Далия Трускиновская

Шайтан-звезда

Трускиновская Д.

Т78         Шайтан-звезда: Роман.— СПб.: Азбука, 1998.— 544 с.

ISBN 5-7684-0607-7

Новый роман Далии Трускиновской — блестящая реконструкция мира “1001 ночи”. А в этом мире есть место не только любовным утехам, но и опасным приключениям и романтическим подвигам.

Книга первая

Аллах не взыскивает с вам за пустословие в ваших клятвах, но взыскивает с вас за то, что приобрели ваши сердца. Поистине, Аллах — прощающий, кроткий.

Коран, сура “Корова”, стих 225.

— Ко мне, о правоверные! Сюда, сюда! Я расскажу вам вещи неслыханные, которых вы не найдете ни в одной книге! Сюда, о правоверные! Знаменитый рассказчик Мамед ибн Абу Сульма жаждет усладить ваш слух! Истории о царевичах и красавицах! О терпящих бедствия! О влюбленных и разлученных! О погибавших и спасенных! Сюда, ко мне, о правоверные! Я рассказывал эти истории при дворе иранского шаха и повелителя Чин-Мачина! И они подносили мне знатные дары — парчовые халаты и прекрасные ковры! Полосатые шелка и жемчужины — сколько захватит рука! И они мне вниманье дарили и так говорили: воистину у Аллаха есть рассказы слаще пирожного! Всего один дирхем, или один даник, или сколько позволит ваша щедрость во имя Аллаха великого, справедливого!..

— Разве я учил тебя орать и вопить, задрав голову, подобно страдающему животом ишаку, о Мамед? Если ты начнешь с таких пронзительных и гнусных воплей, то не пройдет и часа, как голос твой покинет тебя, и глотка твоя станет суха, как пески пустыни в полдень, и твои слушатели подождут немного, и увидят, что ты молчишь, как пораженный гневом Аллаха, и покинут тебя, и уйдут, и ты не заработаешь за этот день и трех дирхемов, а шесть дирхемов у тебя уйдет на баню, чтобы вылечить твою глотку, да заткнет её Аллах чем-нибудь получше, чем верблюжий навоз, если ты ещё примешься так орать и вопить...

— А как же я должен собирать слушателей, о сын греха? Должен ли я бормотать, как старый нищий у ворот мечети? Или шептать, как сводня, которая ловит на базаре красивых сыновей купцов для богатых вдов? Если я не заору, подобно ишаку, меня никто в этом шуме не услышит, и правоверные пройдут мимо, и кошель мой не наполнится!..

— Не шуми, не шуми, о Мамед, да поразит тебя хворь, подобная ядовитому гаду! Раз уж ты уподобился ишаку сладкогласием, то сохрани хоть остатки того разума, что дал тебе Аллах как мужчине! Или он весь вылетел из твоей головы через распахнутую глотку? Я ещё раз говорю тебе, о Мамед, рассказчик не должен вопить, глядя в небеса, а должен смотреть по сторонам. Вот, послушай меня ещё раз, о Мамед... Ко мне, о правоверные! Сюда, сюда! Я жду вас, как всегда! Я готов усладить ваш слух удивительными историями о чудесах и сражениях, о путешествиях и приключениях! О любящих и любимых! О страстью палимых! Ко мне, о правоверные, посетившие хаммам! Блаженство хаммама нельзя считать полным и совершенным, если удовольствие доставлено лишь вашему телу!

— Сегодня в хаммаме женский день, о несчастный!

— Это мелочи, о сын греха, слушай, как надо кричать дальше! Дорогу, дорогу почтенному меднику! Милости Аллаха да не оставят медника Али аль-Хеброни, как не оставляет он своей милостью тех, кто рассказывает веселые истории, вызывающие смех! Дорогу почтенному бакалейщику Хасану! Его очищенные фисташки — наилучшие для закуски! Что же ты уставился себе под ноги, о Мамед, словно нищий, потерявший дирхем?

— Я думаю о том, что взялся не за свое дело, о Саид! Неужели ты думаешь, что я могу отличить медника от башмачника и портного от банщика? Благодарение Аллаху, нас не этому обучали! Мы, поэты, удостоенные чести...

— Вот и оказался ты со всей своей наукой и со всеми своими стихами в каморке у базарного рассказчика, о Мамед! А если ты не хочешь изучить мое ремесло, которое приносит в день два, а то и три динара, то ступай помощником к погонщику верблюдов! Или наймись пасти скот к бедуинам из пустыни, к ловцам ящериц и змей среди гор и степей, собирателям сморчков, выросших после дождей на песчаных холмах, неумытым кочевникам, никогда не евшим кислого молока и не собиравшим фиников в подол...

— Если бы Аллах оставил мне выбор, меня бы здесь не было, о сын греха...

— А раз Аллах тебе выбора не оставил, то сиди и слушай, да поразят тебя лихорадка и кашель! Впрочем, они тебя все равно поразят... Тем, кто принесет тебе свой дирхем, нет дела до того, что ты ещё в минувшую пятницу был в числе придворных поэтов самого повелителя правоверных. И ты не станешь им объяснять, какой бейт и какая рифма послужили причиной твоего изгнания, о Мамед, и какова была радость твоих соперников, и сколько времени должно пройти, чтобы повелитель правоверных вспомнил о тебе, и осведомился о причине твоего отсутствия, и его известили, что ты убоялся его немилости, и его грудь стеснилась, и он послал за тобой раба, чтобы ты принял участие в обычной беседе...

— От обилия твоих слов у меня уже мельтешит в глазах, словно привиделся мне кошмарный сон и я хочу проснуться, но не могу.

— Бери книгу, о Мамед, а я понесу подставку и коврик. Нам время выходить на базарную площадь.

— Я не могу, о Саид! Я не готов! Ты ещё ничему меня не выучил!

— Перед тобой будет лежать раскрытая книга, о глупец! Как только ты соберешь слушателей, тебе не останется ничего иного, как перелистывать страницы! Не хочешь ли ты сказать, что с перепугу забыл грамоту, о несчастный? Идем, идем, и да будет над нами милость Аллаха великого, справедливого. А ты, о Ясмин, приготовь к нашему возвращению с базара жареных цыплят, и рис с зернышками гранатов, и кувшин шербета...

— Если я куплю цыплят и рис на те деньги, что ты дал мне сегодня утром, о Саид, то на скатерти будут стоять пустые блюда!

— Молчи, о женщина, придумай что-нибудь... Идем, идем, а то мое место у ворот хаммама займет какой-нибудь вопящий урод, который умеет собирать слушателей! Не бойся, о Мамед, а главное — не забудь прервать историю в самом неподходящем месте! Мы даже сделаем так — когда это неподходящее место настанет, я дерну тебя за полу халата. Идем, идем!

* * *

И они вышли из каморки уличного рассказчика, и пошли, и скоро пришли к воротам хаммама. А в том городе хаммам был построен недавно, и это было заметное здание, красивое и с высоким куполом, и все горожане охотно туда ходили, и хозяин хаммама привечал рассказчиков, чтобы они сидели у ворот и привлекали посетителей в хаммам.

И Саид с Мамедом пришли туда, и расстелили на возвышении коврик, и поставили скамеечку из черного дерева, и положили на неё книгу, а потом Мамед призвал слушателей. И Мамед обратился к ним, и восхвалил их, и начал рассказывать, глядя при этом в книгу:

— Дошло до меня, о правоверные, что жил на одном из островов Индии и Китая могучий царь по имени Садр-эд-Дин, чьи владения простирались на тысячи фарсахов, и у него родился сын, царевич Салах-эд-Дин, подобный луне в полнолуние, и его глаза и брови были совершенны...

История царевича Салах-эд-Дина и прекрасной Захр-аль-Бустан

И царь обрадовался рождению сына, и устроил пиры, и стал кормить бедных и нуждающихся, так как сын был послан ему в конце его жизни.

И он собрал звездозаконников, мудрецов и времяисчислителей той страны, и знатоков рождений и гороскопов, и они исследовали положение звезд в день рождения Салах-ад-Дина, и сказали его отцу:

— О великий царь, звезды предрекли твоему сыну опасность, и в одну ночь, сквернейшую из ночей, он может безвестно пропасть из твоего дворца, но если не случится с ним такого бедствия до достижения пятнадцати лет, то он спасен и будет жить долго.

И царь Садр-эд-Дин поблагодарил звездозаконников и предсказателей, и дал им золота, и отпустил их, а царевича отдал женщинам, и они растили его наилучшим образом в царском дворце до шести лет, и потом царь нанял ему учителей, и приставил к нему слуг, а главным среди учителей был мудрец Барзах, из магриббинских мудрецов. Он прочитал книги греческие, персидские, византийские, арабские и сирийские, и знал врачеванье и звездозаконие, и усвоил их правила и основы, и их пользу и вред, и он знал также все растения и травы, свежие и сухие, полезные и вредные, и изучил философию, и постиг все науки, врачебные и другие.

И царевич читал Коран согласно семи чтениям, и читал книги, и излагал их старейшинам наук, и изучал науку о звездах и слова поэтов, и усердствовал во всех науках, ибо ему нравилось учиться, и его почерк был лучше почерка всех писцов. И все это время он ни разу не выходил из дворца.

А когда Салах-эд-Дин вырос, и стал большим, и достиг четырнадцати лет, старшая нянька царевича, старуха аз-Завахи, пришла к Садр-эд-Дину, и поклонилась ему, и поцеловала землю между его ног, и сказала:

— О великий царь, твой сын уже вырос, и вошел в совершенные годы, и ему нужны красивые рабыни!

Услышав это, царь Садр-эд-Дин рассмеялся, и хлопнул в ладоши, и велел позвать из женских покоев двух черных евнухов, опытных в своем деле, и приказал им отправиться к посредникам, чтобы узнать о красивых рабынях. И евнухи ответили ему : “На голове и на глазах!”, и поспешили на невольничий рынок, и обошли посредников, и расспросили их, и перед ними открыли несколько красавиц сияющей внешности и приятного вида, с дивными чертами и луноликих, чей стан походил на букву алиф, и дыхание благоухало амброй, и коралловые уста были сладостны, и лица своим светом смущало сияющее солнце.

И евнухи вернулись во дворец, и вошли к царю, и сказали:

— О великий царь, мы увидели красавиц, совершенных по прелести и изнеженности, и их владельцы готовы подарить их тебе вместе с надетыми на них украшениями. И мы нашли девушку, не знающую себе равных. Ее зовут Анис аль-Джалис, и она до пределов красива, прекрасна, стройна и соразмерна, и цена за неё остановилась на десяти тысячах динаров, и её владелец клянется, что эти десять тысяч динаров не покроют стоимости цыплят, которых она съела, и напитков, и одежд, которыми она наградила своих учителей, так как она изучила чистописание, и грамматику, и язык, и толкование Корана, и основы законоведения, и религии, и врачевание, и времяисчисление, и нанизывает стихи, и играет на всех музыкальных инструментах — и на свирели, и на бубне, и на лютне.

И царь обрадовался, и позвал казначея, и велел ему отвесить евнухам деньги, и они пошли к купцу, и заплатили деньги, и взяли невольницу.

А когда её привели в царский дворец, женщины вышли ей навстречу, и сделали ей подарки, и отвели её в предназначенные ей покои. И царь дал ей невольниц, и назначил ей содержание, и приставил к ней рабов, черных и белых.

А эта девушка, Анис аль-Джалис, была гордая и высокомерная, и кичилась своей красотой. И она ничего не дала невольницам, которые принесли ей подарки от других женщин. А когда её упрекнули в этом, она отвечала с заносчивостью и злобой. И слух об этом дошел до старухи аз-Завахи.

Вышло так, что аз-Завахи не поверила женщинам, и собрала дорогие ткани, и завернула их в голубой шелковый платок с золотой каймой, и позвала свою невольницу, и велела ей отнести этот сверток к Анис аль-Джалис и сказать ей такие слова:

— Старшая нянька царевича Салах-ад-Дина, аз-Завахи, кланяется тебе.

И невольница пошла, и вернулась, и в руках её был голубой платок, и аз-Завахи спросила ее:

— Что это значит, о Хубуб? Горе тебе, разве ты не пошла туда, куда я тебя послала?

— Я была в покоях Анис Аль-Джалис, о матушка, — отвечала Хубуб, — и она не приняла подарка, и сказала такие слова: “Нет нам нужды в подношениях старух! “Неужели ты снесешь такое поношение, о матушка?

