

отчаянная тоска.

    Но лишь секунду длилась эта  скорбная  гримаска.  Видно,  красавец

гусар стыдился столь явного выражения своих  чувств,  где  бы  это  ни

происходило, как устыдился бы в опасный час малодушия.

    - А не пойдешь ли ты ко мне в провожатые? - неожиданно спросил он.

- Ты ведь, парень, как я полагаю, все здешние болота знаешь?

    Мач и гусар обменялись взглядами.

    И обоим все стало ясно на много дней вперед.

    Гусар понял, что всеми правдами  и  неправдами  уведет  смышленого

паренька из села за собой, в Митаву, а то и дальше.

    Мач же понял, что всеми правдами и неправдами  увяжется  вслед  за

гусаром, который имел странную способность привораживать людей - может

быть, даже помимо собственной воли...

    - Я бы пошел... - и тут Мач развел руками. - Да отпустят ли?

    Сказал он это, чтобы убедиться в правах и возможностях гусара.

    - Здешние помещики должны  служить  армии  лошадьми,  подводами  и

провожатыми, - уверенно объявил тот.

    - Да уж служат!.. Мало у нас  лошадей  пропало  с  этими  военными

повинностями! - возмутился Мач. - Покупают в  хозяйство  коня,  так  и

зная - на один год, не больше! Двухлеток в работу берут,  не  дают  им

окрепнуть.  Видели  вы,  милостивый  господин,   наших   коней?   Иная

господская собака, мне сдается, в холке выше! И людей с подводами  Бог

весть за сколько верст загоняют.

    Гусар призадумался.

    - А как же? - тихо спросил он. - Война  же...  Ничего  уж  тут  не

поделаешь...

    И добавил озабоченно:

    - Да знают ли ваши господа,  что  Бонапартовы  войска  форсировали

Неман? Что-то больно у вас тихо!

    Мачатыню стоило великого труда скрыть радостную улыбку.

    - А  кто  их  разберет...  -  пожал  он  плечами  с  видом   самым

безразличным.

    - Так,  может,  они  тут  и  вовсе  не  знают?  Так   надобно   их

предупредить! - забеспокоился гусар. - Мало ли что?  Пусть  на  всякий

случай к отъезду приготовятся!

    - К отъезду?! - тут на Мача и вовсе чуть радостный хохот не напал,

да и Кача весело улыбнулась. - С чего бы господам уезжать?..

    А сам уже знал - вот так и наступает свобода,  господа  садятся  в

карету и уезжают, а подневольный люд,  поприветствовав  освободителей,

берется делить господское добро...

    - Армия-то наша отступает... - и гусар опустил пронзительные синие

глаза.

    Так он сказал эти горькие слова, этот синеглазый гусар,  как  если

бы усеянная мертвыми телами и брошенной амуницией  дорога  отступления

пролегла прямиком сквозь его живое тело...

    - Наш господин барон фон Нейзильбер живет вон там,  за  поворотом.

Поедете вдоль опушки, от опушки начнется  ограда  парка,  потом  будут

службы, а уж за ними ворота парадного двора, - объяснил поспешно  Мач,

не дожидаясь просьбы, но каким-то внутренним ухом ее уловив.

    - Жди меня здесь! - решительно велел гусар и поскакал к  баронской

усадьбе.

    Тут только Кача опомнилась, а Мач ошалело встряхнулся.

    Они  обменялись  озадаченным  взглядом.  Кабы  не  стук  копыт  за

поворотом, кабы не опустевший туесок - решили бы  они,  что  это  было

наваждение.

    В глазах Качи все еще колыхалось загорелое лицо красавца гусара. В

ушах Мача все еще звучал его голос.

    - Ну  вот,  все  получается,  как  надо!  -  радостно   воскликнул

Мачатынь. - До чего же вовремя приехал этот военный! Теперь я  скроюсь

на недельку самым невинным образом! А когда вернусь -  господин  барон

уже уедет с семейством в Ригу, староста  тоже  куда-нибудь  удерет,  и

главное - тут уже будут французы! Представляешь - уеду я подневольным,

а вернусь - свободным! Ты хоть знаешь, что за люди - французы? Слушай,

они отрубили голову своему королю! А потом - королеве!

    - А  королеве-то  зачем?  -  вдруг  возмутилась  Кача.  -  В   чем

провинилась бедная женщина?

    - Откуда  я  знаю?  -  Мачу  совершенно  не   понравилась   глупая

жалостливость девушки. -  Наверно,  приказывала  крестьян  пороть  без

причины... Или люди у нее с голоду мерли... Но,  наверно,  поделом  ей

досталось. А потом французы решили - раз  они  сами  себя  освободили,

нужно и все народы освободить. И к нам идет их армия, а ведет  ее  сам

император Наполеон Бонапарт!

    На сей раз Мач уже не удивился тому, как в голову попало иноземное

имя, да и вся французская история с ним вместе.

    - И этот император из  простых  людей,  -  добавил  он.  -  То  ли

капралом был в артиллерии, то ли вовсе рядовым.

    - Так не бывает! - немедленно возразила упрямая Кача. -  Император

- это что-то вроде царя?

    - Это еще больше, - на всякий случай преувеличил Мач.

    - Тут какое-то вранье. Вот увидишь.

    - Никакое не вранье! - рассердился Мач. - Он даже не француз, этот

император, он вообще итальянец. Но он так сражался за свободу, что его

выбрали императором.

    - Выбрали императором? - Кача приложила  ко  рту  сложенные  чашей

руки и негромко закричала: - Разум! Ступай домой!..

    Что означало - совсем ты, милый женишок, разума лишился...

    - А если император из простых, то  сам  все  наши  беды  прекрасно

понимает,  -  гнул  свою  линию  Мач,  и  вдруг  ему  на   ум   пришла

издевательская шутка.

    - Вот он на тебе и женится!

    - Разве у него нет жены? - удивилась Кача.

    Перед глазами Мачатыня высветились  два  женских  профиля  -  один

тонкий, склоненный, с убранными  под  роскошную  повязку  волосами,  и

другой - надменный, с выпяченной губкой...

    - По-моему, нет, - слукавил парень. - Конечно, император  наш  уже

мужчина  в  годах.  И  не  красавец.  Помнишь,   к   барышням   возили

учителя-француза? Ну, примерно такая же толстая рожа...

    - Знаешь, хоть ты и не мужчина в годах, хоть у тебя и  не  толстая

рожа, а если мне придется выбирать между тобой  и  императором,  я  уж

как-нибудь наберусь мужества и выберу императора!  -  вполне  свободно

орудуя заграничным словом, отрубила Кача, и тем поставила  шутника  на

место.

    - А как же тогда гусар?..

    Девушка  смерила  парня  коротким  взглядом.  И  взгляд  этот  был

совершенно Мачу непонятен.  Сквозила  за  гордым  отпором  несказанная

нежность и тоска по чему-то невозможно прекрасному...

    Гусар же, вызвав у крестьянской девицы такие сложные чувства,  как

раз тем временем въезжал во двор баронской усадьбы.

    Он соскочил с коня, сам приладил поводья  к  коновязи  и  окликнул

пробегавшего камердинера:

    - Эй,  любезный,  доложи  господам,  что  Энского  полка   поручик

Орловский просит принять!

    Гусара провели в кабинет, где господин барон приходил в себя после

селедочного переполоха.

    Обстановка  усадьбы  приятно  удивила  гусара.  Он  ждал   увидеть

старомодную роскошь, инкрустированные на мебели цветочки с бабочками и

птичками, завитки и выкрутасы деревянной резьбы. Но господин барон под

давлением госпожи баронессы недавно  приобрел  модную  мебель.  Нельзя

сказать, что семейство было от нее в восторге...

    Садясь на строгий  и  суровый  стул,  спинку  которого  составляли

скрещенные на щите меч и секира,  юные  баронессы  ощущали  холодок  в

спине. Комплект стульев в другой гостиной был немногим лучше.  Там  на

спинке фигурировал крылатый  жезл  бога  Меркурия  -  кадуцей,  и  его

обвивали две препротивные  змеи.  К  ним  девицы  старались  вовсе  не

прикасаться. Прочая мебель также была украшена  разнообразной  военной

амуницией и внушала трепет. А деревянные цветочки, раковинки и бабочки

были вывезены из усадьбы в неизвестном направлении.

    Самое же забавное заключалось в том,  что  хотя  сей  воинственный

мебельный стиль, именуемый "ампир", родился недавно во Франции, мебель

господина  барона  была  сработана  русскими  мастерами.  И  сработана

отлично, не хуже английской, а может, и лучше. Поэтому господин  барон

без зазрения совести рекомендовал ее своим гостям как английскую...

    Гусар необычайно легкой для  кавалериста,  совершенно  беззвучной,

если не считать легкого звяканья шпор, поступью прошел через  анфиладу

гостиных. И обрадовался - он решил, судя по обстановке,  что  встретит

собеседника, понимающего современные веяния и просвещенного, насколько

это возможно в провинции.

    Просвещенный же собеседник в тот миг, когда услышал звон гусарских

шпор, как раз приказывал вызвать старосту, чтобы распорядиться  насчет

незваного  садовника,  вырастившего  на  грядке  селедочьи  головы,  и

уточнить необходимое количество розог.

    - Позвольте представиться - Энского его императорского  величества

гусарского полка поручик Орловский! - браво щелкнул каблуками гусар  и

вытянулся в струнку.

    - Весьма польщен! - барон, распахнув объятия, встал ему навстречу,

но не сделал ни шага, руки его как-то сами собой опустились и одна  из

них указала на стул.

    Сам барон тоже торопливо сел.

    Но поручик успел увидеть, что господин барон стоял обеими ногами в

тазу с водой и, усаживаясь, накрыл этот таз широкими  полами  дорогого

халата. Селедочный переполох потребовал-таки медицинских мер.

    - Я в ваших краях проездом, - начал гусар, усевшись. - Тороплюсь к

своему полку.

    - Не терпите ли в чем нужды? - осведомился гоподин барон, полагая,

что это всего-навсего голодный гость к обеду.

    - Благодарю покорно. Вот только хотел взять провожатого.

    - Я дам вам одного из своих егерей, - господин барон потянулся  за

колокольчиком, чтобы распорядиться насчет егерей и  заодно  поторопить

насчет старосты. Но поручик  Орловский,  хотя  и  не  читал  баронских

мыслей, однако почуял угрозу своему истинному провожатому.

    - Зачем же, не стоит беспокоиться, - торопливо сказал он. -  я  уж

сговорился с местным пареньком. Из ваших же сел, и он ждет меня.

    Собеседники  помолчали.  Господин  барон  смотрел  на   гусара   с

любопытством, ожидая еще какой-либо просьбы. Гусар же  оглядывался  по

сторонам. Ничто не говорило, будто хозяин этого кабинета  готовится  к

скорому отъезду.

    - Знаете ли вы, сударь, что фронт военных действий приближается? -

напрямую спросил поручик  Орловский.  -  И  боюсь,  что  ваша  усадьба

окажется как раз на пути неприятеля. Я бы на вашем месте позаботился о

надежном укрытии для своего семейства.

    - Ах,  как  же  я  мог  позабыть  о  своем  семействе?   -   вдруг

заволновался барон, и гусар уж было обрадовался,  что  не  опоздал  со

своим предупреждением, но тут  барон  вдруг  расплылся  в  неожиданной

улыбке.

    - Я непременно должен вас представить супруге и дочерям!

    Поручик Орловский сверкнул глазами от двери к окну - ему  отчаянно

захотелось очутиться сейчас верст  за  десять  от  баронской  усадьбы,

пусть даже это оказалось бы болото...

    Не то чтобы барону так уж хотелось подсовывать своим  дочкам  этот

воплощенный соблазн - но он знал, сколько  нытья  и  упреков  услышит,

если не  порадует  их  беседой  с  душкой-офицером.  Поэтому  он  даже

набрался мужества, извлек из таза с горячей водой распаренные  ноги  и

сунул их в пантуфли,  которые  Прицис  откопал  на  грядке,  заботливо

почистил и рысцой приволок к хозяину.

    Взяв гусара под руку, господин  барон  повел  его  в  апаратаменты

госпожи баронессы.

    Женское население усадьбы  встретило  красавца  гусара  с  лицами,

исполненными безмятежности, что делало девицам честь -  поскольку  еще

за секунду до его прихода торопливо завязывались ленты новых  туфелек,

подкрашивались щеки, а на видном месте лежали  раскаленные  щипцы  для

волос.

    Но стоило ему войти, стоило обвести помещение синим взглядом  -  и

дыхание у всех девиц перехватило, лица окаменели в изумленных улыбках.

Девицы бесповоротно онемели, госпожа  баронесса  хотела  было  сказать

гостю нечто любезное - и не смогла.

    Господин барон представил  семейству  поручика  Орловского,  очень

озадаченный тем впечатлением, которое гусар произвел на его семейство.

Прискорбнее всего оказался тот факт, что  госпожа  баронесса,  начисто

позабыв свои более чем зрелые (с точки зрения  барона)  лета,  с  юным

самозабвением ловила гусарский взгляд.

    Эта  ситуация  удручала  не  только  барона.   Поручик   Орловский

изобразил на лице всю строгость, на какую  был  способен.  И  взглядов

пылких он старательно избегал. Даже прозрачность нарядных  платьиц  на

него не действовала - взирал он на эти откровенные туалеты с  поистине

олимпийским спокойствием.

    Стараниями барона разговор завязался, и  гусар  вновь  напомнил  о

военной опасности. Но благой его порыв никакой  практической  ценности

не имел. Баронское семейство спасаться не собиралось.

    - И от кого, позвольте, спасаться? - недоумевал барон.

    - Но ведь колонна под командованием маршала Макдональда!.. -  даже

руками всплеснул гусар. - И движется на  Санкт-Петербург,  имея  целью

предварительно захватить Ригу!..

    - Маршал Макдональд всего-навсего поставлен вести корпус  прусской

армии, коим на деле командует генерал Граверт,  -  миролюбиво  сообщил

барон. - Мне об этом на днях племянник из  Берлина  писал.  Помилуйте,

для чего мне и семейству спасаться от прусского корпуса?

    Засим барон воззвал к истории.

    - Деды и прадеды мои  жили  в  этих  краях,  господин  поручик,  -

благодушно растолковывал он. - И  никакие  войны  их  не  задевали.  И

поляки, и шведы умели ценить  благородное  немецкое  дворянство.  Смею

надеяться, армия корсиканца нам тоже вреда не причинит. И  в  радушной

встрече  прусского  корпуса  мы  видим  залог  своей  безопасности   и

дальнейшего спокойствия.

    Гусар вскочил.

    - Не хотите ли вы сказать, сударь, что Отечество и  долг  патриота

для вас - пустой звук? - едва сдерживая негодование, спросил он.

    - Курляндия не настолько давно  стала  русской  провинцией,  чтобы

дворяне научились считать Россию  Отечеством,  -  отрубил  барон,  уже

начиная сердиться.

    - Однако  ж  курляндское  дворянство   само   просило   государыню

Екатерину  о  присоединении,  -  парировал  гусар.  -  Тому  уж  более

пятнадцати лет, пора и привыкнуть!

    Барон пожал плечами, как бы показывая - мало ли  к  кому  и  когда

присоединилась  Курляндия,  а  я  от  прусского  корпуса  удирать   не

собираюсь.

    Тем разговор и завершился.

    Соблюдая правила приличия, собеседники раскланялись.

    Во дворе гусару подвели его серого коня.

    - Ну, брат Аржан, - сказал ему гусар, потрепав по холке, -  теперь

галопом в Митаву!

    И, не касаясь стремени, вскочил в седло.

    Вслед ему в окнах плескались кружевные платочки,  но  он  не  знал

этого, так как ускакал, не оборачиваясь.

    Тем временем Мачатынь развивал перед  Качей  перспективы  золотого

века,  обещанного  человечеству  графом  де  Сен-Симоном,  и  уже   не

удивлялся тому, что с языка запросто слетело это  нездешнее  имя.  Век

этот должен  был  наступить  в  окрестностях  баронской  усадьбы  и  в

Курляндии непосредственно после прихода французов.

    - Вот увидишь! - убеждал он. - Прежде  всего  отменят  барщину!  В

Закюмуйже люди  уже  сговаривались  больше  на  господские  работы  не

выходить и батраков никуда не посылать. Ты еще увидишь, как  господина

барона погонят из усадьбы!..

    Тут подъехал поручик  Орловский.  По  его  нахмуренному  лицу  Мач

догадался, что разговор с господином бароном вышел неприятный.

    - Собирайся, едем! - велел гусар. -  Лошадь-то  у  тебя  найдется?

Хороши ваши помещики!

    - Сейчас сбегаю за конем! - так и сорвался с места Мач.  Но  сразу

же вернулся к Каче. Она вновь впала в восторг при виде гусара и,  хотя

парень оттянул ее  в  сторону  и  усердно  шептал  на  ухо,  понимала,

кажется, через три слова четвертое.

    - Слушай, - внушал ей Мачатынь, - ты ближе к обеду забеги  к  моей

матери и объясни ей, что по приказу господина барона я еду провожатым,

что вернусь через неделю, пусть так и скажет старосте - что по приказу

господина барона! Да ты же не слушаешь!.. И что с  лошадью  ничего  не

случится...

    - Разве ты не забежишь домой за гнедым?  -  Кача  никак  не  могла

уловить смысла просьбы.

    - Конечно, зайду. Только мне почему-то кажется, что  я  матери  не

увижу... то есть, она меня не увидит...

    Поняв эту тонкость, Кача кивнула,  не  отрывая  глаз  от  красавца

гусара, и Мачатынь бегом понесся к родному  дому  -  сильно,  впрочем,

сомневаясь, что девушка, невзирая на всю свою  мудрость,  на  сей  раз

ничего не перепутает.

    Поручик Орловский неторопливо поехал следом.

    Прокравшись  мимо  летней  кухни,  где  шумно  хозяйничала   мать,

Мачатынь прошмыгнул на конюшню. Там из всех гнедых  оставался  один  -

его любимец. Парень угостил его хлебной коркой и  оседлал  деревянным,

даже не обтянутым кожей седлом. Вместо потника он подложил все  старые

одеяла и покрывала-сагши, которыми укрывали лошадей.  Потом  незаметно

сбегал за водой и напоил коня.

    Тихо-тихо вывел Мачатынь гнедого  кустами  к  дыре  в  хворостяной

ограде. День был ясный, небо - синее, душа звенела радостью  от  того,

что близятся шумные и веселые дела, близятся перемены и удачи, и  душа

ликовала от того, что мчится им навстречу.

    Из смородины вышел пес Кранцис. Подняв левое  ухо,  он  недоуменно

посмотрел на молодого хозяина, поразмыслил и пошел с ним рядом у левой

ноги.

    О  правую  же  потерся,  сказав   довольно   громко   "Мурр-няу!",

вывернувшийся прямо из-под конских копыт Инцис.

    - Ступайте домой! - приказал им парень. - Вы  что,  тоже  добывать

свободу собрались? Домой! Я кому говорю?

    Сказал - и удивился. Ни о какой добыче свободы он в то утро  и  не

помышлял - просто возникла необходимость спрятаться на несколько дней.

Но раз он, Мач, столько времени будет вдали от дома и от родительского

присмотра, то не удастся ли сделать  что-то  этакое  ради  наступления

свободы?

    О  том,  насколько  это  совместимо   с   его   новой   должностью

провожатого, он как-то не задумался.

    Инцис обиделся и отошел. Кранцис заскулил.

    - Тише ты! - испугался Мач. -  Вы  же  оба  не  маленькие,  должны

понимать - в наше время с котом и собакой на войну  не  ездят.  Сказки

кончились, так что оставайтесь дома...

    И сам пожалел, что нельзя взять с  собой  хвостатых  приятелей.  В

сказке-то герою полагалась еще и мудрая  змея...  Мачатынь  знал,  где

можно поймать подходящего  ужа,  но  времени  на  такое  баловство  не

оставалось - его, провожатого, ждал поблизости поручик Орловский.

    Мачатынь вскочил в неуклюжее седло и пустил коня рысью.

    Пока все складывалось удачно - от розысков он скрылся и объяснения

с домашними избежал. А впереди было путешествие в  далекие  края  -  в

Митаву!

    - Хорош! - встретил его гусар. - Седельце у  тебя  -  лейб-гвардии

впору! Спину-то коню не собьешь этими дровами?

    - Бывает, и сбиваем.

    - Полагаю, по  дороге  ты  себе  седло  раздобудешь.  По  военному

времени это просто - снимешь с убитой лошади, - обнадежил гусар. - Ну,

поехали...

    Вдруг он, насторожился, поднял голову и словно  проводил  взглядом

прошедший поверху и сгинувший за лесом странный гул.

    - Это что еще такое?

    - Похоже на перелетное озеро, - подумав, сказал Мач.

    - Перелетное - что?!.

    - Озеро. Ну, бывает, что озеро решило на новое место переселиться.

Снимется, полетит и плюхнется.

    - А на прежнем месте что же?

    - Трясина остается.

    Потрясенный гусар несколько помолчал. Мач говорил об этом феномене

со скучной физиономией, как о деле привычном и поднадоевшем.

    Когда высокий Аржан и маленький гнедой пошли крупной рысью, гусар,

покрутив носом и фыркнув наподобие коня, выбросил из головы перелетное

озеро и спросил весело:

    - Тебя как звать-то, наездник?

    - Матис, милостивый господин,  -  доложил  парень,  но  по  глазам

гусара понял, что это имя ему не больно понравилось. -  Можно  -  Мач.

Мачатынь...

    - Мачатынь? Постараюсь заучить, - обещал гусар.

    - А как мне вас называть, милостивый господин?

    Гусар улыбнулся своей молниеносной улыбкой.

    - Зачем же господин, да  еще  милостивый?  Ты  так  своего  барина

величай. А меня попросту - Сергей Петрович...

                    Глава шестая, об отце-одиночке

    Не успели всадники проехать и четверти  версты,  дорогу  перебежал

заяц.

    - Плохая примета, - остановил гнедого Мач. - Добра на этом пути не

жди. Придется сделать круг...

    - И надолго нас задержит  твой  заяц?  -  полюбопытствовал  Сергей

Петрович, против самой приметы не возражая.

    - Пустяки, - успокоил Мач. - Сейчас мы  Лесного  Янку  проведем  -

повернем назад, объедем рощицу, потом мимо молочной  мызы  -  и  опять

выедем на ту же дорогу. И зайцу уважение окажем, и  времени  почти  не

потеряем.

    - Ловко ты ладишь с приметами! - рассмеялся гусар.

    - А что же делать? Кабы дрожать не умел  -  совсем  бы  замерз,  -

цыганской шуточкой ответил Мач.

    Но Лесной Янка все-таки препорядочно задержал их  -  и  вот  каким

образом.

    Проезжая мимо молочной мызы, наездники увидели у изгороди  большую

толпу. Состояла она исключительно  из  женщин  -  а,  значит,  и  шуму

производила куда больше, чем митавская  рыночная  площадь  в  базарный

день.

    Мач прислушался.

    - Что это у них за столпотворение вавилонское? -  удивился  Сергей

Петрович.

    - Кажется, овечьего вора поймали...

    Поскольку иначе проехать было невозможно, гусар  и  Мач  оказались

довольно близко от разъяренной толпы и увидели с высоты  своих  коней,

что женщины держат вчетвером, заломив  ему  руки  за  спину,  молодого

цыгана. Остальные же, пихая его на все лады, грозили поркой и  прочими

карами. Чуть подальше на траве лежали пустой мешок и зарезанная  овца,

рядом с ними плакала навзрыд, сидя на корточках,  девочка-пастушка,  а

над ней нависла молодая крепкая женщина - мать или тетка - и что-то ей

сурово втолковывала.

    Женщин возмущала не  столько  сама  покража  (чем  же  еще  цыгану

пропитание добывать?), сколько то, что совершил ее  цыган  среди  бела

дня в трех шагах от баронской молочной мызы.

    - Покажем ему, как лиса борону тащит! -  звенели  и  буравили  уши

пронзительные голоса. - Да чтоб его Бог в маленькое окошко  увидел,  в

большое - выбросил!

    - Эй, крестная Эде, чья это овца? - окликнул Мач одну  из  пожилых

хозяек.

    На его голос женщины обернулись и увидели красавца гусара.

    Вся ругань оборвалась на полуслове.

    Цыган в недоумении поднял голову.

    И поручик Орловский с Мачем увидели юное, смуглое  и  гордое  лицо

овечьего воришки.

    Цыган был молод, глазаст и тонок до невероятности в  своем  старом

коричневом кафтане на голое тело, туго  схваченном  в  поясе  трепаной

веревкой. Были на нам также фантастического цвета штаны,  заправленные

в неописуемую обувку, лет  пять  назад  бывшую,  пожалуй,  господскими

сапогами.

    - А ну-ка... - и с этими загадочными словами гусар направил Аржана

в толпу. - Отпустите-ка его, голубушки, никуда он от вас не убежит.

    Завороженные синим взором и уверенным  голосом  Сергея  Петровича,

женщины выпустили  заломленные  руки  цыгана,  крепким  подзатыльником

заставив его поклониться заезжему  спасителю.  Но  цыган  стремительно

выпрямился.

    - Как звать-то тебя, бедолага? - добродушно осведомился гусар.

    - Ешкой... - и цыган уставился на него с великим подозрением.

    - Это же тот самый, что  на  прошлой  неделе  спер  овцу  у  Свикю

Симаниса! - объяснила тем временем Мачу крестная. -  Только  тогда  не

поймали. Как только господин  барон  позволяет  им  через  свои  земли

проезжать! И слоняется вокруг без дела, никакой работы не знает,  одна

забота - как бы украсть!

    - Будут они работать, когда  на  топорище  листья  распустятся!  -

встряла другая женщина, ровесница  крестной,  с  двумя  подойниками  в

руках, и мотнула головой, чтобы хоть так поправить  сбившуюся  на  лоб

головную повязку с длинными вышитыми концами.

    Ешка молча сверкнул на них огромными глазами.

    - А цыган - как барон! - вдруг нахально заявил  он.  -  Оба  чужим

потом заработанный хлеб едят.

    - Господин барон чужих овец  не  ворует!  -  возмутилась  какая-то

старуха,   видно,   из   зажиточных,   если    судить    по    четырем

покрывалам-сагшам с богатой вышивкой, накинутым на  ее  плечи  даже  в

жаркий полдень.

    - Барону и цыгану сам Бог велел воровать! - отрубил цыган. - Ему -

ваши денежки и здоровье, а мне всего-навсего ваших ягнят.

    - Ничего себе ягненок! - загалдели женщины. - Врет  так,  что  уши

дымятся! Летошняя овца, еще ягнят не приносила!..

    - Уж если ловить воров, то и начинали бы  с  господина  барона!  -

гнул свою линию Ешка.

    Женщины перепугались до полусмерти. Они подозревали,  кто  из  них

немедленно расскажет старостиной жене  про  бунтарские  речи,  да  еще

добавит из головы, с каким удовольствием работницы баронской мызы  эти

речи слушали. Над косматой головой бунтаря вознеслись кулаки.

    Гусар и Мач переглянулись.

    Задиристый оборванец понравился им так же мгновенно, как они  сами

друг другу по душе пришлись.

    Сергей Петрович достал кошелек, заглянул в него, что-то сосчитал в

уме и решился.

    - Голубушки, красавицы! - воззвал  он  к  женщинам.  Те  мгновенно

утихли и выпрямились, а цыган, сбившийся в клубок у их  ног,  выглянул

из-под локтя, прикрывавшего голову.

    Тут гусар еще и улыбнулся впридачу, поскольку  эмпирическим  путем

уже давно уразумел власть своей белозубой улыбки над нежным полом.

    - Чья овца-то? - выразительно подбросив кошелек, спросил он.

    - Моя овца,  моя!  -  поспешила  к  нему  хозяйка,  таща  за  руку

зареванную дочку. - И что за хорошая овца была,  в  год  четыре  фунта

шерсти давала!

    Мачатынь разинул рот - эту молодую овцу недавно впервые стригли, и

комплиментов таких она никак не  заслужила.  Сообразил  это  и  Сергей

Петрович.

    - Давай-ка уладим по-хорошему, - предложил он. - Я тебе  плачу  за

овечье смертоубийство,  останки  покойницы  остаются  тебе  же,  а  ты

отпусти-ка сего злодея на все четыре стороны!

    Гусар указал кошельком на цыгана.

    Женщины зашептались. Овцу все равно было не воскресить,  от  порки

цыгана на баронской конюшне ни у кого денег не прибавится,  а  офицер,

ничего в овцах не понимая, конечно же, не поскупится...

    Выпущен цыган был не раньше, чем Мач, взяв из рук Сергея Петровича

монеты, вернул ему то, что считал заведомо лишним, и вжал остальные  в

ладонь хозяйки покойной овцы.

    - А ты куда собрался, парень? - спросила крестная, собираясь вслед

за другими покинуть место происшествия.

    - По распоряжению господина барона еду провожатым!  -  похвастался

парень, хотя никакого распоряжения, конечно же, не было. А гусар,  все

понимая, значительно кивнул.

    Женщины ушли на мызу. Хозяйка овцы, с трудом взвалив ее на  плечи,

наконец-то ухватила дочку за ухо  и  стала  ее  учить  уму-разуму.  Не

землянику собирать надо, когда овец пасешь, а смотреть,  не  мельтешит

ли в кустах цыганская рожа, - вот к чему сводился  ум-разум.  Девчонка

клялась и божилась, что в жизнь свою больше не попробует земляники...

    Наконец остались у изгороди трое - гусар, Мач и Ешка.

    Ешка вел себя, мягко  говоря,  странно.  Хотя  внезапное  спасение

должно было преисполнить его радостью, лицо цыгана,  столь  дерзкое  в

словесной схватке с женщинами,  помрачнело.  И,  не  сказав  ни  слова

благодарности, он подобрал свой пустой мешок и побрел в сторону леса.

    Сергей Петрович и Мач опять переглянулись.

    - Гордый, как цыган, - заметил Мачатынь. - Ишь, идет - носом  тучи

раздвигает!

    - Гордый, - согласился гусар. - По глазам вижу, что со  вчерашнего

дня не ел, а чести не уронит! Вот что дорого.

    Они пустили коней шагом вслед за цыганом.

    - Сергей Петрович, вы ж  сами  просили  не  мешкать,  -  осторожно

напомнил Мач.

    - Твоя правда...

    Сергей Петрович решительно послал вперед Аржана и нагнал Ешку.

    - Постой, похититель! На вот... держи...

    И протянул цыгану горсть - Мач не разобрал, чего, но скорее  меди,

чем серебра.

    Ешка повернулся к всадникам и  встал,  как-то  диковинно  скрестив

руки за спиной. Он склонил голову набок, весьма  критически  посмотрел

на гусара, а потом вздернул подбородок и зашагал к лесу.

    - Да стой ты, лихорадка вавилонская! - возмутился Сергей Петрович.

- Не разумеешь, что ли? Деньги тебе дают!

    Он опять догнал цыгана.

    Ешка опять повернулся, взглянул на гусара  глубокомысленно,  потом

скосил глаза на подъезжавшего Мача и вернулся взором к гусару.

    Тот наклонился с седла, а деньги лежали на его протянутой ладони -

как раз на уровне цыганского носа.

    Тут Ешка совершил странный маневр.  Руку  он  как  бы  протянул  к

Сергеевой руке, а сам в то же время чуточку отступил назад.

    Сергей Петрович и  Мач  замерли,  как  околдованные,  наблюдая  за

странной цыганской повадкой.

    Ешка еще чуток отступил, еще длиннее вытянул руку и вдруг  быстрым

хватким движением смел с гусарской ладони деньги.

    Но благодарности от него не дождались.

    Мгновенно сунув добычу в карман своих поразительно дырявых штанов,

цыган  словно  преобразился  -  и  плечи  расправились,  и   смущение,

владевшее им последнюю минуту, пропало.

    - Спасибо бы сказал! - сердито посоветовал ему Мач.

    Но цыган не изменил себе.

    - Кто  ж  знал,  что  по  дорогам  нынче   цыганские   благодетели

разъезжают! - с  прежней  гордостью  сказал  он.  А  затем  решительно

повернулся и зашагал прочь.

    - Ты посмотри, как выступает! - вдруг воскликнул Сергей  Петрович,

следя за удалявшимся цыганом. - Почище французского танцмейстера!

    И впрямь, удивительная походка была  у  Ешки  -  как  если  бы  он

открывал большой бал в Версале.

    Мача больше занимал вопрос практический.

    - Хотел бы я знать, где этот плясун на  самом  деле  поселился,  -

буркнул он. - Хорошо бы поблизости от нашего двора...  Попросить,  что

ли?

    - Странного тебе захотелось соседа.

    - Вы, Сергей Петрович, их обычая не знаете. Там, где живут, они не

воруют, - успокоил гусара Мач.

    - А ведь нетрудно узнать, где у него бивак! - сообразил  гусар.  -

Поехали-ка следом!

    - Сами ж велели не мешкать! - удивился Мач.

    Гусар вздохнул.

    - Большой беды не будет, коли на полчаса и задержусь, - сказал  он

уныло. - Знал бы ты, до чего мне в тот полк ехать неохота...

    Вслед за Ешкой всадники добрались до леса и чуток проехали  лесной

дорогой. Потом цыган свернул на тропку, а гусар остановил коня.

    - Нет, далее я за этим танцмейстером не поеду, -  решил  он.  -  В

здешних корягах да колдобинах Аржан, неровен час, бабку зашибет,  а  я

ему долгого отдыха предоставить не смогу. И такого коня я здесь уж  не

достану. Поворачиваем, времени и впрямь в обрез...

    - Не забрался же он, как медведь, в самую чащу!  Наверно,  в  трех

шагах отсюда и спрятал свою кибитку, ее ведь тоже по колдобинам возить

несподручно, - догадался Мач.

    И, как подтверждение его словам, из-за зарослей иван-чая на  самой

опушке вдруг раздалось дружное и звонкое многоголосое:

    - Тя-тя!!!

    От этого гусар и Мач даже растерялись.

    Первым Мач послал гнедого напролом через кусты. За ним без всякого

посыла направился и Аржан.

    Увидели всадники такую картину.