И аз-Завахи рассердилась, и вскрикнула громким криком, а затем сказала своим невольницам:

— О Хубуб, о Нарджис! Эта кичливая жестоко поплатится, разорви Аллах её покров!

И она села на армянский ковер, и задумалась, и думала долго, а потом расспросила Хубуб о красоте и качествах Анис аль-Джалис, и приказала невольницам позвать рабов, и оседлать ослов, и приготовить все необходимое, и собралась, и поехала в хаммам.

А в том городе было множество хаммамов, и все они были с горячей и холодной водой, с просторными водоемами, с умелыми прислужниками и прислужницами, обученными растирать спины и срезать мозоли. И аз-Завахи   каждый день посещала иной хаммам, и смотрела на женщин, и видела их без всяких покровов, а потом вернулась в царский дворец и послала раба к мудрецу Барзаху со словами:

— Я хочу видеть царевича Салах-эд-Дина и разговаривать с ним, о почтенный Барзах, и не будет в том для него никакого вреда, кроме великой пользы!

И раб пришел, и сказал, что ему было велено, и Барзах обрадовался, и велел привести аз-Завахи, и встал перед ней, и поклонился ей, и сказал:

— Привет, простор и уют тебе, о аз-Завахи!

И он привел аз-Завахи к царевичу, и оставил её с ним. А царевич ещё не входил к Анис аль-Джалис, потому что от дальней дороги она устала, и красота её несколько поблекла, и знающие женщины считали, что девушка будет достойна ложа царевича не менее чем через десять дней. Так что он с нетерпением ожидал той ночи, когда это свершится. И старуха поклонилась Салах-эд-Дину, и поцеловала землю между его рук, и сказала:

— О царевич, о дитя, я слышала, что царь подарил тебе красивую рабыню, и её имя Анис аль-Джалис, высокую ростом, с крепкой грудью, нежными щеками, благородным обликом и сияющим цветом лица, и лик её светит в ночи её локонов, а уста её блистают над выпуклостью груди, подобно тому, как сказал о ней поэт:

Черны её локоны, и втянут живот её,

А бедра — холмы песку, и стан точно ивы ветвь.

И сердце мое взволновалось, и я сказала себе: “О аз-Завахи, пойди и посмотри, достаточно ли та девушка красива, чтобы служить царевичу Салах-эд-Дину! “И я пошла, и увидела, что рост у неё достаточный, плоть обильная, волосы черные, лоб широкий, глаза большие с черными зрачками и белоснежными белками, щеки нежные, рот узкий с пунцовыми губами, приятно пахнущий, груди полные, сосцы стоячие и живот подтянутый, и это все признаки красоты. Но у неё большие руки и ноги, а также поняла я по некоторым признакам, что от соития с ней могут произойти многочисленные невзгоды.

— Как ты установила это, о матушка? — спросил огорченный Салах-ад-Дин.

— Она из тех женщин, в чьей натуре господствует желчь и черная желчь, а такие женщины не любят обильных совокуплений, — объяснила аз-Завахи, — и она будет стенать, и жаловаться, и избегать ложа. А сказано в книгах ученых врачей, что для тех мужчин и женщин, у кого в теле властвует желчь, лучше всего совокупляться один раз в месяц. А в твоем теле, о дитя, властвуют кровь и слизь, так что тебе нужно это делать чаще. И все мудрецы и лекари сошлись во мнении о том, что всякая невзгода, поражающая род человеческий, уходит своими корнями в совокупление.

— Ты права, о матушка, — сказал на это царевич, — но как же нам быть?

— Я уже позаботилась об этом, о царевич, о дитя! — воскликнула аз-Завахи. — Ведь ты играл на моих коленях, и ты мне дороже родного, о царевич! И узнав про такие свойства Анис аль-Джалис, я поспешила к евнухам, которым было поручено найти для тебя прекраснейшую рабыню, и сказала им: “О простаки, вы позволили обмануть себя ловкому купцу, из тех купцов, что ухитряются продать худощавых девушек за пышнобедрых, а пузатых — за стройных, подкрашивают голубые глаза под черные, румянят желтые щеки, а если покупатель зазевается, могут продать ему мальчика вместо девушки! И эти торговцы рабынями говорят между собой, что четверть дирхема, потраченная на хенну для окраски волос, делает девушку дороже на сто дирхемов! “И они упали мне в ноги и умоляли, чтобы я не донесла на них царю, твоему отцу, да хранит его Аллах. И сердце мое сжалилось, и я сказала им: “Поднимитесь, о презренные, ваше дело останется скрытым!”, и не пошла, и не рассказала царю о их проступке. А поскольку мне стало жалко тебя, о царевич, я сама взялась за дело и нашла тебе женщину, рядом с которой Анис аль-Джалис — как верблюжья колючка рядом с розой.

— Где же эта женщина, о матушка? — спросил Салах-эд-Дин. — Можно ли купить её для меня?

— Она — свободная, и посетит тебя только по своей воле и по твоей воле, отвечала аз-Завахи. — И решение принадлежит тебе, о дитя.

— Можешь ли ты привести её во дворец? Если бы я мог входить и выходить, я сам посетил бы её, но вход и выход для меня под запретом, — сказал царевич.

— Я приведу её к тебе, — обещала старуха.

И царевич Салах-эд-Дин велел дать ей золота, и отпустил её, и она ушла довольная, ибо удалась её хитрость против Анис аль-Джалис. А царевич ничего не понимал в женских кознях и в хитростях старух, ибо не выходил из дворца и не беседовал со своими сверстниками, а лишь с учителями и мудрецами о предметах возвышенных.

И старуха аз-Завахи позвала рабов, и научила их, и они отправились в путь, и привезли прекраснейшую из женщин того города, которую аз-Завахи после долгих поисков нашла в одном из хаммамов, а звали её Захр-аль-Бустан, и она воистину была как садовый цветок, наилучший в саду.

И аз-Завахи встретила её, и успокоила, ибо красавица ещё не знала, для чего её похитили из дома. А прекрасная Захр-аль-Бустан обрадовалась и опечалилась одновременно. И она сказала старухе:

—  О матушка, я рада служить царевичу, но есть в этом деле одно препятствие.

И старуха подумала, что речь идет о замужестве Захр-аль-Бустан, и ответила ей:

— Не печалься, о дитя, если сердце царевича склонится к тебе, то мы уговорим твоего мужа, и он даст тебе развод, и царевич примет тебя в свой харим.

И Захр-аль-Бустан надушили, и умастили, и одели, и убрали ей волосы, и окурили её, а на шею ей надели ожерелье ценой в тысячи динаров. И скорпионы её локонов ползли по щекам, и она являла свои диковины, и потряхивала бедрами, и завитки её волос были незакрыты, и своей стройностью она унизила копье, прямое и смуглое, а красотой своей она превзошла красавиц всех стран.

А когда её ввели к царевичу, он поднялся ей навстречу, и взглянул на неё и увидел, что это женщина, стройная станом, с выдающейся грудью, насурмленным оком и овальным лицом, с худощавым телом и тяжкими бедрами, в лучшей одежде, какая есть из одежд, и стан её стройнее гибких веток, так что сердце царевича возрадовалось и разум его улетел. И царевич Салах-эд-Дин обратился к аз-Завахи с радостной речью, и поблагодарил её, и одарил бесчисленными дарами. А потом он поднялся, и подошел к Захр-аль-Бустан, и она посмотрела на него, и увидела — это красивый юноша, и любовь к нему запала в её сердце.

И Захр-аль-Бустан, отвернулась, и прикрыла лицо, и заплакала, и никто не мог понять, в чем причина её слез. А когда аз-Завахи подошла к ней, и успокоила её, и спросила о причине, то красавица сказала:

— Я не могу войти в харим сына повелителя правоверных, ведь я принадлежу купцу из багдадских купцов, сыну моего дяди, и я ношу во чреве его ребенка, и по всем приметам это будет девочка, которая унаследует мою прелесть и красоту. К тому же, я старше царевича, и у меня уже есть двое сыновей. Как же я могу войти в его харим? Пусть царевичу найдут красавицу, которую можно назвать кобылицей, никем не объезженной, и жемчужиной, никем не просверленной, и пусть он войдет к ней и уничтожит её девственность. А я недостойна внимания царевича Салах-эд-Дина, да хранит Аллах его юность!

И царевич огорчился, и повесил голову, и огорчились все, кто был при этом, и царевич приказал отвести Захр-аль-Бустан к ней домой, и тайно послал ей со старухой аз-Завахи дары, потому что не хотел порочить её достоинство.

И с того дня Салах-ад-Дин потерял сон, и осунулся, и побледнел, и стал, как больной. И не было у него охоты к другим женщинам, так что прошло немало дней, а он так и не вошел к Анис-аль-Джалис. А именно этого и добивалась аз-Завахи. И все женщины, живущие в царском дворце, переглядывались и перешептывались за спиной Анис-аль-Джалис, и многие стали смеяться ей в лицо, говоря:

— О гордячка, о заносчивая, о чванливая, покарал тебя Аллах! Как спится тебе на одиноком ложе?

А Анис-аль-Джалис от этих взглядов и слов озлобилась, и сняла свои украшения, и послала раба их продать, и подкупила одного из евнухов, обремененного годами и пронырливого, по имени Кафур, так что он рассказал ей о Захр-аль-Бустан, и о том, что у неё вышло с царевичем.

Царевич же дошел в своей страсти до предела, и написал письмо к Захр-аль-Бустан, и дал его аз-Завахи, чтобы она отнесла письмо.

И вот что он написал:

“Пишу я к тебе, надежда моя, посланье,

О том, как страдать в разлуке с тобой я должен.

И в первой строке: огонь разгорелся в сердце.

Вторая строка: о страсти моей и чувстве.

А в третьей строке: о жизнь, потерял я стойкость.

В четвертой строке: а страсть целиком осталась.

А в пятой строке: когда вас увидит глаз мой?

В шестой же строке: когда же придет день встречи?”

А после этого он подписал: “Это письмо от того, кто тоскою пленен и в тюрьме томления заточен, и не может он быть из неё освобожден, если встречи и близости не увидит он, после того, как в разлуке был отдален. Ибо он разлукой с милыми терзаем и пыткой любви пытаем”.

И Захр-аль-Бустан прочитала это письмо, и зарыдала, и дитя шевельнулось в её чреве. И она сказала аз-Завахи:

— Отведи меня к царевичу, о матушка!

И аз-Завахи тайно привела её во дворец.

А царевич не ожидал, что она откликнется на его призыв, и придет, и он приподнялся на ложе и сказал Захр-аль-Бустан:

— Привет, простор и уют тебе!

И Захр-аль-Бустан поклонилась ему, и поцеловала пол между его рук, и сказала:

— О царевич, я не могу принадлежать тебе, но очень скоро я рожу дочь, которая вырастет и будет во всем подобна мне, и станет красавицей своего времени, ибо её отец — сын моего дяди, и насколько я превосхожу красотой других женщин, он превосходит красотой других мужчин. И если тебе угодно, мы заключим договор, чтобы моя дочь стала твоей служанкой и во всем тебе угождала. И я сама приведу её к тебе, о царевич, когда ей исполнится четырнадцать лет, если это будет угодно Аллаху.

— Не служанкой, а женой возьму я твою дочь, о Захр-аль-Бустан! воскликнул царевич, и поднялся с ложа, и приказал, чтобы принесли письменный прибор и свиток дорогого атласа.

Но тут аз-Завахи пришла в беспокойство и возразила:

— О юноша, пусть не обманывает тебя твоя молодость! Ведь это неслыханное и опасное дело! Я — рабыня Аллаха и твоя рабыня, о царевич, но сказано, что о трех вещах не подобает говорить разумному прежде их завершения: путешественнику, пока он не вернется из путешествия, и тому, кто на войне, пока не покорил он врага, и женщине носящей, пока не сложит она свою ношу. Доселе никто не называл невестой нерожденную! Бойся прогневать Аллаха великого, могучего!

Но царевич не послушался аз-Завахи, и написал договор, и он был скреплен печатью и рукопожатием. И сказал также царевич, что девочку надлежит назвать Шеджерет-ад-Дурр, ибо если мать её подобна драгоценной жемчужине, то дочь вырастет и станет как ветка жемчуга.

И царевич велел приготовить приданое, которое Захр-аль-Бустан должна была получить за дочь, и это были свертки дорогих тканей, и мешочки мускуса, и шкатулки с драгоценными камнями, и два кинтара золота, отвешенного в прочных кожаных мешках. И все это отнесли домой к Захр-аль-Бустан.

А евнух Кафур узнал об этом, и поспешил к Анис-аль-Джалис, и осведомил её о договоре. И они посоветовались, и решили немного обождать, но ожидание их было напрасным, ибо царевич выздоровел, и приступил к своим обычным занятиям, и не было в нем желания входить к Анис-аль-Джалис. И он раз в несколько дней посылал аз-Завахи осведомиться о состоянии Захр-аль-Бустан, и с нетерпением ждал появления на свет её дочери.

И когда Анис-аль-Джалис поняла, что царевич и впредь будет пренебрегать ею, то она озлобилась, и решила отомстить царевичу, и призвала Кафура, и дала ему деньги, и приказала похитить Захр-аль-Бустан из дома её мужа и продать её бедуинам, чтобы они увезли её далеко в пустыню и у царевича не осталось пути к ней. И Кафур вышел из дворца, и нашел людей, согласных за деньги похитить Захр-аль-Бустан, и пошел на рынок работорговцев, и узнал о бедуинах, желающих приобрести красивую невольницу, и он тратил деньги Анис-аль-Джалис, пока не исполнил её приказания.

Когда же аз-Завахи по велению царевича пошла навестить Захр-аль-Бустан, то увидела, что ворота её дома распахнуты, и со двора доносятся крики, и старуха вошла, и увидела невольниц, которые рвали на себе волосы и царапали себе лица. И они осведомили аз-Завахи, что их госпожа похищена.

Тогда старуха поспешила обратно во дворец, но побоялась сообщить эту печальную весть царевичу, а направилась к его воспитателю, мудрецу Барзаху. И они обсудили это дело, и пришли к мнению, что Аллаху было неугодно такое странное сватовство к нерожденной невесте, и его прогневал договор между Салах-эд-Дином и Захр-аль-Бустан. И они известили царевича о том, что муж Захр-аль-Бустан увез её из города, и не стали принимать   никаких мер к её отысканию.

А царевич Салах-эд-Дин сильно тосковал по Захр-аль-Бустан, и с нетерпением ждал рождения её дочери Шеджерет-ад-Дурр, и он очень обеспокоился её отъездом, ибо он боялся, что её муж узнал о том, что она приходила в царский дворец, а потом получала богатые подарки. И он ждал от мужа Захр-аль-Бустан наихудшего для нее.

И однажды ночью Салах-ад-Дин не мог заснуть, и грудь его стеснилась, и он поднялся с постели, не разбудив своих невольников, и вышел, и пошел по коридорам и лестницам, и вдруг видит, что он на крыше дворца! А эта крыша была плоской и обширной, и на ней стояли деревья в серебряных сосудах, и было их триста или более того. И он сел под одним деревом, и задумался, и стал как бы спящий. И его отвлекли от его мыслей два голоса, голос его наставника, мудреца Барзаха, и его няньки, аз-Завахи. И царевич прислушался, и приблизился к говорящим, и они его не заметили, а он встал за серебряной кадкой с деревом и слушал.

А эта ночь была из тех ночей, когда могущественный Сулейман ибн Дауд собирал в своем подземном дворце мудрецов, звездочетов и магов, и беседовал с ними, и учил их, и разбирал их споры. И они повиновались Сулейману ибн Дауду, ибо он превосходил их во всех искусствах, и был обилен знаниями, и владел талисманами, и они ели и пили в его дворце, а потом подвластные Сулейману ибн Дауду джинны разносили их — каждого в его страну и в его город.

И мудрец Барзах был из числа тех, кто приближен к трону Сулеймана ибн Дауда, и стоял у трона с левой стороны. И прилетевший за ним джинн взял его, и понес, и принес в подземный дворец, и Барзах вошел в тронный зал, и поклонился Сулейману ибн Дауду, и приветствовал других мудрецов. И они говорили о вещах, недоступных простому разуму, и великий Сулейман   сказал свое слово, после которого все замолчали, поскольку это было слово мудрости, к которому ни прибавить, ни убавить.

И вдруг в полной тишине раздался некий странный звук. Все посмотрели — и увидели, что звук издал мудрец и звездозаконник из харранских звездозаконников, а Харран славится ими, старый и дряхлый, которого звали Сабит ибн Хатем. И тогда Сулейман разгневался и повелел наказать звездозаконника Сабита ибн Хатема за непочтительность.

— О великий Сулейман, яви милосердие рабу твоему! — взмолился звездозаконник Сабит ибн Хатем. — В том, что сейчас произошло, нет моей вины, ведь каждое мое движение предопределено судьбой и звездами.

И тогда Сулейман спросил у прочих мудрецов, что думают они об этом деле.

А первым он приказал говорить Барзаху, который был среди них всех младшим.

И Барзах обрадовался, и возгордился, и захотел показать себя сведущим и непреклонным в таких делах, чтобы добиться уважения старших по возрасту и званию.

— Что за вздор несет сей непристойный перед твоим лицом, о Сулейман? Все подобные разглагольствования о судьбе — сущие выдумки! — сказал мудрец Барзах, указывая на Сабита ибн Хатема. — К ним прибегают грешники и язычники, дабы оправдать свои безнравственные поступки, а ты ведь знаешь, что жители Харрана не признали Аллаха и его посланника. Они нарушают клятвы, и ввергают в бедствия правоверных, а потом говорят, что таково было веление звезд и судьбы. Вот я, например, не верю ни в какую судьбу, а лишь в волю Аллаха.

А сказал это Барзах потому, что он был врагом этого звездозаконника и всех звездозаконников из Харрана, и желал восстановить против него великого Сулеймана, и сокрушить его, и уделить от трона Сулеймана ибн Дауда, чтобы впредь не иметь в харранских мудрецах соперников.

Но эти слова мудреца Барзаха пришлись по душе всем мудрецам из Магриба и не по душе великому Сулейману, который был послушен завету Аллаха и не допускал несправедливости в делах между правоверными и язычниками. И он повелел звездозаконнику Сабиту ибн Хатему открыть свои книги и посмотреть, какая судьба ждет рожденных в эту ночь. И Сабит открыл книги, и смотрел на небо, и ему принесли доску с песком, и он чертил на доске знаки , а потом поднял голову и сказал:

— О мудрый Сулейман, не слушай Барзаха, потому что скоро он сам убедится в своей глупости и оплачет свой вздорный нрав. Да будет тебе известно, что этой ночью у эмира, живущего в Афранджи, родилась дочь, и волей судьбы, когда она достигнет брачного возраста, ей суждено стать женой старшего сына некого царя из царей, правящих арабами, которому этой же ночью исполнилось десять лет его жизни. И как бы ни стремился весь мир помешать этому предопределению судьбы, ничто уже не способно его изменить.

— Сущая нелепость! — воскликнул Барзах. — Как это судьба мальчика из восточных земель может сочетаться с судьбой девочки из западных земель? И как дочь знатного франка, христианка по вере, может стать женой правоверного? Я не стану кривить душой, о великий Сулейман, и я утверждаю, что судьбу этого мальчика и этой девочки изменить так же легко, как стереть знаки, написанные Сабитом на песке. Если ты пожелаешь, я готов совершить это! И тогда посмотрим, кто из нас перед тобой прав — я или этот несведущий Сабит!

— Хорошо, о Барзах! — сказал тогда великий Сулейман. — У дочерей франков брачный возраст наступает позже, чем у дочерей правоверных. Сейчас мы запишем договор между тобой и Сабитом ибн Хатемом, а в договоре будет сказано: через двадцать лет все мы встретимся и проверим, кто из вас   оказался прав, и тот, на чьей стороне истина, получит мой перстень, дающий власть над войском правоверных джиннов, и будет владеть им до самой своей смерти, а потом перстень вернется ко мне. Тот же, кто окажется неправ, будет удален от моего престола, и лишен помощи и поддержки подвластных мне джиннов, и лишится своего ремесла, и своего имущества, и станет бездомным нищим, переходящим от порога к порогу, и будет пребывать в этом состоянии, пока все вы, мои собеседники и сотрапезники, дружно за него не попросите.

И Барзах обрадовался, потому что впереди у него было двадцать лет, и он мог настроить мудрецов против Сабита ибн Хатема, и он уже предвкушал, какие блага даст ему перстень Сулеймана.

— Но до истечения двадцати лет Сабит ибн Хатем не может вмешиваться в течение событий, предупреждать и направлять, изменять и нарушать, о великий Сулейман! — сказал он. — Я же сделаю так, что его предсказание не сбудется.

— Да будет так, по воле Аллаха! — согласился Сулейман. — Но, как только пройдет с этого часа двадцать лет, он может вмешиваться в течение событий, чтобы доказать свою правоту, а ты, о Барзах, теряешь это право! И берегись, если окажется, что девушка или юноша погибли!

И Сулейман призвал своего визиря, Асафа ибн Барахию, и они составили договор, и записали его золотыми буквами, и Сулейман взял его и отдал своим слугам, чтобы они положили его на хранение в сокровищницу. И собрание разошлось.

А когда джинн доставил Барзаха во дворец царя Садр-эд-Дина, мудрец не остался в своих покоях, а направился к женским покоям, и велел невольнице позвать к нему аз-Завахи, и старуха поднялась, и явилась, и осведомилась о причине их встречи. И Барзах рассказал ей о споре, который вышел у него с мудрецом Сабитом ибн Хатемом. А старуха была обязана Барзаху, потому что он помог ей скрыть правду о похищении Захр-аль-Бустан.

— О матушка! — сказал ей Барзах. — Нет для нас в этом деле хитрости кроме твоих хитростей! Мы непременно должны выкрасть у франкского эмира дочь, и заменить её на дочь простой женщины, и в этом наше спасение. Если мы украдем мальчика, то это дело сразу же раскроется, ведь он уже большой, и рабы его отца знают его в лицо. А новорожденные дети все одинаковы. И мы должны спрятать дочь франкского эмира так далеко, чтобы никто и никогда не нашел её, кроме нас с тобой. И пусть она достигнет брачного возраста и выйдет замуж за простого человека, горожанина или даже кочевника. А когда настанет должный час, мы покажем её великому Сулейману и унизим презренного язычника Сабита!

— О сынок! — сказала ему на это аз-Завахи. — Где Афранджи и где ты? И это ведь большая страна, покрытая лесами, и немногие из наших купцов осмеливаются путешествовать по её дорогам. Нет у меня хитрости, чтобы достичь Афранджи и выкрасть оттуда дочь эмира.

— А что ты скажешь, матушка, о кувшине, который хранится у тебя в сундуке? — спросил Барзах. — Только в нем мое спасение, да хранит нас Аллах великий, могучий!

— Молчи, о несчастный! — возразила аз-Завахи. — Если могущественному Сулейману ибн Дауду станет известно, что мы призвали на помощь раба кувшина, пропали наши головы! Кувшин мне вручен лишь на хранение, и я призываю раба кувшина не чаще раза в год, и не заставляю его делать ничего такого, что вскоре стало бы явным и привлекло внимание недоброжелателей!

Но Барзах позвал раба, и велел принести из своих покоев шкатулки с золотом и драгоценными камнями, и улещал старуху хитрыми словами, и клал перед ней сокровища, пока она не согласилась и не принесла свой кувшин. И старуха аз-Завахи прогнала всех невольниц, и осталась наедине с Барзахом, и взяла его за руку, и повела за собой по коридорам и лестницам, и вдруг они оказались на крыше дворца. И оттуда был виден весь город, и предместья, и реки, и дороги.

А ещё аз-Завахи взяла с собой серебряную доску с песком, и они с Барзахом погадали, и вдруг оказалось, что франкского эмира зовут Бер-ан-Джерр, но смысла этого имени они не уразумели.

Потом старуха аз-Завахи сделала над кувшином знаки, и натерла его крышку порошком, и велела Барзаху снять с крышки свинцовую печать и открутить её. И Барзах сделал все, что ему было велено, и вдруг из кувшина пошел светлый дым, а из дыма раздался голос, подобный голосу юноши, сына четырнадцати лет, нежный и благозвучный. И это был голос джинна, раба кувшина.