    Ешка стоял посреди поляны, его облепили не то семь, не  то  восемь

цыганят, теребили его, ласкались к нему, что-то ему показывали. Он же,

подхватив на руки двоих, верно, самых младших, счастливо  улыбался.  И

хотя привязана была к кибитке-развалюхе та самая  кобыла,  на  которой

ездил еще добрый герцог Екаб Курляндский, хотя сушилось над  костерком

безнадежное тряпье, а котелка что-то не наблюдалось,  великое  счастье

ощутили Сергей Петрович и Мач на этой поляне.

    И загрустил вдруг бравый гусар, отвернувшись со вздохом  и  свесив

свой роскошный, подернутый серебром чуб.

    И заулыбался Мач, еще помнивший, как с прыжка  бросаться  отцу  на

шею...

    Цыганята заметили незнакомцев и испуганно примолкли. Ешка  сердито

глянул на них.

    - Принимай  гостей!  -  вдруг  стряхнув  с  себя   печаль,   бодро

воскликнул  гусар  и  соскочил   с   коня.   -   Отведаем   цыганского

гостеприимства!

    - Рингла! - позвал Ешка. - Не найдется ли  в  цыганском  хозяйстве

чего повкуснее прошлогодней корки?

    Из кибитки выглянула девочка лет тринадцати - как та,  что  пасла,

да не упасла злосчастную овцу. Но это была уже не  мамина  дочка.  Она

хотела что-то ответить Ешке, но увидела гусара...

    Огромные ее черные глаза вспыхнули. Румянец хлынул на  смуглые  и,

увы, не слишком  чисто  отмытые  щеки.  Произошло  в  этот  миг  чудо,

понятное на этой поляне, может быть,  только  Мачатыню  -  ведь  и  он

совсем недавно сообразил, что девочка, вместе с которой он пас овец  и

свиней, выросла, и на ней можно жениться...

    А чудо заключалось в том, что не было  больше  в  кибитке  чумазой

девчонки, на которой,  видимо,  лежала  вся  забота  о  многочисленных

братцах, а была юная девушка, озаренная внезапным и острым чувством...

похоже, именно первой любовью...

    А Сергей Петрович, вовсе ее не заметив, шел к  Ешке  и  цыганятам,

улыбаясь, и дети несмело улыбнулись ему в ответ.

    Мач тоже соскочил с  гнедого  и  привязал  обоих  коней  к  кривой

березовой ветке.

    - Твои наследники? - спросил гусар цыгана.

    - Шестеро - мои, двое - брата, только которые двое - теперь уже не

разобрать, - усмехнулся Ешка. - Их для  этого  всех  умывать  пришлось

бы... А Рингла - приданое.

    - Какое приданое? - изумился гусар.

    - Негоже брать жену без приданого, - пояснил цыган. - Вот я и взял

свою с Ринглой.

    - А жена-то где?

    - А бес ее знает! - со всей возможной беззаботностью отвечал Ешка.

- Как-то утром просыпаемся, а ее нет. Ушла с другим табором.

    - А твой-то табор где?

    - А бес его знает... Отбился я от своих.

    - Шестеро, говоришь? Скольки ж лет ты женился?  -  не  унимался  с

расспросами Сергей Петрович.

    - Да шестнадцати, наверно... Кто ж цыганские годы  считать  будет?

Захотелось жениться - значит, пора.

    - И то верно. Что ж, потрудился ты  на  славу,  -  заметил  Сергей

Петрович,   запустив    обе    руки    в    жесткие    волосы    двоих

мальчишек-шестилеток, или около того...

    - Кто рано встал, тот  много  сделал,  -  с  большим  достоинством

ответствовал Ешка, молниеносно удержав подзатыльником  одно  из  своих

чад от вторжения в Сергееву ташку.

    В синих глазах гусара сверкнули  развеселые  искры,  он  попытался

было совладать с собой, но не сумел - расхохотался так заливисто,  что

и цыганята, на него глядя, тоже засмеялись.

    Мач некоторое время слушал неуемный смех, соображая, к чему же  он

относится, поскольку к пословице, употребленной цыганом столь  кстати,

привык сызмала и,  как  на  всякое  воспитательное  средство,  уже  не

обращал на нее внимания.

    Наконец он-таки сообразил...

    И очень его расстроило то, что он, уже взрослый парень, до сих пор

не умеет принять на равных участие в мужском разговоре.

    Мач решил немедленно реабилитироваться в глазах гусара и Ешки.

    - Хотел бы я взглянуть на твою жену, - сказал он, а у самого серые

глаза уже прищурились, как если бы затевал он новую каверзу, на  манер

селедочной.

    - Чего на нее смотреть... - пожал  плечами  невозмутимый  Ешка.  -

Была жена, как все цыганские жены. Днем у нее и черт будет ангелом  по

струнке ходить, а ночью она черт знает чего натворит...

    На сей раз Сергей ограничился быстрой улыбкой.

    - Замечательное у тебя семейство, -  сказал  он  цыгану.  -  Жаль,

гадалки не нашлось. Поскольку военные действия начались,  не  худо  бы

про судьбу свою разведать...

    - Как это -  без  гадалки?  У  меня  девчонка  так  гадает  -  все

расскажет, что было, что будет, что за пазухой прячешь, на чем  сердце

успокоится! - вдруг затрещал Ешка, расхваливая товар. - Эй, Рингла!  А

ну-ка, беги сюда живо, погадай господину! Если цыганке положить грош в

левую руку, да два гроша в правую, да еще дать ей  платок,  и  в  один

угол завязать монетку, все равно какую, а в другой угол - две монетки,

но лучше серебряные, а в третий - три, а уж в  четвертый  лучше  всего

золотую, и дать цыганке, чтобы она зарыла это ночью на перекрестке...

    - То все богатые невесты мои будут! - подхватил Сергей Петрович. -

Ну, где же твоя красавица?

    Девочка, издали смотревшая на гусара, нерешительно подошла. Должно

быть, впервые в жизни застеснялась  она  своей  продранной  домотканой

юбки, и низко вырезанной, еще  материнской  кофты,  в  которую  дважды

могла завернуться, и босых грязных ног.

    Гусар протянул ладонью вверх левую руку, и девочка взяла ее в  обе

свои  бережно,   как   драгоценную   чашу.   И   застыла   очарованная

прикосновением.

    - Ну, рассказывай скорее, какие ты там чудеса разглядела! - строго

велел Ешка.

    - Говори, не бойся! - ободрил цыганочку Сергей Петрович. - Сколько

войн пережить мне? Когда стану генералом?  Или  нет  -  когда  наконец

получу эскадрон?

    Рингла вгляделась в ладонь.

    - После этой войны, милостивый господин, других у тебя не будет, -

прошептала она. - А погибнешь ты все же в бою... на белом  снегу...  И

виновата в этом будет женщина. Но не твоя суженая...

    - А эскадрон как же? - забеспокоился гусар.

    Рингла поглядела на него с недоумением.

    - Скажи - будет господин большим военным начальником или не будет,

- объяснил Ешка.

    - Большим - не будет...

    - Теперь - про суженую! - Ешка видел, что обычно  бойкая  девчонка

словно язык проглотила, и помогал изо всех сил.

    - Ждет? - спросил гусар, с любопытством заглядывая в черные  глаза

цыганочки своими синими-синими.

    - Ждет... - тут девочка горестно вздохнула.

    - Что же, не женюсь я на ней? - правильно понял этот вздох  Сергей

Петрович.

    - Женишься ты... - тут милое личико Ринглы не на шутку омрачилось.

Видимо, в линиях на ладони увидела она что-то неладное. Но от ясного и

ласкового взгляда  красавца  гусара  девочка  вдруг  осмелела.  Острым

ноготком она внезапно царапнула широкую ладонь, пометила  какую-то  из

линий, вывела на ней знак и трижды без слюны туда плюнула.

    - Ты чего это? Чего дурака валяешь? - напустился на  нее  Ешка.  И

ловко ухватил приемную дочку за ухо. Рингла ойкнула, но гусарской руки

не выпустила.

    - Да будет вам, - сказал, смеясь, Сергей Петрович. - Никакого  мне

вреда не будет! Ты же не во вред мне ворожила красавица?

    - Нет... - прошептала Рингла.

    - А что же ты затеяла?

    Ответа он не дождался.

    - Мало ли что она затеяла... - буркнул  Ешка.  -  Иди,  хозяйством

занимайся! Рано тебе еще гадать!  А  жаль  -  способная  она  к  этому

делу... (тут цыган, отпустив девчоночье ухо, уже  изготовился  держать

речь перед гусаром и Мачем). Мать у нее была - ну, мастерица! Кажется,

и десяти слов господину не скажет -  а  уже  полная  горсть  денег!  И

сколько же она кур с гадания приносила! И  варежки  порой  получит,  и

холста... И полную корзинку хлеба принесет! Только она ведь  по-умному

гадала, судьбу наоборот не разворачивала... А эта!..

    - Что она такое сделала? - спросил Мач.

    Ешка  сердито  глянул  на  Ринглу,  вовсе  не  желавшую   уходить.

Очевидно, уж очень он был недоволен девочкой, раз выдал ее сокровенную

тайну.

    - Задумала, чтобы господин офицер на ней женился... И была бы  она

офицерша цыганская! Гадай, гадай, да милостивого господина не смеши!

    Рингла кинулась бежать прочь.

    Но Сергей Петрович вовсе даже не рассмеялся, а смутился.

    - Да есть у меня уже невеста, - сказал он. - Наташенькой зовут...

    - Красивая барышня? - с уверенностью в ответе, спросил Ешка.

    - Красавица,   умница!   Мадам   Жанлис   и   господина   Флориана

по-французски читает, да так бойко! - похвастался гусар. - Коса у  ней

- Господи, что за коса, русая, золотистая, до подколенок,  под  модный

чепчик не помещается!

    - И ведь молоденькая? - с большим интересом допытывался цыган.

    - Семнадцать лет  Наташеньке.  Вот  кончится  война  -  Бог  даст,

вернусь к ней, повенчаемся...

    И  опять  из  синевы  гусарских  глаз  вынырнула  и  скрылась  уже

известная Мачу невыразимая тоска.

    - И  приданое,  должно  быть,  есть,  Сергей  Петрович?  -  будучи

человеком, при всех своих каверзах, практическим, спросил Мач.

    - Приданое знатное.  Потому  родители  и  разборчивы.  Сватался  я

весной - отказали. Оно конечно - род древний, предки при царе  Алексее

Михайловиче в Думе сидели, им кавалергарда подавай... Разве  же  спесь

позволит отдать единственную доченьку за армейца?! А Наташенька  меня,

меня полюбила! - вдруг звонко выкрикнул гусар. - Слово мы  друг  другу

дали. Обещалась ждать и родителей уговорить.

    - Все будет  ладно,  Сергей  Петрович,  -  тут  Мачатынь  некстати

вспомнил свою чересчур мудрую невесту. - Прибудете  в  полк,  получите

этот... как его...

    - Я же не к себе в полк возвращаюсь, - со вздохом объяснил  гусар.

- А-а, долго объяснять. Наташина маменька всю родню на  ноги  подняла,

добилась-таки моего перевода. А перевод в другой полк для офицера...

    Гусар помотал бедовой головой, из чего Мачу и цыгану  стало  ясно:

перевод в другой полк для офицера - дело  неприятное,  а  то  и  вовсе

скандальное.

    - Но напрасно все это, - решительно заявил гусар. -  И  Наташенька

своему слову хозяйка. И я не ветрогон  какой-нибудь,  не  мальчик  уж.

Постараюсь соблюсти верность!

    - Трудновато придется,  -  справедливо  заметил  Ешка.  -  Вот  бы

милостивому господину получить этот, ну!..

    И Ешка, и Мач имели в виду эскадрон, который значил так много  для

гусара. Очевидно, командиру эскадрона полагалось в жизни  куда  больше

радости, чем просто поручику.

    - Так что пора мне в новый  мой  полк  спешить,  -  сурово  сказал

Сергей. - Теперь, когда военные действия  начались,  я  многого  смогу

добиться. Может, все и к  лучшему...  Так  что  прощаться  будем.  Ты,

цыган, впредь того - поосторожнее... Больше тебе  на  проезжей  дороге

никакой Дон-Кишот Ламанчский не встретится.

    - Донкишот...  Донкишот...  -  попробовал  Ешка  на  разные   лады

незнакомое слово. - Что за славное имя! Был бы еще один сын  -  назвал

бы его Донкишотом...

    Сергей Петрович опять заразительно расхохотался,  не  удержался  и

Мач, хотя не совсем понял, что так насмешило гусара.

    - Прощай! - вскочив на коня, сказал гусар цыгану. - Время  военное

- детишек береги. И барышню свою - неровен час...

    - Прощай, Ешка! К моим в хлев и на огород не очень-то  заглядывай,

братцы мои за гнилую репу удавиться рады, - с этими  словами  Мачатынь

тоже вскочил в деревянное седло, хотя и не смог  смаху  усесться  там,

как влитой, на гусарский лад, еще порядком поерзал.

    Тут  стремительно  вылетела  из-за  кибитки  Рингла  и,  подбежав,

поправила перекрутившийся повод Аржана.

    Ей нужен был всего лишь прощальный взгляд!..

    - И  ты  прощай,  голубушка!  Вырастай   красавицей!   -   ласково

усмехнулся гусар. - Ну-ка, пусти...

    Наездники обернулись, помахали цыганятам и дали коням шенкелей.

    От  цыгана  они,  зная  его  гордый  норов,   никаких   прощальных

реверансов не ждали.

    - Счастливый путь! - крикнул вдруг Ешка.  -  Храни  вас  ваш  Бог,

помогай вам ваши святые, как вы цыгану помогли!

    Было это настолько неожиданно, что Мачатынь ушам своим не поверил.

    Но умница Аржан уже ломился сквозь высокий, ему по холку, иван-чай

на лесную дорогу, а Сергей Петрович, полностью ему доверясь,  сидел  в

седле вполоборота, оттягивая миг, когда цыганское  семейство  скроется

из виду.

    Гнедой последовал за Аржаном.

    - Ну, теперь - без остановок! - предложил гусар.

    - Будь он неладен, этот Лесной Янка... -  вспомнил  Мач  зайца.  -

Столько  времени  потеряли...  И  хоть  бы  этот  Ешка  куском   хлеба

угостил...

    Мач был откровенно голоден. Утром, вылавливая селедок из горшка  и

обезглавливая их, он перекусил на лету. Потом Кача  угостила  странной

квашей. А когда будут полдник и ужин, он и  понятия  не  имел.  Скорее

всего, что и вовсе их не будет...

    - Ему самому есть  нечего  было,  -  заметил  гусар.  -  Не  беда!

Наверстаем!

    И легонечко подбоднул Аржана шпорами.

                Глава седьмая, о прекрасных баррикадах

    - 24  февраля  1812  года  Пруссия  заключила  союзный  трактат  с

Наполеоном. Она обязалась выставить вспомогательный корпус в 20  тысяч

человек, который должен был постоянно пополняться  в  случае  убыли  и

всегда быть равным своей первоначальной численности, - прочитала я  на

странице четыреста тридцать третьей  книги  Е.В.Тарле  "1812  год".  -

Пруссия также брала на себя  обязательство  предоставлять  французским

военным властям овес, сено, спиртные напитки  и  т.п.  в  определенных

огромных количествах. За это  прусский  король  выпросил  у  Наполеона

обещание пожаловать Пруссии что-нибудь из отвоеванных русских земель.

    Я долго вспоминала, как звали этого шустрого прусского короля,  но

все же вспомнила сама - Фридрих-Вильгельм третий. Так что  же  он  там

выклянчил?

    - ... король потребовал от  французского  правительства  в  случае

успешного исхода кампании уступки Курляндии, Лифляндии и  Эстляндии...

- обнаружилось на той же странице чуточку ниже.

    Я задумалась  -  мог  ли  об  этом  знать  барон  фон  Нейзильбер,

благодушно ожидая в своем поместье прусских женихов для дочек?

    Вполне мог, сукин сын!

    И очень все это для него было выгодно. Ведь при  победе  Наполеона

Бонапарта все государственные имения, которых в Курляндии было немало,

перейдут в руки тех сообразительных  господ,  которые  заблаговременно

предпримут  для  этого  шаги.  Как-то:  проявят  свою   лояльность   к

Пруссии...

    - Еще один пакт  Молотова-Риббентропа!  -  вслух  сказала  я.  Кто

только не делил, не уступал друг другу, не продавал и не  покупал  эти

невеликие земли вдоль восточного берега Балтики...

    Тут дверь кабинета распахнулась  и  ворвалась  Милка.  Ее  меховая

шапка и воротник были в снегу. Она  встряхнулась  -  снег  полетел  на

книжные страницы. На  воротнике  сверкнула  золотистая  восьмиконечная

звездочка - аусеклис.

    - Ты видела?! - завопила она. - Через Вантовый мост  не  проехать!

Весь город - в баррикадах! Представляешь?!.

    Я закрыла книгу. Милка все воспринимала  чересчур  буйно.  Я  тоже

ехала утром на работу, тоже  застряла  посреди  Даугавы,  на  Вантовом

мосту, перегороженном самой неожиданной техникой, сельскохозяйственной

и строительной. И тоже, подъезжая, сильно беспокоилась  -  развевается

ли над Рижским замком флаг свободной Латвии - красно-бело-красный.

    Флаг на башне Святого духа, естественно, развевался.

    А ведь накануне вечером, когда народ расходился  с  митинга,  лица

были ох какие  понурые.  Стало  ясно  -  если  Латвия  все  еще  будет

настаивать на своей  свободе  и  независимости,  в  республику  введут

советские танки. Которые с красными звездами...

    Каким образом  за  ночь  собрали  всю  эту  технику,  привезли  из

сельских районов людей, выставили  посты,  перегородили  улицы  -  уму

непостижимо. Но уже к началу рабочего дня Рига  действительно  была  -

вся  в  баррикадах.  Их  охраняли  великолепные,  плечистые,   суровые

мужчины, на лицах которых  ясно  было  написано:  враги  попадут  сюда

только через наши трупы.

    Было у меня подозрение, что  Милкин  восторг  объясняется  главным

образом количеством плечистых мужчин. По этой  части  она  промаха  не

давала...

    - Ты разденься, - сказала я. - Дух  переведи.  Вот  как  раз  кофе

поспел.

    - А ты еще не освободилась? - возмущенно спросила Милка.

    - Я-то освободилась...

    Я встала, сунула книгу в сумку и достала из шкафа две чашки. Пакет

с пирожками уже с утра лежал на рабочем столе возле компьютера.

    - Уму непостижимо, как в такую погоду можно торчать на баррикадах!

- воскликнула Милка. - Ты как знаешь, а я им  термос  с  горячим  кофе

понесу.

    Она схватила наш редакционный термос, стоявший обычно  в  углу  за

столом, засыпала туда чуть ли  не  всю  банку  растворяшки  и  сколько

получилось сахара из сахарницы. Я вздохнула - этот бы темперамент да в

мирных целях... И отняла у нее банку с сахарницей. В это  время  суток

мне полагался кофе - и гори все синим пламенем, а я его выпью.

    - Погоди, я в городе еще пирожков докуплю, - предложила я,  спасая

из пакета две штуки, потому что  Милка  всерьез  собралась  штурмовать

баррикады и их защитников. - Если в кафешке остались. Только хотела бы

я знать, куда этот сукин сын подевался... Когда не надо,  так  он  при

мне - как хвост при заднице!

    Милка сунула пакет в свою необъятнул сумку и посмотрела на часы.

    - Половина пятого, - сообщила она.

    - Ага...

    Час назад я сказала ей по телефону, что жду нашего фотокора Гунара

ровно в четыре. Исходя из этого мы планировали остаток дня.

    - Может, он где-то языком зацепился? - вдруг сообразила я. - Ты же

знаешь, эти возвышенные мужчины... Пойду посмотрю.

    И вышла из кабинета.

    Возвышенный мужчина перепугал  меня  до  полусмерти.  Завернув  за

угол, я увидела совершенно детективную фигуру.

    Это был человек, выглядевший так, будто не он  сам  прислонился  к

стене, а его прислонили. Он  опирался  лопатками  и  затылком.  Черная

шляпа с довольно широкими полями, шикарная богемная шляпа, сползла ему

на физиономию. Длинное  пальто  давало  силуэт  в  стиле  черно-белого

шпионского кино. Похожая на сундук черная сумка с фотопринадлежностями

стояла у ног.

    И человек этот спал.

    Я подошла поближе - и унюхала коньяк.

    - Так!.. - грозно сказала я. - Хорош! Это тебе четыре ровно?

    Но он все равно не проснулся.

    Вести его в таком виде на баррикады я не могла - разве что  нести.

Плакал наш совместный фоторепортаж синим пламенем. Но и оставлять  эту

кариатиду в коридоре я  тоже  не  имела  морального  права.  Все-таки,

солидные люди в редакцию заглядывают, крутить носами будут.

    Я подняла его левую руку, поднырнула и накинула ее  себе  на  шею.

Вид был - санитарка  выводит  раненого  бойца  с  поля  брани.  Причем

раненого  в  обе  ноги.  По  моей  щеке  царапнул  красно-бело-красный

маленький аусеклис.

    Как я заволокла Гунара в кабинет - лучше спрашивать Милку. Она это

со стороны видела и кипяток мимо чашек налила, а мне,  честное  слово,

было не до смеха.

    Будучи уложен в кресло и лишен шляпы, Гунар проснулся.

    - А, это ты... - он улыбнулся и провозгласил: - Сын! Сын!!!

    Тут все стало ясно. Его жена Лига после двух дочек наконец-то  его

порадовала мальчиком. Отсюда и коньяк.

    - Сын!.. - повторил безумно довольный Гунар.

    - Поздравляю, - но удержать вздох мне не удалось.

    Дело в том, что на задних страницах моего журналистского блокнота,

среди черновиков стихов, было и такое четверостишие:

    Тебе - чудеса и вершины, а  мне  -  без  кольца  и  венца  растить

синеглазого сына, повадкой и статью в отца...

    Сына, понятное дело, еще никакого не было - иначе я не отводила бы

душу  на  а-ля-историческом  романе  про  любовь,  свободу  и   прочие

прекрасные вещи. Но молодость все еще была при мне, более того - я  не

опускала рук, сражаясь за свою любовь.  И  уже  год  сидела  на  своей

маленькой баррикаде...

    - Что будем делать? - спросила Милка.

    - Дураков учить надо, - уже почти без злости ответила я. -  Ничего

страшного. Там же  теперь  телевизионщиков  и  фотокоров  больше,  чем

защитников баррикад. Встречу кого-нибудь знакомого и договорюсь насчет

пары-тройки снимков. А он пусть потом на  планерке  выкручивается  как

умеет. Я свою часть задания вовремя сдам!

    Потом мы поспорили - запирать ли спящего Гунара  в  кабинете,  что

обеспечит ему некоторую безопасность от высоконравственных коллег, или

оставить дверь просто прикрытой, что  даст  ему  при  нужде  доступ  к

ватерклозету. И тот, и другой вариант были гуманны, мы только не могли

решить, какие проблемы для  Гунара  хуже:  с  мочевым  пузырем  или  с

яростными коллегами.

    Мы предпочли пожертвовать  мочевым  пузырем.  Потому  что  собрать

материал  для  репортажа  и  вернуться  можно  за  полчаса.  Авось  не

помрет...

    Правда, пришлось сделать круг - в кафешке кончились-таки  пирожки,

а Милка непременно хотела прийти на Домскую площадь во всеоружии  -  с

термосом и пакетом. Ну ладно, потащились мы с этим чудовищным термосом

за три версты искать пирожки - и вполне могли бы попасть в Старую Ригу

по мостику возле Пороховой башни, так нет же. Милка сквозь зимний парк

увидела какую-то интересную суету возле Совета министров.  Мы  подошли

посмотреть.

    Естественно, как и всюду, где хоть что-то охраняли, горели костры.

Совмин окружал забор из грузовиков, а по их бортам тянулся  гигантский

транспарант со словами: "Русские, под флагом  России  встаньте  рядом,

тут решается и ваша судьба!" Развевались два флага - наш и  российский

триколор, бело-сине-красный.

    - Как здорово! - сказала Милка. - Ну, теперь империи - кранты!

    Тут-то я и увидела этих бабуль.

    Две бабки тащили алюминиевый бак с горячими пирожками. Подтащили к

костру, собрали вокруг бака людей - и, когда  мужики  стали  разбирать

угощение, отошли в сторонку, как бы любуясь на сыночков и внучков.

    Я слишком долго на них таращилась в умилении - и увидела, как  они

переглянулись. Сверкнули ослепительно белые  зубы  -  и  в  сморщенных

личиках прорезалась некая внезапная хищность. Но сомкнулись бесцветные

от старости губы - и стало ясно, что слабое зрение опять подвело меня.

    Под деревом сидела еще одна старушка - приметная, очень высокая, с

суровым, даже грубым лицом. И  держала  плакатик  со  словами:  "Боже,

благослови Латвию и наше правительство!".

    Плакатик был типографской работы.

    На груди у старушки был самодельный аусеклис, с блюдце величиной.

    И после этого старушки стали мне  мерещиться  решительно  везде  -

особенно на Домской площади, где мы отыскали знакомых  и  снабдили  их

наконец своими пирожками. Причем и сами угостились кофе, стоя у костра

в полной эйфории.

    Там  же  я  задала   первым   встречным   несколько   вопросов   о

необходимости государственной независимости для Латвии, о том, все  ли

народы - в едином строю против империи, и  кое-как  накарябала  десять

строк в блокноте. Вопрос о  фотографиях  тоже  решился  моментально  -

завтра в десять утра я уже могла забрать их на вахте в Доме печати.

    Странное было ощущение - как будто взрослые люди затеяли  игру.  И

музыка звучала, и на баррикаде певцы с микрофонами стояли,  и  хоровод

вокруг костра молодежь водила, а уж съестного было видимо-невидимо.  Я

бы назвала событие пикником наоборот -  обычно  горожане  выезжают  на

природу с пирожками летом, а тут сельчане приехали в Ригу зимой. Но  я

не позволила себе шутить над святыми вещами.

    Ведь здесь собрались проливать кровь за свободу.

    - Гляди! - беззвучно потребовала Милка.

    У костра сидел настоящий великан, блондин чистейшей пробы,  такого

оттенка ни одна импортная краска не даст.  Это  был  викинг,  это  был

Ричард Львиное Сердце в старой синей куртке и пестро-клетчатом  шарфе.

И с непременным символом свободной Латвии - аусеклисом.

    Милка с термосом устремилась к костру.

    - Садись, куда Бог велел,  ешь,  чего  рука  достала!  -  пошутил,

принимая от нее стаканчик с кофе,  великан.  Я  распахнула  перед  ним

пакет, там на дне еще были пирожки, но он с улыбкой отказался. Зато не

отказался темноволосый бородатый парень, его приятель.

    - Вот стаканчик мы бы опрокинули, -  сказал  он.  -  Стаканчик  бы

сейчас хорошо пошел.

    - Принести? - немедленно спросила Милка.

    - Нельзя. Сухой закон! - с гордостью заявил светловолосый  викинг.

И действительно - слоняясь по Домской площади, мы не заметили ни одной

водочной бутылки.

    Между моим боком и локтем проскользнула  рука  и  нырнула  на  дно

пакета. Я резко повернулась - и увидела еще одного  шутника.  Даже  не

одного, а с подружкой.

    - Славка! - воскликнула я. - Хорош людей пугать!

    Он откусил половину трофейного пирожка. Вторую отдал подружке.

    Им было  по  шестнадцати,  для  них  баррикады  стали  откровенным

праздником. Я могла держать пари - они  увеялись  сюда  еще  утром,  с

физики или химии. Уж насчет Славки - так точно! Парень  уже  года  три

как возомнил себя артистом.  А  познакомились  мы  в  школьном  активе

Рижского тюза, где я одно время чуть не поселилась.

    И  до  чего  же  прехорошенькая  парочка  смеялась  сейчас  сквозь

недожеванный  пирожок!  Темноволосый,  кудрявый,  глазастый  Славка  и

светло-русая сероглазая  девчонка,  оба  почти  одного  роста,  причем

немалого,  одинаково  румяные  и  белозубые,  хуже  того  -  одинаково

курносые. И у обоих волосы безалаберно падали на лоб до самых глаз.

    Девчонку я тоже знала. Ее звали Кристина, Славка  приводил  ее  на

какое-то наше театральное сборище, и она с  премилым  акцентом  читала

сонет Шекспира на русском языке. Подумать  только,  еще  год  назад  я

ставила с этими оболтусами Шекспира...

    На баррикаде у дверей Радиокомитета появились люди с  аппаратурой.

Они затевали концерт - и оба прогульщика, не прощаясь, ринулись туда -

занимать места в первом ряду.

    Латыши называли свою борьбу за свободу "песенная революция". И  уж

чего-чего, а песен было выше крыши.

    В бок мне уперлись две крупные собачьи  лапы,  отчего  я  чуть  не

облила куртку горячим кофе. Хорошо, что пес был на поводке.  Он  скреб

по мне лапами, норовя достать повыше, и возбужденно лаял.

    - Фу, Таро! -  весело  закричала  необъятная  хозяйка.  -  Что  ты

делаешь, бесстыжая собака?

    Я сразу  узнала  обоих  -  библиотекаршу  Марию  Николаевну  и  ее

рыженького коккер-спаниэля.

    - Вот, дожили! - воскликнула давняя моя знакомица. -  Кто  бы  мог

подумать? Вот и на нашей улице праздник!  Девочки,  это  же  настоящее

национально-освободительное движение! Как в Латинской Америке!

    Милая Марья Николаевна снабжала меня диссидентской  литературой  в

самые что ни на есть ка-ге-бешные предперестроечные годочки. Это  была

на  редкость  активная  и  жизнерадостная  пожилая   дама.   Похоронив

мужа-отставника, которому почему-то так и не родила детей,  она  бурно

увлеклась  общественной  работой  -  и  стала   библиотечной   звездой

городского масштаба. Интервью она давала чуть ли не каждый месяц.

    - Как  подумаешь,  сколько  они  пережили!  -   продолжала   Мария

Николаевна, обводя рукой пейзаж с кострами  и  баррикадами.  -  Ничего

теперь с нами со всеми не сделают! Ты знаешь, мне за нас,  за  русских

сегодня стыдно стало. Женщина, еще не старая, лет шестидесяти, смотрит

на плакат - и трех  слов  по-латышски  прочитать  не  может.  У  людей

спрашивает - что там написано? Представляешь, как они  должны  на  нас

смотреть, если мы тут по сорок лет живем, а их языка не выучили?

    Я с большим трудом угомонила Таро.

    - Хороший пес, умный пес! - сказала я ему. - Ничего удивительного,

что они называют всех приезжих мигрантами и колонистами.

    - Страшно даже  подумать,  до  чего  мы  перед  ними  виноваты!  -

воскликнула безобиднейшая  и  добрейшая  диссидентка-библиотекарша.  -

Ничего, теперь все будет иначе. Язык выучить несложно.  Вот  отцепимся

от империи - и будем жить дружно. Главное - от империи отцепиться!

    На ее  пальто  поблескивала  восьмиконечная  звездочка...  Кто-то,

похоже, неплохо сейчас зарабатывал на аусеклисах.

    - А куда ж мы теперь денемся! - отвечала Милка. - Они увидят,  что

мы готовы сопротивляться, и пальцем нас не тронут!

    Все это было изумительно - вокруг вовсю шла борьба  за  свободу  и

независимую Латвию. Насилу мы опомнились. И поспешили прочь, скользя и

поддерживая друг друга.

    - Ни хрена себе! - прервав очередной монолог,  громко  воскликнула

Милка.

    - Убью  мерзавца...  -  печально  ответила   я,   имея   в   виду,

естественно, Гунара.

    Пропадал потрясающий кадр.

    Прямо по брусчатке  шел  невысокий  светловолосый  парень.  И  шел

довольно бодро - если учесть, что на плечах он нес кособокий  бетонный

куб чуть ли не в кубометр. Более крупные мужчины жались к стенке, а он

шел себе и шел, и в глазах было такое  потрясающее  упрямство,  что  я

даже позавидовала.

    Парень строил баррикаду.

    И я его знала, этого парня! Я его видела.  Я  его  голос  слышала.

Насмешливый такой голос.

    Дороги перед собой он не видел, лишь брусчатку, -  и  вся  надежда

была на другого парня, что сопровождал его.

    Тот тоже имел груз - старое кокле с оббитыми  углами,  расписанное

знаками Ужа, Юмиса, древа Мары  и  прочими,  которые  недавно  как  бы

вынырнули  из  глуби  веков  и  вошли  в  моду,  особенно  аусеклис  -

восьмиугольная звездочка. С ней вышел некоторый  конфуз  -  сперва  ее

сгоряча обозвали утренней звездой, звездой зари, а заря,  естественно,

была символом свободы. Потом сообразили, что имеется  в  виду  планета

Венера. И как-то внезапно позабыли об астрономическом аспекте.

    Парень  был  вида  необычного.   Его   длинные   светлые   волосы,

расчесанные на прямой пробор, свисали вдоль худого лица и удерживались

тканой тесемочкой, на которой по желтому фону шли  черные  знаки  Ужа.

Нос у парня  был  длинный,  с  горбинкой,  подбородок  -  угловатый  и

выдающийся, а росту в нем хватило бы на двух таких коротышек, как тот,

что тащил бетонный куб.

    И смотрел он в небо.

    И твердил он недавно вошедшие в моду слова:

    - Мы - народ предателей!..  Мы  сами  себя  предали!..  Мы  должны

искупить свою вину!..

    А его товарищ с кубом на  плечах  видел  лишь  присыпанную  снегом

брусчатку.

    Я ведь и второго парня знала, только уже не понять - откуда. Вроде

бы в последний раз, когда мы встречались,  у  него  и  стрижечка  была

аккуратненькая, и костюмчик  темненький,  и  значок  на  лацкане...  в

райкоме комсомола, что ли?..

    Милка все поняла.

    - Обидно, - сказала она. - Обидно, досадно, да ладно!

    - Сыночки! - услышали мы за спиной.  -  Деточки!  Стойте  за  свое

маленькое государствице!..  За  свою  отцовскую  земельку!..  За  свой

народик!..

    Я  и  не  подозревала,  что  латыши,  даже  с  их  склонностью   к

уменьшительным словечкам, додумаются до таких вариантов.

    А сказала это очередная  бабка.  Она  с  подозрительной  нежностью

смотрела на парней, она чуть улыбнулась - и я поняла, что пора уходить

отсюда! Опять померещился хищный оскал.

    - Слушай, - почему-то обернувшись по сторонам, прошептала Милка. -

Ты, это... если Эрик будет звонить, скажи, что я  с  тобой  по  городу

ходила, а потом на массаж пошла, а?

    - До скольки массаж? - сообразив, уточнила я.

    - До восьми, - четко отвечала Милка.

    Из одной этой цифры я уже могла сделать немало выводов.

    Милка смолоду выскочила замуж за толкового латышского парня Эрика.

Еврейка и латыш - такие дуэты в  Риге  попадались  нередко.  Эрик  был

хорошим и заботливым мужем, но вот вечно ее тянуло на приключения.  До

восьми - это значит, роман с кем-то из  сослуживцев  на  раздрызганном

диване в рабочем кабинете.  В  половине  восьмого  приходит  уборщица,

которая по совместительству работает еще в пяти конторах.

    Она  даже  особой  конспирации  не  соблюдала.   Эрик   возглавлял

конструкторское бюро,  был  электронщиком  милостью  Божьей  и  ничего

другого не знал, не понимал и видеть не желал.

    Еще вчера Милка тыкала мне в нос газету. Там черным по белому было

пропечатано, как самостоятельная Латвия пойдет  по  пути  прогресса  и

завоюет весь  мир  своей  дешевой  и  качественной  продукцией.  Упор,

правда, делался на  мясо  и  масло,  но  и  молоком  мы,  оказывается,

собирались залить весь шар земной.

    Милка была уверена, что Эрика ждет великое будущее. И что он будет

приносить домой хорошие деньги,  не  задавая  при  этом  жене  никаких

лишних вопросов.

    Собственно, то, что Милка вернется домой  только  в  восемь,  меня

вполне устраивало. Значит, я вполне могу спокойно посидеть на кухне  с

Эриком, к которому имею несколько вопросов по электричеству.

    И я действительно забежала к нему, и попила с ним  чая,  и  задала

эти самые вопросы, но ответ получила совершенно  неутешительный.  Эрик

оказался специалистом уж слишком узкого профиля. Правда, он сказал,  в

каких журналах мне стоит покопаться, вынул  с  антресолей  стопку,  но

одни их названия вселяли священный ужас.

    Я со школьной скамьи ненавидела  физику.  Взять  в  руки  издание,

битком набитое формулами, для меня холере подобно. А пришлось.

    Вот  почему  вечером  я  пришла  домой  в   хмуром   и   сварливом

расположении духа.

    Ингус ждал меня, лежа в своем блюде.

    - Что-то случилось? - с тревогой спросил он.

    - Да нет, ничего...

    И я посмотрела на него примерно с такой же тревогой.

    Окаянный путис совершенно не экономил плазму. Я могла держать пари

- он стал за последние дни меньше в  диаметре  сантиметра  на  два  по

крайней мере. Где-то его носило - и он совершенно не думал, что  очень

скоро просверкнет золотой искрой и исчезнет.

    - Как там на баррикадах? - осведомился он.

    - Баррикады как баррикады, - отвечала  я.  И  почему-то  вспомнила

жуткий плакат с физиономией  Горбачева.  Художник  и  не  заботился  о

сходстве - достаточно  было  большого  родимого  пятна  на  лысине.  К

физиономии прилагался текст: "Это не я! Моя левая рука не  знает,  что

правая творит". Руки тоже имелись - с пальцев левой свисали ярлычки на

веревочках "КПСС", "КГБ", "ИФ", на  пальцах  правой  болтались  черные

марионетки-омоновцы.

    Эрик основательно испортил мне настроение.

    - Ты будешь сегодня работать? - спросил Ингус.

    - Вот над этим, - я с отвращением вытащила из сумки  журнал.  Эрик

выдал мне его под два честных слова - как будто  я  в  здравом  уме  и

твердой памяти могла такое присвоить!

    Собственно, я  и  не  надеялась,  что  так  сразу  раскрою  секрет

энергетической подпитки плазменных путисов. Нужно было найти  людей  и

институты, которые такими вещами  занимаются.  А  для  этого  придется

просмотреть кучу омерзительных научных статей.

    Глядеть спокойно, как этот  гулена  теряет  объем  и  насыщенность

свечения, я просто не могла.

    Ингус завис над моей головой и одновременно со мной одолел  первую

страницу статьи. Понял примерно столько же, сколько и я.

    - Напрасная трата времени, - заметил он. - Конечно,  я  благодарен

тебе, даже очень благодарен... Но все это безнадежно.

    - Выплесну на тебя ведро  воды  -  тогда  и  будет  безнадежно!  -

буркнула я.

    Примерно полчаса он молча наблюдал, как я осиливаю текст.

    А потом исчез. Просочился на улицу сквозь оконное стекло, даже  не

попрощавшись.

    Времени было - десять вечера. Я взяла трубку, накрутила номер - но

не соединяло, хоть тресни. Может, и не стоило туда звонить...

    Тот, без кого я тосковала, отыскался полчаса спустя.

    - Как ты? - спросила я, даже не пытаясь скрыть волнение.

    - Нормально, - ответил он. - Но они меня достали...

    Речь шла о  семье,  с  которой  он  расставался  не  самым  мирным

образом.

    - Ты был сегодня на Домской  площади?  -  мне  вовсе  не  хотелось

слушать про тестя с тещей, а про жену - и тем паче.

    - Чего я там забыл?

    Я даже фыркнула от возмущения.

    - Ты принимаешь всю эту возню всерьез? Ты думаешь, что вот посидят

все рижские народы дружно на баррикадочках,  а  потом  настанет  общее

светлое будущее? - язвительно спросил он. - Не будь ребенком...

    - А почему бы и нет? -  я,  естественно,  полезла  в  атаку.  -  В

двадцатые и тридцатые годы Рига была европейским городом, у всех  были

свои газеты, свои театры  -  у  русских,  поляков,  евреев,  немцев...

Значит, это здесь реально!

    - Ты просто не представляешь, что в них проснулось, - сказал он, и

хотя уверенно говорить мог только о своей семье, ощущение было, что он

имел в виду целый народ. - Они спятили. Сегодня они зовут на баррикады

всех, кто подвернется под руку, а завтра скажут, что Рига и  Латвия  -

только для латышей.

    - Это твоя теща, что ли?

    - Начнет, как ты понимаешь, именно моя теща. Но она  уже  сбила  с

толку жену и дочку. Дочка не хочет  говорить  со  мной  по-русски.  Ты

можешь себе это представить?

    Я хотела напомнить, что все равно ведь он расстается с этой  женой

и с этой дочкой. Но не стала - скандальчик мне сейчас был ни  к  чему.

Поэтому я оставила в покое прекрасные баррикады и сумасшедшую тещу. Да

и давно пора было перевести разговор на мои с ним сложные отношения...

    Он звонил  из  автомата.  Поэтому  беседа  не  получилась  долгой.

Назначив свидание, мы расстались.

    Свидание - это было замечательно, и все же наши отношения казались

сейчас так непрочны, так ненадежны!.. А ведь еще днем я до того верила

в них!..

    Что-то сегодня на Домской площади все же было не так.

    Я прижалась лбом к прохладному стеклу. Там, за окном  была  зимняя

ночь. И я осталась  наедине  с  этой  бескрайней  ночью.  И  было  мне

скверно...

    Внизу лежало на  снегу  светлое  пятно.  Светлое,  даже  розоватое

круглое пятно... откуда?..

    Я накинула куртку и вышла в лоджию. Перегнулась,  вгляделась.  Все

стало ясно - внизу, упрятавшись под узкий подоконник на первом  этаже,

висел Ингус.

    Увидев, что я его выследила, путис неторопливо выплыл на  середину

двора. Поднялся до уровня моего этажа. И смотрел на меня издали,  а  я

смотрела на него, не различая лица, смешных  усишек,  лохматых  бровей

над острыми и внимательными глазами. Собственно, это не было  лицом  -

человеческие черты складывались из  мохнатых  язычков  пламени,  когда

путис, довольно длинный огненный змей,  свивался  в  клубок.  Но  ведь

складывалась же всякий раз одна и та же физиономия!

    - Ну и что ты там делаешь? - спросила я. - Подслушиваешь?

    Он не ответил. Он только глядел,  и  лицо  его,  смешная  огненная

мордочка, было переменчиво и неуловимо.

    - Ну и виси себе, пока тебя соседи не приняли за шаровую молнию  и

не подняли переполох! А я вот попью чаю и попытаюсь понять  хоть  одну

статью, - сообщила я ему. - И не буду  сочинять  никаких  романов  про

гусарские страсти, пока не разберусь с твоим энергоснабжением!

    Шар метнулся к  окну  и  прилип  к  стеклу,  глаза  в  глаза.  Нас

разделяли  несколько  сантиметров  воздуха  между  толстыми   оконными

стеклами. Но жар проник, я ощутила его лбом,  носом  и  губами.  Потом

Ингус стремительно унесся во мрак.

    Больше всего на свете это было похоже на поцелуй...

                    Глава восьмая, о неприятностях

    Как ни крути, а  по  милости  Лесного  Янки  поручик  Орловский  и

Мачатынь потеряли не меньше часа. В военное же время час много значит.

    Где бы ни проезжали всадники, присутствия русской армии они уже не

обнаруживали. И хотя вывел  Мач  гусара  на  митавскую  дорогу  самыми

короткими лесными тропами, хотя кони шли резво, а в придорожной корчме

нашлись и овес для них,  и  два  ломтя  окорока  для  их  хозяев,  они

опоздали...

    - Неладно что-то в городе, - сказал Сергей Петрович, издали  глядя

на Митаву. - Ну-ка, брат, пришпорим...

    И понесся на своем высоком скакуне, о котором Мач  уже  знал,  что

это донская порода. Развевались по ветру  золотистые  кутасы  Сергеева

кивера, неслась на длинных  двух  шнурах  ташка  с  царским  вензелем,

всплескивал голубым крылом ментик за левым плечом  гусара,  и  в  иное

время немало горожанок  ахнуло  бы,  увидев  статного  наездника.  Вот

только султанчика из перьев на кивере недоставало - султанчик ехал для

сбережения в особом мешочке.

    Но город был пуст,  жители  попрятались.  Сергей  Петрович  и  Мач

галопом проскакали сквозь всю Митаву  и  выехали  к  реке,  на  берегу

которой стоял герцогский дворец.

    Мач  вздохнул  -  от  людей  слышал  он  о  прекрасном   дворцовом

убранстве, и захотелось парню хоть одним глазком посмотреть на все это

великолепие.

    Вздохнул и Сергей Петрович: он не видел ни карет, ни всадников, ни

караулов у ворот - ну, ни единой живой души.

    Всадники переглянулись - оба не могли взять в толк, что происходит

в городе.

    Вдруг гусар приподнялся в стременах. Острыми своими синими глазами

он разглядел  за  рекой  хвост  какого-то  обоза.  Наездники  кинулись

догонять его.

    Странный это был обоз.  Низкорослые  крестьянские  лошадки  тащили

телеги и фуры, груженые туго набитыми мешками. Кое-где  поверх  мешков

лежал, задрав профиль к небу,  беломраморный  (не  может  быть,  чтобы

гипсовый) бюст императора Александра. Как правило, бюсты эти оберегали

сидевшие  на  мешках  же  какие-то  растерянные  господа  во   фраках,

совершенно чиновничьего вида. У иных на плечи  были  накинуты  мрачные

длинные рединготы, явно подбитые ватой. Имелось в  обозе  и  несколько

женщин - верно, чиновничьих супруг и дочек. Они тоже сидели на мешках,

кутаясь в шали,  понурив  головки  в  капорах  с  широченными  полями,

придерживая узлы со своим дамским имуществом.

    Телеги  сопровождали  кавалеристы   и   пехотинцы,   числом   явно

недостаточным для серьезного дела, буде по пути на обоз налетит враг.

    - Эй, послушай, братец! - обратился гусар к  рослому  гренадеру  в

невероятно грязных белых штанах, что с рукой на перевязи понуро  шагал

при последней повозке. - Что это вы  везете?  И  почему  город  словно

вымер?

    - Бумажки  везем!  -  сердито  и  без  всякого  почтения   отвечал

гренадер. - Велено было из всех канцелярий имущество вывезти. Со стыда

сгореть можно - вместо доброй схватки уложения и регламенты конвоирую!

    - Так это что же выходит? Все присутствия уж  покинули  Митаву?  -

ушам своим не поверил гусар.

    - Ишь, расселись, дармоеды... - гренадер покосился на  чиновников.

- Крапивное семя, чернильные души...

    - А что же армия?

    - Армия?!?

    Гренадер яростно  вытаращился  на  Сергея  Петровича,  вздохнул  и

махнул здоровой рукой.

    - Без боя?.. - ошалело спросил гусар, и загорелая  его  рука  сама

собой потянулась к эфесу.

    - Разве ж не слыхали, ваше благородие? Был бой-то! Под этой...

    - Ну?  Был?  И  что  же?..  -  подстегнул  гусар   запамятовавшего

нерусское слово гренадера.

    Тот ничего не ответил, а просто  взялся  здоровой  рукой  за  борт

телеги и пошел и ней рядом, глядя в колею.

    Гусар все понял.

    - Куда же отступили? - спросил он.

    - Сперва, говорят, на островок - Долей зовут. И на эту... дай  Бог

памяти... здешний житель говорил... вот  слово-то  лягушачье!..  Во  -

Кваква!

    - Нет у нас никакой Кваквы, - ответил Мач на  горестно-недоуменный

взгляд гусара.

    - Тогда - Квеква, - твердо сказал гренадер.

    - Кекава, - понял наконец Мач. - Кокенгузен. Это, Сергей Петрович,

далековато будет. Это уже чуть ли не возле Риги.

    В Риге Мач ни разу не бывал, и она представлялась ему своего  рода

пределом населенных человечеством земель,  где  сходятся  все  дороги.

Рига была очень  далеко.  Разумеется,  он  знал,  что  есть  на  свете

Германия, Франция и Иерусалим, про который часто  объяснял  прихожанам

пастор. Но как-то не воспринимал их всерьез. Вот Рига -  другое  дело,

потому что туда ездит господин барон с  семейством,  и  потом  кучерам

неделю хватает чего рассказывать.

    - Не пришлось бы и Ригу отдать... - проворчал гренадер.

    - Ходко идет Бонапартий! - со злостью воскликнул Сергей  Петрович.

- Ишь, разлетелся! Да неужто не остановим?

    - Кто быстро хватает, тот пальцы  обжигает,  -  вдруг  сказал  Мач

пословицу, но собственная находчивость его изумила. Уж больно жаль ему

стало гусара - и не мог он отказать тому в  слове  ободрения.  А  ведь

радоваться  бы  следовало   быстроте   продвижения   несущих   свободу

французов!

    Сергей Петрович хотел было ответить парню благодарной улыбкой,  да

получилось как-то не так. И блеснули из-под усов ровные зубы -  да  не

со знакомым Мачу добродушием, хищным оскалом  они  блеснули.  А  синие

глаза, которых  гусар  не  в  силах  был  оторвать  от  холки  Аржана,

наливались странным светлым блеском - то ли слезы в них встали, то  ли

две отчаянные искры нарождались.

    - Экая нелепость! - скрывая под сердитым тоном свое  расстройство,

заявил гусар. - И как же это я от своих  отбился?  Не  слыхал  ли  ты,

братец, где теперь Энский гусарский полк?

    - Как не  слыхать!  Ему-то  досталось  в  арьергард!  -  с  легкой

завистью отвечал гренадер. - Хоть с врагом переведается.

    - Ну, спасибо тебе, братец. Счастливый путь...

    Но путь уж никак не был счастливым, и оба служивых  прекрасно  это

понимали.

    - Когда последняя телега скрылась за поворотом, гусар  вдруг,  нет

сходя с коня, наклонился и коротко, сильно обнял Мача.

    - Вот тут мы и расстанемся. Дальше тебе со мной ехать небезопасно.

    - Как же вы?.. - даже растерялся Мач.

    - Ты - домой, а я - в полк. Тут уж провожатый более не нужен.

    Мач призадумался.

    Конечно, следовало сейчас  намекнуть  гусару,  что  и  провожатому

кое-что причитается. Раз у него нашлись деньги для овечьего  вора,  то

услуги Мача тоже будут оплачены... И нестись домой, где  умные  братья

уже радуются прекрасным переменам и свободе!

    Домой-то домой, сказал себе Мач, а что, если свобода еще не  дошла

до баронских крестьян? И, примчавшись, он первым делом окажется  перед

грозным старостой? Только  что  Мач  видел,  как  часовое  промедление

повлияло на гусарский путь. Не вышло бы так, что свобода  заявится  на

баронскую конюшню  аккурат  после  порки  ее  главного  провозвестника

Мача...

    Видно, не зря уродился парень в семье третьим сыном. Кроме  прочих

своих странностей, он еще и не мог сейчас бросить  синеглазого  гусара

на произвол судьбы. Так что, видно, их совместное путешествие  все  же

продолжалось.

    Быстренько подумал Мач,  пообещал  себе,  что  это  уж  будет  его

последнее мальчишеское дурачество (вслед за свободой настанет осень, и

можно будет посвататься к Каче как полагается), и решился.

    - Сергей Петрович! - попросил он. - Не гоните меня раньше времени,

от меня еще будет польза. Вот найдем ваш полк, тогда я и поеду  домой.

А его еще найти нужно.

    Больше ничего не сказал Мач, только смотрел в глаза гусару.

    Сергей Петрович медленно снял руки с его плеч и призадумался.

    - А ты, гляжу, товарищ надежный! - вдруг весело воскликнул  он.  -

Ты мне нравишься, ей-Богу! Ну, раз так, то поехали!

    И вдруг скомандовал полнозвучно и протяжно:

    - По трое в ряд - за-ез-жа-ай!

    Мач улыбнулся. Их было-то всего двое. Но гусар так  приосанился  в

седле, что стало ясно - он командовал воображаемому эскадрону.

    Заезжай - так заезжай. Всадники, не  сговариваясь,  послали  коней

вперед...

    И  опять  им  пришлось  помянуть  зайца  недобрым  словом.  Энский

гусарский полк как сквозь землю провалился.

    Во всяком случае, на подступах к Митаве его не было. Укрывшись  на

холмике за кустами, Сергей Петрович  и  Мач  наблюдали,  как  в  город

входит в полном походном порядке прусский корпус.

    И это было для парня неприятным сюрпризом - как он ни таращился, а

не видел впереди колонн прекрасного триколора - французского  знамени,

несущего свободу. Как выглядит триколор - он уже тоже откуда-то знал.

    - Гляди, и артиллерия, и обозы, чин чином идут... - говорил  между

тем Сергей Петрович. - Экой змеей  растянулись!  Не  менее  пятнадцати

тысяч народу, и что же из сего следует? А?

    Мач, естественно, не знал.

    - Армия господина Бонапарта припасов с собой не возит, -  объяснил

гусар. - А кормить-то такую прорву надо? Значит, ждите фуражиров!

    - Кого? - за этот день  Мач  столько  незнакомых  слов  услышал  и

непонятным образом вспомнил, что несколько от них ошалел.

    - Ну, как бы тебе объяснить... Вот в нашей армии есть  обоз,  есть

полковые кухни. А у них, скажем так, кухни есть, а в котел-то положить

и нечего. Выходит, посылают дюжину солдат с капралом или еще кем-то из

младших чинов, с оружием, с мешками, с телегой. Идут они недалеко - до

ближней деревни. Найдут помещика - хорошо, не найдут - и  так  возьмут

съестного,  сколько  им  надо.  Круп  там  для  каши,  поросят,   кур,

понимаешь?  -  доходчиво  втолковывал  гусар.  -  А  коли   деревенька

маленькая,  могут  и  все  подчистую  вывезти,  тем  армия   господина

Бонапарта славится... Гляди, как бы до твоих не добрались!

    - Ну,  они,  наверно,  помещичьих  имений  трогать  не  станут,  -

нерешительно сказал Мач, - они, наверно,  по  государственным  имениям

пойдут... У нас тут государственных много.

    - Больно они разбирают... - буркнул гусар.

    - Не беда, -  решил  парень.  -  Попросят  -  дадим.  Они  же  нас

освобождать пришли...

    Сказал - и испугался. Вовсе незачем  было  гусару  знать,  что  на

самом деле крестьяне ждут его врага Бонапарта с великими надеждами. Но

Сергей Петрович, видно, не понял, что Мач имел в виду.

    - От хлеба они вас освободят, - хмуро сказал он. - И от скотины. А

если задержатся подольше - то и от лошадей.

    - Французы? - ушам своим не поверил Мач.

    - Может, и французы. Но, скорее всего,  пруссаки.  Ну,  глянем-ка,

где у нас солнышко... Ага! Ну что же, к Риге нам пока все равно дороги

нет. Чего доброго напоремся на прусских фланкеров,  они  же  один  Бог

знает какими путями  колонны  сопровождают...  Стало  быть,  будем  мы

пробиваться... на восток! В направлении Двинска.

    Но и в Двинск они тоже не попали.

    Навстречу им по лесной дороге принесся стук копыт.

    - Один человек скачет, - сказал Мач. - Сумасшедший какой-то  -  по

лесной дороге и галопом. На хорошем коне.

    - Точно определил, - заметил Сергей Петрович. - А кто,  по-твоему,

может в одиночку нестись лесом в военное время?

    - Мач пожал плечами.

    - Курьер! - торжествующе провозгласил гусар. -  Только  любопытно,

чей. Ну-ка...

    Он снабдил парня одним из своих  пистолетов,  и  оба  забрались  в

орешник - стали в засаду.

    Расчет гусара был прост - если это русский, то выведет к своим,  а

если враг - то хоть, вдохновленный пистолетными дулами, изложит боевую

обстановку...

    Расчет Мача был несколько туманнее. Если прискачет русский  курьер

- пусть гусар разбирается с ним, как знает. Если француз - то, видимо,

нужно будет освобождать от гусара этого освободителя... А если пруссак

- и вовсе неизвестно, как быть. Наезжали в имение к  господину  барону

его прусские родственники, охотились, поля потоптали, и потому  Мач  к

ним никакой нежности не питал.

    - Не  наш...  -  шепнул  гусар  Мачу,  едва  заметив  всадника   в

незнакомом мундире, и резко приказал: - Навпереймы!..

    Неприятель налетел на Мачатыня, которого Сергей Петрович буквально

выпихнул из кустов. Гнедой вскинулся на дыбки, загородил дорогу.

    Впервые в жизни  Мач  испытал  настоящий  страх  -  всадник  ловко

выхватил пистолет, и длинный этот пистолет вмиг  составил  продолжение

руки всадника, и дуло почти уперлось в грудь парня.

    Казалось бы, еще мгновение осталось  до  смертельного  выстрела  -

хотя  всадник  и  видел,  что  перед  ним  всего-навсего  перепуганный

крестьянский мальчишка на низкорослом коньке, рука готова была сделать

свое привычное дело, тем  более  -  приказ  начальства  обязывал  его,

всадника, прокладывать себе дорогу любыми средствами.

    Но  тут  снизу  по  этой   смертоносной   руке   что-то   ударило,

кавалерийский пистолет взлетел вверх, и тут же  крепкая  рука  гусара,

поднырнув,  захватила  противника  за  шею.  Аржан  впритирку  к  коню

неприятельского курьера сделал два шага - и Сергей Петрович очень даже

ловко и аккуратно вытащил ошалевшего всадника из седла.

    - А ты чего зеваешь, лихорадка вавилонская?! - крикнул он Мачу.  -

Возьми на прицел!

    Деревянное седло не позволяло парню так ловко управляться с конем,

как это проделывал гусар. Опять же, Аржан привык  слушаться  гусарских

колен, да и в делах такого рода не раз побывал. Но Мач сладил-таки  со

своим гнедым и уставил в грудь спешенному курьеру  увесистый  тульский

пистолет. Держать эту штуковину ему пришлось  двумя  руками  -  черная

железяка была непривычна и сама норовила ткнуться дулом в землю.

    - Мы, сударь, вам вреда не причиним, - начал  Сергей  Петрович,  к

большой зависти Мача, поигрывая таким  же  тяжелым  пистолетом  вполне

уверенно. - Вы, судя по мундиру, никак не француз, а кто же?

    - Баварец, - отвечал пленный, решив, что фасон и цвет его  мундира

все равно военной тайны не представляют.

    Был он чуть повыше ростом поручика Орловского, но таскал  на  себе

фунтов сорок лишнего веса, что, впрочем, к нему даже  шло.  Румяная  и

круглая его физиономия прямо лучилась здоровьем.

    - Оказывается, у вашего корсиканца и баварцы имеются. Не войско, а

вавилонское столпотворение! - обратился  задиристо  гусар  к  Мачу.  -

Французы,  испанцы,  итальянцы,   поляки,   пруссаки...   кто   еще?..

Бонапартова корсиканская родня? Не  хватает  этому  господинчику  лишь

китайцев и эфиопов. Мач, ты хоть видел когда живого эфиопа?

    Мачатынь молчал, занятый лишь пистолетом. Он  боялся  двух  вещей:

нечаянно выстрелить  без  надобности  или  же  в  миг,  когда  выстрел

действительно потребуется, не совладать с пистолетом.

    - А теперь, сударь, - уже серьезно обратился гусар к  пленному,  -

говорите прямо, кто вы и куда посланы.

    - Этого я вам, сударь, не скажу, - беззаботно отвечал баварец.

    - Ну так я и сам догадаюсь, сударь, что вы едете  с  донесением  в

Митаву. Не так ли?

    - И этого я сказать не могу.

    - Значит, с донесением... - задумчиво промолвил Сергей Петрович. -

Что же мне с вами, сударь  мой,  делать?  Придется  взять  с  собой  в

Двинск.

    Тут  баварец  высокомерно  рассмеялся,  глядя  на  гусара  даже  с

некоторым сожалением.

    - В Двинск? Ну, это меня вполне устраивает, - сказал  он.  -  Если

вы, сударь, изволите обождать, пока я выполню  поручение,  с  радостью

составлю вам компанию.

    - Неужто и Двинск взят? - воскликнул гусар.

    И восклицанием этим оплошно себя выдал.

    Пленный сразу же сообразил, что имеет дело не с разведкой какой-то

регулярной  русской  части,  а  с  человеком,  отставшим  от  своих  и

пробирающимся к ним наугад. Понял он также, насколько пылкий гусар  не

осведомлен в военной обстановке.

    - Нет еще, - небрежно бросил баварец. - Но для маршала  Удино  это

несложная задача. Вы  ведь,  сударь,  осведомлены,  что  правобережные

укрепления Двинска даже не достроены до конца. К тому же, ожидается та

колонна нашего корпуса, что идет через Либаву.

    С  одной  стороны,  ни  слова  лжи  не  было  в  этом   сообщении.

Действительно, укрепления не были достроены, а колонна войск и  впрямь

ожидалась. Хитрый баварец лишь не  счел  нужным  добавить,  что  после

неудачной попытки взять предмостные укрепления маршал  Удино  не  стал

связываться с совершенно никому не нужным в  этой  войне  Двинском,  а

немедленно увел свои полки вверх по  Двине,  к  Полоцку.  Так  что,  с

другой стороны, сведения баварца были совершенно лживы.

    Видя, что гусар озадачен, пленный перешел в наступление.

    - Еще  три  дня  -  и  вся   Курляндия   будет   занята   маршалом

Макдональдом, - ласково сообщил  он.  -  А  теперь,  сударь,  коли  вы

разумный человек, можете последовать за мной в Митаву. Генерал Граверт

военнопленных не обижает, тем более, вы, сударь, офицер.

    И добавил ехидно:

    - Ведь в одиночку вы воевать все равно не сможете.

    Мач недоуменно уставился на гусара. Тот, потупив  ясный  взор,  по

всей видимости, обдумывал всерьез предложение баварца о сдаче в плен.

    У парня даже рот приоткрылся.

    С одной стороны, это решение сразу бы все  упростило.  Они  втроем

поехали бы обратно в Митаву - и не пришлось бы больше  ломать  голову,

кто из них несет долгожданную свободу, а кто встал на пути к ней.

    А с другой стороны - Мач и помыслить не мог, чтобы отчаянный гусар

так  просто  принял  предложение,  даже  по   разумению   деревенского

парнишки, не знающего тонкостей военной чести, оскорбительное.

    Вдруг Сергей Петрович резко вскинул свою бедовую  голову,  тряхнул

чубом - и не успело улечься обратно на  лоб  взволновавшееся  серебро,

как баварец был ловко разоружен. Мач и не сообразил,  как  это  гусару

удалось выдернуть саблю из портупеи баварца и одновременно лишить  его

оставшегося пистолета.

    Тот же от гусарской внезапной дерзости лишился дара речи.

    - Шутить изволили, сударь! - звенящим голосом отрезал Сергей и, не

глядя, кинул саблю пленника Мачу. - Или же  впервые  русского  офицера

вблизи видите. Так запомните же, сударь, что пока русский офицер  жив,

он помышляет не о почетной сдаче в плен, а  о  победе!  Вот  помрет  -

тогда другое дело...

    По-военному четко поклонившись пленнику, гусар вскочил на Аржана.

    - Управляй счастием, - подняв вверх указательный перст левой руки,

поучительно сказал он на прощание. - Как учил Александр Васильич, один

миг доставляет победу!

    Мач поймал внезапно брошенную саблю лишь потому, что она ударилась

ему прямо в грудь, чуть не выбив из рук пистолета. Он  удержал  клинок

от падения локтями - и сидел  на  коне  скрюченной  загогулиной,  пока

Сергей Петрович, оценив положение,  но  удержавшись  от  комментариев,

молниеносно не цапнул пистолет за дуло и не отнял это опасное  оружие.

Тогда Мач, не имея портупеи, просто взял саблю подмышку, и  они  рысью

покинули баварца, ошалело глядевшего им вслед.

    Тот же, опомнившись,  покачал  головой  и  негромко  рассмеялся  -

возмущенный его предложением гусар напрочь позабыл отнять у него пакет

с  донесением...  Сабель  же  в  прусском  корпусе,  судя   по   этому

добродушному смеху, было более чем достаточно.

    - Так что же будем  делать,  Сергей  Петрович?  -  спросил  парень

гусара, когда они отъехали достаточно далеко.

    - Право, братец, не знаю, - задумчиво  отвечал  тот.  -  Однако  ж

господин в  баварском  мундире  прав  -  в  одиночку  воевать  нельзя.

Попробую все же пробиться к своим.

    - А кто этот, который вас учил?  Про  счастье?  -  поинтересовался

Мач, потому что слова  ему  понравились,  такими  словами  можно  было

удивить даже знающую множество присказок Качу.

    - Александр Васильич? Ну, он не только меня - он всю русскую армию

учил  уму-разуму!  -  усмехнулся  гусар.  -  Граф  Александр  Васильич

Суворов... Ты, чай, и не слыхивал сего славного имени... Теперь будешь

знать. И маршала Макдональда Суворов бивал! Думаешь,  почему  Бонапарт

его на Москву не послал?

    Гусар уставился на Мача - но тому, понятно, ответить было нечего.

    - Он знает - Макдональд против русских слаб!  -  торжественно  сам

себе ответил гусар. - Все знают,  как  поляки  и  французишки  из  его

корпуса удирали в Италии от наших  донцов!  Тому  уж  лет  двенадцать,

пожалуй, будет... Или все четырнадцать?..

    Мач с недоверим выслушал гусара. Если Германия и Франция для  него

были  как-то  малореальны,  то  уж  Италия  и  вовсе...  Странным  ему

показалось также, что нашлась в лице какого-то русского  графа  управа

на непобедимых наполеоновских маршалов, несущих народам свободу.

    - Так что же все-таки делать будете, Сергей  Петрович?  -  прервал

трезвомыслящий провожатый углубившегося в арифметику гусара.

    Сергей недовольно на него глянул - и тут только увидел, как парень

держит саблю.  Но  готовый  раскатиться  смех  он  сдержал,  чтобы  не

охлаждать в Маче нарождавшегося воинского рвения.

    - А  вот  что,  -  заявил  гусар.  -  Раз  уж  ты   решился   меня

сопровождать, так будь готов к любым передрягам. Стрелять  нам  сейчас

небезопасно, а на саблях можем  попробовать.  Глянь,  как  ты  здорово

вооружен. Научись еще только оружие в дело употреблять - и хоть сейчас

в полк!

    Мачу вроде бы и не больно хотелось заниматься военной наукой. Он и

представить себе не мог, что от его удара прольется чья-то  кровь.  Но

память, с утра преподносившая сюрпризы, услужливо  ему  сообщила,  что

при добывании свободы не обойтись без крови... И про предков напомнила

- про их короткие тяжелые мечи...

    - Вы хотите научить меня биться  саблей?  -  нерешительно  спросил

Мач.

    - Сие называется таинство побивания неприятеля холодным оружием, -

поправил Сергей Петрович. - Опять же - слова Александра Васильича. Ну,

начнем, что ли? Спешивайся!

    Таинство давалось Мачу с трудом. И виной тому был,  скорее  всего,

сам его учитель. На  словах-то  гусар  толково  объяснял  про  выпады,

позиции и парады, и показывал все это  с  азартом  и  красиво,  а  как

доходило до учебной схватки - начисто позабывал всякую  педагогику,  и

сабля в его руке была неуловима для взора. Лишь свист  воздуха  слышал

Мач, и в недоумении опускались у него руки.

    Однако  заметил  Сергей  Петрович  кое-какие  успехи  и   похвалил

ученика, заметив при этом, что не успеет война  кончиться  -  как  Мач

выйдет в великие фехтовальщики.

    И предложил перекусить.

    Мач твердо помнил, что из корчмы они уехали впопыхах и припасов не

брали. Каково же было его удивление, когда гусар снял  немалой  высоты

кивер и извлек оттуда хлеб с салом...

    - Мне в нем  и  бутылки  проносить  доводилось,  -  сказал  Сергей

Петрович онемевшему парню. - Сие сооружение порой надежнее солдатского

ранца, только после этаких экзерциций с бутылками шея болит...