И он явился перед ними в виде юноши, прекрасного лицом и чисто одетого, с лицом как месяц и глазами, словно у гурии, сияющим лбом и румяными щеками, с молодым пушком и родинкой, как кружок амбры.

Но царевич, который как раз в это время подкрался к Барзаху и аз-Завахи, не удивился, потому что он знал о тайных способностях своего наставника, и Барзах научил его некоторым хитростям и штукам, которые известны магам. А о том, что его старая нянька аз-Завахи тоже занимается колдовством, царевич ещё не знал. И он стал смотреть, что будет дальше.

Когда раб кувшина вышел из него и принял благообразный вид, старуха аз-Завахи приказала ему:

— О Маймун ибн Дамдам, о раб кувшина, в эту ночь у одного из знатных франкских эмиров, чье имя — Бер-ан-Джерр, родилась дочь. Лети же, и найди её, и незаметно вынеси из дворца её отца, и принеси девочку сюда! А потом ты полетишь, и найдешь какую-нибудь другую новорожденную девочку, и отнесешь её во дворец эмира.

— На голове и на глазах! — отвечал раб кувшина, и поднялся в воздух, и расширился, и заблистал, и из глаз его посыпались искры, и он исчез, а Барзах с аз-Завахи остались его ждать. И они сидели на крыше, и читали заклинания, удерживающие джинна Маймуна ибн Дамдама в повиновении, и вдруг он появляется с младенцем на руках!

— Как удалось тебе унести девочку из дворца, о раб кувшина? — спросила аз-Завахи. — Не замечено ли её отсутствие?

— Этот дворец — всего лишь высокая башня из больших серых камней, о госпожа, и если бы она была опрокинута и погрузилась в землю, я не отличил бы её от большого заброшенного колодца, из тех колодцев, в каких обитают джинны, — отвечал раб кувшина. — Женщины, которым эмир доверил воспитывать свою дочь, спят крепким сном, который я навел на них, и не скоро проснутся, о госпожа. И старшая среди них, родная сестра матери эмира, тоже спит, и ее-то следует бояться больше всего, ибо на её груди знаки мудрости и силы, и она единственная может догадаться, что ребенка подменили.

— Что за знаки мудрости и силы обнаружил ты? — спросила аз-Завахи. Рассказывай все по порядку.

— Я обнаружил ожерелье, в котором золотые цепочки переплетаются с серебряными, и оно с тремя черными камнями, два из которых продолговатые, и это отшлифованный агат, а один, в середине, — круглый, и это черный хрусталь. Они огранены плоско, как очень большие изумруды, и на камнях изнутри вырезаны знаки, которые видны, если посмотреть на свет, о госпожа. А камни со знаками окружены другими камнями, мелкими и хорошо отшлифованными, и среди них особенно бросается в глаза превосходный черный оникс. И ещё на её груди висят маленькие изображения разных людей, и я не знаю, что они означают, — отвечал раб кувшина. — А также там висело на стене вытканное в виде тонкого ковра изображение обнаженного мужчины и обнаженной женщины, и мужчина протягивал руку к женщине, а она предлагала ему яблоко, и между ними было дерево, вокруг которого обвился змей. И я не обнаружил волшебной силы в этом изображении, и это меня смутило, ибо изображения людей часто несут в себе особый смысл и силу.

— Изображения людей означают всего лишь то, что она верует в Ису и Мариам, обнаженные мужчина и женщина на ковре всего лишь служат для украшения помещения, а ожерелье с камнями потеряет свою силу, когда ты обвяжешь его моим волоском, который я тебе дам, — сказала аз-Завахи. — И этот волосок должен быть незаметен. А теперь покажи нам младенца, ибо мы должны пометить девочку знаком, который потом поможет её найти.

И раб кувшина положил девочку к ногам аз-Завахи, и она развернула пеленки, и рассмеялась, и стала бить в ладоши.

— Что с тобой, о аз-Завахи? — спросил тогда Барзах. — Что тебя привело в такое состояние?

— Это дитя незачем метить! — воскликнула старуха. — Ибо его родители прогневили Аллаха. Девочка родилась уродливой, она вырастет уродливой и не найдется человека, который пожелает взять её в жены, разве что слепой, собирающий себе на пропитание у ворот мечети!

— И все же знак необходим, о аз-Завахи! — возразил Барзах. — За двадцать лет многое может случиться, по милости Аллаха великого, могучего.

И она коснулась пальцами шеи и груди младенца, и начала читать заклинание, а Барзах вторил ей.

А царевич Салах-ад-Дин следил за ними, и изумлялся, и поражался. И он понял, что его старая нянька владеет тайнами колдовства, и скрывает это, и не будет у него пути к её тайнам, если он сейчас же не обратится к няньке и не попросит её о помощи.

И он вышел из своего укрытия, и бросился к аз-Завахи, и поцеловал землю между её руками, и взмолился.

— О матушка! — сказал царевич. — Тебе известны мои обстоятельства, почему же ты до сих пор молчала о том, что у тебя есть кувшин и раб кувшина? Никто не вернет мне Захр-аль-Бустан, кроме Маймуна ибн Дамдама!

И аз-Завахи испугалась, и прервала заклинание, и посмотрела на Барзаха, а Барзах испугался и посмотрел на аз-Завахи. И оба они подумали об одном и том же. Ведь царевич подслушал их разговор, и узнал их тайну, и он...

Что ты дергаешь меня за халат, о несчастный?

Ах, да... Горло у рассказчика пересохло, о правоверные! Рассказчик устал и нуждается в отдыхе! Он нуждается в большой кружке ивового сока, которую никто не нальет ему без денег! Дайте кто сколько может, во имя Аллаха великого, могучего! А когда рассказчик отдохнет, вы услышите, как подменили новорожденных детей, как они выросли, как царевич Салах-эд-Дин искал свою невесту, как дочь франкского эмира встретила своего жениха, и что из всего этого вышло! Расходитесь, расходитесь, о правоверные! Дайте рассказчику промочить глотку...

* * *

И правоверные разошлись, но с большой неохотой. Причем маленький сердитый медник Али сказал большому и благодушному бакалейщику Хасану, чья прекрасная, крашеная хенной борода была гордостью всего базара:

— Больше не заманят меня эти проходимцы слушать свои сказки! Уже третий раз я забываю о всех делах, и останавливаюсь, и рассказчик начинает историю о царевиче Салах-эд-Дине, и всякий раз, как доходит до того, как он на дворцовой крыше подслушивает мага Барзаха, у сказочника, словно нарочно, пересыхает в горле!

— Не вопи так, о Али! — шепотом приказал ему бакалейщик. — Разве ты не видишь?

— Воистину, ты прав... — шепотом же отвечал медник, кинув взгляд туда же, куда и Хасан. И оба они увидели совсем близко от себя закутанную в шелковый изар женщину, которая, очевидно, тоже остановилась послушать историю, а теперь слушала сердитую речь Али. И это была женщина стройная и соразмерная, благоухающая мускусом, а рядом с ней стояла старуха, бедствие из бедствий, с отвислыми щеками, редкими бровями, выпученными глазами, сломанными зубами, пыльной головой, и седыми волосами. И если молодой женщине изар нужен был, чтобы скрыть её красоту и прелесть, то старухе — чтобы скрыть уродство. Стояла также рядом с ними невольница, и у неё на руках был маленький ребенок в расшитой золотом рубашечке, а у старухи — большой узел.

—  Эти женщины посетили хаммам, ведь сегодня там женский день, они вышли оттуда утомленные, остановились у дверей и тоже заслушались рассказчика, а теперь глядят на нас так, будто красавица хочет подослать к нам старуху, — с немалой гордостью прошептал бакалейщик, оглаживая свою замечательную бороду. — И, клянусь Аллахом, я не доставлю красавице разочарования!

— Зато она доставит тебе разочарование, о Хасан! — ехидно сказал медник. — Погляди, куда поспешила старуха! А молодая встала с невольницей за угол и смотрит исподтишка, чем окончится это посольство!

— Что нашла она в этом голодранце? — искренне удивился бакалейщик. — Он даже не сможет сделать ей подарка. А у меня в лавке она набрала бы себе полную корзину очищенных фисташек, и тихамского изюма, и очищенного миндаля, и яблочной пастилы, и пряников с лимоном, и марципанов, и халебских лакомств с засахаренным миндалем!

— Очевидно, все дело в бороде... — прошептал медник. — Борода у него вдвое больше твоей, и клянусь Аллахом, тут дело нечисто! Не может у правоверного вырасти такая огромная борода!

А рассказчик и его ученик оба были обладателями бород поразительной длины и ширины. И у рассказчика она была черная, блестящая, с изгибами и завитками, не длинная, но широкая, а у его ученика — крашеная хной, лежащая волнами, наподобие овечьей шерсти. И они собирали свое имущество, не заботясь о том, что медник и бакалейщик стоят рядом и злословят о них.

— Бери коврик, скамейку и книгу, — говорил Мамеду Саид. — Ты читал совсем неплохо, о Мамед. Посмотри, сколько дирхемов лежит на твоем коврике! Пожалуй, хватит и на цыплят, и на рис, и на то, что якобы запретил Аллах... Не забудь заложить в книге страницу, на которой ты остановился.

— Чем же я её заложу? — спросил Мамед. — Я не взял с собой подходящего шнурка, о Саид.

—  Впредь будешь брать, а пока воспользуйся моим, — сказал Саид, достав из рукава шнурок, голубой с желтым. — Куда это ты смотришь и что ты там увидел такого, что рот твой открылся, а брови всползли под самый тюрбан?

— Гляди, кто к нам идет, — прошептал Мамед. — Старуха-посредница!..

— Я же говорил, что ремесло рассказчика принесет тебе удачу, о Мамед! обрадовался Саид. — Часто ли искали тебя старухи-посредницы во дворце повелителя правоверных?

И верно — к возвышению, на котором Саид и Мамед считали дирхемы, подошла, ковыляя, старуха и обратилась к Мамеду.

— Мир тебе, о рассказчик! — сказала она. — Что ты скажешь о том, чтобы посетить женщину, молодую вдову, которой понравились твои речи? Ты мог бы рассказать ей кое-что из своих историй у неё в доме, чтобы она и её женщины послушали из-за занавески. И мы хорошо отблагодарим тебя, клянусь Аллахом!

— Привет, простор и уют тебе, о матушка! Вот одно из преимуществ нашего ремесла! — воскликнул Саид. — Нас, рассказчиков, охотно слушают даже самые благочестивые из женщин. И если им приятны наши голоса и наши лица, они находят способы вступить с нами в сношения. Забирай его, о матушка, веди его к своей госпоже! Ступай, о Мамед, а я возьму коврик, скамеечку и книгу.

— Не тронь книгу, о несчастный, она мне понадобится, — возразил Мамед, но Саид уже сунул себе под мышку и свернутый коврик, и книгу, и успел поднять скамеечку.

— Пойдем, о рассказчик, — сказала старуха, и вцепилась Мамеду в рукав, и потащила его за собой, а медник и бакалейщик глядели на них издали и держались за животы от смеха.

— Хотел бы я, чтобы это скверная старуха ухватила его за его рыжую бороду, о Хасан! — сказал медник. — И мы увидели бы, что эта прекрасная борода осталась у старухи в руках, и с неё свисают шнурочки и петельки, которыми она закрепляется на ушах! Вот было бы непотребное зрелище, клянусь Аллахом!

Но старуха и без такого непотребства повела за собой Мамеда, и свернула с ним за угол, и пошла по узкой улице, поднимаясь со ступени на ступень, и подошла к воротам, и постучала, и ворота отворились, и они вошли в узкий проход, и сделали два поворота, и оказались во дворе.

— Садись на скамью, о рассказчик, и продолжай! — велела старуха. — Моей госпоже так понравилась твоя история, что она заплатит тебе за продолжение золотой динар. Она опередила нас, и уже вошла в дом, и сейчас она сидит у окна за вышитой занавеской, как раз над твоей головой, и слушает тебя.

— Я не могу рассказывать без книги, — сказал Мамед, с немалым любопытством озираясь по сторонам.

— Рассказывать — твое ремесло, — возразила старуха, — и мы непременно желаем знать, чем окончилась история царевича Салах-эд-Дина. Отыскал ли он Захр-аль-Бустан? Родила ли она дочь? Взял ли он эту дочь в жены?