    Мачу бы запомнить странное это признание, но он и подумать не мог,

что оно когда-либо пригодится.

    Во фляге еще оставалась  вода.  И  оба  фехтовальщика  перекусили,

беседуя почти на равных о тонкостях сабельного боя, и о  кавалерийских

атаках, и о многом ином, чего ранее не касались.

    В  свете  грядущей  свободы  все  это  было   для   парня   крайне

увлекательно.

    Мач больше не  спрашивал,  что  делать  дальше  и  куда  ехать,  а

напрасно. Двинулись они в общем-то наугад, и в какой-то час Мач понял,

что они возвращаются к его родимым местам. Но выехали они  прямиком  к

вражескому биваку.

    Увидев одинокого русского гусара, прусские черные уланы удивлялись

недолго, а вскочили наконец и поскакали к нему. Сергей Петрович и  Мач

опомниться не успели, как неприятель оказался совсем уже близко.

    Мач потянул из ножен баварскую саблю, но что с ней делать дальше -

моментально  забыл.  А  двое  пруссаков,  видя,  что  он   как   будто

изготовился к бою, направили коней прямо на него, и  спасения  уже  не

предвиделось.

    Сергей, метнув взгляд, все понял.

    - Беги, дурень! - свирепо крикнул он. И рассек над головой  воздух

стремительным клинком.

    Мач кинулся бы на помощь, непременно кинулся бы,  но...  но  разве

сам гусар не велел сейчас убегать?.. А он знает, как  себя  вести,  не

впервые в бою!.. И медлить уж некуда...

    Быстрый звон и скрежет клинков вернули Мача от перепуганных мыслей

к действительности. Пятеро улан, окружив Сергея Петровича,  напоролись

на неожиданное и отчаянное сопротивление. И  один  уже  покатился  под

копыта собственному коню.

    Секунду глядел Мач на схватку, словно навеки запоминая ее, а потом

повернул гнедого и понесся вскачь.

    Трое  улан,  из  тех,  что  весело  следили  за   неравным   боем,

переглянулись, вскочили на  коней  и  помчались  в  погоню.  Поскольку

всадник, чьего лица они не  разглядели  толком,  одетый  в  домотканую

рубаху и такие же штаны, но вооруженный саблей с богатым  эфесом,  еще

неизвестно кем мог оказаться. И  то,  что  отчаянный  гусар  жертвовал

собой, спасая его, о многом говорило...

    Мач гнал коня, как только  мог,  но  коротконогий  крепыш  был  не

соперник кавалерийским скакунам. Хорошо хоть, дорога петляла, то  роща

выручит, то орешник. Для пистолета парень пока был  недосягаем,  но  и

укрыться было негде.

    Навстречу ему кто-то  ехал  на  телеге.  Миновав  поворот,  парень

оказался, увы, на открытом месте. И увидел цыганскую кибитку.

    Вожжи держали два  замурзанных  цыганенка.  Остальные  возились  и

визжали внутри. А рядом с лошадью неторопливо шагали Ешка и Рингла,  о

чем-то оживленно беседуя.

    Мач в надежде на спасение придержал коня.

    Ешка и Рингла замолчали, с интересом глядя на странного всадника.

    - А-а, это ты! - первым признал его Ешка. -  А  куда  ж  ты  девал

цыганского благодетеля?

    - Гонятся за мной! - воскликнул парень. - Слышишь?

    - Слышу... - озадаченно сказал цыган. - Эти?.. Как их там?

    - Они, - подтвердил Мач.

    - Ну-ка, Пичук, покажи свое умение! - распорядился цыган. - А ты -

с коня!

    Десятилетний мальчик, как видно, старший Ешкин  сын,  выскочил  из

кибитки.

    - А ну, бери ноги на плечи, живот подмышку!  -  скомандовал  Ешка,

одной  рукой  указывая  на  гнедого,  а  другой  давая  Пичуку  легкий

подзатыльник. - Запутай следы и возвращайся.

    Сам он ловко расседлал гнедого  и  бросил  деревянное  седло  -  в

кусты, а старые покрывала, заменявшие потник - Рингле в охапку.

    - В кибитку! -  крикнула  Мачу  девочка.  -  Живо!  И  накройся  с

головой!

    В черных  глазах  Пичука  сверкал  неугасимый  восторг.  Мальчишка

перехватил у Мачатыня повод и, едва  коснувшись  босой  ногой  ступицы

колеса, взвился на коня. И поскакал, подобравшись по-кошачьи, с  места

подняв гнедого в галоп.

    Мач боком ввалился в кибитку, и там на него  обрушились  цыганята.

Сделали они это вовремя - к кибитке подскакали черные уланы.

    - Эй, цыган, тут никто не проезжал на  гнедой  лошади?  -  крикнул

один.

    - На гнедой лошади? -  задумчиво  переспросил  Ешка.  -  Да  вроде

проезжал тут один. Только чего же мне на чужую лошадь смотреть?  Цыган

даже если только поглядит на коня, все уже вопят - украл!

    - Давно он проехал? - сразу два голоса перебили цыгана.

    - А это как смотреть, милостивый господин! - развел руками Ешка. -

Время у такого знаменитого  офицера  и  у  бедного  цыгана  по-разному

тянется. Если, скажем, у господина оно от обеда до ужина бежит быстро,

то у цыгана ох как долго, потому что ужин  у  него,  может  быть,  еще

только через два дня случится...

    - Да вот же он!..

    Уланы разглядели-таки довольно далеко наездника на гнедом  коньке.

Он как раз огибал немалый овраг и должен был вот-вот скрыться из виду.

    И скрылся!

    Уланы переглянулись - им и с Ешкой хотелось  рассчитаться  за  его

цыганскую философию, и беглеца догнать. Предпочли они беглеца.

    Когда стук копыт стих, Мач высунул голову из кибитки.

    - Как же ты мальчишку послал?.. - с запоздалой тревогой напустился

он на цыгана. - Они же его изувечат!

    - Пусть сперва поймают! - гордо отвечал Ешка. - Парень  -  золото,

во  всех  таборах  такого  не  сыскать!  За  его  будущее  я  могу  не

беспокоиться. Лучшим конокрадом во всей Курляндии будет! Так  куда  же

все-таки цыганский благодетель девался?

    Мач опустил голову.

    - Он нам тогда здорово помог, - как бы через силу молвил  Ешка.  -

Ну, что там у вас стряслось?

    Мач совсем коротко рассказал.

    - Плохо дело, - постановил цыган. - Могли зарубить. Могли  принять

за лазутчика и взять живым.

    - Не дался бы он живым! -  уже  уяснив  себе  отчаянную  гусарскую

натуру, буркнул Мач.

    - А если ранен?

    Мач не ответил. Распихав лежавших на нем цыганят, он  выбрался  из

кибитки, заправил рубаху в штаны и сказал решительно:

    - Ну, спасибо тебе. Коня моего можешь оставить на долгую память. А

если у тебя совесть есть - к родителям моим отведи... Будь здоров.

    - Куда ж ты собрался? - спросил обеспокоенный цыган.

    - Выручать Сергея Петровича. Если только жив...

    И покраснел парень, вспомнив, как услышал себе оправдание в крике:

"Беги, дурень!.."

    Тут Ешка подошел к нему поближе, изогнулся, заглянул в глаза  -  а

выпрямился почему-то уже стоя  за  спиной  у  Мача,  что  и  дало  ему

возможность отвесить парню хороший подзатыльник, как своим цыганятам.

    - Умная голова, а дураку досталась! - сердито заметил  он.  -  Ну,

что ты сделаешь с целым полком? У тебя и ножа-то  порядочного  нет.  А

тот, что есть, подари моему младшему, Янке. Знаю я ваши тучики -  ведь

вы их так зовете? Ими только в зубах ковырять!

    Про баварскую саблю он не сказал ни слова -  и  правильно  сделал.

Толку от нее в руках у Мача не было ни на грош.

    Высказавшись, Ешка оперся о борт кибитки и задумался. Ему под руку

подвернулась Рингла.

    - Я все слышала! -  прошептала  она.  -  Давайте,  я  пойду!  Я  и

погадаю, я и спляшу! Пусти, Ешка...

    Ешка, не вслушавшись, дал и ей подзатыльник.

    - Да пусти же ты меня! - не обижаясь, продолжала  цыганочка,  и  в

огромных ее глазах была тревога.  -  Я  узнаю,  что  с  ним...  с  тем

господином...

    - С Сергеем Петровичем, - хмуро поправил Мачатынь.

    - ... и вернусь! Не бойся, Ешка, никто меня не обидит!

    Она долгим умоляющим взглядом смотрела в глаза приемному отцу. Тот

засопел и яростно поскреб в затылке.

    - Ну, что за цыганская судьба такая!  Вечно  всякие  передряги!  -

вдруг пожаловался Ешка - и не Рингле с Мачем, а синему небу и  зеленым

лугам. - Ни самому покоя нет, ни детям! И за что  ты  только,  парень,

мне на шею свалился? Мало мне разве было того проклятия? Так еще и ты!

И зачем только я этой дорогой поехал? И черт меня дернул принять тогда

эти деньги!..

    Тут Ешка стал перечислять в обратном порядке все несчастья  -  как

свои лично, так и цыганского племени вообще, перемежая их упоминаниями

некого  мерзкого  проклятия.  И  добрался  бы  он  в   конце   концов,

закапываясь все глубже в историю, до исхода своих предков из Индии,  с

чего и начались все цыганские беды,  но  вдруг  померещился  ему  стук

копыт, и  замер  он,  прислушиваясь,  склонив  набок  молодое,  полное

необъяснимого обаяния лицо.

    Помолчав  же,  сказал  не  хныкливым  да  причитающим,  а  обычным

человеческим голосом:

    - Ладно, Рингла... Ладно, парень...  Вот  сейчас  вернется  Пичук,

сядем и что-нибудь придумаем... Да не смотрите вы так тоскливо! Мне  и

самому тошно...

                   Глава девятая, о лихой амазонке

    Сергей Петрович бился с  уланами  молча,  лишь  сабля  его  резала

воздух, звенела и скрежетала о вражеские клинки.

    Он один отбивался от пятерых.

    А  для  прочих  улан  это  было  неожиданное  и  весьма   приятное

развлечение. Вот они и галдели, окружив бойцов  неровным  кругом,  без

хвостатых шапок, без оружия, а  кто  и  вовсе  босиком.  Неравная  эта

схватка очень их веселила, они смеялись, поддразнивали своих бойцов  и

даже громко хвалили гусара за каждый удачный,  пусть  и  не  достигший

цели удар. Разумеется, они громко дивились безумству этого непонятного

русского, продолжавшего бой. И немало сомнительных комплиментов  своим

умственным способностям услышал тогда гусар...

    Игра  длилась  недолго  -  рассвирепевший  Сергей  Петрович  нанес

несколько серьезных ударов. Уж как ему это  удалось  -  непонятно,  да

только чуть ли не в одно мгновение двое улан взвыли от боли, а  третий

полетел с коня.

    Немедленно замолчали шутники. Взамен вышедших из  игры  немедленно

объявились еще трое охотников - сбегали за лошадьми, выхватили  сабли,

налетели на синеглазого гусара. Теперь уж не легкомысленный, а злой  и

опасный шум пролетел над биваком.

    Оставив разведенные костры, перестав доставать с повозок и ставить

палатки, уланы сбегались к побоищу. И многие были с пистолетами...

    Как раз напротив схватки, на другом конце немалой  поляны,  стояла

повозка маркитантки. В аккуратную эту тележку, снабженную  навесом  из

белой холстины, была впряжена крупная сытая лошадь. Она и сейчас мирно

жевала, по  уши  уткнув  морду  в  холщевую  торбу  с  овсом.  Другая,

тонконогая гнедая кобылка о трех белых чулках и со звездочкой во  лбу,

миниатюрная, легонькая  и  нервная,  была  привязана  рядом,  к  борту

повозки, и оседлана.

    Никто не спешил к маркитантке со стаканом,  никто  не  вызывал  ее

нетерпеливым голосом, из чего следовало, что хозяйка  этого  бродячего

кабачка или отлучилась, или спит.

    Она-таки спала, устав во время длительного марша.

    Но внезапный шум разбудил  ее,  и  она,  вовсю  зевая,  высунулась

из-под холстины взглянуть, что за ерунда творится на поляне. А заметив

схватку, встала, чтобы сверху разглядеть ее получше.

    Одета маркитантка была не Бог весть как  нарядно  -  в  просторную

синюю  юбку  из  грубой  шерсти,  в  мужскую  рубаху  без  ворота,   с

закатанными  выше  локтя   рукавами...   Вместо   корсажа   грудь   ее

крест-накрест  охватывал  клетчатый  красно-синий  платок,  завязанный

сзади хвостатым узлом. Свои  пышные  черные  косы  она  заправила  под

окрученный  вокруг  головы  ярко-алый  шарф,  сильно  смахивавший   на

фригийский колпак, модный во времена Робеспьера и карманьолы.

    Но загорелые сильные руки, и смуглое лицо,  и  румянец,  и  гордая

осанка молодой женщины словно выступали из более чем скромной  одежды,

так что если бы спросить любого  из  черных  улан,  в  каких  туалетах

щеголяет маркитантка, он бы и ответить не сумел, пожалуй.

    Маркитантка сообразила, что всадники играют, как кошка с мышкой, с

заблудившимся русским гусаром, а прочие уланы  радуются  потехе.  Она,

привыкшая видеть и в бою, и в учебной схватке хороших  фехтовальщиков,

отметила  про  себя  мастерство  вражеского  гусара.  И  совсем   было

вернулась маркитантка под свой полог досматривать прерванный сон,  как

положение на поле боя изменилось, и она, опытная в военных делах,  это

сразу почуяла.

    Маркитантка, привстав на цыпочки, постаралась разглядеть  побоище,

потому что ей уже стало чуть-чуть жалко отчаянного гусара.

    И тут непостижимым образом ее глаза встретились с  синими  глазами

Сергея Петровича.

    Скучающее, даже  основательно  заспанное  лицо  маркитантки  мигом

преобразилось. На щеки хлынул горячий румянец, ресницы распахнулись!

    Она секунду стояла  в  полном  умопомрачении,  потом  зажмурилась,

открыла глаза - и увидела не вечереющее небо, не опушку, не бивак,  не

костры,  не  коней  и  мундиры,  а  только   синее-синее,   отчаянное,

пронзительное, ослепительно-прекрасное!..

    Три движения совершила тут маркитантка.

    И первое было - не отрывая  взгляда  от  схватки,  нырнуть  правой

рукой наугад в глубину повозки. Оттуда она вытянула обнаженную саблю с

голубым клинком и позолоченным эфесом, и судя по дуге, которую  описал

кончик сабли, орудие это было маркитантке  привычно.  Второе  -  левой

рукой дернуть завязанный  скользящим  узлом  повод  тонконогой  гнедой

кобылки. Третье - с борта повозки ловко прыгнуть в седло.

    Тут  обнаружилось,   что   под   юбкой   на   маркитантке   надеты

кавалерийские  чикчиры,  заправленные  в  короткие  легкие  сапожки  с

отворотами.

    Некогда было ей ловить стремена, она сразу подняла кобылку в галоп

и помчалась на выручку гусару.

    - Подлецы,  негодяи,  мерзавцы,   колбасники   проклятые,   трусы,

бездельники, дьявол вас всех задери! - завопила она и с  таким  боевым

кличем врезалась в самую гущу схватки.

    Маркитантка  лупила  саблей  плашмя  по  конским  крупам,   эфесом

колотила всадников, растолкала нападавших и оказалась рядом с гусаром.

Тот, не  сообразив,  что  примчалась  подмога,  и  на  нее  замахнулся

клинком, но маркитантка ловко увернулась.

    Черные уланы, признав в драчливой всаднице свою поилицу-кормилицу,

которая прошла с ними столько миль, а также  ошалев  от  ее  криков  и

ударов, несколько отступили, но ненадолго.

    Кто-то опомнился и  не  слишком  вежливо  посоветовал  маркитантке

убираться подальше, если ей жизнь дорога.

    Но советчик стоял слишком близко к всаднице и ее лихой кобылке. Он

услышал пространную характеристику своих боевых и мужских  достоинств,

а также едва не был смят в  лепешку  -  маркитантка,  не  задумываясь,

подняла в свечку вышколенную  лошадку,  и  копыта  нависли  над  самой

головой советчика.

    Сергей Петрович  продышался  и  с  большим  интересом  смотрел  на

следующий маневр черных улан - они попытались вклиниться между гусаром

и его спасительницей, чтобы вывести женщину из боя, но им помешала  их

же   собственная   осторожность,   поскольку   калечить   взбесившуюся

маркитантку они все же не хотели.

    - Да пусть забирает себе свой трофей! - проснулся вдруг  в  ком-то

здравый смысл. - Пусть тащит к себе в повозку! Там он целее  будет!  А

вот приедет полковник - разберемся!

    Сергей Петрович, держа саблю наготове, озирался - он не  расслышал

возгласа, но дружный хохот улан очень ему не  понравился.  Дело  пахло

какой-то неприятностью. Так и получилось.

    Пока уланы не передумали,  неукротимая  маркитантка  ухватила  под

уздцы гусарского серого коня и, взмахнув саблей, показала,  где  уланы

должны перед ней расступиться. Тут кто-то, особенно злой  на  упрямого

гусара, вдруг сбоку запустил в него камнем.

    Удар пришелся хоть и в кивер,  но  все  равно  довольно  близко  к

виску. Сергей Петрович покачнулся и, возможно,  рухнул  бы  с  Аржана,

если бы маркитантка, вовремя подхватив, не уложила его поперек  своего

седла.

    - Забирай добычу, Паризьена! - закричали уланы.

    Им было весело.

    И действительно - кто бы не  рассмеялся,  глядя,  как  неприятель,

только что опозоривший лучших полковых  фехтовальщиков,  висит  кверху

задом на маленькой кобылке, вроде длинного мешка с овсом, и  такой  же

беспомощный, как мешок.

    Маркитантка обвела взглядом хохочущие лица. Хотела она было что-то

сказать, да закусила губу. И такая злая тоска сверкнула  в  ее  темном

взгляде, что несколько человек невольно подалось назад,  расступилось,

и коридор,  высвобожденный  для  всадницы,  оказался  куда  шире,  чем

требовалось...

    Ни слова не сказала маркитантка черным уланам, а рысью направилась

к своей повозке. Аржан побежал следом.

    Сергей Петрович не совсем потерял  сознание  -  он  чувствовал,  к

примеру, что налившаяся свинцовой тяжестью  голова  летела  куда-то  в

пропасть, но все  не  могла  долететь  до  дна,  что  тело  равномерно

сотрясалось - как оно и положено на рыси. Потом его дергали за руки  и

возносили к небесам его ноги, но совершенно не было сил открыть  глаза

и понять, что сие означает.

    А когда это гусару наконец удалось, то оказалось, что он  лежит  в

повозке маркитантки, под холщовым пологом, отгороженный  этой  грязной

шершавой холстиной  от  уланского  бивака,  и  хозяйка,  щеку  которой

подкрасил жаром пробившийся в повозку закатный лучик,  склонилась  над

ним и осторожно ощупывает его висок и ухо.

    Рука маркитантки внезапно отскочила - их глаза встретились.

    Неизвестно,  сколько  длился   этот   взгляд.   Сергей   Петрович,

справляясь кое-как с головной болью, узнавал и эти блестящие глаза,  и

это молодое лицо. Выплыли и встали перед глазами подробности  недавней

схватки. А маркитантка просто на него смотрела...

    - Вы здорово дрались! - вдруг сказала она. - Клянусь пузом святого

Гри!

    - Вы француженка? - удивился гусар,  услышав  из  нежных  вишневых

губок любимое присловьице славного короля Анри Четвертого.

    - Француженка,  и  более  того  -  парижанка!  -  гордо   ответила

маркитантка. - Меня так и звали в полку - Адель Паризьена.

    - Как же вы оказались с пруссаками?

    - Отбилась я от своего полка, еще в Тильзите. Сама до сих  пор  не

пойму,  как  умудрилась...  Но  там  такой  Вавилон  собрался,   такое

столпотворение было! Вот, с этими колбасниками  сейчас  иду...  тысяча

чертей и мешок песка в их глотки...

    - Не больно они вам по душе пришлись?

    - Не  все  ли  равно,  с  кем  наступать?  А  отступает  каждый  в

одиночку... - пасмурно сказала Адель. И лицо  ее  изобразило  гримаску

какого-то привычного недовольства.

    Но тут маркитантка опять встретила  внимательный  и  ясный  взгляд

гусара.

    - Вы здорово дрались... - мечтательно улыбнувшись, повторила  она.

И в словах этих была неожиданная нежность.

    - Я вам жизнью обязан!.. - вдруг все вспомнив, с  пылкостью  начал

было Сергей Петрович, но она прижала палец к губам.

    - Тише, дьявол вас задери!  Услышат!  Вы  ведь,  сударь,  в  плену

все-таки! Но не бойтесь -  французы  уважают  храброго  врага.  Я  вас

колбасникам так просто не выдам.

    - Почему? - быстро спросил гусар, заглянув ей в глаза.

    Опять маркитантку ослепила ясная синева, опять сердце  взметнулось

под небеса!

    На быстрый и неожиданный вопрос ответ мог быть только искренним. И

она ответила с неменьшей стремительностью:

    - А вы мне понравились!

    И улыбнулась лукаво и дерзко - как улыбается  женщина,  осознающая

свою женскую силу. Улыбнулась, радуясь,  что  немного  смутила  своими

задорными словами синеглазого гусара.

    Удивительная улыбка показалась тут на его губах.  Не  обычная  его

белозубая и быстрая усмешка это была,  совсем  нет!  А  опустились  на

мгновение ресницы, дрогнули губы - и преобразилось энергичное  лицо  с

тонкими и резкими чертами, и лаской от него повеяло.

    Но длилось это чудо ровно мгновение. А потом сверкнули под темными

лихими усами зубы, заблестели глаза, и лицо стало прежним, узнаваемым,

дерзким.

    - Вы мне тоже понравились,  -  в  тон  маркитантке  сказал  Сергей

Петрович, и добился-таки ее румянца!

    Молчание не затянулось.

    - Как же вас звать? - спросила бойкая Адель.

    - Позвольте представиться, хотя лежа  вроде  и  не  полагается,  -

отвечал гусар. -  Энского  его  величества  гусарского  полка  поручик

Орловский.

    - Поляк? - удивилась маркитантка.

    - Русак! - гордо объявил гусар.

    Адель призадумалась на миг и решительно пошла на сближение.

    - В своем полку я всех офицеров звала по именам, - намекнула она.

    - Мое имя Сергей... - тут  гусар  хотел  по  привычке  добавить  и

отчество, но сообразил, что француженке это ни к чему. - Так и зовите.

    - Серж? Хорошо. Постараюсь запомнить, - обещала Паризьена. - Да не

пробуйте вставать! Вам крепко досталось. Голова не болит? Не мутит?

    - Малость... - признался гусар.

    - Вам  просто  надо  отлежаться.  Главное  -  чтобы  полковник  не

вернулся до темноты. Полковничек у нас... Впрочем,  сами  увидите.  Но

пока он не приедет, никто вас здесь  не  тронет.  Пруссаки  -  господа

довольно безвредные. А ночью вы отсюда выберетесь.

    - Моя сабля! - всполошился вдруг Сергей Петрович. - Пистолеты!..

    - Сабля пропала, - сообщила Адель, - а  пистолеты  целы.  Впрочем,

этим добром я вас могу снабдить. У меня  тут  целая  оружейная  лавка.

Конь ваш привязан по ту сторону повозки,  подальше  от  моей  Фортуны.

Сеном я с ним поделюсь, а вот овса не  просите.  Вернутся  фуражиры  -

будет и овес. Вот только чем бы вас покормить?

    Маркитантка призадумалась, вздохнула и  наконец,  фыркнув,  пожала

плечами. Из чего можно было сделать вывод -  кулинарными  затеями  она

себя обычно не обременяет.

    - Я не голоден, - торопливо  сообщил  гусар.  -  Без  ужина  я  бы

обошелся...

    - Вина не предлагаю! - сообразив, что означают эти слова,  сказала

Адель. - Не думайте, что жалею. Вино это такого качества, что, будь мы

в Париже, мне бы весь вот этот бочонок на голову  вылили  и  правильно

сделали, клянусь пузом святого Гри...

    Маркитантка усмехнулась, но получился  скорее  злой  оскал,  да  и

горечь в глазах, во внезапных двух морщинках между бровей, говорила  о

том, что лихой маркитантке не больно-то весело.

    - Может, чего другого, покрепче?.. - осторожно осведомился гусар.

    Она покосилась на поручика и промолчала. Очевидно, у нее было свое

мнение о пользе крепких напитков для военнопленного, схлопотавшего  по

самой уязвимой для военного части тела - голове.

    - Впрочем, для колбасников и  это  пойло  сгодится...  -  буркнула

маркитантка, возвращаясь к прежней теме.

    - Что же вы с ними-то?..

    - Надо же с кем-то идти! Что мне еще оставалось? Раз уж  ввязалась

в эту затею, будь она  проклята,  то  надо  идти.  Война  ведь  -  как

приливная волна, подхватила и тащит! Сама знаю, что лезу куда не надо,

а как тут остановишься? Одно остается - прибиться хоть к какому полку,

пусть ненадолго, но - защита. Если я и от колбасников  отстану,  то  в

чужой стране вовсе пропаду.

    И она тихонько запела.

    - Солдат, постой,  солдат,  взгляни,  в  повозке  у  меня  найдешь

ружейные кремни и трензель  дня  коня.  Который  год  ведет  война  по

выжженным полям... Давай налью тебе вина с тоскою пополам!..

    Голос у нее был приятный, но уж больно печальный.

    - А дальше? - спросил гусар.

    - Мы все сквозь ненависть идем под знаменем полка,  нас  ненавидит

каждый дом и каждая река... Но в чем беда, но в чем вина  -  никто  не

скажет нам! Давай налью тебе вина с тоскою пополам...

    - Неужели и нас ненавидят?!. - эта мысль настолько изумила гусара,

привыкшего видеть в высоких окнах лишь улыбки дам и девиц, что он даже

на локте стремительно приподнялся - и рухнул, пришибленный  сильнейшей

вспышкой головной боли.

    - Пути побед, пути побед - и ордена  на  грудь!  Проклятья  вслед,

проклятья вслед - коня не повернуть... Ну  что  ж,  солдат,  на  то  -

война, и побеждать - орлам! Давай налью тебе вина с тоскою пополам...

    - Напрасно ваш император Неман перешел,  -  ощупывая  лоб,  словно

надеясь поймать пальцами и  раздавить  напрочь  комочек  боли,  сказал

гусар. - Ничего  у  него  хорошего  не  получится,  только  армию  зря

погубит.

    - Похоже на то... - задумчиво ответила она.  -  Сердце  чует,  что

быть в России второй Испании. Знаете, Серж, что  такое  герилья?  О-о,

это когда целый народ теряет разум и голой грудью идет на  штыки!  Это

когда из каждого окна - жди выстрела! Когда девочка, теряющая сознание

при виде крови, заряжает пушки  и  подносит  запал  -  вот  что  такое

герилья! А пушка-то нацелена в меня... Когда  испанская  мать  и  жена

горда тем, что спокойно убивает чужих сыновей  и  чужих  мужей  только

потому, что они - французы, когда совесть действительно не мучит ее  и

вовеки не упрекнет, - вот что такое герилья! Вот как боролись  испанцы

за свою свободу, клянусь пузом святого Гри!

    Сергей  Петрович  опять  приподнялся  на  локте,   но   уже   куда

осторожнее. При слове "свобода" его глаза вспыхнули.

    - Вы были там? - взволнованно спросил он.

    - Я была с полком под Сарагосой, - отвечала Паризьена. - Но я была

слишком молода, чтобы что-то понять. Если в России повторится  герилья

-  о-о,  тогда  император  может  не  беспокоиться!   Наступление   не

затянется! И ни до какой  Индии  он  во  главе  соединенных  армий  не

дойдет! Это же надо было додуматься - потребовать  у  царя  Александра

русскую армию для похода в Индию...

    Тут Паризьена замолкла, прислушиваясь,  и  внезапно  выскочила  из

повозки.

    Она сделала это вовремя  -  к  ее  обиталищу  подходили  несколько

черных улан во главе с капитаном.

    - А ну-ка, моя красавица, пусти нас побеседовать с твоим  дружком!

- приказал он.

    - Это моя военная добыча, капитан! - дерзко ответила Паризьена.  -

Если бы не я, ваши сумасшедшие уланы порубили бы его в колбасный фарш.

И никакого прока от него вообще бы не было.

    - Ну, за пленного пусть с тобой расплачивается господин полковник,

так и быть, замолвлю слово, - примирительно сказал капитан. - А теперь

ступай-ка, красавица, погрейся у костра, поужинай с ребятами.  А  твою

военную добычу постерегут вот эти молодцы. Чтобы  господин  полковник,

когда приедет, ни к чему придраться не мог! Выйти-то из  повозки  этот

бешеный в состоянии?

    - Выползти, - поправила Адель. - Досталось бы так по голове вашему

коню, он бы откинул копыта! А гусар дня через два, может, и  придет  в

себя. Ему сейчас главное - не вставать.

    - Ну, допросить его  можно  и  лежачего,  -  рассудил  капитан.  -

Языком-то он владеет?

    Адель пожала плечами.

    - А если будет дурить и не  объяснит,  кого  мои  бездельники  так

блистательно упустили, то уж  придется  ему  встать  и  дотащиться  до

ближайшего дерева, - строго сказал капитан.

    - А дерево тут при чем? - удивилась Адель.

    - Не расстреливать же его прямо в твоей повозке! Ты  же  потом  на

нас самому императору нажалуешься... Ханс, Карл, займите пост.

    - А я?! - возмутилась Паризьена. - Это моя повозка! Там мои  вещи!

Там вино!

    - Не кричи! - рявкнул на  нее  капитан.  -  Потерпи  полчаса  -  и

вернешься к своим тряпкам.

    Он повернулся и ушел к костру.

    Адель  пробовала  заговорить  с  уланами.  Но  Ханс  участвовал  в

неравной стычке и был порядком сердит на пленного. Никакие медицинские

аргументы на него не действовали. Часовые так и не пустили Адель в  ее

собственную повозку.

    Она в полной растерянности принялась кружить по поляне, к костру и

к ужину не приближаясь. Никакая мудрая мысль не  осеняла  ее.  Все  ее

оружие осталось в повозке. Если бы она  хоть  успела  показать  Сергею

Петровичу тайник!.. Но и это ненадолго облегчило бы его положение.

    А относительно  его  сговорчивости  на  допросе  у  Паризьены  уже

сложилось свое мнение. Дело и  впрямь  пахло  расстрелом.  Ибо  гордый

гусар скорее бы признался в том, что он  разведчик,  чем  в  том,  что

глупейшим образом из-за какого-то цыгана упустил свой полк.

    Раздался стук копыт, уланы повскакивали  от  костров.  Это  прибыл

полковник со своей свитой.

    Паризьена закусила губу.

    Невысокий, коренастый, чтобы не сказать -  толстенький,  полковник

лицом здорово походил на французского императора. Еще три  года  назад

это  сходство  служило  поводом  для  неприятных  шуточек  -  Наполеон

Бонапарт был врагом  прусского  короля.  Но  когда  французы  вошли  в

Пруссию, когда Бонапарт  и  король  Вильгельм  принялись  ссориться  и

мириться из-за мелочей, когда в восточной  Пруссии  началось  то,  что

генералы называют "концентрацией войска" для войны с Россией, -  тогда

полковник вдруг уразумел,  что  этим  нечаянным  сходством  он  должен

гордиться.

    Он усвоил царственный взгляд сверху вниз и манеру скрещивать  руки

на груди. Он бы и французский язык усвоил, да не давалась ему ни  одна

наука, за исключением военной, и  ни  одно  изящное  искусство,  кроме

искусства определять по вкусу возраст и  происхождение  многих  сортов

спиртного.

    Прежде всего полковнику доложили о порядке на биваке и  о  наличии

пленного.

    Но допрос был несколько отложен - полковник проголодался.

    Подражая Бонапарту, он нередко пренебрегал субординацией.  И  хотя

сердце его выло в те минуты от тоски по истинно прусской дисциплине  и

строжайшему порядку, он мужественно  садился  к  костру  на  услужливо

подставленный под зад полковой барабан и  питался  вместе  с  простыми

уланами. Так он поступил и на этот раз.

    Теперь минуты жизни  отважного  гусара  можно  было  сосчитать  по

пальцам.

    Вот полковнику передают кусок жареного мяса на куске хорошего,  не

деревенской выпечки хлеба. Вот полковник выслушивает что-то длительное

- судя по серьезной роже, военное донесение, а может, и анекдот,  ведь

колбасники не знают толку в истинном, тонком, изящном анекдоте...

    Адель сходила к одному из костров, чтобы принести  часовым  еду  и

опять  попроситься  хотя  бы  на  минутку  в  повозку.   Еду   они   с

благодарностью взяли, а вот в повозку не пустили.

    И Паризьена поняла, что теперь вся надежда -  на  ее  храбрость  и

сообразительность.

    Она воспарила душой и стала перебирать  совсем  уж  фантастические

возможности. В тот момент, когда Сергея выведут, если не  вытащат,  из

повозки, у нее уже будет наготове оружие. И два коня. И то,  и  другое

можно преспокойно позаимствовать у черных улан  -  они  разнежились  у

костров и ни на что не обратят внимания. Затем - налететь чуть ли не в

самый миг расстрела, когда никто не ждет нападения! Двумя выстрелами в

упор сбить двух старших по чину офицеров!..

    Тут замысел Адели прискорбно оборвался. Она осознала,  что  третий

выстрел, коему суждено будет прозвучать, придется прямо ей в грудь...

    Получалось так, что возможности спасти гусара вообще не было.

    А полковник тем временем доедал свой ужин.

    Адель подошла к одному из костров.  Она  понимала,  что  нападение

обречено, и все же, глядя на  задремавших  черных  улан,  прикидывала,

чьей именно саблей и чьими пистолетами  сможет  воспользоваться  через

несколько минут.

    Потом она и вовсе подсела к огню, не упуская из  виду  полковника.