— Я ничего не знаю, о женщина! — воскликнул Мамед. — Я такой же рассказчик, как и ты! Превратности судьбы лишили меня высокого положения, и меня приютил человек, который забавляет горожан длинными историями, и стал учить своему ремеслу, и сегодня я впервые говорил перед ними, Аллах мне свидетель!

— Разве он не заставил тебя выучить эту историю? — изумилась старуха.

— Я все время смотрел в его книгу, — признался Мамед.

— Стало быть, этот рассказчик знает грамоту, и все его истории записаны в книге? — осведомилась неуемная старуха. — В той самой, которую он забрал и унес?

— Разумеется, он знает грамоту, и читает книги, и знает стихи поэтов, и Коран, и хадисы, и предания, о женщина! — сказал Мамед. — А теперь, если у тебя нет ко мне иного дела, отпусти меня, и я пойду к нему, ибо скоро мне пора опять садиться на возвышение, чтобы созвать слушателей и продолжать историю.

— Я пойду к своей госпоже, и мы обсудим с ней это обстоятельство, а ты сиди на скамье и жди меня, о неумелый рассказчик! — велела старуха. — И не смей уходить!

— Что удержит меня, если я пожелаю уйти, о женщина? — строптиво осведомился Мамед.

— Ко мне, о Рейхан! — позвала старуха. — Ко мне, о брат своего брата!

И на этот странный призыв из дома вышел чернокожий раб огромного роста, в синих шароварах со многими складками, обнаженный по пояс, и на боку у него был ханджар в тисненых ножнах, а за пояс была заткнута большая джамбия, изгибом кверху, и запястья его рук были обмотаны ремешками, и эти ремешки были тесно усажены железными бляшками, так что удар его руки выбил бы даже створку больших ворот. И по виду он был из тех рабов, которых владыки приберегают на случай бедствий, а Мамед, как он сам признавался Саиду, ещё недавно был придворным поэтом и видел молодцов, охраняющих внутренние покои дворца. И он изумился тому, что к обычной   горожанке приставлена такая охрана.

Этот устрашающий сердца раб подошел к Мамеду, оглядел его, обошел со всех сторон и обратился к старухе с такими словами:

— Не будет от этого человека беды, о матушка, ибо он невысок ростом, толст брюхом, пуглив и вино повредило ему рассудок. Он выполнит все, что ты ему прикажешь, без всякого принуждения, и нет тут надобности во мне.

Мамед же сперва съежился, увидев этого великана, так что его голова ушла в плечи, и колени его сами собой подогнулись, а руки повисли, как две мягкие веревки. Но услышав голос Рейхана, в котором не было ни ярости, ни желания причинять зло, Мамед собрался с духом, и выпрямился, и даже посмотрел рабу в лицо, что было затруднительно, ибо Мамед действительно был ниже обычного для детей арабов роста.

— Сядь на скамью и жди, как тебе велено, о человек, — сказал Рейхан. — И не серди хозяек этого дома.

Тут лишь Мамеду пришло на ум, что раб чересчур непочтителен, и даже со старухой он говорил так, как если бы был одним из хозяйских сыновей, а не купленным рабом. А богато украшенная отшлифованными камнями рукоять длинного ханджара ещё больше укрепила Мамеда в его подозрениях, ибо он, как человек придворный, знал цену камням и хорошему оружию.

Пока Мамед разглядывал подозрительного раба, старуха ушла и в непродолжительном времени выглянула в окно.

— Нет нам больше нужды в тебе, о рассказчик, — обратилась она к Мамеду. Возвращайся туда, где мы тебя взяли, и вот тебе за хлопоты.

Из окна вылетел завязанный узлом платок, и звякнул о каменную плитку, одну из устилавших двор, и Мамед понял, что в платке несколько монет. Он подобрал деньги, и обнюхал платок, и нос его уловил запах дорогих курений.

— А ты, о Рейхан, пойдешь с ним следом, и найдешь хозяина книги, по которой этот несчастный читал свою историю, и купишь эту книгу за любую цену! — перебил старуху звонкий женский голос, и обладательница его была молода годами, но уже приобрела привычку приказывать.

Мамед немало лет посещал дворец, и ему доводилось слышать разные женские голоса из-за парчовых и шелковых занавесок, и он гордился тем, что по голосу и выговору мог определить, откуда привезли певицу — из Синда, из Медины, из Кандахара, а также где её обучали — в Мекке или в Вавилоне. Голос этой женщины, казалось, никогда не покорялся плавному течению мелодии и её прихотливому ритму. Мамед даже подумал было, что такой голос скорее подстать юноше, привыкшему, играя в конное поло, перекликаться с игроками своего отряда. И смутил его выговор незнакомки, по которому невозможно было определить, откуда она родом, однако же ясно было, что женщину привезли издалека.

Вместо того, чтобы, поблагодарив за платок, поспешить к Саиду, Мамед замер, как нарисованный, и вдруг на губах его, еле видных из-под длинных   усов, того же качества, что и борода, обозначилась радостная улыбка.

— На голове и на глазах, о госпожа! — отвечал Рейхан. — Я пойду с рассказчиком, а вы заприте ворота, и пусть ни одна из невольниц не выходит! Пойдем, о рассказчик. Не стой посреди двора, как упрямый ишак, иначе я возьму тебя под мышку и вынесу, как сундук.

И они вышли из ворот, и ворота за ними немедленно замкнули, и Мамед, поспешая за Рейханом, несколько раз обернулся, запоминая дорогу. Он уже не удивлялся тому, что чернокожий великан даже не взял у своих хозяек денег, чтобы приобрести книгу. Очевидно было, что Рейхан имел при себе столько, что хватило бы на много таких истрепанных книг, как у Саида, в переплетах совсем от других сочинений, давно истлевших.

Они пришли к воротам хаммама, чей высокий черный купол с круглыми окнами был виден издалека, и обошли его, и углубились в переулок, и вошли в дом, где поселился рассказчик Саид, но ни его, ни книги не обнаружили, а невольница Ясмин тоже не смогла сказать ничего вразумительного, и Мамед заподозрил, что причиной тому — кувшинчик со сладким хорасанским вином. По её словам, её хозяин Саид как вышел после третьей молитвы вместе с Мамедом, велев ей приготовить ужин, так более и не возвращался, и его книга, подстилка и скамеечка — равным образом.

— Может быть, его пригласил кто-то из слушающих, и взял его в свой дом, и он там рассказывает истории для семьи того человека за хорошие деньги? предположил Мамед. — Или же он пошел по своим делам и, не заходя домой, вернулся к хаммаму, а теперь созывает слушателей, сердясь, что я куда-то запропал, и призывая на мою голову все кары Аллаха!

— Вернемся к хаммаму, о рассказчик, — сказал Рейхан, и это был голос человека, привыкшего повелевать.

Но и там не обнаружили они Саида, невзирая на то, что собралось немало желающих послушать продолжение истории.

— Погоди, о Рейхан! — воскликнул вдруг Мамед. — Клянусь Аллахом, я вижу, кто нам поможет в наших поисках! Вот стоит банщица из хаммама, закутанная не в изар, а в какую-то драную тряпку! Саид не раз говорил мне: “Посмотри на эту бездельницу, о Мамед! Вместо того, чтобы делать дело, к которому приставил её хозяин хаммама, она так и норовит выскочить ради моих историй, накажи её Аллах! “Может быть, Саида позвал в гости хозяин хаммама?

— Ты прав, о рассказчик, — сказал Рейхан, и подошел к банщице, и обратился к ней:

— О сестрица, не видела ли ты, куда ушел человек, рассказывающий обычно здесь, на возвышении, диковинные истории?

Но банщица вместо того, чтобы ответить, вдруг опрометью кинулась к воротам хаммама.

Рейхан и Мамед в недоумении переглянулись.

— Неужели Аллах поразил её безумием? — удивленно спросил Рейхан, хотя рабам полагалось бы молча ждать, что скажут свободнорожденные.

— Нет, о Рейхан, — сказал Мамед, обернувшись. — Это идет хозяин хаммама, и она просто испугалась. Сейчас я спрошу, не видел ли он Саида...

Тут Мамед замолчал, хотя самое время было бы поклониться хозяину хаммама, подошедшему к нему совсем близко.

Это был статный и красивый мужчина, обладатель черных глаз и сходящихся бровей, с аккуратно подстриженной бородой, и облик его внушал почтение, но странным показался Мамеду сверток, что хозяин хаммама нес под мышкой. А нес он немалой величины предмет, обернутый старым шелковым платком, и с края платок разошелся, и виден был угол книжного переплета, и свисал заложенный между страниц плетеный шнурок, желтый с голубым.

Хозяин хаммама быстрым взглядом смерил Рейхана и Мамеда и, ловко скользнув между ними, исчез в воротах раньше, чем Мамед опомнился от своей растерянности.

— Не нужно было мне сегодня пить это вино из фиников, — сказал Мамед Рейхану, как бы оправдываясь за свою нерасторопность и свое изумление. Воистину, покарал меня Аллах, лишив всякого соображения! Идем, о Рейхан, догоним его!

— Ты прав насчет соображения, о господин, — отвечал ему Рейхан, — и если мы сейчас войдем в хаммам, то поднимем шум на весь город. Ведь сегодня там женский день.

—  Я напрочь забыл об этом, о Рейхан... — пробормотал Мамед. — Странные дела творятся сегодня со мной попущением Аллаха великого. Неужели все это — из-за кувшина финикового вина, которое и вином-то по-настоящему назвать нельзя, ибо оно — не из винограда? Я всегда полагал, что оно дозволено правоверным...

— Очевидно, тебе, о господин, лучше было бы сегодня обойтись молоком, заметил Рейхан.

— Да, бывало, что пили люди молоко, являя тем самым свою глупость, особенно если владела ими скупость или у них были слабые поджилки, сердито отвечал Мамед, — но мы, слава Аллаху, не из таких!

И Рейхан низко склонил голову, как бы признавая превосходство Мамеда над презренными, пьющими молоко, но поскольку чернокожий был великанского роста, а Мамед — роста невеликого, то и увидел несостоявшийся рассказчик, что поклон был всего лишь способом скрыть внезапную и неудержимую улыбку.

* * *

Сбежавшая от Мамеда с Рейханом банщица влетела в ворота хаммама, едва не сорвав висевшую перед входом занавеску — знак того, что в этот день баня принадлежит женщинам. Она столкнулась с выходящими из раздевальни посетительницами, отскочила назад, извинилась и вжалась в стенку. Банщица была уверена, что хозяин не воспользуется главным входом, чтобы не смутить женщин, которые ещё не закрыли своих лиц покрывалами и изарами, и все же испуг её был велик.

— Что ты мечешься, о Джейран, порази тебя Аллах? — спросила её служительница, сидящая у самого выхода, чтобы собирать у выходящих деньги. — Ты точно старуха, что выжила из ума, и не отличает четверга от субботы! Беги в парильню, о несчастная! Тебя заждалась богатая посетительница! Да не смотри на меня так, о исчадье шайтана!

Джейран, не ответив ни слова, метнулась в дверь раздевальни, а женщина схватилась рукой за ладанку, висевшую у неё на поясе, и прошептала довольно громко:

— Чур меня, чур от зла и сглаза, от короткого носа и синего глаза!

В раздевальне Джейран положила на скамью два дорогих кованых браслета, которые держала зажатыми в руке, дернула за шнурок, удерживавший на её голове изар, но чересчур торопилась — и ветхий шнурок, пришитый к не менее ветхой ткани, лопнул. Под соскользнувшим на пол изаром на девушке была лишь короткая, всего по колено, и широкая нижняя рубаха — правда, чистая, ибо хозяин хаммама требовал от банщиц и банщиков безупречной белизны рубах, повязок и покрывал. Джейран свернула изар, положила на скамью и старательно упрятала браслеты меж его складками. Затем она стряхнула с ног кожаные туфли, вышивка на которых истрепалась и залохматилась, и сунула смуглые сухие ступни в большие деревянные башмаки.

Посреди раздевальни был устроен фонтанчик с холодной водой, и Джейран подошла к нему напиться. Но тут из предбанника вышла разносчица воды со своим медным кувшином. Джейран отстранилась, чтобы девушка наполнила кувшин.

— Где ты пропадаешь, о несчастная? — добродушно спросила её разносчица. Раздевайся скорее и соберись с силами, ибо тебе потребуется все твое мастерство, о Джейран! Тебя ждет женщина, у которой мощные бедра, тяжелые ягодицы и широкие плечи! И намучаешься же ты, пока разотрешь и разомнешь это тело, клянусь Аллахом!

— Почему ты не боишься смотреть мне в глаза, о Наджия? — спросила Джейран, скидывая рубаху и наматывая на себя в три оборота набедренную повязку. — Разве ты не веришь, что голубые глаза приносят несчастье?

— Прежде всего они приносят несчастье тебе самой, о Джейран, — сказала рассудительная Наджия, на которой тоже не было ничего, кроме набедренной повязки, обмотанного вокруг головы полосатого покрывала и деревянных башмаков. — Все зло, какие только могут причинить твои глаза, они, по воле Аллаха, причиняют тебе самой. Так что на мою долю уже ничего не осталось и опасаться бессмысленно!

— Права ты, о Наджия, — сказала Джейран, — и не вижу я средства для спасения.

— На твоем месте я бы прежде всего выкрасила волосы, — заметила Наджия. Ибо я и раньше служила в хаммамах, пока меня не переманил наш господин, и видела много женщин, не только черноволосых, но и светловолосых, и даже с волосами почти белыми. Но ни у кого и никогда не видела я серых волос, и это воистину наказание Аллаха. А если ты выкрасишь их хной, то они, возможно, даже станут мягче и не будут торчать наподобие колючек. Можно и так насурьмить глаза, что они будут казаться черными...

— Мы целые дни проводим в помещениях, где воздух насыщен водой, и вода оседает на наших лицах, о Наджия, и мои насурмленные глаза будут ещё хуже, чем ненасурмленные, — упрямо возразила Джейран. — И можешь не говорить, что мне нужно больше есть, и есть сладкое и жирное! Раз уж Аллах не дал мне груди и бедер, какие нравятся мужчинам, то не спасут дела пилав из риса с изюмом и лепешки из плотного теста!

С этими словами она покинула раздевальню и, торопливо обматывая вокруг головы покрывало, захватывая его складками пряди рассыпающихся волос, воистину серых, жестких и прямых, вроде конского хвоста, вошла в предбанник, а затем и в парильню.

И в предбаннике, и в парильне стоял невероятный галдеж, особенно в парильне, поскольку она была велика, и много в ней было устроенных по кругу ниш, а в середине имелся большой водоем с подогретой водой. И если из ниш доносилось лишь негромкое и блаженное кряхтенье, да изредка вскрик от неловкого движения банщицы, то над водоемом, где плескались, плавали и ныряли обнаженные женщины, висел звон радостных голосов.

Джейран обогнула водоем и подошла к той нише, где обычно трудилась. Там действительно ожидала её посетительница средних лет, которую Аллах щедро наделил всем тем, что привлекает мужские взоры, и она лежала на возвышении обнаженная и стонала, а две её невольницы смачивали ей головную повязку холодной водой и почтительно её утешали.

— О слезинка, мы испытываем тебя, лишь будучи в затруднении! — весьма учтиво обратилась эта роскошная женщина к Джейран, как бы не замечая её голубых глаз и короткого, даже чуть вздернутого носа, что, впрочем, было и неудивительно — парильня, как ей и полагалась, была полна горячего пара. — Приди и покажи свое мастерство, о девушка, ибо я жестоко страдаю!

— Сперва я вымою тебя, о госпожа, — сказала Джейран, беря в правую руку пальмовые листья, а в левую — горсть муки из волчьих бобов. — Мы начнем с плеч и груди, потом вымоем тебе живот и ноги, и потрем их глиняной теркой, чтобы они стали нежными, как у младенца, а потом уж займемся твоей спиной.

— Мне не напрасно хвалили тебя, о девушка, ведь это ты — банщица Джейран, не знающая себе равных? — как бы спросила, но на самом деле вполне уверенно сказала посетительница. — А меня зовут Фатима, и я вдова купца, и приехала сюда по делам моего покойного мужа, и собрала деньги, которые остались ему должны здешние купцы. А в доме моей сестры, где я остановилась, нет ни мягких постелей, ни хороших ковров, так что спина моя похожа на живую рану, и ты верно это определила, клянусь Аллахом!

Не особенно прислушиваясь, Джейран размазала на плечах и на груди Фатимы бобовую муку и стала растирать её круговыми движениями, сперва — слегка, потом — сильнее и сильнее, так что мука стала скатываться в колбаски и осыпаться с пышного и упругого тела женщины. Если Фатима и рожала, то не более одного раза — определила по её груди Джейран, а уж заботилась о себе эта женщина постоянно, ибо кожа её была гладкой, и изо рта у неё приятно пахло.

— Не умеют ли служительницы этого хаммама готовить снадобье, уничтожающее дурной запах подмышками, о Джейран? — вдруг спросила Фатима. — Один из должников моего покойного мужа отдал мне в счет долга невольницу, и она страшнее шайтана, и от неё пахнет, как от верблюда, и за всю свою жизнь она ни разу не мыла ноги.

— Мы делаем такое снадобье из красной мирры, которую толчем, смешиваем с уксусом и разводим розовой водой, — отвечала Джейран. — Есть и другое из толченого гиацинта с уксусом и розовой водой. И мы готовим их про запас, так что когда ты будешь отдыхать в предбаннике, я принесу тебе их, о госпожа.

—  Счастлив хозяин хаммама, которому Аллах послал такую умелицу, как ты, о Джейран! — воскликнула Фатима. — Должно быть, он препятствует твоему замужеству, чтобы ты не покинула его! Или он приблизил тебя к себе? Таких, как ты, нужно беречь и охранять, потому что они приносят благополучие тем, кто ими владеет!

— Для чего ему приближать меня к себе, когда он может купить красивую невольницу, о госпожа? И повернись, ради Аллаха, чтобы я могла наконец заняться твоей спиной, — строго сказала Джейран.

— А для чего ему покупать красивых невольниц, когда рядом есть ты? — с искренним удивлением поинтересовалась Фатима. — У тебя сильная шея, и широкая грудь, и втянутый живот, и груди твои невелики, но прекрасной формы, как две чаши. И талия у тебя тонкая, как у женщин Синда, а они ценятся среди знатоков!

— Аллах наказал меня голубыми глазами, о госпожа, — немало удивленная и обрадованная словами Фатимы, призналась Джейран. — Очевидно, ты не заметила этого...

— У многих невольниц-гречанок голубые глаза, и все же они ценятся да уступчивость и верность, так что их покупают за немалые деньги, уверенно заявила Фатима с таким знанием дела, так что Джейран забеспокоилась — не был ли покойный муж этой госпожи торговцем рабами и не помышляет ли Фатима о том, чтобы приобрести её, Джейран. — Правда, у них обычно длинные и тонкие носы, а также мягкие черные волосы. Но мы-то с тобой знаем, о Джейран, за что любят нас мужчины!

Тут обе невольницы, молча наблюдавшие, как Джейран растирает спину их госпожи, негромко рассмеялись. Очевидно, их разговорчивая госпожа частенько держала речи о тайных достоинствах мужчин и женщин.

И действительно — немало знала веселая Фатима о мужских айрах и женских фарджах, о их свойствах, качествах и наилучших способах совокупления, и обо всем этом она говорила легко, радостно, как о наивысшем благе, но чем громче соглашались с ней невольницы, тем строже взглядывала на них Джейран и тем сильнее разминала она спину женщины, как бы вкладывая в каждое свое движение скопившееся за многие годы недовольство.

Наджия, подойдя, чтобы предложить подслащенной питьевой воды из медного кувшина, прямо заслушалась, кивая и посмеиваясь. Однако Фатима, перечисляя хитроумные названия для айра и для фарджа, как бы не замечала упрямого молчания молодой банщицы. Вволю повеселив невольниц, смотревших на свою хозяйку влюбленными глазами, Фатима заговорила о том, что, по её мнению, должно было бы понравиться Джейран.

И это были недостатки женщин.

— Осваиваясь в жарком воздухе парильни, смотрела я на жительниц этого города, жен и наложниц купцов и купеческих сыновей, о Джейран, и ни одна не порадовала меня безупречной красотой, — сказала Фатима. — Ты недовольна своим носом и своими глазами, а ведь нос и глаза — из наименее заметных пороков, о Джейран! Нос и глаза мы прячем под покрывалом или под изаром, а куда спрячешь толстую талию, бугристую спину, и длинные груди, подобные содранным шкурам, и большие ноги? Когда мы заворачиваемся в изар, мы охватываем его тканью свои бедра и плечи, и даем правоверным случай оценить нашу походку, а до наших лиц им нет дела, о Джейран, ведь даже жених впервые видит лицо невесты лишь после заключения брака.

Как бы нечаянно Фатима перечислила именно те недостатки, которых не было у угрюмой банщицы, и добилась-таки её благодарной улыбки.

— Не увидела я в этом городе подлинной красавицы, — заключила Фатима, — и не о чем будет мне рассказать женщинам, когда я вернусь домой. Но, может быть, ты, о Джейран, видела здесь красивых женщин, достойных харима повелителя правоверных?

— Я каждый женский день вижу столько лиц и бедер, что смешались они в моих глазах и нет больше меж ними разницы, о госпожа, — отвечала Джейран. — Но как раз сегодня у нас побывала одна женщина, которая если и спасется, то только ради своей красоты, ибо нрав у неё прескверный.

— Разве это возможно? — удивилась Фатима. — Я всегда полагала, что красивой женщине Аллах дает и добрый нрав, потому что ей незачем завидовать, злобствовать и строить козни.

— Не все таковы, как ты, о госпожа, — возразила Джейран, и тут глаза банщицы встретились с глазами Фатимы, и вторая робкая улыбка появилась на губах Джейран, а Фатима ответила ей улыбкой благодарной, поняв, видно, что не так уж часто девушка слышит от кого-то ласковое слово, и ещё реже появляется у этой девушки желание ответить собеседнице таким же ласковым словом.

— И кто же эта злонравная? — спросила Фатима. — Видишь ли, о Джейран, у меня есть сын, и он слабого здоровья, и врачи сказали, что мне следует поспешить с его женитьбой, так что я всюду, где бываю, осведомляюсь о красивых девушках и женщинах, потому что мы, матери купцов, не должны пренебрегать молодыми богатыми вдовами, особенно если те красивы. А девственниц пусть покупают за большие деньги вельможи.

— Я не знаю, вдова ли эта женщина, или же её муж жив, но путешествует, сказала Джейран. — Но у неё есть маленький ребенок, которого приносит невольница, и она ждет с ребенком, пока его мать вымоют, и разотрут, и разомнут ей кости, о госпожа. А может, муж бросил эту женщину из-за её скверного нрава. Она часто приходит в наш хаммам, и нет никому из-за неё покоя, потому что покрывала для неё недостаточно велики и чисты, и питьевая вода слишком холодна, а вода в водоеме слишком тепла, и она всем приказывает и требует подчинения, и учит меня, как правильно растирать шею, о госпожа! Но красотой Аллах наделил её воистину несравненной!

— Черны ли её косы? — поинтересовалась Фатима для начала. — Длинны ли они?

— Когда она распускает косы, то стоит как бы в черной сверкающей палатке из вьющихся волос, так что не виден ни её перед, ни её зад, Аллах мне свидетель. И Наджия тоже может подтвердить, о госпожа, — Джейран показала на подавальщицу воды.

— И когда она погружается в водоем, то лицо её окружено черной грозовой тучей, о госпожа, — добавила Наджия. — Только она плавает не как наши женщины, а загребает руками вот так! И волосы попадают ей под руки, мешая плыть.

Наджия показала, чуть не расплескав при этом воду из кувшина, как именно волосы попадают под руки красавице.

— Выходит, она не здешняя, — сделала вывод Фатима. — Ты прекрасно потрудилась, о Джейран, я чувствую себя словно тринадцатилетняя девушка. Сейчас я поплаваю в водоеме, а потом посижу в предбаннике и выпью чего-нибудь прохладительного... Что ты можешь принести, о подавальщица?

— У нас есть вода десяти сортов: розовая, померанцевая, сок кувшинок и ивовый сок, — принялась перечислять Наджия. — А ещё я могу отрезать кусок арбуза и полить его соком сахарного тростника, о госпожа.