Она слушала негромкую  и  вовсе  неподходящую  к  обстановке  немецкую

любовную   песенку,   куплеты   которой    перемежались    грубоватыми

комментариями улан. Но от их победного настроения  Паризьене  делалось

все сквернее и сквернее.

    И все яснее осознавала она, что навеки расходятся сегодня ее  пути

с путями уланского полка. Куда  отправится  полк,  она  приблизительно

знала. Прусский корпус получил задание взять Ригу и через Лифляндию  с

Эстляндией двигаться на Санкт-Петербург. А что касается самой  себя  -

она знала только то, что дорожка может в этот вечер запросто  привести

и на тот свет.

    Адель считала,  что  сейчас,  сидя  на  траве  и  глядя  в  огонь,

принимает жизненно важное решение.

    Но она ошибалась.

    Решение было принято в тот миг, когда она с  обнаженной  саблей  в

руке  прыгнула,  не  глядя,  в  седло,  готовая  драться  насмерть  за

ослепительно синие глаза. А сейчас она,  еще  находя  силы  иронически

усмехаться, только подыскивала доводы рассудка  для  оправдания  этого

решения.

    И совершенно напрасно.

    Ибо любовь в оправданиях не нуждается.

                       Глава десятая, о побеге

    Неизвестно, долго ли сидела бы Адель Паризьена у костра  и  что  в

конце концов она бы придумала, но взруг  услышала  маркитантка  легкий

звон мониста из медных кружочков,  подняла  угрюмые  глаза  и  увидела

босоногую  девочку-цыганочку,  за  пеструю   юбку   которой   держался

братишка.

    - Дай-ка  я  тебе,  красавица,  погадаю,  -  по-взрослому  сказала

цыганочка, завладев рукой Адели. - Я ведь все знаю - что было, чего не

было! А деньги за гаданье как-нибудь потом отдашь. Жалко мне  стало  -

как ты тут печальная сидишь...

    Адель молчала, глядя, как у соседнего костра полковник, доев  мясо

и запив его из фляги, вытирает рот куском хлеба.

    Цыганочка, опустившись на колени, вгляделась в маленькую и крепкую

ладонь Паризьены и сказала ей вот что:

    - Путаный у тебя путь, красавица, сегодня здесь, завтра  там,  все

равно как мы, цыгане. Но  ничего,  скоро  в  странствиях  твоих  будет

большая остановка... Вот только покоя ты и раньше не знала,  и  впредь

не узнаешь.

    При этом девочка бросала  быстрые  взгляды  вокруг,  на  костры  и

черных улан, да и чумазый  глазастый  малыш  тоже,  видно,  к  чему-то

прислушивался.

    - А бояться тебе нужно не огня, не воды, не сабли,  не  пороха,  -

быстро перечислила цыганочка. - Бояться тебе нужно того, кто  сильнее,

чем  ты  сама.  Тебе  либо  командовать,  либо   покориться   целиком,

безоглядно, так что и силы  вырваться  не  станет...  Беги  от  такого

человека, коли встретишь!.. Ну,  что  тебе  еще  сказать?  Будут  тебе

великая радость и великая печаль от синих глаз.

    - Главным образом от них будут  великие  неприятности,  -  провидя

будущее не хуже цыганочки, буркнула Адель. И тут встретился наконец ее

взгляд с острым, испытующим взглядом девочки.

    Несколько мгновений  цыганочка  и  маркитантка  смотрели  друг  на

друга, все больше уверяясь, что одни и те же синие глаза  у  обеих  на

уме.

    - Не встречался ли тебе здесь русский гусар в голубом доломане?  -

первая спросила шепотом цыганочка.

    - Я как раз  голову  ломаю,  как  бы  его  выручить,  -  мгновенно

доверившись ей, тоже шепотом отвечала Паризьена. - А  ты  откуда?  Кто

тебя прислал?

    - Зовут меня Рингла, а прислал цыган Ешка. И еще Мачатынь.

    Ни одно из этих имен ничего не  говорило  Адели.  Но  в  долгих  и

опасных странствиях усвоила она  и  такую  истину,  что  порой  мудрее

довериться незнакомому человеку безоговорочно, чем отказаться  от  его

помощи и пропасть ни за грош. А также жило в  маркитантке  редкое  для

женщины в любую эпоху умение доверять хорошему  человеку,  не  задавая

лишних вопросов.

    - Серж сидит в моей повозке, видишь, вон там...

    - Вижу...

    - Его стерегут те двое. В повозке  есть  оружие,  только  Серж  не

знает, где оно спрятано. Если он откажется отвечать  на  допросе,  его

расстреляют... Смотри!..

    Полковник встал от костра. Судя по жестам  офицеров,  вот  сейчас,

сию минуту, кого-то должны были послать за синеглазым гусаром.

    - Вот этот у  них  главный?  Он  прикажет  расстрелять?  -  быстро

уточнила цыганочка.

    - Он, колбасник проклятый...

    Сходство с императором не внушало Адели ни малейшего  почтения.  И

даже менее того...

    - Пич, веди ее к тятьке! - мотнув головой в сторону Адели,  велела

Рингла.

    - А ты? - не отпуская юбки, спросил Пичук.

    - Отвлеку их.

    - Глупышка, чем ты можешь  их  отвлечь?  -  ласково  и  безнадежно

спросила Паризьена.

    - А вот увидишь! - задиристо отвечала Рингла.

    Шлепнув брата по руке, цыганочка побежала к  костру  -  и  изумила

черных улан, вынырнув из  вечернего  полумрака  и  кинувшись  прямо  к

полковнику, бесстрашно встав перед ним, посмотрев прямо в глаза.

    - Господин хороший, пожалуй белую  ручку,  все  тебе  расскажу!  -

потребовала Рингла и ухватилась за  перчатку  полковника,  после  всех

дневных странствий уже не белую, а бледно-черную. - И совсем немного с

тебя возьму. Мне уже и то счастье, что такого  знатного  господина  за

руку брала!

    Лесть, даже в устах неумытой девчонки, была приятна  полковничьему

сердцу. А то, что он услышал от Ринглы, оказалось и того приятнее.

    - Ждут  тебя,  милостивый  военный  господин,  великие  походы   и

сражения! - глядя на  перчатку,  лихой  скороговоркой  пророчествовала

Рингла. -  Будут  и  победы,  и  деньги!  А  главное  -  недолго  тебе

оставаться в твоем нынешнем чине. Все тебя слушаться будут, ты станешь

великим, знаменитым, как тот...

    Тут Рингла наконец стянула перчатку с полковничьей руки и  всерьез

вгляделась в линии.

    - Как тот, на кого ты  похож...  -  неуверенно  произнесла  она  и

подняла глаза. Но физиономия полковника ничего ей не напомнила.

    Что-то важное, однако, было вписано  в  линии  и  касалось  именно

сходства.

    Слова Ринглы  заставили  улан  -  переглянуться,  а  полковника  -

приосаниться.

    - Ты во всем на него похож, и судьба у тебя будет, как у него... -

прошептала цыганочка. - И пришли вы вместе, и уйдете вместе, и жена  у

вас...

    - Одна  жена,  что  ли?  -  изумленно  спросил  полковник.  Рингла

отчаянно замотала кудрявой головой.

    - Целую руку милостивому господину, дай ему Боже здоровья и  денег

побольше! - вдруг воскликнула она. - А  еще  хочется  мне  милостивого

господина порадовать, сплясать для него, коли он позволит!

    Общение полковника с наивной девочкой немало развлекало и офицеров

полка, и его самого.

    - Пляши! - под общий смех позволил полковник.

    Возле костра освободили место. Рингла вышла в круг и приготовилась

танцевать.

    Сперва, опустившись на колени, она  разложила  солнцем  широченную

материнскую юбку неслыханной пестроты поверх старых юбок, что  служили

ей нижними. Потом  склонила  голову  и  тихо-тихо  затянула  заунывную

странную мелодию, слегка раскачиваясь и закрыв глаза. Затем  цыганочка

запрокинула голову, приоткрыла  губы,  набирая  дыхания,  -  и  словно

молния ударила ей в сердце!

    Рингла вскочила и бешено  закружилась,  закинув  руки  за  голову,

выкрикивая слова древней и бешеной цыганской песни. Потом побежала  по

кругу,  всплескивая  складками  юбки.  Потом  вернулась  в   середину,

выкинула руки вперед - и дрожь пробежала по ней с головы до ног, такая

дрожь, что зазвенело  монисто,  и  затрепетало  худенькое  тело.  Она,

вытянувшись, опять замерла, опять выкрикнула дикие  слова  -  и  опять

помчалась по кругу в буйной упоительной радости.

    Таким получался этот танец, что суровые уланы,  как  завороженные,

следили за легким бегом девочки, за ее одухотворенным лицом.  Брал  он

за душу, этот танец, уже взял, уже вцепился намертво, и  все  тут!  Он

запустил в душу острые коготки - и хотелось  душе,  метнувшись  вслед,

изойти протяжным стоном, умереть на самом высоком всплеске!

    А тайна власти этого танца над душой объяснялась просто - он  ведь

был о любви...

    Рингла танцевала свою встречу с синеглазым гусаром.

    Сперва - то, как она, получив от Ешки заслуженный нагоняй,  сидела

в кибитке и дулась на весь белый свет. Потом - как выглянула на голос.

Потом - то смятение, что овладело  ею.  И  все  это  она  рассказывала

танцем, хотя никто из притихших улан все равно бы ее вовеки не  понял.

Но переполненному сердцу девочки так хотелось излиться, что Рингла и в

полном одиночестве  так  же  страстно  проплясала  бы  свою  внезапную

любовь, свою завороженность синим  взглядом,  свою  дрожь  от  первого

прикосновения любимой руки...

    Пока  девочка  плясала,  Паризьена  и  будущий  главный   конокрад

Курляндии бежали по лесной тропинке туда, где ждали сведений от Ринглы

Ешка и Мач.

    Бежать пришлось недолго - и скоро, обменявшись  условным  свистом,

они встретились.

    Ночь выдалась светлая, и Паризьена, разглядев, какие странные люди

собрались спасать гусара, остановилась в некоторой растерянности.  Они

тоже не ожидали, что Пичук приведет женщину.

    - Ты кто такая? - спросил недоверчивый Ешка.

    - А ты кто такой? - недовольно ответила вопросом же Адель.

    - Выйди-ка на свет Божий, что ты там застряла в кустах?  А  мы  на

тебя поглядим! - велел Ешка.

    Паризьене было нечего бояться таких испытаний. Она смело вышла.

    И Ешка увидел Паризьену...

    Хотя ночь и можно было назвать светлой, все же это  была  ночь.  И

тем удивительнее оказалась Ешкина реакция на появление маркитантки.

    Цыган распахнул глазищи, рот его  невольно  приоткрылся,  какие-то

ехидные словечки умерли, не родившись, на губах. Такой женщины он  еще

не встречал...

    Высокая, почти  одного  с  ним  роста,  статная  и  сильная  Адель

показалась  ему,  легкому  и  тонкому,   прекрасной,   как   мраморная

обнаженная   богиня,   подсмотренная   в   одном   господском   парке.

Непостижимым образом Ешка разглядел сквозь мрак и высокую, благородной

лепки грудь, и красиво развернутые плечи, и стройные крепкие бедра,  и

множество иных прочих достоинств, дорогих его пылкому сердцу.

    Черные глаза цыгана вспыхнули, он  сделал  шаг  навстречу.  Адель,

привычная к таким сценкам, сразу же прочла в кипящем взгляде все,  что

в него было вложено, - обещание неуемной настойчивости,  блистательной

неутомимости и неукротимой нежности. И все это - невзирая на мрак...

    Обожги ее такой замечательный взгляд сутки назад -  она  могла  бы

весело покориться на пару деньков  его  власти.  Но  теперь  это  было

невозможно.  Потому  Адель  сделала  вид,  будто  никаких  вспыхнувших

страстей не замечает.

    - Мы зря теряем время, дьявол меня  задери!  -  сердито  напомнила

она.

    - Ты знаешь, где Сергей Петрович? - вмешался Мачатынь.

    - Серж? Знаю, конечно. В моей повозке.

    И Адель быстро описала обстановку на биваке.

    Мач, выслушав, совершенно растерялся. И с  надеждой  уставился  на

Ешку.

    - Перестань  сопеть!  -  одернул  его  тот.  -  Цыган   что-нибудь

придумает!..

    - Думать можно и по дороге, - напомнила Адель. - Идем  же,  каждая

минута дорога!

    И они поспешили обратно к биваку.

    А Рингла все плясала, и  дыхание  не  изменяло  ей.  Но  никто  не

замечал, что она свой танец начала с самого начала. Она опять сидела в

кибитке, но уже  не  просто  сидела  -  ждала  какого-то  решительного

события, волновалась, считала  мгновения.  Она  опять  выглядывала  на

незнакомый голос - но голос-то был родным и  долгожданным!  И  девочка

плясала, счастливая от того, что может еще раз  пережить  эти  минуты,

что они становятся острее, полнее и прекраснее, более  того  -  именно

такими они навеки врезаются в память.

    Краем глаза она заметила меж пары  широко  расставленных  уланских

ног в грубых  сапогах  физиономию  Пичука.  Братец  подобрался  совсем

близко и скроил веселую гримаску.

    Цыганочка поняла, что дело спасения гусара  сдвинулось  с  мертвой

точки. И мгновенно перестала видеть  лицо  сводного  братца.  И  блеск

позументов на черных мундирах, и лица, и глаза - все на свете для  нее

пропало. Танец  владел  ею,  танец,  вдруг  озарившийся  не  ожиданием

счастья, а самим счастьем.

    Постепенно  Рингла   расширяла   круги,   по   которым   носилась,

всплескивая рваными юбками, и круги  эти  перемещались  все  дальше  и

дальше от повозки  Паризьены.  Завороженные  уланы  не  замечали,  что

следуют за очарованной цыганочкой, потому что даже на их жесткие,  как

подошвы кавалерийских  сапог,  души  подействовала  в  этот  вечер  ее

самозабвенная  пляска.  Древняя  пылкая  кровь  заговорила  -  женским

лукавством, женской страстью дышали движения и  улыбки,  женская  сила

была в быстрых выкриках девочки.

    И намного ли старше была ее мать, когда впервые кинулась  в  такую

же пляску?

    Возле  повозки  тем  временем  разворачивались  такие   беззвучные

события.

    Первым пошел на дело великий конокрад Пичук. Он ловко  отвязал  от

борта повозки и отвел к отцу серого Аржана и гнедую Фортуну. Потом  он

прокрался под повозку и поскребся  в  дно.  Гусар  не  отвечал.  Пичук

попробовал позвать его - и с тем же успехом.

    - Стой! - крикнул вдруг Карл.

    Никто, естественно, не встал, а Пичук затаился.

    - Тебе послышалось, - проворчал Ханс. - Никого тут нет.

    - Может, и нет, а вот ветки только что шелестели.

    - Шелестели, - согласился Карл. - Птица на ночь устраивалась.

    Пока они переговаривались, Пичук змейкой выскользнул  и  нырнул  в

кусты.

    Услышав странную новость, Адель потеряла всякое  самообладание  от

великого беспокойства.

    - Он без сознания, он умирает! - убежденно шептала маркитантка.  -

Клянусь пузом святого Гри, он умирает!..

    Мач не находил, чего бы возразить. Все-таки Адель  была  взрослой,

немало повидавшей, умной  женщиной,  с  которой  не  шли  ни  в  какое

сравнение  его  деревенские  тетушки.  И  парень  был  склонен  верить

безоговорочно каждому ее слову. Смерть  синеглазого  гусара,  с  одной

стороны, сильно огорчила бы его. А с другой - вся компания, убедившись

в этом несчастье, могла бы спокойно убираться в  безопасное  место,  и

риск бы окончился...

    А вот Ешка сразу догадался  о  причине  такого  буйного  волнения.

Покачал он головой и недовольно посопел, пока Адель причитала,  а  Мач

поддакивал. Но время не стояло на месте...

    - Ну, так что же будем делать? - грубовато спросил цыган. -  Тело,

что ли, вызволять?

    - А сумеем ли? - усомнился Мач. - Они ведь даже за шалью  Адель  в

повозку не пустили. Как же мы заберем... тело?..

    - Вместе с повозкой, дурень, - лаконично объяснил Ешка.

    Адель оживилась.

    - Может, еще не поздно. Там всего двое часовых, -  куда  спокойнее

сказала она. - Одного я беру на себя.

    - Ты? - ушам своим не поверил цыган.

    - Я десять лет с полком разъезжаю, получше любого лазутчика  знаю,

как часового снимать. Думаешь, я в разведку не ходила?  -  усмехнулась

Адель.

    Цыган вместо ответа горестно вздохнул, начиная понимать, на  какие

трудности может напороться его внезапная страсть.

    - Пойдем, - позвала его Адель. - Знаешь, как это делается?

    Опозориться перед ней Ешка никак не мог.

    - Просто это делается, - буркнул цыган,  доставая  из-за  голенища

нож.

    Мач шагнул было следом за ними. Они одновременно обернулись.

    Мач там и окаменел от спокойного взгляда  Адели  и  строгого  лица

Ешки.

    - Держи здесь  лошадей,  -  велела  маркитантка.  -  Фортуна  моя,

Фортуна, сестричка!..

    Она шагнула к гнедой кобылке, та потянулась  к  хозяйке,  и  Адель

поцеловала ее прямо в бархатный храп. А потом вместе с цыганом исчезла

во мраке.

    - Ничего, - сказал Пичук. - Тятька справится. Он сильный. Он бы  в

таборе бароном был, если бы его не прокляли.

    - А если они не справятся? - безнадежно спросил Мач.

    - Тогда у нас Рингла  за  старшую  будет,  и  мы  опять  к  табору

пристанем, - отвечал Пичук. - Может, даже мамку найдем.

    От спокойствия,  с  каким  цыганенок  сказал  это,  Мачу  нехорошо

сделалось.  Он  хотел  было  отчитать  мальчишку  за  жестокосердие  и

равнодушие к судьбе родного отца, но вдруг сообразил - Ешка и так ведь

каждый день рисковал не только спиной,  но  и  жизнью,  овечьего  вора

крестьяне могли, поймав, попросту забить. И он, зная такую особенность

своего ремесла, заранее научил детей, что им делать, если  он  однажды

не вернется.

    Вскоре  кусты  затрещали  и  Ешка  торопливо   вывел   под   уздцы

запряженную в повозку кобылу. Адель с пистолетом шла сзади, все  время

оборачиваясь.

    - Держи! - велел Ешка Пичуку, и тот вцепился  в  оголовье  кобылы.

Сам же Ешка подошел к Адели, молча забрал у нее пистолет,  взял  двумя

руками и уставил во  мрак  тропы,  по  которой  они  пригнали  повозку

маркитантки. Адель молниеносно и без единого слова кинулась в повозку.

    - А часовые? - спросил Мач.

    - Может быть, и очухаются, - не оборачиваясь, сказал Ешка.

    Тут из повозки с мертвым  телом  донеслась  довольно  громкая,  но

совершенно неисполнимая команда:

    - По трое в ря-ад!.. На-ли-ва...

    Судя по тому, как  оборвалась  эта  лихая  команда,  рот  поручика

Орловского был запечатан ладонью Паризьены.

    - Ах, дьявол тебя истреби, тысяча чертей тебе в глотку  и  столько

же в задницу! - негромко, но с  большим  чувством  произнесла  она.  -

Нашел место и время, разрази тебя гром небесный вместе с потрохами!

    - Жив? - радостно спросили хором Мач и цыган.

    - Жив и пьян! - возмущенно ответствовала Адель. - Он до бутылок  с

анжуйским вином и с коньяком докопался!

    Между белевшими во мраке полотнищами появилась  голова  в  красном

тюрбане, а вслед за ней и другая -  заспанная,  взъерошенная,  усатая.

Адель за шиворот выволокла красавца-гусара из повозки.

    Он бурчал и пытался отмахнуться.

    Мач подставил плечо - и Сергей Петрович так и  остался  висеть  на

этом крепком плече, перебирая ногами  и  делая  левой  рукой  какое-то

сложные жесты. Его правую руку Мач перекинул через свою шею.

    - А что ему еще оставалось делать? - резонно спросил  Ешка.  -  Не

помирать же трезвым.

    - И знал же,  где  копать!  -  изумилась  Адель.  -  Там  рядышком

пистолеты лежали и карабинчик. Так нет же! Коньяк нашарить  -  это  вы

все мастера, а на карабине с пистолетами выспитесь и не заметите!

    Адель сунулась обратно в повозку и приподняла край старой  попоны,

сложенной вдвое и служившей тюфячком. Под ней, даже не на самом дне, и

хранился арсенал маркитантки.

    - Держи! - сказала она, кидая карабин Ешке. - И кобылу выпрягайте.

    - В цыганском хозяйстве всему место найдется, -  передавая  оружие

Пичуку, заметил Ешка. Надо сказать, что при всей небрежности в  голосе

и улыбке, взял он первый подарок своей любимой  женщины  с  похвальной

осторожностью.

    Адель тем временем  споро  собирала  седельные  сумки.  Достав  из

повозки большую саблю, она подбросила ее, поймала за эфес, взвесила на

руке -  и  решив,  что  именно  такая  нужна  гусару,  пристегнула  ее

пытавшемуся заснуть стоя Сергею Петровичу.

    - Пичук,  беги  за  Ринглой!  -  велел  Ешка,  когда  кобыла  была

выпряжена, и забрал карабин. - Девчонка там уже до пестроты  в  глазах

доплясалась.

    - Пусть с ним парень пойдет, - распорядилась Адель,  имея  в  виду

Мача. - Кто его знает,  что  там  теперь  творится  у  колбасников  на

биваке... Давай сюда это сокровище!

    Мач с немалым облегчением как для тела, так  и  для  души  передал

плохо соображавшего гусара Адели, а у той, видно, был опыт обращения с

господами офицерами, перебравшими коньяку.  Она  прислонила  гусара  к

дереву и стала растирать ему уши. Когда же он от неожиданности и  боли

попытался  воскликнуть  что-то  непотребное,  то  рот  его  был  снова

запечатан ладошкой.

    - Отходить надо, - сказал Ешка. - Пичук, ты знаешь, где мы будем.

    Он подвел Аржана к Сергею Петровичу  -  и  Мачу  стало  ясно,  что

красавец-гусар и на сей раз поедет поперек седла, вроде мешка с репой.

    - Бежим! - потянул Мача за рукав цыганенок.

    И парень сам не понял, как это ноги столь быстро  понесли  его  по

лесной тропинке.

    Он и всегда-то бегал быстро, он любил бегать, но теперь стоило  бы

внимательнее смотреть под ноги, а он не смотрел вовсе, несся вольно  и

раскованно, и ни один кривой корень не вывернулся из  мрака,  ни  одна

ветка не выскочила, не хлестнула по лицу, не зацепила корявой лапой.

    А стоило бы удивиться этому. Он бы и удивился - если бы  хоть  раз

обернулся.  Он  бы  увидел  высокую  женщину  с  темными  распущенными

волосами, в длинной рубахе из тонко выделанной кожи, которая протянула

руки - и образовала раскрывающийся перед Мачем и Пичуком коридор. А за

их спинами и ветки смыкались, и корни, насильно загнанные в  землю,  с

кряхтением вылезали обратно.

    Вдруг бег оборвался. Парень и мальчик встали, как вкопанные.

    Они увидели Ринглу.

    Настолько широкими кругами носила  ее  пляска,  что  черные  уланы

расступились, давая девочке побольше простора.  И  более  того  -  они

стояли полумесяцем на тот случай, если круги станут еще  шире.  Мач  и

Пичук увидели этот дугообразный строй черных фигур изнутри  и  поймали

пролетавший взгляд девочки.

    Конечно же, цыганочка не увидела  их  во  мраке,  потому  что  они

предусмотрительно не  покинули  малинника  на  опушке,  она  помчалась

дальше. Но Мач почуял неладное.

    Странным было лицо Ринглы. Уланы не замечали этого. Да  и  где  им

было заметить! Казалось, будто девочка не  дышала...  да,  не  дышала.

Какая-то внутренняя сила, не нуждающаяся в воздухе,  распоряжалась  ее

телом.

    И Рингла, еще не поняв этого, была счастлива.  Она  не  задыхалась

больше, руки и ноги  стали  удивительно  легки  и  послушны,  а  спина

прогибалась назад, как  лозинка.  Девочка  могла  бы,  прогнувшись,  и

платок зубами с земли  поднять,  если  б  кто  догадался  этот  платок

бросить. И так ей стало радостно, что она опять, в третий раз,  начала

все тот же танец.

    Она снова опустилась наземь, раскинула  юбки  -  и  увидела  стены

кибитки, ворох детского тряпья. Ее опять пронизало  предчувствие  -  и

она позволила волне этого предчувствия трепетом пройти по всему телу и

угаснуть в кончиках пальцев, разрешила рукам вознестись над головой. А

откуда-то издалека уже летел голос - и цыганочка, уловив его кончиками

пальцев, опять вся напряглась, обращая постепенно и тело, и  сердце  в

слух.

    И голос примчался! Он  сорвал  Ринглу  с  места.  Она  устремилась

навстречу и радостно подумала - как  хорошо,  что  дыхание  больше  не

сковывает, можно мчаться на свет синих глаз хоть до самого неба,  хоть

до самой далекой звезды! И помчалась...

    - А я увела вас от него! А его спасли! А он будет жить!.. - хотела

она крикнуть в  затуманенные  лица,  вроде  бы  оставшиеся  внизу,  но

внезапно взлетевшие ввысь. Только голоса у нее больше не было.

    Это даже не испугало цыганочку. Ведь полет  продолжался,  чего  же

больше? Он продолжался, продолжался!

    Огромные синие глаза летели навстречу...

    Рингла лежала на  траве,  неловко  заломив  руку,  и  все  летела,

летела, летела... А уланы, стряхивая с себя дурман ее дикого,  буйного

танца, ошалело трясли все  еще  туманными  физиономиями,  не  в  силах

вымолвить ни слова.

    И тут раздался выстрел.

    Это кто-то, более стойкий, раньше прочих пришел в себя и обнаружил

пропажу повозки.

    Толпа  черных  улан  мгновенно   опомнилась.   Прогрохотали   мимо

неподвижного лица девочки кавалерийские сапоги. Но их  шум  не  догнал

Ринглы в ее полете.

    Мачатынь и Пичук, пригибаясь, прокрались к ней.

    - Я боюсь, - протянув руку, но не прикасаясь, сказал Пичук.

    - Не бойся, она устала и отдыхает, - сам себе не веря,  растерянно

успокоил Мач.

    - Она не спит, она умерла. Я знаю, что это такое.

    - Молчи! - шикнул парень. - Не могла она от пляски умереть. Отнесу

ее подальше, дам воды, придет в себя.

    - Могла... - обреченно прошептал Пичук. И хотя мальчишка  не  стал

ничего объяснять, Мач понял - от пляски и впрямь умирают.

    Ему было страшно прикоснуться к неживому телу. Но и  оставить  тут

Ринглу Мач тоже не мог.

    Вздохнув, отважился он, поднял на руки невесомую - ведь полет  все

не кончался - Ринглу и сперва медленно, потом все быстрее пошел сквозь

малинник и по тропинке. Пичук побежал за ним.

    Но чтобы попасть туда, где назначена была встреча, им  нужно  было

по  кругу  обойти  уланский  бивак.  Хоть  и  лесом,  а  впритирку   к

придорожной поляне.

    Уланы, потрясенные пропажей повозки, все же сообразили, что далеко

она не укатила, и кинулись прочесывать лесную опушку. Причем время  от

времени, услышав из глубины леса подозрительный шум, стреляли на звук.

    Чуть было не подвернулся под такой выстрел и Мач.

    Но как раз в тот миг, когда палец черного улана стал сильнее  жать

на спусковой крючок, Мач  ощутил  сквозь  рубаху  теплое,  тяжелое  и,

кажется, даже мохнатое. Оно легло на плечо и пригнуло к земле, да так,

что парень чуть было не выпустил из рук невесомое  тело  Ринглы.  Пуля

просвистела в ветках примерно там, где полагалось быть его голове.

    - Не время и не место...  -  проворчал  суровый  голос,  вроде  бы

пожилой женщины, тяжесть с плеча исчезла. Мач выпрямился, чтобы бежать

дальше, но успел кинуть взгляд на плечо.

    Там пробыл еще мгновение и утянулся в темноту черный ком,  похожий

на медвежью лапу.

                 Глава одиннадцатая, о которой автор

                    опять-таки пока не подозревает

    - Как будто на сей раз уцелел, - задумчиво сказала Наар-Ава.  -  И

угораздило же это Дитя-Зеркало поспеть как раз к войне! И нужно же ему

всюду сунуть нос...

    - Мы спасем его от глупой смерти, - почесывая под  тяжелой  шапкой

голову, пообещала Поор-Ава. - Придется! Это Дитя если и  погибнет,  то

лишь за свободу! Чтобы и весь этот  крошечный  народишко  погубил  сам

себя ради свободы. Другого надежного способа сладить с ним я просто не

вижу.

    - И будет же с ним хлопот! -  воскликнула  Виирь-Ава.  Неизвестно,

кого она имела в виду - весь народ целиком или только беспутного Мача.

    - Расскажи нам о нем побольше, сестричка,  -  попросила  бархатным

голосом красавица  Наар-Ава,  приобняв  Качу  и  сладко  грея  ей  ухо

ароматным, земляничным дыханием.

    Девушка с большим удовольствием переоделась уже в длинную, мягкую,

приятно пахнущую и красиво расшитую кожаную рубаху. Но только никак не

могла решить, чем украсить волосы. Тоол-Ава предложила  ей  вплести  в

косы  витые  шнуры,  у  Поор-Авы  нашелся  меховой  обруч  с  круглыми

мохнатыми ушками, но это уж было вовсе не по жаркой погоде, а Вууд-Ава

сняла с шеи янтарную подвеску.

    Все это богатство лежало у Качи на коленях. Авы и сидеть на  земле

ее выучили не так, как она привыкла - подвернув одну ногу. Они  сидели

на пятках, а пальцы сплетали при этом в  корзиночки,  если  только  не

были заняты делом. Сидящая на пятках Ава могла молниеносно вскочить  -

и это движение Каче тоже следовало выучить.

    - Да  что  про  него  рассказывать?  Третий  отцовский  сын,  одни

глупости на уме, - высокомерно  ответила  Кача.  -  Ростом  не  вышел,

думает умом взять. А ум у Мача только  на  всякие  безобразия  горазд.

Устроил в господском саду целую грядку  селедок!  Пастора  недавно  до

икоты перепугал. А осенью, в Ночь велей слопал у соседей все  угощение

в риге, на столе оставил старую  постолу,  те  и  решили,  что  вместо

покойных дедов на  угощение  злые  духи  приходили!  А  еще  в  женихи

набивается!

    Все эти проказы не произвели на Ав  особого  впечатления  -  но  о

женихе Кача сказала не только презрительно, а и с некоторой тоской. Да

еще спину гордо выпрямила.

    - Если тебе так уж нужен жених,  то  и  это  удовольствие  у  тебя

будет, -  переглянувшись  с  Ваам-Авой,  сказала  Мааса-Ава.  -  И  не

какой-нибудь, а знатный господин.

    - Как наш барон?

    В голосе девушки  не  было  никакого  энтузиазма.  Авы  добродушно

рассмеялись.

    - Если тебе нужен именно ваш глупый барон, то и  за  ним  дело  не

станет!

    Кача надулась. В конце концов, оставаться незамужней - это и вовсе

неприлично, что бы ни толковали Авы про свое замечательное безбрачие.

    - Я сама укажу тебе, сестричка,  жениха.  А  про  Мача  забудь,  -

потребовала Мааса-Ава. - Он тебе не пара. Он, того гляди,  через  пару

месяцев за свободу погибнет, а ты - Ава! И тебе в этом  народе  жениха

искать неприлично.

    - Но ведь во мне есть и их кровь, - задумчиво сказала  Кача.  -  Я

это чувствую...

    - К сожалению, да, - подтвердила Тоол-Ава.  -  Латышская  кровь  в

тебе тоже течет. Но наша кровь в тебе сильнее. И она одолеет. Ты лучше

подумай, сколько зла они причинили  нашему  народу.  Прогнали  его  из

родных лесов...

    - И хуже того - обокрали! - вмешалась Виирь-Ава. -  В  моих  лесах

хватило бы места  для  всех.  Мы  приняли  пришельцев  по-доброму,  мы

показали им священные каменные круги, мы научили их, как  пользоваться

Колесом Года! А они украли наши знания! Наши священные знаки! И до сих

пор ими пользуются!

    - Я не знаю никаких священных знаков,  -  возразила  Кача.  -  Вот

разве что знак Ужа, который должен давать силу...

    - Он  и  дает  силу!  -  воскликнула  Виирь-Ава.  -  Но  им  можно

пользоваться в определенные дни, с  нужными  заклинаниями.  Мы  научим

тебя узнавать эти дни по Колесу Года. А  пришельцы  просто  используют

его для узоров на своих  поясах.  И  другие  знаки  -  с  ним  вместе.

Получается какая-то дикая магическая смесь, в которой  обрывки  давней

силы знаков сплетаются как попало и приносят больше вреда, чем пользы.

    - Тем лучше, - вдруг сурово сказала Кача.

    Она бы  удивилась  перемене  собственного  настроения  -  если  бы

заметила, что оно переменилось. А поскольку у нее глаз на  затылке  не

было - она и не знала, что Тоол-Ава просто-напросто сзади протянула  к

ней руки и дала безмолвный приказ.

    - Тем лучше, - согласилась с ней Вууд-Ава. - Ты у нас умница,  все

понимаешь...

    - Бегунья наша лесная, быстроногая, - добавила Виирь-Ава.

    Кача улыбнулась.

    Авы могли бы вовсе не  толковать  ей  про  международную  месть  и

прочие высокие материи, чтобы привлечь ее на свою сторону.  Достаточно

было коснуться болезненного вопроса о ногах.

    Они у девушки были довольно тонкие. А это  считалось  для  невесты

серьезным недостатком. Будь Кача богатой  наследницей  -  надевала  бы

несколько пар белых чулок, чтобы ноги  казались  толще.  Но  на  такую

роскошь у нее не было денег. Ни на покупные чулки, ни  на  шерсть  для

вязанья.