— Это будет превосходно! — воскликнула Фатима. — Ну-ка, зачерпни теплой воды и обмой меня, о Джейран, и вы, о девушки, тоже обливайте меня, чтобы ни крупинки бобовой муки не осталось. Ты порадовала меня и облегчила мне душу, о Джейран. Что скажешь ты о том, чтобы оставить хаммам и перейти ко мне в услужение? Я охотно выкуплю тебя у хозяина хаммама, и ты будешь жить в моем доме , и я со временем найду тебе подходящего мужа, и дам приданое. А ты будешь хозяйничать в нашем маленьком домашнем хаммаме, и у тебя будут всего два посетителя, я и мой сын, но иногда я буду приглашать в гости своих подруг и родственниц, как у нас в городе принято, так что тебе придется трудиться в парильне целый день, но это будет не часто, клянусь Аллахом.

— Хозяин не продаст и не уступит меня, о госпожа! — быстро ответила Джейран. — Он сам обучил меня мастерству, и я зарабатываю для него немалые деньги, и я не покину его...

Услышав это, Наджия улыбнулась, и Фатима заметила эту улыбку, ибо Наджия как раз и хотела, чтобы улыбка не сталась незамеченной. И Фатима сделала Наджии знак глазами и пошла к водоему, покачивая бедрами, а Наджия пошла за ней следом, Джейран же осталась, чтобы вместе с невольницами приготовить для госпожи согретые покрывала.

— Клянусь Аллахом, ты знаешь, как уговорить Джейран, о девушка! — сказала Фатима, садясь на краю водоема, возле большой каменной птицы, что извергала из клюва струю воды, и это была птица с человеческим лицом и с орлиным клювом, и она имела четыре крыла, что никого не удивляло, потому что такие украшения были едва ли не в каждом хаммаме.

— Аллах свидетель, вот этого-то я как раз и не знаю, о госпожа! прошептала Наджия. — Она влюблена в нашего хозяина, и любовь эта длится уже много лет, ведь он взял её у шейха бедуинского племени ещё совсем девочкой, в уплату за лечение, а теперь ей то ли девятнадцать, то ли двадцать лет, и она ещё не знала мужчины. Джейран сгорает от любви, а ему нет до неё дела, о госпожа, и хорошо сделает тот, кто увезет её из нашего хаммама, чтобы она забыла о хозяине, и утешилась, и позволила выдать себя замуж.

— Хорошо ты поступила, что сказала мне об этом, о девушка, — одобрила её Фатима. — Я непременно увезу её с собой! А теперь ступай и дай мне поговорить с Джейран. Видишь, она идет к нам с покрывалом?

Фатима соскользнула в водоем и, откинув на спину длинные волосы, поплыла, и с середины водоема сделала знак Джейран, и крикнула ей:

—  Плыви сюда, о Джейран, и если кто-то расскажет твоему хозяину, что ты вместо работы плавала в водоеме, я найду, чем смягчить его гнев!

Девушка охотно оставила покрывала и прыгнула в воду.

— Как ты догадалась, что я люблю плавать, о госпожа? — спросила она.

— Все женщины из бедуинских племен, что растут в оазисах и до десяти лет бегают полуголыми вместе с голыми мальчишками, купаются вместе с ними в заводях ледяных ручьев, и я знаю это, потому что видела своими глазами, отвечала Фатима. — Жительницы городов избалованы теплой водой, а дочери истинных арабов находят удовольствие в холодной воде, о Джейран, разве я не права?

— Я прихожу поплавать сюда поздним вечером, когда водоем немного остывает, — призналась Джейран.

— Почему бы тебе, Джейран, не поехать со мной на месяц, или на два, как позволит Аллах? — спросив это, Фатима перевернулась на спину и раскинула руки. — Мой сын нуждается в тебе, клянусь Аллахом, ибо он расслабленный, и у него плохая спина, и он больше лежит, чем ходит. А он у меня единственный, и я уже не рожу другого, и если ты поможешь его вылечить, я дам тебе хорошее приданое, о Джейран. И ты сможешь вернуться сюда, и нанять себе дом, и украсить его, а потом ты найдешь толковую старуху, и она обойдет несколько кварталов, и расскажет тебе, где живут хорошие женихи, и сосватает тебя с тем, кого ты выберешь.

Джейран ничего не ответила.

— Когда хаммам закроется, приходи ко мне, о девушка, и мы поговорим об этом, — продолжала Фатима.

— Я не могу прийти к тебе сегодня, о госпожа, — сказала Джейран. — Та чванливая гордячка с лицом гурии и нравом шайтана забыла в раздевальне свои браслеты, и я непременно должна ей их отнести. Когда я нашла их, то сразу накинула рубаху и изар, и побежала за ней следом, но у ворот хаммама уже собрались люди, чтобы послушать рассказчика, и я потеряла её в толпе, и осталась немного, потому что его история увлекла меня. Скажи, о госпожа, неужели на самом деле случилось все то, о чем кричат рассказчики? И похищения младенцев, и любовь царевичей, и явления джиннов и ифритов из старых кувшинов?

— Может, в давние времена и случалось, а теперь давно уже не случается, и в этом я могу тебе поклясться и Аллахом, и его пророками, и всеми святыми, — отвечала Фатима, самой клятвы, однако же, не давая. — А то, что ты должна отнести браслеты, лишь упрощает дело, о Джейран. Мы дадим их моей невольнице, и ты расскажешь ей, где живет та красавица с ребенком, а сама пойдешь ко мне, и мы вместе поужинаем и побеседуем о твоем будущем. Ибо я этого желаю, о Джейран, и желаю тебе добра, так что слушайся меня, и ты не пожалеешь об этом.

— На голове и на глазах! — сказала Джейран.

* * *

— Я сбился с ног, отыскивая тебя, о презренный, сын презренного, о бесстыдный распутник! Где это ты пропадал столько времени? Правоверные собрались, чтобы послушать твои нелепые истории, а ты сбежал и оставил меня без поддержки и без своей проклятой книги, да покарает тебя Аллах всеми карами, какие только существуют в аду!

— Тише, тише, о Мамед, не вопи и не размахивай руками, а то сейчас сюда сбежится весь город! Молчи, о заблудший, сын заблудшего! Ты так трещишь, словно бросаешь мне в уши пригоршни камушков! А скажи на милость, что я должен был делать, видя, как тебя уводит хитрая старуха, о лицемерии которой свидетельствуют четки, которые она носит на шее вместо ожерелья? Ведь это были четки не из бусин, о Мамед, а из целых арбузов! Как только не сломалась её шея под тяжестью этих четок?

— И я не смог взойти на возвышение, и продолжить историю, и не заработал ни дирхема, и кошелек мой был пуст, потому что все деньги ты унес с собой, о несчастный!

— А как иначе я должен был поступить, видя тебя в когтях этой хищной старухи, подобной кошке, подкараулившей мышь? И я сказал себе — твой ученик и напарник сегодня уж не вернется, о Саид, потому что его пригласила на ложе красавица, так стоит ли ждать его возле хаммама? В таком случае мне пришлось бы просидеть там до утра, о Мамед!

— И я не имел на что купить себе лепешку на ужин, не говоря уже о мясе, о рисе, о финиках! А твоя невольница Ясмин тоже куда-то подевалась, так что дом ваш был заперт, и я не знал, где искать пристанища, и бродил по улицам голодный!

— Но когда это бедствие из бедствий в образе злоумышленной старухи увело тебя, я сказал себе — радуйся, о Саид, ибо кошелек с деньгами остался у тебя, и женщины не смогут выманить деньги у Мамеда, и он получит удовольствие, но не уплатит за него ни гроша!

— И все мое удовольствие свелось к кувшину пальмового вина, о Саид, потому что эта развратница дала мне лишь платок с тремя дирхемами, и я пошел в кабак у городской стены, и выпил на все деньги вина, справедливо полагая, что ты покормишь меня ужином, но ты пропал, ты сгинул, точно джинн, убоявшийся гнева Аллаха, и я искал тебя по всему городу, заглядывая во все сточные канавы!

— Во имя Аллаха, какой платок и что за дирхемы? О чем ты толкуешь, о несчастный?

— О трех дирхемах, которые я уплатил за скверное пальмовое вино, из тех вин, что пьют бедуины, о Саид!

— С какой стати ты должен уподобляться бедуину, о Мамед? Разве ты Ан-Надр ибн Шумайль, который сорок лет прожил среди бедуинов, чтобы изучить наичистейший арабский язык?

— Пропади он пропадом, этот ибн Шумайль, и ты с ним вместе, о Саид! Ради Аллаха, при чем тут бедуины?

— Вот и я никак не могу понять, при чем тут бедуины, о которых ты начал мне рассказывать, о Мамед.

— Я начал тебе рассказывать о бедуинах, о Саид?.. Не сбивай меня с толку, да поразят тебя лихорадка и кашель! Я прошу тебя лишь выслушать меня, но с большим успехом просил бы я глухие гранитные скалы, чтобы с их высот слетела ко мне белая ворона!

—  Я слушаю тебя со всем вниманием, о Мамед, но не могу понять, о каких дирхемах и бедуинах ведешь ты речь...

— Замолчи, о несчастный! По твоей милости я ночевал на сырых камнях в заброшенной крепости!

— Разве ты не остался у той женщины, к которой столь стремительно увлекла тебя гнусная старуха, о Мамед?

— Говорю тебе, она выставила меня за ворота с тремя дирхемами в платке, о Саид!

— Неужели то, что ты совершил ради нее, она оценила в три дирхема? Скверные настали времена, если близость такого мужа, как ты, о Мамед, ценится у женщин в три дирхема!

— Не было у нас ничего из того, что бывает между мужчиной и женщиной, о Саид, не было, не было, клянусь Аллахом!

— Так за что же ты получил три дирхема?

— За напрасное беспокойство, о несчастный! Старуха привела меня к этой развратнице, и она посмотрела на меня из-за оконной занавески, и потребовала, чтобы я продолжил историю о царевиче Салах-эд-Дине, а потом послала со мной черного раба, чтобы принести твою книгу с историями, о Саид! И эта распутница слышать ничего не желала, и не было ей нужды ни в чем, кроме твоей скверной книги!

— Воистину распутница, порази Аллах всех распутниц в сердце и в печень! Знаешь что, о Мамед? Мы непременно должны проучить ее!

— Как же ты собираешься проучить её, о Саид?

— Плесни-ка мне еще, о Мамед... так, хватит. Мы отправимся сейчас к её дому, и возьмем с собой паклю, и зажжем её, и перебросим через забор, и закричим: “Пожар, пожар! Спасайте свое имущество и своих детей, о правоверные! “И начнется переполох, и она выбежит со своими невольницами во двор в одной рубашке, и мы увидим её лицо, и высмеем её, и крикнем ей: “Что это ты носишься с открытым лицом, о бесстыдница?”

— Одного из нас Аллах лишил разума, и это либо ты, либо я, о Саид! Как это мы среди ночи пойдем с паклей по городу, и будем прыгать под забором, чтобы перебросить её во двор, и кричать, и шуметь? А если нас поймает городская стража? И повелителю правоверных доложат утром, что его придворный поэт отыскался? Я же проведу в темнице ослепленным остаток дней моих, о Саид!

— Куда ты запропастилась, о Ясмин? Не заснула ли ты там за своей занавеской? Вставай немедленно, отыщи нам как можно больше пакли!

— Мало того, что я приготовила тебе ужин всего за пять дирхемов, хотя одни жареные цыплята стоят целых два дирхема, и мало того, что я весь вечер пила вместе с вами и пела вам обоим непотребные песни, так ты ещё хочешь, чтобы я посреди ночи встала и пошла будить соседей в поисках пакли, о Саид?

— О Аллах, что может сделать с человеком лишняя чарка вина из черного изюма! Успокойся, о Саид, положи на скатерть нож, и ты спокойно спи дальше, о Ясмин! Клянусь Аллахом, у меня весь хмель из головы вылетел от такой затеи! Давай лучше выпьем ещё немного, о Саид, сейчас я нацежу в кувшин ещё настойки...

— Нет, о Мамед, этого так оставлять нельзя! Поставь кувшин на скатерть, поднимайся, а ты, о Ясмин, ступай будить соседей в поисках пакли, и греми погромче дверными кольцами, во имя Аллаха, пусть все знают, что нам нужна пакля!

— О Аллах, я пела во дворцах вельмож, а теперь вынуждена прислуживать этому бесноватому! Соседи пошлют за городской стражей...

— Выпей этого, о Саид, и закуси фиником!..

— Нет, мы непременно должны проучить эту распутницу! Пусть знает, как оскорблять тремя дирхемами такого мужа, как ты, о Мамед! Идем, идем немедленно! Пакли мне, пакли! И огня!..