    А мудрые Авы объяснили ей, что толстые ноги - это как раз  и  есть

недостаток. Просто у пришельцев все женщины такие - и ни одна  из  них

не годится быть легконогой лесной бегуньей. Им, когда  они  определили

Дитя-Зеркало, даже не пришлось исследовать родословную Качи - все было

ясно по ногам.

    Вот и сейчас, устроившись, как в  шалаше,  под  огромными  ветвями

высоченной ели, приказав  Кехн-Тоолу  светить  не  слишком  ярко,  они

всячески ублажали девушку. Они расказывали о знаках  на  камнях  и  на

поясах, о Колесе Года, запечатленном в каменном  круге,  они  рисовали

восьмиконечную звезду из двух наложенных друг на дружку квадратов, где

каждый угол что-то означал, либо день солнцестояния, либо праздник,  -

и Кача все отчетливее понимала, какое невероятное счастье свалилось ей

на голову.

    Правда, ей было чуточку тревожно за Мача.

    Она знала, что незадачливый жених обречен на смерть, но это  могло

случиться завтра, а могло и через десять  лет.  Кача  пыталась  сидеть

одним задом на двух стульях: она и готовилась когда-нибудь  в  будущем

радостно принести парня в жертву ради избавления от  народа-пришельца,

народа-захватчика, осмелившегося презирать ее тонкие  ноги,  и  хотела

сейчас, сию минуту, все же спасти его от неприятностей.

    Мудрые Авы это видели, но торопить события не  стали  -  хотя  для

этого достаточно было протянуть сзади к затылку девушки источающие  яд

пальцы. Кача лишь несколько дней была Авой - а  до  того  девятнадцать

лет крепостной девицей, которая в лучшем случае могла бы пройти выучку

на баронской кухне и стать служанкой у  блудливого  пастора.  Мачатынь

был для нее очень даже удачным женихом - если бы только сама она  была

чуть попроще...

    И потому Виирь-Ава сняла висевшую на плече  кожаную  сумку,  мехом

наружу, достала из нее узелок  и  с  словами  "Это  мой  узелок  силы"

распутала стягивавшие кожаный лоскут крест-накрест и по-всякому жилы.

    На ладони у нее оказался большой тусклый кристалл.

    Кача уставилась на этот кристалл - потому что не смотреть на  него

она не могла,  такое  уж  у  него  было  свойство.  Да  и  прочие  Авы

потянулись к  нему.  Одна  лишь  Наар-Ава  отвлеклась  -  она  достала

откуда-то  из-за  спины  большой  бубен,  но  не  круглый,  а   скорее

девятиугольный - так хитро был выгнут каркас под натянутой кожей.

    Она мелко-мелко заиграла пальцами по ворчливому бубну -  но  вдруг

на тонкую руку легла медвежья лапа Поор-Авы.

    - Смотри, сестричка! - велела она Каче. - Еще одно  доказательство

их воровства и глупости. Вот наш священный  девятиугольный  бубен!  Он

помогает нам странствовать по мирам - и по нашему, и по верхнему, и по

нижнему. А они? Знаешь, что их женщины сделали с нашим бубном?

    Кача помотала головой. Судя по рыку Поор-Авы,  по  сопенью  прочих

Ав, латышские женщины уж очень основательно поиздевались  над  древней

святыней.

    - Тебе  ничего  наш  бубен  не  напоминает?  -  тоненько  спросила

Виирь-Ава. - Нет?

    - Напоминает... - пробормотала  Кача,  и  вдруг  зажала  себе  рот

рукой. Ей стало смешно.

    - Ладно уж, посмейся... - качая головой, позволила Тоол-Ава. -  Со

стороны это, пожалуй, и забавно. Они  не  поняли,  что  это  такое  мы

используем в тайных священнодействиях. Но им понравилась форма...  как

и всем примитивным народам, впрочем... И они стали, изготавливая  свой

вареный сыр с тмином, завязывая  его  в  холстину,  лепить  эти  самые

девять углов! А спроси, зачем, для чего - не знают!

    - Они украли нашу волшебную девятку, украли, сестричка, украли!  -

уже не взвизгнула, а проскрежетала Виирь-Ава. - А теперь - начинаем!

    Наар-Ава, сосредоточенно глядя в середину бубна, опять мелко-мелко

зашустрила пальцами. Потом  среди  рокота  прорезались  более  громкие

удары -  и  как-то  они  совпали  с  биением  сердца  Качи.  Ритм  все

ускорялся, ускорялся - и  вдруг  в  кристалле  перед  глазами  девушки

произошло какое-то движение.

    Она увидела угол  стола  в  корчме,  и  рукав  синего  выгоревшего

доломана, и остроносый профиль. Увидела - и отрешилась от  всего,  что

ее окружало. Она уже была там, в этой грязной корчме, где по  военному

времени и поесть толком не давали, поскольку все,  что  только  могли,

припрятали корчмарь и корчмарка  для  себя  и  своих  детей.  Она  уже

вдыхала несвежий воздух.

    Однако выбора у Сергея Петровича, Ешки, Паризьены и Мача не  было.

Здесь они назначили встречу -  сюда  перепуганный  и  потрясенный  Мач

принес Ринглу, спасти  которую  было  уже  невозможно  -  она  ушла  в

полет...

    - Это  война...  -  услышала  Кача  печальный   голос   незнакомой

черноволосой женщины, обнимавшей цыгана, тоже незнакомого, прижимавшей

к груди его кудлатую голову. - Это просто война. Обыкновенная война...

    Возле цыгана, просунув  руку  под  его  локоть,  сидел  чумазый  и

сердитый цыганенок. Другой рукой он подносил ко рту то  ломоть  хлеба,

то кусочек тонко нарезанного тминного сыра, и жевал с  такой  яростью,

будто каждая черненькая тмининка была прусским уланом.

    Кача была так близко, что могла бы их перечесть. Хотя ее не  учили

сложным вышивальным и вязальным узорам, как богатых наследниц,  однако

считала она неплохо.

    - Неладно-то как...  -  прошептал  красавец-гусар,  опустив  синие

глаза, свесив роскошный седеющий чуб. - Дитя еще малое. Года на четыре

помоложе Наташеньки будет...

    А Мач, ради которого Авы затеяли все это действо  с  кристаллом  и

бубном, сидел на лавке рядом с гусаром, хмуро глядя в другую сторону.

    - Замыслы строит... - прошептала над ухом Тоол-Ава. - Как  от  них

от всех отвязаться.

    - Война! - сказал Адель и гусару. - А ты думал - впереди  полка  с

саблей наголо? С саблей - это полчаса, а война - это годы.  И  она  не

разбирает, кто старый, кто молодой, кто мальчик, кто  девочка.  Раньше

тебе это в голову не приходило?

    Гусар вздохнул.

    - Тебе еще много чего в  голову  не  приходило...  -  пробормотала

Адель. - Ладно, что-нибудь придумаем...

    Кача обернулась, чтобы посмотреть на ближнюю к ней  Аву  и  задать

беззвучный вопрос. Она  хотела  знать,  что  так  озаботило  гусара  и

черноволосую незнакомку. И сразу  же  нарушилась  связь  между  ней  и

изображением, истаял звук, лица в кристалле стали мельче тмина...

    - Она его в Ригу переправить хочет, - объяснила Наар-Ава. - А  это

не так просто.  Нужно  пройти  сквозь  прусские  посты,  потом  сквозь

русские посты.

    - Почему же он не может выйти прямо к русским постам? -  удивилась

Кача.

    - Потому что его первым делом примут за лазутчика. Не было в  этих

местах ни одного русского конного полка с таким мундиром. А этот вояка

к месту нового назначения в старом  мундире  ехал  -  и  поди  объясни

простому солдату, кто ты таков! И у этих, и у тех мундиры-то  похожие!

В Курляндии же ему делать нечего - особенно после того,  как  его  тут

расстреливать собирались.

    - Так ведь все очень просто! -  обрадовалась  Кача.  -  Пусть  его

цыган до Риги доведет! Цыгане все тропинки знают...

    Наар-Ава поднесла палец к губам - темное  пятнышко  на  кристалле,

плотно заполненное лицами, вновь ожило и зазвучало.

    - Уходи-ка, Адель, - посоветовал, опомнившись, Сергей Петрович.  -

Возвращайся к своим, пока не поздно. Соврешь чего-нибудь... А с нами -

пропадешь!

    - Какие они мне, дьявол их задери, свои? -  возмутилась  Адель.  -

Пруссаки, колбасники? И без меня обойдутся. Как видишь, я сама  и  все

мое имущество - здесь. А что будет дальше - понятия не имею! И ты тоже

не имеешь. Вот сабля, вот пистолеты, и  Фортуна,  ласточка  моя,  тоже

цела и невредима. И упряжную лошадь мы увели, будет  у  нас  заводной.

Она у меня тоже добрая лошадка.

    - Паризьена! - начал,  не  подумав,  внушение  Сергей  Петрович  и

воздел крупные загорелые руки.  Маркитантка  показала  язык.  Гусар  и

онемел.

    Мач смотрел  в  стенку  -  и  на  его  физиономии  было  явственно

написано: он не понимает, зачем сюда угодил и почему тратит  время  на

нелепое  торчание  в  корчме.  Свой  долг  он  уже  выполнил  -  помог

похоронить Ринглу как положено. Вспомнив, Мач опять удивился тому, что

его поразило у края  той  крошечной  могилки.  Лицо  девочки  было  не

мертвым, но спящим и счастливым.

    Ешка высвободился из крепкого объятия и,  взяв  за  толстую  ручку

деревянную кружку, мало чем поменьше собственной головы, единым  духом

проглотил все бывшее в ней темное пиво.

    - Дети, - сказал он. - К детям бы сейчас... Хватит  с  меня!  Мало

мне того проклятия...

    - Проводим  мы  тебя  к  детям,  -  пообещал  Сергей  Петрович,  а

Паризьена кивнула.

    Мач не сказал ничего.

    Кристалл надолго задержался на его лице. И молчал.  Совершенно  не

было слышно, о чем совещаются гусар, цыган  и  маркитантка.  Когда  же

Кача снова их увидела, они считали рассыпанные по столу деньги.  Нужно

было заплатить корчмарю, а некоторую кучку Сергей Петрович отсчитал  и

подвинул к Мачу.

    Тот заинтересовался соседней кучкой.

    - Это наша, французская монета, - услышала Кача голос Паризьены.

    - Монета, да не та, - шепнула ей в ухо Наар-Ава. И  девушка  вновь

отвлеклась от кристалла.

    - Дадим мы тебе в приданое некую монетку, - пообещала Наар-Ава.  -

Если сделаешь все, как нужно.

    Кристалл опять показал физиономию Мача. Тот, очевидно, услышал  от

маркитантки что-то любопытное. В глазах зрел замысел - может  статься,

и очередной проказы.

    - Думай, думай! - зловеще приказала ему Поор-Ава. - Выдумывай себе

погибель!

    И прикрыла мощной пятерней кристалл.

    - Значит, уже теперь?.. - растерянно с просила Кача. Ей все же  не

хотелось ничьей смерти.

    - Не сразу же, - проворчала Поор-Ава.

    - И не  о  том  он  думал  сейчас,  о  чем  надо  бы,  -  добавила

Мааса-Ава.- Нужно что-то делать!

    Авы стремительно переглянулись и дружно уставились на Качу.

    Виирь-Ава огладила кристалл, пошептала ему и стряхнула с рук нечто

незримое.

    - Мы научим тебя  пользоваться  кристаллом,  -  пообещала  Хозяйка

ветров, Ваам-Ава. - А сейчас придется тебе сходить с Наар-Авой в  одно

местечко и выполнить там одно поручение.

    - В таком виде? - проведя  руками  по  кожаной  рубахе,  удивленно

спросила Кача.

    - Твой вид отныне не имеет никакого значения, - загадочно  сказала

Наар-Ава.  -  И  сейчас  ты  в  этом  убедишься.  А   потом   и   сама

наловчишься...

    Наар-Ава  достала  каменный  нож  и  сверху  вниз  распорола  кору

красавицы-ели.

    - Вот где у меня сегодня будет  вход,  -  сказала  она.  -  Дерево

старое, корни длинные, а где кончится самый  тонкий  светлый  корешок,

там я поплыву по нашим заповедным подземным жилам. Это  иногда  бывает

опасно,  потому  что  у  жил  есть  перекрестки,  или   даже   двойные

перекрестки, если в том же месте,  но  ниже,  пересеклись  две  другие

жилы. И можно не сразу найти подходящий корень, чтобы выйти из нижнего

мира. Когда-нибудь мы тебя и этому обучим.

    - Я бы могла дать ей Кехн-Тоола, но  подземный  путь  надежнее,  -

объяснила Тоол-Ава. - Кехн-Тоол хороший слуга ночью,  когда  его  мало

кто может увидеть. А днем понапрасну пугать врага незачем.

    Виирь-Ава, Лесная хозяйка, обошла дерево, бормоча и рисуя  пальцем

на коре знаки.

    - Уговаривает  дух  ели  помочь  Наар-Аве,  -  шепнула  Мааса-Ава,

Хозяйка земли. Кача кивнула, захваченная зрелищем.  Тоол-Ава  повесила

ей через плечо сумку, расшитую кусочками меха.

    Наар-Ава обняла ствол так, что щель в коре пришлась посреди груди,

и прижалась.

    - Возьми меня за плечи и постарайся слиться со мной! - велела она.

- Как только можешь! Прижмись! Сильнее! И ни за что не отпускай  меня.

А то - пропадешь!

    Авы, взявшись за руки, соприкасаясь локтями,  тесно  окружили  их.

Затылком Кача ощущала волны дыхания.

    - Я вхожу, я вхожу... - прошептала Наар-Ава.  -  Я  уже  спускаюсь

вниз... Я иду, я иду-у-у...

    - Долго-долго-долго-долго!..  -  заныли  Авы,  и  Кача,   как   бы

повинуясь приказу, - - с ними вместе.

    Но она еще не была Авой, она не умела отдаваться магии.

    - По длинному корню, по  долгому  светлому  корню!..  -  отрешенно

твердила Наар-Ава. - Долгим скольженьем, долгим движеньем...

    - Тихо-тихо-тихо-тихо!...

    Кача  усердно  повторяла  слова,   но   решительно   не   понимала

происходящего. Она не участвовала в сотворении магии  -  она  все  еще

была зрительницей и видела странные вещи. Лица Ав с закрытыми  глазами

понемногу преображались, темнели, черты  заострялись,  как  будто  эти

суровые лица наливались тяжелым и  опасным  мраком.  Голова  красавицы

Наар-Авы ушла в плечи, справа явственно обозначился горб.  Каче  стало

страшно.

    Она попробовала разжать закостеневшие на плечах  Наар-Авы  пальцы,

чтобы выскользнуть из качающегося круга, но Авы, сомкнувшись,  налегли

ей на спину и держали крепко.

    А  тут  еще  Наар-Ава  резко  наклонилась  вперед,  как  будто  не

упиралась только что грудью в столетний ствол. И Кача - с ней вместе.

    Со всех сторон обжало ее мощной тяжестью. И шершавая  эта  тяжесть

навалилась на веки.

    Под ногами была живая веревка. По ней  проходили  толчками  мягкие

волны, и Кача, не переступая, все же продвигалась вперед.

    - Добрая  ель,  сильная  ель,  мы   принесем   тебе   жертвы,   мы

ублаготворим тебя!.. - слышала Кача  сразу  два  голоса,  слившихся  в

один, одновременно откуда-то издалека и спереди.  -  Как  светлы  твои

корни... Уйди! Здесь тебе нет места! Уйди, старик!.. Я - Ава! За  мной

- семь Ав и восьмая идет следом! Мы - сильнее!..

    Сквозь сомкнутые веки Кача увидела  бледный  силуэт  -  словно  бы

старика с бородой по колено, в длинной  неподпоясанной  рубахе,  и  на

голове у него вспыхнули тусклые искорки венца.

    - Ты  своих  не  убережешь!  -  сказала  Наар-Ава,  очевидно,   на

прощание, потому что больше старика  не  поминала.  -  Наше  ведовство

древнее твоего!..

    Вдруг ступни обдало холодом - Кача поняла, что это подземная жила.

    А потом холод охватил и все тело под кожаной  просторной  рубахой.

Зато отвалилась и сгинула тяжесть. Кача  открыла  наконец  глаза  -  и

увидела перед собой затылок в сером льняном платке. Она сняла  руки  с

поникших  плеч,  закутанных  в  старую  виллайне,  которую  в  хорошем

хозяйстве давно бы определили быть лошадиной попоной,  стоявшая  перед

ней женщина обернулась - и Кача не узнала Наар-Аву.

    Теперь это была горбатая старуха, древняя, как башня  вавилонская.

Только живые темные глаза напоминали о стройной красавице -  да  и  те

Наар-Ава сразу же упрятала в морщинистом прищуре отекших век.

    Кача шарахнулась от нее.

    Наар-Ава,  не  обращая  внимания  на  спутницу,  прислушивалась...

Потом, крепко взяв ее за руку, потащила за  собой  сквозь  придорожные

кусты, от одинокой старой сосны,  вдоль  ствола  которой  шел  широкий

светлый шрам.

    А по дороге навстречу им обеим широко шагал Мач. Была у него такая

особенность: при малом росте - поступь здорового мужика.

    Справа под мышкой он держал баварскую саблю. И в правой же руке  -

повод гнедого, который что-то совсем устал  -  шел,  до  колен  свесив

голову.

    - Не бойся! - шепнула Наар-Ава, успев удержать Качу  от  прыжка  в

кусты. - Он не видит твоего лесного наряда. Да ты и сама посмотри...

    Кача ухватилась за кожаную бахрому - но это уже  была  ее  обычная

полосатая юбка, обтрепанная по широкому подолу, которую два года назад

подарила хозяйка. В том, что  юбка  старше  самой  Качи,  никто  и  не

сомневался.

    - Кача? - глазам своим не веря, спросил Мач.

    Наар-Ава, которая только  что  стояла  между  парнем  и  девушкой,

как-то незаметно оказалась у Качи за спиной.

    - Мач?!. - еще не зная, как объяснить свое присутствие  на  ночной

дороге, воскликнула Кача. И сразу же ей непонятным образом стало ясно,

куда и откуда она идет.

    А это десять сухих пальцев протянулись сзади к ее затылку...

    - Ты где была?

    - У крестной. Крестная  заболела,  меня  хозяйка  на  день  к  ней

отпустила. А ты? Ты домой возвращаешься?

    Тут Кача поняла, что на боку у нее, между бедром и ладонью, что-то

есть. И сразу же вспомнила - узелок, просто узелок с  припасами,  а  в

нем - туесок с недопитой квашей.

    - Домой! - отвечал довольный Мач. - Как там без меня? Искали?

    - Искали, - сообщила Кача, доставая туесок. - Только теперь барону

не до тебя. К нему там, говорят, немцы понаехали. Эти... пруссаки!

    - Освобождать? - восторгу Мача не было предела. - Так нужно  домой

скорее! Если начнут делить господскую землю, я должен быть дома.  Ведь

будут по числу взрослых сыновей давать, как ты полагаешь? А мои  умные

братцы обязательно исхитрятся мою землю к рукам прибрать!

    И, естественно, протянул руку к туеску.

    - Да нет, - задумчиво сказала Кача. - Про это речи пока  не  было.

Немцы приезжают, уезжают, но  это  -  военные  господа.  Им,  наверно,

воевать, а не освобождать положено. А наши сидят и ждут, пока на них с

неба пироги посыпятся!

    - Сама знаешь, чего можно дождаться с неба, особенно когда  птички

пролетают, - усмехнулся Мач,  отхлебывая.  -  Пойдем.  Если  ты  домой

возвращаешься, так нам по дороге.

    Наар-Аву он совершенно не замечал.

    Десять незримых иголочек нежно прикоснулись к затылку Качи.

    - А с какой стати им нас освобождать? - вдруг спросила она.  -  Мы

сидим и молчим, ждем, пока камень родит! Откуда  они  знают,  что  нас

нужно освобождать? Они нас спрашивали?

    С каждым словом в голосе девушки все сильнее закипала ярость.

    - Сидим, как кроты в норках!  -  продолжала  она,  даже  удивляясь

собственному воодушевлению. - И  ты  тоже  хорош!  Селедок  на  грядке

выращивать - вот и все, на что горазд! Ну,  что  ты  стоишь  и  руками

развел, будто отцовскую усадьбу продал?

    - А  что  я  должен  делать?  -  спросил   ошарашенный   Мачатынь,

действительно разводя руками, отчего сабля шлепнулась наземь.

    - Откуда я знаю! Ты же обещал, что избавимся от  господ!  И  будем

жить себе, поживать на  своей  землице,  а  всех  чужих  с  нее  прочь

прогоним - и немцев, и русских, и поляков, и цыган!.. А уж тогда!..

    Ничего такого Мач никогда не говорил, да и не мог говорить - в тех

краях, где он жил, вдалеке и от Даугавы с ее плотами и стругами, и  от

городов, и  от  торговых  путей,  латышское  население  было  довольно

однородным,  иноземцы  попадались  не  настолько   часто,   чтобы   их

возненавидеть.

    Но в эту минуту он словно услышал в голове свой собственный голос,

толкующий про изгнание жадных немцев, грубых русских, хитрых  поляков,

вороватых цыган... А в голосе Качи,  внезапно  оборвавшемся  на  самом

главном, звенело такое прекрасное обещание!..

    - Ты права! - воскликнул он, подхватывая с земли саблю. - Пока еще

они до нас доберутся! Этак опять мы вместо своего урожая первым  делом

начнем господский убирать, а у самих рожь перестоит и осыплется!  Нет,

нужно успеть до жатвы освободиться.

    - Нужно успеть! - подтвердила Кача. - Ты ступай, ступай... Я  сама

доберусь. За меня не волнуйся!

    И эти слова означали вовсе не то, что она  благополучно  доберется

до дому. Кача вложила в них совсем иное - Мач вполне может быть в  ней

уверен!

    - Постой! Я тебе что-то покажу! - Мач достал монету.

    - Ничего  не  разобрать,  -  отвечала  Кача,  и  вдруг  в   глазах

прорезалась ночная кошачья зоркость и четкость.

    На монете был изображен мужчина в профиль, с  короткими  волосами,

причесанными так, что каждая волнистая прядь выделялась, с голой шеей,

с упрямым ртом.

    - Это сам французский король Бонапарт! - гордо сказал Мач, уж  так

гордо, будто он и был Наполеоном Бонапартом. - Вот  кто  принесет  нам

свободу!

    - Наполеон Бонапарт... - прошептала Кача и уж  не  слушала  больше

пылких речей жениха. Более того - они вдруг  стали  ей  совершенно  не

нужны. Она лишь кивала,  думая  совсем  о  другом.  Профиль  зачаровал

девушку. И она медленно отступала, отступала... а невесомо лежащие  на

плечах пальцы вроде бы и не тянули ее за собой, и  все  же  направляли

шаги...

    Мач размашисто шагал по дороге, беседуя со своей мудрой  невестой,

обещая ей  златые  горы  и  чудеса  в  решете.  А  невеста  уже  давно

пробиралась  тесными  тропками  нижнего  мира,  держась  за   уверенно

скользящую Наар-Аву.

    - Я иду, я иду...  -  негромко  повторяла  Наар-Ава,  и  ее  спина

распрямлялась. - Возвращаюсь, возвращаюсь, перехожу подземную  жилу...

Не подхвати меня, подземная жила, я тебе зла не желаю...

    - Плавно-плавно-плавно-плавно... - вдруг издали загудели Авы.

    И Кача вслед за Наар-Авой отделилась от ели.

    - Умница, красавица, бегунья наша лесная, быстроногая! -  услышала

девушка восторженные  и  ласковые  слова.  -  Как  ты  держалась,  как

говорила! Сразу видно - древняя, мудрая кровь!..

    Кача даже смутилась немного. Она не считала,  что  достойна  таких

бурных похвал. И когда пыталась вспомнить, что такого наговорила Мачу,

- получалось смутно, словно воспоминание о ярком и запутанном сне.

    - Что же теперь с ним будет?! -  вдруг  воскликнула  девушка.  Она

внутренним взором увидела спину быстро шагающего прочь парня  -  и  на

фоне светлеющего неба эта крепкая и широкая спина четко выделялась...

    - Хочешь знать? - спросила Виирь-Ава. - Ну-ка, попробуй, погляди в

кристалл сама.

    Заворчал бубен. Кача уставилась на полированную  грань,  пока  еще

плоскую. Она страстно желала, чтобы в кристалле возникла уже  знакомая

ей глубина -  и  действительно,  темное  пятнышко  появилось,  малость

просветлело, обозначились крошечные суетливые фигурки,  но  такие  они

были точечные, так мельтешили, что девушка ничего не могла понять.

    Кача рассердилась. Кача  даже  замахнулась  на  кристалл  кулаком.

Мельтешня притихла. Теперь пятно на грани было совсем светлым - вверху

вовсю  светило  утреннее  солнце,  внизу  теснились   широкие   спины,

подстриженные затылки мужчин, платки женщин, а посередине при  желании

можно было разглядеть физиономию Мача. Он о  чем-то  яростно  толковал

собравшимся людям, и они,  судя  по  всему,  были  очень  его  словами

довольны. Кача не расслышала, но уверенно  угадала  одобрительный  гул

толпы. Вызвать из глубины кристалла звук она еще не умела.

    Мач уж больно долгую держал речь - Кача захотела  узнать,  чем  же

все кончится. Уловив ее желание, фигурки в кристалле  стали  двигаться

быстрее, как будто их  дергали  за  ниточки.  Кача  сосредоточилась  -

фигурки успокоились. Тогда  она  опять  позволила  кристаллу  ускорить

суету - и увидела,  как  Мачу  подвели  неоседланную  лошадь,  как  он

вскочил ей на спину, крикнул что-то, вызвавшее общий восторг,  помахал

над головой обнаженной саблей и ускакал.

    Тем временем Виирь-Ава провела узкой ладонью по разрезу на коре, и

края сошлись.

    Авы бесшумно окружили Качу. Она подняла от кристалла голову.

    - Нельзя ли его как-нибудь унять? - спросила Кача. - Он  же  людей

под палки да под розги подводит!

    - Не он, так другой подведет,  такое  сейчас  время,  -  объяснила

Ваам-Ава. - У каждого времени - свои ветры, а в этом  веке  вольностью

потянуло. И к тому же - что ты так за этот народишко  волнуешься?  Это

больше не твой народ! Ты нашла свой - и радуйся! С нами ты не узнаешь,

что такое оплеуха и розги.

    - Мы тропами нижнего мира тебя ходить выучим,  -  ласково  сказала

Наар-Ава. - Покажем, где входы, где выходы.

    - И зелья варить тебя научим, -  пообещала  Виирь-Ава.  -  В  моих

лесах много занятных травок водится. Вот взять хоть ужиную...

    - Ужиная травка? - изумилась Кача.  -  Так  она  и  в  самом  деле

растет?

    - Растет, растет! - дружно подтвердили Авы.

    - А я думала - сказка...

    Виирь-Ава, одной рукой сорвав стебелек и поднеся его к самому носу

Качи, другой забрала кристалл.

    Но Кача еще успела разглядеть на грани  возбужденное  лицо  своего

незадачливого жениха. Мач, очевидно, вопил, широко разевая рот, и были

видны рядом такие же возбужденные и вопящие лица.

    - Он - сейчас?.. - вдруг  вспомнив,  что  Дитя-Зеркало  непременно

должно погибнуть за свободу, с ужасом спросила Кача.

    - Да оставь ты  в  покое  кристалл!  -  рассердилась  Поор-Ава.  -

Виирь-Ава, возьми и спрячь его. Если даже сейчас - что с того?

    Девушке стало страшно.

    - Конечно, ты можешь сейчас убежать от нас, ты же лесная  бегунья,

найти его, увести, спрятать, - сказала Тоол-Ава.  -  Но  ведь  мы  все

равно найдем для него возможность умереть за свободу. А вот ты никогда

не узнаешь одну тайну...

    Наар-Ава,  стоявшая  ближе  всех  к  Каче,  достала  из-под  своих

колдовских ожерелий что-то маленькое, блестящее, мгновенно приковавшее

взгляд девушки.

    Это был желудь и два листка при нем. И желудь, и  листки  отливали

металлическим блеском.

    - И ты никогда не  узнаешь  священную  тайну  Ав!..  Нашу  главную

тайну!.. - прошептала Наар-Ава.

    - Осторожно! - вскрикнула внезапно Тоол-Ава. - Камень!

    Сразу несколько рук  рванули  Качу  прочь  от  главного  камня,  к

которому она подошла ненароком.

    - Рассвет близится, - сказала Поор-Ава. - Никогда не стой здесь ни

на рассвете, ни на  закате.  Даже  перед  самым  рассветом  близко  не

подходи! Тогда камень излучает колдовскую силу.

    Кача с опаской посмотрела на плоскую глыбу.

    - Немало людей погубил этот камень, - хмуро добавила  Поор-Ава.  -

Мы не хотим тебя потерять. А теперь - слушай...

    - Слушай, слушай... - зашелестели голоса Ав, зашелестели сразу  со

всех сторон. - Есть дерево, священное дерево, нами вскормленное,  нами

вспоенное,  нашу  силу  в  себя  впитавшее,  силу  тысячи  Ав  за  сто

поколений...

    - За сто поколений...  -  очарованно  повторила  Кача,  и  тут  ей

позволили прикоснуться кончиками пальцев к блестящей кожуре.

    Прохлада  овеяла  душу  девушки.  И   сквозь   забытье,   подобное

предрассветному легкому сну, она  слушала,  слушала,  слушала...  хотя

никто уже не говорил ни слова, не шелестел загадочно, не манил  искрой

на округлом боку желудя...  да  и  не  лес  уже  окружал  зачарованную

девушку...

            Глава двенадцатая, о том, как уходят на войну

    К родному дому Мач пробирался тайком, как вороватый цыган.

    На душе было тошно и пакостно.

    Он сделал все, что мог. А что из этого вышло?

    Отцовский хутор встретил его странной тишиной.  Никто  не  подавал

голоса - ни коровы, ни овцы, ни куры, ни женщины...  Плохая  это  была

тишина.

    Мач устал, как последняя скотина. В своих странствиях по окрестным

усадьбам он сорвал голос  и  потерял  гнедого.  Какая-то  добрая  душа

снабдила его клячей, которая на вид была старше всадника и хромала  на

все четыре копыта.  Ему  пришлось  целый  день  прятаться  на  чердаке

пасторского дома, при малейшем подозрительном шуме укладываясь в гроб,

который старенький пастор заботливо для себя припас - так  уж  в  этих

краях водилось. И никто не позаботился о том, чтобы покормить глашатая

свободы хоть вчерашней кашей.

    Он, в минуту смертельного перепуга,  хотел  было  и  от  баварской

сабли избавиться - да только крестная Эде,  в  чьей  риге  он  пытался

приладить саблю под стропилами, выгнала его наружу метлой - и с саблей

вместе. Больно ей было нужно  хранить  такое  сокровище!  А  если  кто

увидит?..

    Оставив убогую клячу за кустами, сквозь знакомую дыру в плетне Мач

забрался во двор.

    Двор был одновременно захламлен и пуст. То  есть  не  было  ничего

живого, зато валялась зубьями вверх борона,  выломанная  дверь  хлева,

скамейки из дома, еще какая-то рухлядь.

    Вдруг с лаем примчался Кранцис.  Он  скакал  у  ног,  подпрыгивал,

лизал в щеку и так подвывал,  так  скулил,  будто  силился  рассказать

недоброе. Вслед за ним появился и Инцис, жалобно мяукая.

    Мач подхватил на руки обоих хвостатых приятелей и расцеловал их  в

морды. Так и застала его мать  -  с  барахтающимися  псом  и  котом  в

обнимку.

    - Сынок! - крикнула она и побежала навстречу. Парень бросил Инциса

с Кранцисом и распахнул объятия.

    Но истосковавшаяся мама,  подбежав,  первым  делом  замахнулась  и

отвесила ему хорошую оплеуху.

    - Ты, негодник, что натворил?! - воскликнула она. - Думаешь, я про

твои безобразия не слыхала?..

    Мач понял, что с возвращением он поспешил.

    - Я ничего такого не делал!  -  принялся  он  оправдываться.  -  Я

только говорил людям, что вслед за пруссаками придут французы, и  жить

станет  гораздо  легче.  Они  нас  освободят...  работать  больше   не

придется, разве что в своем хозяйстве...

    - И кричал, чтобы немедленно  перестали  выходить  на  барщину!  -

первая оплеуха пришлась по левой щеке, зато вторая - по правой.

    Мач ошалело тряхнул кудлатой головой - и  вдруг  увидел  на  траве

брошенный отцовский пояс.

    - Да что тут у вас стряслось? - воскликнул он.  -  Где  отец?  Где

Каспар? Где Петерис? Где Гриета, дед, Мартиньш?..

    - Отец?!.

    Мач схлопотал и третью оплеуху.

    Тут только он понял, что произошло.

    - Ты о чем думал? - яростно  спросила  мать,  и  Мач  поразился  -

редко, очень редко  подымала  на  детей  голос  эта  бодрая,  крепкая,

певучая женщина. - Ты о братьях думал?

    Надо отдать Мачу должное - вообще-то он иногда думал о своих умных

братцах. Но, проповедуя в  окрестностях  свободу,  напрочь  позабыл  о

собственном семействе. Свобода - это было прекрасно!  А  семейство,  в

особенности братья, было чересчур привычно и вовсе ни к  чему  посреди

всей этой великолепной суматохи.

    К тому же, Мач, как третий отцовский сын, не мог  рассчитывать  на

большое наследство. И это  тоже  не  способствовало  большой  любви  к

старшим братьям.

    - Что мы теперь делать будем? - продолжала яростная мать. - Отец у

нас сейчас - не работник. А рожь убирать? Мартиньш в имение уйдет, ему

припас нужно дать...

    - Опять в имение? -  удивился  Мач.  Ему,  бедолаге,  трудно  было

усвоить, что после всех страстных  речей,  песен,  беготни,  народного

гвалта и потасовок опять приходится брать в руки косу, вилы,  или  что

там по погоде полагается...

    - Ты что, забыл - долг за нами! Еды в доме - хорошо  коли  на  два

дня.

    - А мешок с крупой?

    Четвертая оплеуха прояснила судьбу мешка с крупой. А рука  у  мамы

была тяжелая.

    Мач присел на корточки, держась руками за щеки.

    - Поросят прямо здесь зарезали. Овец и коров увели - но старостина

Гриета прибегала, сказала - они  на  дворе  у  старосты,  можно  будет

откупиться. Все из-за тебя! Только Кранцис с Инцисом уцелели.

    - Главное - едоки живы, - мрачновато пошутил Мач, но тут-то мать и

разрыдалась.

    - Ну, что еще случилось? И где братцы? Что с дедом?

    - Дед?.. В бане дед... - сквозь слезы произнесла мать.

    - Что же он среди недели в баню забрался? - уже почти понимая, что

случилось, но не желая верить, спросил Мач.

    - Как хоронить будем -  не  представляю!  -  воскликнула  мать.  -

Пастору за каждое слово  плати!  Каспар  с  Петерисом  пропали,  никто

ничего понять не может - пруссаки их что ли увели? Рекрутами?

    Мачатынь совершенно растерялся. События развивались совсем не так,

как он предполагал,  вдохновленный  две  недели  назад  вольнолюбивыми

речами примерещившегося ему пасторского кучера.

    С одной стороны, исчезновение братьев наводило на боевые  мысли  -

из того поместья, где Мач позавчера  проповедовал  свободу,  несколько

парней ушли в лес. Время летнее, жаркое - лучше отсидеться под  елкой,

чем угодить с подводой и лошадью на воинскую  службу  к  пруссакам.  В

этом была своя опасность - если все же поймают, не  миновать  порки...

Но какое-то сложное чувство подсказывало Мачу, что  его  умные  братья

нашли способ оказаться в безопасности.

    И опять же, после всей суеты последних дней он смотрел на  братьев

несколько свысока, поскольку он хоть словесно, а сражался за  свободу,

они же были где-то далеко, и чем занимались - непонятно. Даже  малость

обидно сделалось Мачу - для кого он за свободу-то боролся?..  Он  даже

подумал - рано или поздно  ее  добиться  все  же  удастся,  так  нужно

придумать  какой-нибудь  закон,  чтобы  не  вопившие  перед   воротами

баронских усадеб братцы имели поменьше прав и на землю, и  на  скот...

включая и их, братцев, потомство... до седьмого колена, как говорит  в

таких случаях господин пастор...

    - А тут еще и ты совсем с  ума  спятил!  -  завершила  мать  обзор

ситуации. - Хоть бы какая от тебя польза, так нет - одни неприятности!

Ведь из-за  тебя  к  нам  к  первым  они  приходили!  Из-за  тебя  все

забрали!..

    - Денег я немного раздобыл! - вспомнил наконец парень. - Возьми...

чтобы деда...

    Не больно много, пять  рублей  дал  ему  Сергей  Петрович.  И  для

пастора это - на один кус, но все же...

    Мать быстро взяла протянутые монетки.

    - А теперь - живо за дело! -  приказала  она.  -  Сперва  -  дверь

навесить на хлев. Овец и коров я уж как-нибудь  вымолю,  уговорюсь  со

старостой... И со двора - ни ногой!

    - Нужно еще немного подождать, - сказал Мач. - Просто это не те  к

нам пришли, кого мы ждали. Понимаешь, сперва пришли пруссаки. А  потом

придут французы, и уж они дадут нам свободу! И землю  поделят!  Как  у

литовцев!

    - Что-о? - мать замахнулась, но Мачу и четырех полученных оплеух с

лихвой хватило, он успел отскочить. - Ты и мне  будешь  толковать  про

литовцев? А знаешь ли, что нам сказал вчера  господин  пастор?  Пришла

бумага из Митавы,  и  он  ее  вслух  читал.  Бумага  подписана  важным

господином, генералом... генералом... Ну, который там у  них  главный.

Называется - про-кла-мандия...  кла-матия?..  Половину  не  понять,  а

вторая половина такая - если кто перестанет на барщину выходить, будет

господам и старостам сопротивляться, того  солдаты  накажут.  Это  они

умеют, черт бы их взял... А приказать выпороть может любой их военный!

    Мач вздохнул. Что-то не ладилось в Курляндии со свободой...

    - И тот военный господин, что в баронской усадьбе  гостил,  сказал

то же самое, - добавила мать. - Наши женщины к  нему  побежали,  чтобы

солдат унял. Перепугали они нас - все в черном, и лошади черные, и  на

шапках хвосты какие-то до задницы!  А  он  велел  передать,  что  если

господин барон будет нами недоволен, то мы  вообще  пожалеем,  что  на

свет родились.

    - Выходит, поладил он с нашим бароном... - потерянно заметил  Мач.

- Наверно, его там как лучшего гостя приняли.

    - Еще бы! Маде, судомойка, выбегала, рассказала соседской  Гриете,

что на обед подавали! Прямо рождественский обед закатили. А на ночь...

    Тут мать, на минутку позабыв про все свои беды, фыркнула.

    - ... на ночь он в корчму  удрал!  -  уж  совсем  веселым  голосом

сообщила она. - Буянил там со своими, черными... с чертями  черными...

И чего они там только не натворили! Всю ночь корчма гудела, как  будто

в ней сам нечистый поселился. Утром... да, вчера  утром  они  и  ушли.

Одни - в сторону Митавы, другие погнали скот во-он туда, а их  главный

отправился в сторону Закюмуйжи.

    - Та-ак... - протянул Мач, уже кое-что прикидывая в уме.  -  Стало

быть, главный и велел выпороть отца?

    - Не знаю я, кто велел его выпороть... - нахмурилась  мать.  -  Но

что он велел пороть всякого,  кто  только  будет  сопротивляться  этим

проклятым пруссакам, я уверена.

    - Не скажешь ли, как он выглядел?

    - Да как  русские  военные  господа  -  в  мундире,  с  саблей,  в

треугольной шапке, на груди всякие штуки блестят...

    - Ну, мамушка, на войне  половина  военных  господ  в  треугольных

шапках! Какой он на вид? Высокий, низкий, молодой, старый?

    - Невысокий, на старосту Андрея похож, только  бритый...  -  стала

вспоминать мать. - Лицо  полное,  с  виду  приятное...  Лет,  наверно,

сорок... Да откуда мне знать, я его не крестила!

    - Хорошо... - пробормотал Мач. - Далеко он уехать не мог... Значит

не будет у нас теперь на Рождество ветчины? Значит и деда хоронить  не

на что было бы? Ну, пруссаки чертовы...

    - Ты что затеял?  -  насторожилась  мать.  -  Не  пущу!  Мало  нам

досталось?

    - Звали меня бить пруссаков, а я, дурак, отказался!  Думал  -  они

люди! А они?!. Пистолеты Сергею Петровичу отдал, дурак! - завопил Мач.

- Вот уж точно - третий отцовский сын!

    - Выпорю! Сама! - закричала и  мать,  не  на  шутку  перепугавшись

такого азарта. - Пруссаков бить!  Да  тебя  же  и  убьют!  Тоже  вояка

нашелся! Воевать с пруссаками собрался!

    - Но ведь так всегда было: на войну брали из  коней  старшего,  из

сыновей младшего! - отвечал Мач, не на шутку раздухарившись. -  Потому

что у него еще невесты нет!

    И вспомнил про Качу.

    О том, как ведут себя солдаты с  крестьянскими  девицами,  он  уже

догадывался.

    Мать сперва удивилась тому, что  шалый  сынок  внезапно  замолчал,

ахнул и покраснел. Потом же по-женски поняла, что было причиной.

    - А узнать, как делишки у твоей невесты,  не  желаешь?  -  сердито

осведомилась она.

    Конечно же, сватов к Каче она не посылала и не  собиралась,  более

того - надеялась присмотреть с годами парню более подходящую  жену.  И

потому  приготовилась  сообщить   ему   новости   даже   с   некоторым

злорадством. Поскольку случилось то единственное, что могло оттолкнуть

Мачатыня от Качи.

    - Конечно, хочу! - воскликнул Мач и сразу  же  замотал  головой  -

мол, не надо, молчи, ты же скажешь сейчас что-то скверное...

    - Так вот, невестушка твоя жива и здорова, -  весьма  выразительно

начала мать, как бы  не  замечая  явного  протеста  сыночка.  -  Можно

надеяться, что ей в жизни повезло.

    - Где она? - догадываясь о горькой правде, перебил Мач.

    - Искать ее не надо... пока, во всяком случае.  Потом,  Бог  даст,

сама придет... когда все ее счастье прахом пойдет...

    - Она не виновата! - вскрикнул парень.

    - Виновата, сынок, - тут мать наконец-то смягчилась.  -  Виновата.

Все девушки спрятались, кто у родных в баронской усадьбе, кто в  лесу,

кто где. Она одна осталась. Стоило их главному ее  поманить  -  она  и

побежала за ним! В корчме с ними, с пруссаками, веселилась! И ее уже в

господской шали видели.

    Мач повесил голову.

    - И не смей ее искать! - совершенно некстати приказала ему мать. -

Она теперь вообще никому в невесты не годится. Все ее позор видели.

    Мач не понимал... не понимал!..

    Ведь тогда, на дороге, она  явственно  дала  ему  понять  -  будет

ждать, дождется, не откажет! Сколько же дней потребовалось, чтобы  она

предпочла другого? Сколько часов?..

    - Пойду я... - негромко сказал он. - Теперь я и  за  Качу  с  ними

рассчитаться должен.

    - Да чего ж за нее рассчитываться? - искренне  удивилась  мать.  -

Знаешь, как говорится? Кто охотно танцует, тому охотно играют. Вот она

и пожелала сплясать.

    - Все равно пойду... Благослови - и пойду я, а то  как  бы  Сергей

Петрович без меня не уехал.

    Посмотрела мать на сына, так изменившегося в  считаные  минуты,  и

перестала  понимать,  как  же  ей  быть.  Две  недели  назад  она   бы

прикрикнула построже на своего непутевого - и никуда бы он не ушел.  И

кончились бы через годок-другой мальчишеские проказы, и в  дом  пришла

бы молодая  работящая  невеста,  но  только  не  Кача,  не  Кача!  Так

мечталось этой латышской матери - и точно так же мечтается и  русской,

и польской, и даже цыганской матери, нарожавшей сыновей...

    Но,  посмотрев  в  запыленное  лицо,  она   поразилась   внезапной

суровости черт. Мальчик стал мужчиной - и она не знала, что же  теперь

сказать мужчине, который собрался на войну и просит ее благословения.

    Поэтому  она,  не  мудрствуя  лукаво,  замахнулась  для  очередной

оплеухи, как  будто  оплеухами  можно  было  вернуть  Мачатыня  в  его

прежнее, мальчишеское состояние.

    - А в хозяйстве кто останется? - крикнула она. - А дверь  на  хлев

кто навесит? А деда кто хоронить будет? А братьев искать? Ты посмотри,

что на дворе творится!

    Мач и сам видел, что творится.

    Но и оставаться тут он не мог.

    Незачем было налаживать хозяйство и чинить  хлев.  Парень  хлебнул

свободы  и  не  желал  хозяйствовать,  как  прежде,   в   подневольном

состоянии.  А  чтобы  жить  по-новому,  следовало  привести  сюда   не

зловредных пруссаков, а  настоящих  французов,  которые  не  попали  в

Курляндию по какому-то недоразумению.

    Он резко повернулся и побежал прочь.

    Мать постояла, постояла, да и заплакала.

    А двое хвостатых приятелей кустами отправились догонять парня.

    Обнаружил он их уже довольно далеко  от  дома.  Кранцис,  которому

надоело соблюдать конспирацию, ткнул его снизу носом в  левую  ладонь,

поскольку правая была занята -  Мач  тянул  за  повод  бестолковую  от

старости клячу.

    - Откуда же ты тут взялся? - удивился Мач. - А ну, живо домой!

    Кранцис не отставал.

    - Что, тоже воевать собрался?

    Пес с тем же упрямством во взгляде, что и у хозяина, шел рядом.

    - Ладно, - сказал Мач, - возьму тебя, хотя  и  некому  будет  двор

стеречь... все-таки не в одиночку воевать иду...

    Но когда он надумал-таки сесть в деревянное крестьянское седло, то

несколько растерялся. Такого зрелища он еще не видывал.

    На седле ехал еще один бравый  вояка  -  Инцис.  Видно,  незаметно

запрыгнул туда с плетня.

    - Ты с ума сошел! - напустился на него Мач. - Собака - это  я  еще

могу понять, но кто же едет на войну с котом?!.

    Инцис молча щурился. На его мохнатой мордочке тоже  была  написана

непреклонность.

    - Черт с вами! -  решил  наконец  Мач.  -  То-то  Сергей  Петрович

посмеется... и Ешка... и Паризьена...

    Он осторожно, чтобы не смахнуть наземь кота, сел в седло, и  Инцис

с удобствами устроился у него на ногах. Кранцис бежал следом.

    Дорога была пустынна. Пруссаки временно куда-то  ушли,  а  местные

жители не решались высунуть носы со дворов. Но одна  странная  встреча

на этой пустынной дороге у Мача все же произошла.

    Навстречу ему из, казалось бы, непроходимых кустов вышел огромного

роста кряжистый  дед.  Был  он  в  чистом,  низко  подпоясанном  сером

кафтане, так что  над  узорным  кушаком  круглилось  солидное  брюшко.

Голубовато-сивая, округло подстриженная борода веселого  деда  торчала

во все стороны, а голову, невзирая на жару, покрывала лохматая ушанка,

мастью схожая с бородой.

    - Привет тебе, паренек! -  обратился  дед  к  Мачу.  -  Далеко  ли

паренек собрался?

    - Отец  послал  коней  привести,  -   соврал   Мач,   потому   что

крестьянские кони в военное время могли оказаться леший знает  где,  и

проверить его слова деду было никак невозможно.

    - А ты, паренек, из здешних?

    - Из здешних, - нетерпеливо отвечал Мач.

    - Красивые у вас места, - безмятежно сообщил ему дед. -  Решил  я,

понимаешь ли, с места сняться да у вас тут расположиться. Где бы,  как

ты полагаешь, поудобнее можно раскинуться?  Я  приятное  место  ищу  -

чтобы рощица или  лесок  неподалеку,  чтобы  крепкий  хозяйский  хутор

рядышком, где бы по вечерам девицы песни пели...

    Воспитание не позволяло Мачу послать разговорчивого деда подальше.

    - Вон там, - махнул парень рукой. - Там, если с господином бароном

столковаться, можно хороший дом поставить, есть где скотину пасти...

    Странный дед громоносно расхохотался.

    - Мне с твоим господином бароном не толковать! - заявил он. -  Где

захочу - там и раскинусь, лишь бы место было подходящее. А на  баронов

разных мне начхать!

    Мач с большим удивлением уставился на деда. Тот вроде был в  своем

уме, а если и спятил - то совсем недавно. Местные  сумасшедшие  ходили

босиком и в лохмотьях, а этот - как богатый хозяин.

    - Лишь бы раскинуться вольготно!.. - мечтательно повторил дед. - И

чтобы девицы по вечерам пели...

    - Девиц у нас тут предостаточно, -  с  тем  Мач,  поклонившись,  и

подался прочь. Но, оглянувшись, он  увидел,  как  странный  дед  стоит

посреди дороги, уперев здоровенные руки в бока, смотрит мечтательно  в

небо, и широкая его грудь подымается и опускается от  полного  дыхания

так, что за двадцать шагов видно.

    Мач ехал наугад. Вряд ли гусар, маркитантка и цыган  по  сей  день

сидели в корчме, дожидаясь неведомо чего.

    Он смылся воевать за свободу в разгар  спора,  и  не  спора  даже,

поскольку никто определенного мнения не отстаивал, а просто затеянного

Паризьеной и Сергеем Петровичем шумного разговора.

    Разумнее всего было погрузить гусара в цыганскую кибитку  и  везти

его с большим бережением в Ригу. Сергей  Петрович,  с  одной  стороны,

этот план поддерживал, потому что он был разумен, а с другой - в Ригу,

к новым командирам, ему совершенно не  хотелось.  Адель  Паризьена  же

умом понимала, что гусара нужно  выпроводить  из  вражеского  тыла  от

греха подальше, а сердцем... Конечно, она могла последовать за гусаром

в Ригу. И кем же она там будет? Маркитантка была особой хотя и буйной,

но практичной.  Она  знала,  что  может  прицепиться  к  любому  полку

французской армии - и с голоду не умрет. А в чинном  немецком  городе,

где все  способы  заработать  на  жизнь,  включая  самые  непотребные,

расписаны на  годы  вперед  и  передаются  в  семьях  из  поколения  в

поколение, ей было бы трудновато найти местечко.  Не  в  судомойки  же

подаваться, не в горничные же к почтенной купчихе,  не  в  белошвейки!

Паризьена лучше владела той иглой, которой чинят  конскую  сбрую,  чем

той, которой собирают оборки кружевного чепчика.

    Выбор для обоих был невелик: или в Ригу, или  по  летнему  времени

вести разбойничий образ жизни, благо лесов предостаточно.

    В конце концов  Адель  твердо  решила,  что  нужно  ей  с  гусаром

расставаться ради его и своего блага. То есть -  ему  продвигаться  на

северо-запад, к Риге, а  ей  -  аккурат  на  юго-восток,  вдогонку  за

армией. Судя по всему, она еще могла поймать за хвост  корпус  маршала

Удино. Ешка и  Пичук  были  посланы  за  кибиткой,  которую  вместе  с

малышами  цыган  укрыл  в  одному  ему  ведомом  месте,   прежде   чем

отправляться на выручку к поручику Орловскому.

    Но цыган вовсе не хотел расставаться с  маркитанткой.  У  него  во

всей этой истории была своя логика - избавиться от соперника. При всем

своем хорошем отношении к гусару, Ешка вовсе не хотел, чтобы тот стоял

между ним и Паризьеной.

    Проболтавшись невесть где два дня, а Адель и Сергей Петрович ждали

его в корчме, рассказывая друг дружке походные  приключения,  цыган  и

мальчишка вернулись без кибитки. И  рассказали  прежалостную  историю.

Выходило так, что против бедных детишек ополчились соседние крестьяне,

и все из-за корзины с гнилой репой. И тем пришлось удирать  неизвестно

куда, заметая следы.  Ешка  причитал,  едва  не  плача,  а  Пичук  так

старательно поддакивал, что Адель заподозрила было неладное.

    Ешка клятвенно  пообещал,  что  свое  семейство  и  кибитку  он  в

ближайшее время обнаружит, потому что наверняка в  окрестностях  будут

пропадать и репа, и морковь с огорода, и даже куры со дворов, а других

цыган здесь не слоняется. Адель и  Сергей  Петрович,  разведя  руками,

командировали его на дальнейшие поиски.  Без  кибитки  нечего  было  и

думать пускаться в дорогу.

    Но Адель предложила поменять бивак. Нельзя слишком долго сидеть на

одном  месте,  угодив  во  вражеский  тыл.  Из  корчмы  Синего   зайца

перебрались в корчму Вороны.

    А корчма Вороны была первой, куда к вечеру, устав и от  дороги,  и

от тряского  хода  старой  клячи,  явился  Мачатынь  вместе  со  своим

мохнатым воинством.

    Впрочем, когда синеглазый гусар, выйдя во двор по  соответствующей

надобности, вдруг увидел эту странную компанию, ему было не до смеха.

    - Ты что же это, братец? - растерянно спросил он. -  Ты  же  домой

поехал! Что ж ты опять по дорогам шатаешься?

    Мач, спустив Инциса на траву, соскочил с клячи.  И  встали  в  ряд

перед гусаром все трое - кот, пес и насупленный парень. Гусар уж вовсе

ничего не понимал...

    - Беда у меня дома... - долго промолчав, сказал Мач. -  Все  вверх

дном... Сволочи эти пруссаки, скоты и негодяи! Перебить их надо!  Всех

до единого!

    - Так ты хочешь, чтобы я тебе помог перебить  пруссаков,  всех  до

единого? - изумленно спросил гусар. Мач кивнул. Тогда Сергей  Петрович

до того громко расхохотался, что во двор корчмы выскочила Адель.

    - Клянусь пузом святого Гри!.. - воскликнула она. - Мало нам  было

хлопот!..

    - Сергей Петрович, да не я же один, нас много соберется!  -  пылко

обещал Мач. - Парни прячутся в лесах! Ко многим ведь уже  эти  чертовы

пруссаки приходили, зерно забрали, скот увели! А я все здешние  тропки

знаю, я ночью в лесу дорогу найду, я через болото с закрытыми  глазами

пройду! Сергей Петрович!

    - Ищи себе другого командира!  -  поняв,  к  чему  парень  клонит,

напустилась на него Адель. - Ему в Ригу нужно  пробираться,  к  своему

начальству! Решат еще, чего доброго, что он дезертир!

    Но синие глаза гусара уже вспыхнули.

    - А что? - сказал он. -  Еще  Костюшко,  когда  случился  польский

бунт, крестьян в сильную конницу  сбил.  Чем  курляндский  мужик  хуже

польского?

    - Серж! В своем ли ты уме? На что тебе этот курляндский  эскадрон?

- спросила Адель. - Потерпи немного, попадешь в  Ригу,  покажешь  себя

командирам в деле и получишь эскадрон как все порядочные люди!

    - Почему же? - весело спросил гусар. - Дело живое, дерзкое!

    - Глупое дело! - отрезала Паризьена.  -  Если  хочешь,  забирай  с

собой парня в Ригу. Это куда умнее.

    - Не поеду в Ригу, - буркнул Мач.

    Адель резко повернулась к нему, совсем  уж  было  выпалила  что-то

сердитое, но  сдержалась,  и  только  тихое  рычание,  смахивающее  на

ворчание свирепеющей кошки, послышалось на дворе. Вслед за  этим  лицо

француженки внезапно прояснело, и нежная,  полная  неуловимого  смысла

улыбка раздвинула уголки вишневых губ.

    - Да ведь не только от пруссаков тебе следует ждать неприятностей,

мой маленький Серж... - проворковала  она.  Мач  от  такого  обращения

вылупил глаза. Видно, шальная маркитантка  времени  в  корчме  зря  не

теряла.

    - Я тебе об этом говорить  не  хотела...  -  продолжала  Адель.  -

Поскольку особой нужды не было. А придется, если ты  не  выбросишь  из

головы свою крестьянскую кавалерию.

    - Говори! - приказал гусар. - Чего уж там...

    - Ну так вот - ты про майора фон Шилля слыхал?  Нет?  А  напрасно!

Это тебе живой урок... то есть уже покойный... Три года  назад,  когда

наши вошли в Пруссию, майор фон Шилль вывел  свой  гусарский  полк  из

Берлина - а он, мой маленький Серж, тоже был гусаром! - и повел против

французов. Ну, там тогда были такие объединенные рейнские  войска,  то

есть немецкие войска, которые Бонапарту помогали. Значит, пошел  он  и

против объединенных... Конечно, добровольцев этот фон Шилль  не  знал,

куда  девать...  (тут  Адель  выразительно  посмотрела  на  Мача.)  Не

приведи, Господи, и тебе, Серж,  и  тебе,  Мач,  идти  победителем  по

стране, где тебя ненавидят... Ну, говорят, очень скоро у него в отряде

стало за тысячу сабель.

    И у Сергея  Петровича,  и  у  Мача  засверкали  глаза,  руки  сами

потянулись, у одного - к сабельному эфесу, у  другого  -  к  короткому

ножу.

    - Да только плохо все это кончилось, - остудила их  пыл  Адель.  -

Как раз тогда прусский Вильгельм с нашим императором наконец  поладил.

Без большой, правда, радости. А что еще старому дураку оставалось? Сам

же он и послал войска против своего сумасшедшего майора. Хорошо  хоть,

в бою убили, а то виселица ждала.

    Сергей Петрович и Мач повесили носы.

    - Вот я и думаю, что  нечего  здесь  затевать  авантюры,  -  веско

завершила Адель. - Кто знает, может, через месяц ваш император с нашим

помирятся, и ты же окажешься кругом виноват!

    Сергей Петрович  изумился  и  призадумался.  Мач  с  беспокойством

следил за его  подвижным  лицом.  Хвостатые  приятели,  казалось,  все

понимали - так в эти минуты присмирели.

    - Не думаю я, что государь пойдет на мировую,  прежде  чем  господ

французов из России не  выставит..  -  размышляя,  вымолвил  гусар.  -

Однако права ты,  Паризьена,  от  наших  генералов,  по  штабам  штаны

просидевших, всякой пакости ожидать  можно...  У  нас  же  генералы  -

сплошные немцы!..

    И столько было в его взгляде тоски по  горячему,  живому  делу,  к

которому не судьба руку  и  саблю  приложить,  что  потупилась  Адель,

больно ей стало за синеглазого гусара.

    - А я останусь здесь, - твердо сказал Мач. - Я здесь их бить буду.

Где встречу, там и буду бить... А потом и французы подойдут...

    Адель уставилась на парня, открыв рот. И махнула рукой.  Объяснять

ему политические коловращения было, во-первых, долго, а  во-вторых,  и

безнадежно.

    Тут все трое услышали стук копыт.

    Кого-то во весь опор несло к корчме.

    Мгновение длилось замешательство. А потом Сергей Петрович выхватил

из ножен саблю, Мач шустро вооружился его  седельными  пистолетами,  в

руках у Адели  тоже  оказалась  сабля.  Уже  не  стук,  а  гром  копыт

стремительно приближался. Гусар сделал жест, означавший - прячься! Мач

с Паризьеной укрылись за углом корчмы, а сам он встал боком за  старой

березой.

    Черное кудлатое облако распороло ветер прямо перед  его  носом,  и

сразу же перед коновязью вздыбил жеребца странный всадник.

    Его невообразимые лохмотья плясали на ветру. Но что  за  конь  был

под ним! Вороной, без единого пятнышка, красавец жеребец,  тонконогий,

широкогрудый,  с  высоко  задранной  оскаленной  мордой,  яростный   и

великолепный! Всадник, хоть и поднял его  в  свечку  уверенной  рукой,

хоть и заставил его застыть на несколько мгновений, как  прекраснейшая

в мире статуя, но всех жеребцовых затей, видно, еще не знал.

    Постояв  красиво,   как   будто   радуясь   внезапно   обретенному

равновесию, конь исхитрился  одновременно  чуть  ли  не  грудью  оземь

кинуться, дав при этом задними ногами отчаянного  козла.  И  сразу  же

рухнул, перевернулся на спину, забил в воздухе копытами.

    Всадник успел не только удержаться в седле при этом сюрпризе -  он

еще и, соскакивая, исхитрился поводья в руке  удержать,  перекинув  их

стремительно через конскую шею. И гордо встал в  полушаге  от  конской

морды, совершенно не боясь  кованых  копыт.  И  смотрел  при  этом  на

Паризьену весьма выразительно.  А  потом  еще  и  дернул  за  поводья,

заставляя буйного коня встать.

    - Где ж ты  такого  взял?  -  чуть  не  захлебываясь  восхищением,

воскликнул гусар, подбегая.

    - Где ж цыгану взять лошадь? - вопросом же отвечал Ешка, глядя  на

свою добычу даже с некоторым презрением. -  Иду  по  дороге,  гляжу  -

ремешок лежит. Ну, в цыганском хозяйстве  ремешок  всегда  пригодится.

Взял я его, иду себе, потом оборачиваюсь - глядь, а к другому-то концу

конек привязан. Пришлось взять...

    - Серж!  -  взвизгнула  тут  Паризьена.  -   Смотри!   Седловка-то

прусская!

    Гусар и маркитантка переглянулись. Ешка совершил самую  опасную  в

своей жизни кражу.

    - Боже мой, Боже мой... - запричитала Паризьена. - Что мне с  вами

со всеми делать? Вы же хуже малых детей, клянусь  пузом  святого  Гри!

Вас же на минуту нельзя без присмотра  оставить!  Чуть  недоглядишь  -

один в лес разбойничать  удерет,  другой  у  генерала  лошадь  уведет,

третий!..

    Она яростно уставилась на Мача, не в силах придумать  и  для  него

подходящее сумасбродство.

    - Где кибитка с детьми? - шепотом спросил гусар Ешку. - Где Пичук?

    - Пропала! Так-таки и пропала! - прошипел  цыган,  но  так,  чтобы

Адель услышала. - И Пичук пропал! Как теперь быть - прямо не знаю!

    И повис на  поводьях,  потому  что  жеребец,  повалявшись  в  пыли

вдоволь, поднялся на ноги и наладился прочь.

    - Надо что-то делать... Надо искать детей... - уже  не  вопила,  а

сосредоточенно бормотала Паризьена. И вдруг хватко вцепилась  в  Ешкин

шиворот.

    - Папаша!.. - только одно слово она и  сказала,  но  такую  охапку

чувств вложила в него, что Ешка пришел в совершеннейший восторг.

    Адель трясла отца-одиночку, как будто надеялись вытряхнуть из  его

лохмотьев всех цыганят. Сергей Петрович попытался за локотки  оттащить

бешеную маркитантку, но получил такой тычок, что пошатнулся, и тут  уж

Мач подхватил его обеими руками. А Ешка, у  которого  зуб  на  зуб  не

попадал от такого  темперамента,  попытался,  нырнув  за  спину  Мачу,

подставить его Адели вместо себя. За что и был облаян Кранцисом.

    Корчмарка, выглянув на  шум  и  увидев,  как  странные  постояльцы

вцепились друг в дружку, от греха подальше заперлась в своей корчме  и

даже заложила дверь засовом.

    - Будьте вы все неладны! - сказала наконец Адель. - Видно,  судьба

мне возиться с вами до скончанья века!

    - Не так уж и плохо, поскольку он недавно  и  начался,  -  заметил

Сергей Петрович, откидывая рукой серебрящуюся прядь и  утирая  пот  со

лба.

    - Так ты не поедешь догонять арьергард своего маршала Удино? Или к

штабу маршала Макдональда?  -  спросил  нахватавшийся  от  маркитантки

военных словечек Ешка.

    - Да куда я поеду?!.

    - Точно? - не унимался он.

    - Клянусь пузом святого Гри!

    Тут Ешка сунул в рот не то что восемь пальцев, а,  похоже,  и  оба

кулака. Раздался  свист.  И  этому  сногсшибательному  свисту  отвечал

похожий.

    - Ты что это затеял? - забеспокоился гусар.

    Сергей Петрович, простая душа, все же знал, что  цыгане  на  войне

часто нанимаются в лазутчики. Ешка столько  времени  пропадал  незнамо

где - и мало ли чем могли подкупить цыгана?

    Цыган расхохотался. И тут же послышался за корчмой треск.

    Адель, Сергей Петрович и Мач побежали на шум. Инцис и Кранцис - за

ними.

    Прямо сквозь кусты ломилась запряженная в кибитку лошадь.  Поводья

держал смеющийся Пичук, а над его кудрявой головой торчали в три этажа

физиономии прочего Ешкиного потомства.

    - Ах ты лихорадка вавилонская! - воскликнул гусар.

    Адель же попросту расхохоталась.

    Подошел Ешка, ведя в поводу вороного жеребца.

    И наступило странное молчание.

    Цыган, гусар, маркитантка и Мач  неторопливо  переводили  глаза  с

лица на лицо. Даже малыши притихли.

    Первым осознал ситуацию  Инцис.  Без  лишних  размышлений  подошел

котяра к повозке, наскоро поточил когти об оглоблю - и прыгнул прямо в

объятия к цыганятам. Кранцис, набегавшийся  за  день,  почесал  задней

лапой за ухом - и уставился на Пичука в надежде, что ему укажут рукой,

где располагаться. Пичук похлопал по сложенной  в  восемь  раз  старой

попоне - и пес моментально оказался рядом с возницей.

    - Ну,  мой  маленький  Серж?  Что  будешь  делать  со  всем   этим

воинством? - спросила Адель. - Возьми на воспитание! Лет через десяток

будет у тебя свой эскадрон!

    - Эскадрон!.. - гусар даже возмутился. -  Хороша  компания!  Орава

младенцев, пес и кот! Только дойной коровы недостает!

    - Однако ж придется  тебе  компанию  возглавить,  -  не  унималась

маркитантка. - Другого-то эскадрона тебе пока не дадут.

    И направилась к коновязи за своей Фортуной.

    - В  Санкт-Петербургской  кунсткамере  место  столь   несусветному

эскадрону!.. Эскадрон! Эскадронище!..

    - И командование придется принимать сразу же, - настойчиво внушала

Адель. - Того гляди, придут искать вот этого красавца...

    Она повела рукой в сторону Ешки, от  чего  цыган  приосанился,  но

палец маркитантки ткнул в краденого жеребца.

    Сергей Петрович буркнул что-то под нос.

    - Ну, что  же  ты?...  -  спросила  маркитантка  и  добавила,  как

полагается во французской армии при обращении к начальству: - ...  мой

командир?..

    Сказала она это так, что Ешка безнадежно вздохнул.

    - Сколько лет мечтал эскадроном  командовать...  Дождался!  Указом

его  императорского  величества  поручик  Орловский  назначается!..  -

провозгласил гусар и вдруг замолк, прислушиваясь. Насторожился и Ешка.

    - По коням! - крикнула Адель и вскочила в седло. Все ее  имущество

было уложено в два мешка и приторочено сзади.

    Вороной с минуту не давался Ешке. Когда цыган с ним сладил, уже  и

Мач сидел на своей убогой кляче, и Сергей Петрович - на сером  Аржане.

Даже Пичук приподнялся, ожидая приказа...

    - Несусветный эскадро-он! Слу-шай мою ко-ман-ду! По трое  в  ря-ад

за-ез-жа-ай! - торжественно, как полагается, пропел гусар.

    И получилось рядов - один ровно.

    Но встал он поперек дорожки, ведущей к  корчме,  так  твердо,  как

если бы за ним построилось несокрушимое воинство.

    - Обоз пойдет в арьергарде, - распорядился командир.

    - Сзади пристраивайся! - перевел Пичуку на человеческий язык Ешка.

    - На рыся-ах - марш!  -  Сергей  Петрович  заломил  кивер  зверски

набекрень, присвистнул -  и  Аржан  с  места  принял  именно  широкой,

неутомимой полевой рысью.

                  Глава тринадцатая, о вольной песне

    Конечно,  будь  Сергей  Петрович  во  главе   боевого   гусарского

эскадрона - повел бы лихих наездников большой дорогой, ни от  кого  не

таясь, и даже с той целью, чтобы барыням и барышням дать полюбоваться.

Но когда в состав эскадрона входят цыганский табор, беглый  крепостной

местного барона и украденный у какого-то  прусского  офицера  жеребец,

лучше такое воинство вести узкими лесными дорожками, уже не  тропками,

потому что по ним сани с дровами зимой запросто проезжают, но еще и не

большаком.

    Ехали молча.

    Гусар  прекрасно  понимал,  что  через  парочку  опасных   деньков

выберется он из цыганской кибитки, отряхнется - и  пойдет  докладывать

начальству, где столько времени пропадал. А начальства он не  любил  -

тем более, что оно уже было предуведомлено о печальных обстоятельствах

его перевода из полка в полк. Да и  кто  любит  слишком  осведомленное

начальство?

    Впереди покачивался в  седле,  опустив  голову,  Сергей  Петрович.

Следом - Паризьена, так и  норовя  сбоку  заглянуть  ему  в  лицо.  Но

нарушить раздумье синеглазого гусара она не решалась.

    Даже Ешка и Мач не перебрасывались шуточками. Все  словно  берегли

тишину вокруг командира.

    Первым почувствовал неестественное молчание сам  Сергей  Петрович.

Он повернулся к эскадрону - и  широкая  улыбка  раздвинула  ему  губы,

пытаясь смягчить маской бесшабашного веселья острые черты осунувшегося

лица.

    Смотрела  Паризьена  в  это  лицо,  затаив  дыхание,  и  если   бы

произнесли милые губы: "Иди за меня на смерть, Адель!", то она и пошла

бы. Такая острая жалость разрывала изнутри сердце. Смотрела  она  -  и

казалось ей, что прибавилось  седины  в  пепельном  чубе,  что  совсем

побелели виски... а лицо так и остается вечно-молодым...

    Изрядно грустно было Паризьене, а резкая зубастая улыбка  Сергеева

еще более грусти прибавила.

    - Ну, что ж вы,  други,  приуныли?  -  спросил  гусар.  -  Что  за

панихида? Кого  оплакиваете?  Бодрее,  други!  Вот  песню  бы...  Ага,

вспомнил!

    Недоумение отразилось на всех лицах при виде этакой  бодрости.  Но

препятствовать Сергею Петровичу не стали. Каждый про себя  решил,  что

при сердечной хворости песня может получше лекарства послужить.

    - Я слышу голос громкой славы! Бегу, лечу на бой кровавый! - вдруг

что есть мочи завопил Сергей Петрович.

    С  ближайшего  куста  сорвалась  стайка  воробьев   и   в   панике

улетучилась.

    Кони присели на задние ноги.

    Эскадрон ошалело уставился на командира, причем рот  Мачатыня  сам

собой открылся от изумления, бедняжку Адель передернуло, как  от  вида

призрака, а Ешка весьма натурально изобразил  гримасу  зубной  боли  и

даже тихонько зашипел при этом.

    Каждый час  эскадрон  обнаруживал  в  своем  командире  все  новые

достоинства, но, видно, пришел  черед  и  недостатков.  Природа,  увы,

совершенно обделила красавца гусара музыкальным слухом, да  и  голосом

соответственно, о чем сам он и не догадывался.

    - Кланусь пузом святого Гри! - выдохнула Адель. - Серж, ради Бога,

что это было такое?

    - Это из оперы! - гордо отвечал Сергей Петрович. -  Ты  полагаешь,

только у вас в Париже опера имеется? Я, будучи в Петербурге, сам видел

на театре "Днепровскую русалку" и "Илью-богатыря"!  Так-то!  Оттуда  и

песня сия!

    И  он  опять  с  удовольствием  завопил,  а  физиономии  эскадрона

мгновенно свело, как от неспелого крыжовника, и кони, кроме привычного

Аржана, отступили к обочине. А тому и отступать было некуда.

    Видя, что боевой марш  навеял  на  эскадрон  странное  настроение,

Сергей Петрович решил исполнить что-нибудь попроще.

    - Я младенька, весела, весела, а была  бы  веселей,  веселей!..  -

старательно вывел гусар.

    - Серж! - не выдержав, застонала Адель. - Серж, я тебя у-мо-ляю!..

    - Кабы мне, младой, подрость поскорей, и дружка бы я себе  нажила!

- мужественно завершил  куплет  Сергей  Петрович.  Пока  он  вспоминал

следующий, все некоторое  время  хранили  потрясенное  молчание,  лишь

копыта постукивали.

    - А была там еще такая ария, - гусар вновь вознамерился  петь,  но

Паризьена уже пришла в себя. При всех своих нежных чувствах  к  Сергею

Петровичу она уразумела,  с  каким  неугомонным  вокалистом  свела  ее

судьба. Меры следовало принимать немедленно, ибо  Паризьене  пришла  в

голову жуткая мысль - ведь за  такие  вокализы  человека  и  разлюбить

недолго!

    А своей любовью к Сергею Петровичу,  при  всей  ее  безнадежности,

Адель  дорожила,  поскольку  в  бродячей,  полной   опасностей   жизни

эскадрона главным было то, что нечаянно связало вместе эту несусветную

четверку - дружба ли, любовь ли, надежда ли... Да и в прежней походной

жизни самой Паризьены ничего  более  прекрасного,  яркого,  пылкого  и

нежного не имело места...

    - Нет, милый друг! - решительно пресекла она Сергееву  попытку.  -

Нашел место для арий! На марше и песни должны быть походные.

    - Могу и походную! - воскликнул Сергей Петрович.

    - Да и я бы спел! - перебил его Ешка. - Только пусть научат! А ты,

Мач?

    Парень задумался на мгновение.

    - На войну идя, оставил в колыбели я  сестрицу...  -  негромким  и

чистым голосом пропел он.  -  На  войну  идя,  оставил  в  колыбели  я

сестрицу... А с войны придя, увидел вышивальщицу-девицу... А  с  войны

придя, увидел вышивальщицу-девицу...

    Он старательно повторял строки, как если бы  с  ним  песню  кто-то

подхватывал, и она не  становилась  оттого  хуже,  наоборот  -  в  ней

прорезалась особая печальная прелесть, прелесть безнадежности.

    - Матушка моя, скажи мне, матушка моя, скажи мне, кто  же  это,  в

самом деле? Кто же это, в самом деле?.. Это, сын, твоя сестрица,  это,

сын, твоя сестрица, что оставил в колыбели, что оставил в колыбели...

    Адель громко вздохнула.

    - Вышивальщица-сестрица,   вышивальщица-сестрица,   вышей    знамя

боевое, вышей знамя боевое! Вышей алым и зеленым, вышей алым и зеленым

- и расстанемся с тобою, и расстанемся с тобою...

    Песня, хоть и негромкая, и не маршевая, несла в себе  страшноватую

правду - уходя на войну, можно не только пасть там  красивой  смертью,

можно и поселиться на войне, жить там себе да жить, беспокоясь лишь  о

том, чтобы врагов надольше хватило. Но Мач еще не понимал этого. Он  и

на вечную войну был сейчас  согласен!  И  только  пролетел  закоулками

памяти да сгинул тоненький голосок его малышки-сестрички...

    Слушая эту песню, эскадрон притих и настроился на минорный лад.

    - Хорошо, да не то, - вздохнул гусар. -  Паризьена,  а  ты  знаешь

подходящую песню?

    Паризьена закусила губу.

    Это было ей обещано когда-то - она уже ехала на гнедой кобылке  по

солнечной дороге, она уже смотрела в синие глаза и запевала  песню!  И

сейчас она узнавала все - интонации  голосов,  запахи  и  краски.  Как

будто оказалась она тут, на краю цивилизованной  Европы,  лишь  затем,

чтобы пропеть славную песню времен своего детства.

    Песню, рожденную  от  чистого  сердца  и  угодившую  на  службу  к

негодяям... впрочем, об этом Адель старалась думать пореже... а то  бы

получилось, что бесполезно была пролита кровь  под  эту  песню,  кровь

тех, кого маркитантка любила и теряла, любила и теряла...

    Кто наобещал ей эту лесную дорогу, чей приказ она сейчас выполняла

- Паризьена не могла ни понять, ни вспомнить. Да и вообще нечего  было

ей вспоминать, не оказалось у нее в тот миг прошлого, а  на  свет  она

появилась из глубины повозки, привлеченная шумом стычки, чтобы увидеть

синие глаза!

    И Адель, не пытаясь что-либо понять, просто запела.

    - О дети родины, вперед, настал день нашей  славы!  -  негромко  и

отрывисто пела она.

    От  мелодии,  точно  пронизанной  вспышками   света,   подтянулись

всадники и резвее пошли кони.

    Все четверо наездников ехали сейчас почти  что  в  ряд.  Паризьена

повернулась к Сергею Петровичу и изумилась -  никогда  еще  синеглазый

гусар не смотрел на нее с таким восторгом, но от этого ясного  взгляда

на  миг  стало  ей  страшно  -  столько  было  в  нем  пронзительного,

сумасшедшего, светлого блеска.

    Если бы она взглянула в другую сторону - то увидела бы ту же самую

сумасшедшинку в глазах Мача. Как будто песня  была  ключом  от  тайной

дверцы в глубине души, и сейчас Паризьена выпустила на свет Божий  два

пламени, два прекрасных безумия...

    - К оружию, граждане, смыкайтесь в ряды! -  продолжала  Адель  все

громче и громче. И далекое  эхо,  проснувшись,  откликнулось,  и  кони

выступали весело, и Мач, не зная слов, но  обладая  природным  слухом,

непостижимым образом уже подпевал. Один Ешка хмурился - что-то  ему  в

этой вольной песне было не по нраву.

    - Что это за песня? Что это за песня?!.  -  нетерпеливо  спрашивал

Сергей Петрович, норовя заглянуть Адели в глаза.

    - Марсельеза! - быстро, между двумя строчками, ответила  Адель,  и

последний куплет пропела уже в полный голос, с такой яростью, с  такой

гордостью, что залюбовались ею и Сергей Петрович, и Мач, а  о  Ешке  и

говорить  нечего  -  цыган  даже  в  стременах  привстал,  всем  телом

потянувшись к Паризьене.

    - Вот какая это песня! За такую песню и умереть было не  жалко!  -

воскликнула  Адель.  -  Слышали  бы  вы,  как  ее   пели   марсельские

батальоны...

    - Не жалко! - весело согласился Сергей Петрович. - Как это? О дети

родины, вперед, настал день нашей славы, тиранов рать на  нас  идет?..

Ну, точно - про нас! Дай-ка, попробую...

    - Да понимаешь ли ты, что  это  за  песня?  -  торопливо  спросила

Адель, пока Ешка и Мач в испуге осаживали  коней,  стремясь  оказаться

подальше от неукротимого певца.

    - Говори! - приказал гусар.

    - О-о,  это  целая  история...  Когда-нибудь  даже  дикие   народы

где-нибудь в Австралии, услышав слово "Франция", скажут:  "Знаем,  это

та страна, где поют Марсельезу!"

    И, чтобы Сергей Петрович со всей гусарской неуемностью не принялся

осваивать мелодию этой прекрасной песни, Адель заговорила, стараясь  и

голосом, и жестами поглубже увлечь командира.

    Она рассказывала историю песни - и в то же время чувствовала,  что

напрасно она это делает, уж слишком беззаветно смотрели  ей  в  глаза,

едва  не  вываливаясь  из  седел,  и  красавец  гусар,  и   коренастый

деревенский паренек, которого гусар подобрал непонятно где и уже успел

к себе привязать.

    Тропа в который уже раз вывела из леса на большак, и Мач,  выехав,

убедился, что нет ни конного, ни пешего, и свистнул эскадрону - о дети

родины, вперед! И эскадрон, переправившись через  большак,  в  который

уже раз скрылся в лесу...

    Наконец географические познания Мача  истощились.  Так  далеко  за

дровами он еще не забирался.

    А тут и дорожка раздвоилась - прямо вперед и налево вверх.  Велели

Пичуку остановить кибитку - и отправились вчетвером на вершину холма.

    - Произвести рекогносцировку! - красиво и загадочно сказал  Сергей

Петрович. Ешка старательно повторил длинное слово. Пять раз. И в самый

последний получилось почти правильно.

    Адель прекрасно видела, что цыган ради нее старается. Но не  могла

ему простить обмана с кибиткой.

    Оказалось - очень вовремя выбрался  эскадрон  на  рекогносцировку.

Если бы он опрометчиво выскочил  из  лесу  на  очередной  большак,  то

столкнулся бы с вооруженным неприятелем.

    С вершины  холма  эскадрон  смотрел,  как  по  дороге  неторопливо

продвигается конный отряд - впереди командир, потом рядовые, а за ними

три телеги.

    - Фуражиры, - коротко определил Сергей Петрович. - Ну,  что  будем

делать?

    - Оставим в покое, - первой высказалась Адель. - Пока...

    - Ну их! - буркнул  Ешка.  -  Семь  человек,  да  еще  возчики  на

телегах!

    А Мач спросил, что такое фуражиры.

    - Я ведь уж растолковывал тебе! Забыл, что ли? - прямо расстроился

Сергей Петрович.

    - Так это они у нас крупу увезли? - сообразил парень.  -  Выходит,

они грабить крестьян поехали?

    Он умоляющим взором уставился на гусара.

    Тот вздохнул и развел руками.

    - На войне как на войне! - поняв пылкое желание  парня,  вмешалась

Паризьена. - Одни  воюют,  другие  их  кормят.  Иначе  не  получается.

Пропускаем фуражиров и едем дальше. С нами же дети!

    Ешка закивал. И он же первый уловил, когда быстренько  перебрались

через большак, стук копыт, летевший навстречу по лесной дорожке.

    Выскочить на большак было уже невозможно - за всадниками  тащилась

цыганская кибитка. Она захватила всю ширину тропы и постоянно задевала

о деревья.

    Адель послала Фортуну грудью прямо в кусты, успев при этом маневре

прижаться щекой к лошадиной шее и спрятать голову под  локоть.  Бойкая

лошадка, не обращая внимания на ветви, хлеставшие по  бокам  и  ее,  и

всадницу, живенько исчезла в густой зелени.

    Ешка осадил своего вороного жеребца, и тот, попятившись,  продавил

сплошную стену кустарника задом. Цыгану вовсе не улыбалось объясняться

с кем бы то ни было по поводу жеребца.

    Сергей Петрович одним  движением  колен  заставил  Аржана  принять

вбок, а сам достал пистолет.

    А Мач просто остановил лошадь, и через минуту его догнала  кобыла,

впряженная в повозку, которой правил Пичук. Кобыла взяла чуть вправо и

остановилась ноздря в ноздрю с лошадью Мача.

    - Двое... - прошептал гусар. - Ну, с Божьей помощью!..

    Но когда эскадрон увидел вылетевшего навстречу  противника,  то  и

гусар,  и  Мач,   к   большому   удивлению   прочих   бойцов,   дружно

расхохотались.

    - Добро пожаловать, сударь! - воскликнул Сергей Петрович. - Экая у

нас с вами военная судьба!

    Из кустов высунулась  голова  Фортуны,  еще  шаг  -  и  показалась

удивленная всадница. Но, хотя драки вроде не предвиделось,  Адель  все

же держала пистолет наготове.

    - Добрый день! - отвечал изумленный  баварец,  натягивая  поводья,

причем его заводной конь проскочил вперед и  был  остановлен  оглоблей

кибитки.

    - Далеко ли путь держите? - вежливо осведомился гусар.

    - Из Митавы в Якобштадт, - уже не делая из маршрута особой  тайны,

отвечал баварец. - А вы, я гляжу, с пополнением?

    Сказано это было как бы простодушно, и все же с особым ехидством.

    - Гляжу, и местное население у вас служит, и  цыганский  табор  вы

завербовали, и даже вот  чисто  французское  личико...  Не  войско,  а

вавилонское столпотворение! - продолжал баварец.  -  Не  хватает  лишь

китайцев и эфиопов.

    Сергей  Петрович  раскрыл  рот.   У   пленного   оказалась   прямо

удивительная память.

    Адель поняла, что гусара только что поддели,  и  поддели  здорово.

Так что пора спешить на помощь.

    - Если вам угодно будет обождать, я приготовлю письменную реляцию,

- пообещала она. - О составе нашей партии, ее диспозиции, боеприпасах,

маршрутах и так далее! Нужны ли вам  родословные  всего  состава,  или

хватит геральдических древес командира с адьютантами?

    - Ваша  родословная  сомнений  не  вызывает,  -   баварец   весело

поклонился. - Только парижанки после  двух  месяцев  похода  сохраняют

такую свежесть! Стало быть - по прямой линии от Евы.

    - А вот вашу я произвела бы по прямой линии от  Ноева  ковчега!  -

отвесив  этот  сомнительный  комплимент,  Адель  все  же   улыбнулась.

Невзирая на обстановку, симпатичный офицер за ней явно ухаживал.

    Мач и Ешка переглянулись.  Непонятно  было  -  берут  они  наконец

баварца в плен, или же ведут светскую беседу.

    Баварец же поглядывал на эскадрон без всякого страха, даже весело.

Краснощекое круглое лицо с неизбежными подкрученными усами, с вьющимся

клоком светлых волос на лбу, было бы вполне заурядным и подходящим для

бравого вояки, любимца провинциальных дам, но взгляд... уж  больно  он

был насмешливым...

    - Насколько я понимаю, вам все еще не удалось выйти в расположение

своих  частей,  -  с  некоторым  сожалением  обратился  он  к   Сергею

Петровичу. - Ну, видно, на роду вам написано присоединиться  к  нашему

корпусу. Повторяю свое прежнее предложение...

    Гусар сверкнул на него синими глазами.

    Он бездарно проболтался по Курляндии  целую  вечность,  не  нанеся

никакого урона врагу,  да  и  теперь  не  столько  воевать  собирался,

сколько переезжать театр  военных  действий  в  цыганской  кибитке,  и

баварец, умышленно или неумышленно, коснулся  больного  места!  Скорее

всего, что умышленно...

    - Мач, обыщи пленного! - в голосе гусара была внезапная злость.  -

Бумаги, кошелек! Ну, как положено!..

    - Не может быть, чтобы я ошибся... - и баварец поглядел на  гусара

с подозрительным интересом.

    Адель покосилась на командира. У того уголок рта под усами  нервно

дернулся. Очевидно, ему еще никогда не приходилось отдавать приказ  об

обыске.

    Мач тоже не знал, что это за процедура такая.

    Он подъехал к баварцу - и тот, видя полнейшее недоумение  на  лице

парня, вынул  из-за  пазухи  четыре  конверта,  достал  кошелек,  а  в

довершение извлек из седельной кобуры сверточек.

    Мач довез письма до гусара, сидевшего в седле  неподвижнее  конной

статуи государя императора. Сергей Петрович взял  конверты,  уставился

на первый - и непроизвольно скроил изумленную гримасу.

    - Это что еще за каракули?!.

    - Давай сюда! - Адель выхватила письма. -  Клянусь  пузом  святого

Гри... По-китайски, что ли?

    Ешка тоже сунул между ними  нос  и  пожал  плечами  так,  что  они

взлетели выше ушей - как если бы и он умел читать!

    И все трое с недоверием посмотрели на баварца.

    - Нет, это  вовсе  не  тайнопись,  мадмуазель,  -  сказал  тот.  -

Позвольте...

    И прочитал внятно:

    - Лейтенанту  Хансу  Шмидту,  его  величества  седьмого  уланского

полка... Продолжать?

    - Не надо! - сердито  отвечала  Адель.  -  Ну  и  почерка  у  этих

колбасников...

    - Вы что же, почтмейстером войсковым служить изволите? -  вмешался

Сергей Петрович.

    - Да нет, конечно! - баварца все больше развлекала эта  диковинная

и бестолковая компания. - Просто я  ехал  с  поручением  в  Митаву.  А

возвращаясь, прихватил вот эти письма для господ  офицеров.  И  можете

обыскать меня с ног до головы - ничего более серьезного не найдете.

    При этом он более чем лукаво  подмигнул  Паризьене.  Как  если  бы

предлагал заняться таким обыском именно ей.

    - А в свертке что? - спросил гусар у Мача.

    - Пахучее что-то.

    - Мыло, если угодно знать. То, чем смывают пыль  с  физиономии,  -

объяснение баварца адресовалось, естественно, не  только  Мачу,  но  и

Ешке с притихшими цыганятами.

    - Моется тот, кому чесаться лень! - сразу же нашелся Ешка, и  весь

эскадрон посмотрел на цыгана с благодарностью.

    - Коли вам угодно опять сбрасывать меня с лошади и разоружать,  то

поторопитесь, - попросил баварец. - Я и так застрял в  Митаве  на  два

лишних дня.

    - Вот заводную лошадь мы у вас возьмем, - помолчав, сказал  Сергей

Петрович. - Мач, пересаживайся! Забирайте ваше имущество, сударь.

    - Постой, Серж! - вдруг воскликнула Адель.  -  Пусть  еще  покажет

свой кошелек!

    - Ты, часом, не спятила? - возмутился Сергей  Петрович.  -  Мы  не

разбойники с большой дороги, чтобы шарить по кошелькам!

    - Клянусь пузом святого Гри, этот господин не понесет ущерба, -  и

Адель требовательным жестом протянула к баварцу руку.

    Тот покорно отдал Паризьене большой вязаный кошелек.

    Она высыпала на  ладонь  содержимое,  но  сразу  же  разочарованно

поморщилась и вернула пленному деньги вместе с кошельком.

    - Что сие означает? - удивился Сергей Петрович.

    - Что ты у него искала? - вмешался Ешка.

    - Это не золото, золота она не тронула, - заметил Мач.

    Баварец с интересом взглянул на Паризьену - и вдруг расхохотался.

    - Мы в полку этой хворью уже переболели! - заявил он,  и  странные

его слова были Паризьене совершенно понятны.

    - А мне вот любопытно,  -  призналась  она.  -  С  одной  стороны,

хочется поймать нашего маленького капрала на вранье, а с другой -  кто

же от таких денег откажется?

    - Это уж вещи  взаимоисключающие,  -  подняв  указательный  палец,

нравоучительно произнес баварец. - Либо - вранье, либо - денежки.

    Адель вздохнула и насупилась.

    - А жаль... - буркнула она.

    Сергей Петрович поглядел на Ешку - может,  тот  что-то  понял?  Но

цыган старательно чесал в затылке.

    - Так что  же  ты  искала,  да  не  нашла?  -  осведомился  Сергей

Петрович.

    - Пятифранковую монету, -  призналась  Адель.  -  Всего-навсего...

Если кому из вас такая попадется - тащите ее мне, я разберусь. Знаете,

такая большая, увесистая?

    - Я тебе и побольше принесу, только позволь! - шепнул Адели  Ешка.

Она усмехнулась.

    - Пять франков - разве это много? - удивился  Сергей  Петрович.  А

Мач - тот просто смотрел во все глаза, приоткрыв рот.

    - Совсем немного, - успокоила его Адель. - Но пятифранковая монета

стоит куда дороже, чем просто пять франков. Вот господин...

    Она повернулась к баварцу.

    - Господин Бауман, - представился тот и достойно поклонился.  -  К

вашим услугам!

    - Поручик Орловский! - выпалил Сергей Петрович и добавил не  менее

солидно: - К вашим услугам!

    - Господин Бауман не даст соврать.

    И Адель с баварцем как-то особенно хитро переглянулись.

    - А нельзя  ли  говорить  внятно?  -  наконец  рассердился  Сергей

Петрович.

    - Можно, мой командир! - браво отрапортовала Адель. - Докладываю -

восемь лет назад наш дурак император велел выпустить в  обращение  эти

самые монетки и не присмотрел за этим делом.  Вот  какой-то  болван  и

распорядился изготовить их величиной с колесо!

    - Вот такие, - показал пальцами господин Бауман, и это  было  хоть

не с колесо, но все равно внушительно.

    - Ну, они так и остались лежать в банках.  Кому  охота  таскать  с

собой  такую  тяжесть?  Тогда  император   придумал,   как   исправить

положение. В одну такую монетку вложили - знаете,  что?  Чек  на  пять

миллионов франков! Найдешь - предъявляй в банк и получай денежки!

    - Пять миллионов? - воскликнул потрясенный гусар.

    - Клянусь пузом святого Гри! И вообрази, мой  командир,  какая  за

этими монетками пошла охота! И сколько же их расковыряли почем зря!

    - Но странно, однако, что в Пруссии французские деньги в  ходу,  -

заметил Сергей Петрович. - Своих у вас разве не хватает?

    - Во-первых,  французы   расплачиваются   с   нашими   купцами   и

крестьянами своими франками и наполеондорами, - объяснил Бауман.  -  А

во-вторых, это как-то надежнее. Проклятый корсиканец  лет  пять  назад

выпустил невесть сколько фальшивых денег - и немецких, и  австрийских,

и Бог весть каких еще. Помяните мое слово - вскорости окажется, что он

и российских заготовил мешками!

    - Насчет надежности французской  монеты  спросили  бы  у  меня,  -

перебила  его  Адель.  -  Англичане  в  Испании  тоже  теперь  чеканят

фальшивые наполеондоры. Так что с ними - поосторожнее.

    - Вот это скверно! -  воскликнул  баварец  и  со  вздохом  коротко

поклонился француженке: - Благодарю...

    - Было бы за что! - фыркнула Адель.

    - А теперь, может быть, вы отпустите меня? - осведомился  господин

Бауман.

    - Да что с вас возьмешь! - рассмеялся Сергей Петрович.  -  Езжайте

уж, да впредь не попадайтесь!

    - А  позвольте  полюбопытствовать,  -  не  хуже,  чем  в  светской

гостиной, начал баварец, - всегда ли я смогу обнаружить вас при  нужде

в этом самом месте?

    И скосил при этом глаза на Адель.

    Она приосанилась в седле и прищурилась со значением.

    - Ведь, насколько я понимаю, вы, сударь,  разъезжаете  по  здешним

лесам неспроста? - продолжал баварец.

    Гусар приосанился.

    - А как вы полагали? - многозначительно спросил он.

    - Слыхивал я про некого  русского  офицера,  который  пробрался  в

расположение черных улан, собрал сведения, угодил ненадолго в  плен  -

да и был таков... - с намеком произнес господин Бауман.

    Сергей Петрович молча, но с победной улыбкой подкрутил левый ус.

    - Русские лазутчики всегда славились отвагой, -  добавил  баварец,

вкладывая в слова не только восхищение, но и  зависть.  -  Я  полагаю,

немало русских офицеров  оставлено  в  нашем  тылу,  чтобы  возглавить

местное население... Ведь местное дворянство наотрез отказалось в свое

время собирать и вооружить народную милицию.

    Таких подробностей гусар не знал. Но признаваться в этом никак  не

мог.

    - Ну вот видите, сударь, вы же сами все прекрасно  понимаете...  -

ловко вывернулся он.

    - Возможно, настанет день, когда мы будем друг  другу  полезны,  -

туманно сказал баварец. - И надо бы позаботиться о надежной связи. Мне

бы очень хотелось, чтобы такой прекрасный день поскорее настал...

    Гусар переглянулся с маркитанткой, цыган - с Мачем.

    В ожидании ответа господин Бауман смотрел именно на Адель.

    - Видите дуб? - подумав,  спросила  она.  -  На  повороте?  Дерево

приметное. До первой развилки легко достать с седла. Если будет угодно

черкнуть записочку - тут она нас и дождется. И дождик ее не тронет.

    - Весьма разумно, - одобрил господин Бауман. - Стало  быть,  честь

имею!

    И ускакал, не оглядываясь.

    Адель долго глядела ему вслед.

    - Держу пари - не позднее, чем послезавтра  записочка  будет  меня

ждать! - воскликнула она. - Клянусь пузом святого Гри!

    И победоносно обвела взглядом эскадрон.

    Ешка недовольно хмыкнул.

    Мач попросту разинул рот. Он и вообразить не  мог,  что  на  войне

мужчины домогаются женщин еще решительнее, чем в мирное время,  потому

что не знают, сколько им еще часов отпущено.

    Гусар посмотрел на Адель с интересом.

    То,  что  Ешка  всячески  подбивал  под  красавицу  клинья,   ему,

разумеется, было известно. Но  Ешкины  амурные  подвиги  были  как  бы

недостойны гусарского внимания. Зато интерес офицера, хоть и вражеской

стороны, неприятно задел гусара - чего маркитантка и добивалась.

    - Нас к тому времени тут уже не будет, - неожиданно сердито сказал

Сергей Петрович.

    - А где же мы будем? - невинно осведомилась Паризьена. - Разве  мы

не  обретаемся  в  здешних  лесах  с  неким  тайным   поручением?   Не

возглавляем местное население?

    Эскадрон уставился на маркитантку - как будто не она разрабатывала

план гусарского путешествия в цыганской кибитке!

    Сообразив, Ешка хлопнул себя по лбу.

    - Ну и дура же ты! - напустился он на Адель.  -  Нашла  перед  кем

хвостом вертеть! Вот оставит он свою дурацкую записочку, а ее никто не

заберет! Он и догадается, что мы к Риге подались!

    Адель так  улыбнулась  цыгану,  что  Мачу  прямо-таки  лязг  зубов

почудился.

    - Да если бы я  его  не  отвлекла,  он  бы  уже  теперь  обо  всем

догадался! - крикнула она. - С вами, господа, только бисерные кошельки

низать! Если командир не может военную хитрость  выдумать,  приходится

мне! А потом все вы еще и недовольны! Если этот дурак принял командира

за лихого разведчика - то и замечательно! А вот если он сообразит, что

наш маленький Серж просто-напросто  никак  не  может  унести  ноги  из

захваченной неприятелем провинции - то довольно послать за нами дюжину

тех же черных улан!..

    - Будет! - яростно прервал ее Сергей Петрович. - Сделаем вот  что.

Когда фуражиры поедут  обратно,  нападем,  спешим,  захватим  лошадей,

возьмем провианта сколько надо и уйдем лесами! Селяне,  я  полагаю,  и

сами с радостью сообразят растащить остальное продовольствие! И свалят

все на  нас!  Тогда  будет  видимость,  что  нас  тут  много,  что  мы

собираемся и  далее  беспокоить  врага  наездами,  что  мы  посланы...

посланы...

    И он задумался,  соображая,  кто  из  воинского  начальства  может

послать гусарского поручика разбойничать в курляндских лесах.

    - Сергей Петрович! - восторженно завопил Мач. - Как здорово!

    - Спятил... - пробормотала ошарашенная Адель. Она уже поняла,  что

произошло. Гордый гусар не вынес ее упрека. И решил показать на  деле,

чего он стоит. А дело Сергей Петрович знал  только  одно  -  сабельный

бой...

             Глава четырнадцатая, об эскадронном знамени

    Если бы в распоряжении поручика Орловского  был  ну  не  настоящий

эскадрон, ну, хоть дюжина толковых ополченцев, он бы показал языкастой

француженке, как умеет размещать людей в грамотно образованной засаде,

с правым и левым флангом, как с саблей наголо водит их  в  атаку,  как

умеет придать бодрости звонкими командами!

    Сейчас  же  у  него,  если  вдуматься,  имелся  всего  лишь   один

доблестный воин - Мач. Тот прямо горел нетерпением  перестрелять  всех

на свете пруссаков. Оставалось лишь научиться  палить  из  увесистого,

тульской работы кавалерийского пистолета...

    Мач  еще  не  представлял  всей  сложности  задачи.  Пистолет  был

предназначен для ближнего боя, а  на  расстоянии  в  сотню  шагов,  да

учитывая отдачу, о которой гусар  его,  естественно,  не  предупредил,

парень промазал бы и по амбару.

    Ешка от замысла напасть на  фуражиров  в  восторг  не  пришел.  Он

подъехал к кибитке, всем видом давая понять - детей в обиду не даст.

    Адель и вовсе  растерялась.  Хотя  на  своем  боевом  веку  всяких

сумасшедших повидала...

    - Серж, ты подумай, зачем нам все это затевать?  Мы-то  налетим  и

отступим в лес, а расхлебывать кашу будут местные жители!  Вот  -  его

родственники! - она показала на Мача.

    Но тот вспомнил свои неприятности последних дней.

    - Так им и надо!  -  воскликнул  парень.  -  Если  они  не  хотели

сражаться за свободу - пусть их пруссаки еще раз выпорют! Может, тогда

они поймут, что нужно брать в руки вилы и идти воевать!

    - Ты тоже с ума  сошел?  -  напустилась  на  него  Адель,  да  так

яростно, как вовеки не стала бы костерить  гусара..  -  Это  же  твоих

братьев пороть будут!

    - А если нет другого способа заставить их воевать  за  свободу?  -

огрызнулся Мач. - Сергей Петрович! Что нужно делать? Я готов!

    Поручик Орловский, стараясь не глядеть на  маркитантку,  расправил

усы, приосанился в седле и сделал парню жест - мол, следуй за мной!

    Адель махнула рукой.

    Ешка ждал от нее еще каких-то  слов  и  поступков,  но  она  молча

отъехала к цыганской  кибитке  и  оттуда,  сопя  и  пофыркивая,  стала

наблюдать.

    А было-таки на что посмотреть, когда гусар,  спешившись,  лазил  с

Мачем по кустам, отыскивая подходящие огневые  позиции.  Вся  прелесть

заключалась в их несокрушимой серьезности.

    Они отыскали такое место на склоне, откуда просматривался  поворот

дороги, и до того  Сергею  Петровичу  вдруг  понадобился  именно  этот

поворот, что он с Мача семь потов  согнал,  заставив  ломать  ветки  и

делать целое укрытие для коней.

    Потом они, гусар и его пылкий помощник, зарядили все  имевшиеся  в

наличии пистолеты и сели в засаду.

    Наблюдать за ними сперва было - одно удовольствие.

    Адель и Ешка со смеху покатывались - и действительно,  никто  ведь

не знал,  далеко  ли  направились  фуражиры,  этой  ли  дорогой  будут

возвращаться. Сергей Петрович уловил доносившийся из  лесной  глубинки

смех - от чего упрямства у  гусара  только