* * *

Видно, Аллаху было угодно отвести в ту ночь отряд городской стражи подальше от улицы, где проживала любительница старинных преданий, готовая уплатить любые деньги за книгу с диковинными историями. Поэтому   Мамед и Саид с целым узлом пакли добрались до её ворот без особых приключений. Вот только они спотыкались на каждой ступеньке, ибо узкая улица, на которой поселилась их жертва, вела вверх, и они хватались за выбеленные известкой стены домов и заборов, а потом хватались друг за друга, и к той минуте, когда среди многих ворот нашли искомые, были перемазаны в известке с головы до ног.

И Мамед показывал Саиду дорогу без лишних напоминаний со стороны рассказчика, даже с некоторым ехидством, как будто он стал находить некое удовольствие во всей этой затее.

Следом за ними шла Ясмин и призывала на голову своего непутевого хозяина и его совсем ошалевшего ученика многие бедствия.

И таким образом явились эти трое к дому, где хотели устроить ночной переполох, и развязали узел, и достали паклю, и заспорили — кто кому встанет на плечи, чтобы перебросить горящую паклю через забор. Саид и Мамед воззвали даже в пылу склоки к науке аль-джебр, но как ни цитировали они ученые труды, выходило одно: встанет ли маленький Мамед на плечи к высокому Саиду, и встанет ли Саид на плечи к Мамеду, рука стоящего сверху достанет до одного и того же места.

Внесла свою лепту в общую неразбериху и Ясмин — если Саид перемажет грязными туфлями фарджию Мамеда, то это её не касается, но если Мамед испачкает фарджию её хозяина Саида, то чисткой придется заниматься ей, Ясмин, а на ней и так лежит вся забота о хозяйстве рассказчика!

Если бы такой длительный галдеж устроили три каких-либо других человека, то они бы и протрезвели малость от собственного шума, и передумали затевать переполох. Но не таков был Саид, чтобы забыть о новом пьяном сумасбродстве, и не таков был Мамед, чтобы быстро протрезветь.

И они решили наконец, что на плечи к Саиду встанет Ясмин, которая выше ростом, чем Мамед, к тому же на ней поверх расшитых кожаных туфель надета вторая пара туфель, из сафьяна, предназначенных для улицы, так что она не испачкает фарджию своего хозяина. А Мамед будет снизу подавать зажженную паклю.

Так и поступили.

И первый, и второй клок пакли полетел через стену во двор, и заполыхал там огонь, и Ясмин добавила еще, но тихо было в доме, никто не выскакивал с визгом, никто не призывал на помощь соседей.

— Крепко спят, чтоб им шайтан приснился! — проворчал Саид, переступая с ноги на ногу. — Уж не крикнуть ли нам самим: “Пожар, огонь, спасайте, о правоверные!”? Как ты полагаешь, о Ясмин?

— Если ты ещё раз двинешься, то я упаду, и сломаю ногу, и так закричу, что мой голос услышат за городской стеной, о Саид!

— Мне нет дела до твоих ног, о женщина, довольно того, что я столько времени держу их своими руками! Тебе больше не выпадет такого случая, клянусь Аллахом!

— Чем это тебе не угодили мои ноги, о Саид? — в голосе невольницы было такое возмущение, что Мамед, возившийся с паклей, съежился, зная по опыту — когда женщина берет такой тон, то обретают крылья блюда и сковородки, и отправляются в полет башмаки, и нежные, казалось бы, кулачки наливаются оловом и свинцом .

— Чем тебе не угодили твои ноги, о женщина, что ты заставляешь их таскать такой нешуточный вес? Клянусь Аллахом, на месте твоих ног я бы давно отказался тебе служить, и покинул тебя, и...

— Ну так отпусти меня, о Саид, и купи себе на рынке другую невольницу, не обремененную весом, а потом тоскуй весь остаток дней своих о крутых боках, подобных кучам песку, и о бедрах, подобных мраморным столбам, и о заднице, подобной... О Аллах!..

Случилось то, чего не могло не случиться, — разъяренная Ясмин не удержала равновесия, в страхе присела на корточки и полетела с плеч Саида прямо на Мамеда и развязанный узел с паклей. А поскольку Саид стоял на самом краю ступеньки высотой в половину рабочего локтя, то и он с этой ступеньки сверзился. И все трое оказались у ворот дома, в нескольких шагах от которых затеяли бросание зажженной пакли.

Эти деревянные, покрытые красивой резьбой и открывавшиеся вовнутрь ворота, единственное украшение дома со стороны улицы, в такое время суток должны были быть крепко заперты на засов, и все же Мамед не сказать чтоб влетел, ибо Аллах не дал ему крыльев, а скорее вкатился в них. И тут обнаружилось, что хозяева забыли на сей раз про засов.

— Во имя Аллаха, тихо! — приказал, поднимаясь, Саид, и голос его был голосом трезвого человека. — В этом доме стряслась беда. Оставайтесь тут оба, а я пойду погляжу, что там у них случилось. Отпусти мой рукав, о женщина, отпусти, я говорю! Мне ничего не угрожает!

И он сунул руку за пазуху, и вынул, и в руке его блестело лезвие прекрасной, длинной, слегка изогнутой, серой стали джамбии не только из индийской стали, но и отличной индийской работы.

Мамед отшатнулся.

— Оставь этот дом и его обитателей в покое, о Саид! — воскликнул он. Если с ними случилась беда, и сюда придет городская стража, и найдет тебя в этом доме с джамбией в руке, то бедствия ожидают нас, всех троих, клянусь Аллахом!

— Молчи, о несчастный, и уноси отсюда ноги, — негромко приказал Саид. — А ты, о Ясмин, отойди к перекрестку и посмотри, не тащит ли сюда шайтан кого-нибудь, кто, наподобие нас, перепутал спьяну день и ночь!

— Если бы мы были сейчас в медине, о Саид, где улицы прямые и дома построены разумно, то имело бы смысл кому-то из нас встать на перекрестке, — возразила Ясмин. — Но это рабад, и здесь каждый ставил   свой дом так, как хотел и как ему было удобно при его ремесле, и когда я встану на ближайшем перекрестке, то ни вы меня, ни я вас уже не увижу, и если кто-то приблизится к перекрестку, я обнаружу это, когда его нос уткнется в мой изар, а борода упрется в мою грудь!

— Она права, о Саид, — поддержал невольницу Мамед, — и не бежать же ей через весь рабад в медину, чтобы встать на безупречном перекрестке, ибо раньше города возводили по планам, одобренным повелителем правоверных, а теперь улицы возникают как бы сами по себе, без всякого порядка, и это верное свидетельство, что мир движется к упадку... О Саид!..

Но тот уже скользнул в ворота.

— Я предлагала ему поселиться в медине, — сказала Ясмин, — но ему непременно нужно было найти не дом, а конуру поблизости от хаммама. И я сказала ему: “О господин мой, о Саид, мало ли почтенных хаммамов в этом городе?” Но он из упрямство выбрал построенный совсем недавно, и пяти лет тому не будет, и поселился возле него! Знал бы ты, о почтенный Мамед, как я не люблю жить в рабаде, среди простонародья, я, певшая в домах самых знатных вельмож и получавшая от них богатые дары! А теперь я рада тому, что меня купил уличный рассказчик историй, и мне приходится одной вести все его хозяйство...

Тут Ясмин насторожилась и, мгновенно прекратив свои жалобы, сунула руку под изар. А когда достала — то и у неё в руке был недлинный, очень широкий у основания клинок, который она держала каким-то необычным образом. И рукоять так влегла в руку невольницы, что Мамеду стало ясно не впервые в жизни эта рука уверенно берется за оружие.

Очевидно, Ясмин услышала шум в доме, который ей очень не понравился, потому что, откинув изар с лица, она высвободила из-под него обе руки и, толкнув ворота так, что они совершенно распахнулись, вбежала во двор.

Мамеду не оставалось ничего иного, как последовать за Саидом и Ясмин, и у него хватило соображения не только закрыть за собой ворота, но и вставить в петли засов.

Поскольку Мамед, мирясь с Саидом за накрытой скатертью, влил в себя куда больше густого вина из черного изюма, чем диковинный рассказчик, то и не мог сейчас двигаться с той же ловкостью, что Саид и его вооруженная невольница, тем более, что в проходе с двумя поворотами, ведущем с улицы во двор, было темно, как у шайтана в брюхе, и стояла каменная скамья для тех посетителей, которые во дворе почему-то были нежелательны. Разумеется, и на скамью Мамед налетел, и к углу приложился локтем, а когда он выбрался во двор, то чуть не свалился в водоем.

Едва устояв на самом краю, по счастью, выложенном плиткой не из самого скользкого камня, Мамед замер, пытаясь вспомнить расположение дверей и окон в этом дворе. А двор был весьма просторный, с колоннадой, с беседками и скамьями, и при доме имелись всяческие пристройки, чуланы и кладовые, над которыми были опущены занавеси. Все это Мамед видел всего лишь раз в жизни, да и то можно сказать, что не видел, потому что был занят разговором со старухой, выпытывавшей про книгу с историями, да её молодой хозяйкой, которая приказывала из-за оконной занавески.

— Что ты стоишь, наподобие столба в мечети, о несчастный? — раздался вдруг строгий голос Саида. — Ступай сюда скорее, в доме действительно случилась беда. Кто-то усыпил его обитателей банджем, и они живы, но нуждаются в помощи! И этот человек сделал свое дело и вышел, но закрыть за собой ворота не сумел или не пожелал.

Мамед пошел на голос, и пересек двор, благоухавший цветами, и дорожка привела его к двери. Он шагнул — и попал в то непременное для жилища правоверного большое помещение, где хозяин дома принимает своих посетителей-мужчин, хотя как раз в этом доме и не было хозяина. Ему навстречу с возвышения спустился Саид, уже отыскавший впотьмах светильник и запаливший его.

— Там, на скамье, лежит старуха, — сообщил он. — и рядом — одна из невольниц. Другие женщины, очевидно, в помещениях второго этажа, как им и полагается. Ясмин пошла туда поискать их. Странно, что в доме нет ни одного мужчины, хотя ты говорил мне, о Мамед, что здесь держат огромного чернокожего раба по имени Рейхан. А теперь пойдем и поищем кухню.

— Уж не собираешься ли ты состряпать нам завтрак, о Саид? — осведомился Мамед. — И мы будем вкушать его, слушая пение твоей невольницы, пока сюда не придет городская стража?

— Нет, я хочу вскипятить воду, — сказал Саид, — а пока горшок будет закипать, поищу на кухне крепкий уксус, ведь должен же он у них быть, если только в этом доме едят мясо. И ещё мне нужен ладан.

— Что за странное кушанье собрался ты готовить, о Саид? — изумился Мамед. — Горячая вода с уксусом и ладаном?

— Увидишь, если на то будет соизволение Аллаха, — отвечал Саид. — О Ясмин, кого ты нашла в женских покоях?

— Там нет ни души, о Саид! — крикнула, спускаясь с лестницы, невольница. — Постели не разостланы, а вещи и одежды разбросаны.

— Плохо, клянусь Аллахом, — проворчал Саид. — Я так и знал, что с этим домом неладно.

— Заклинаю тебя Аллахом, пойдем отсюда прочь! — взмолился Мамед. — Мало разве мне моих собственных бедствий, чтобы я прибавлял к ним чужие бедствия?

— Нужно осмотреть все помещения, — сказал Саид, не обращая внимания на этот вопль и стон. — Человек, которому дали банджа, может многое натворить, прежде чем угомонится и уснет. Не удивлюсь, если кого-то из них мы выудим из водоема во дворе уже упокоившимся навеки.

— И нужно заглянуть во все уголки и закоулки, — добавила Ясмин, — потому что в доме был маленький ребенок. Вряд ли нашелся враг Аллаха, способный дать бандж ребенку, но он мог ползать по коврам, и заснуть в самом неподходящем месте, и никто не укрыл его, а ночи теперь прохладные, хотя днем все ещё жарко...

— Погреб, клянусь Аллахом! — воскликнул Мамед. — Нам надо осмотреть погреб. Во многих домах только под землей и спасаются днем от жары. Если это несчастье случилось ещё днем, то люди могут оказаться именно в погребе, у проточной воды. Слава Аллаху, в нашем городе целы ещё подземные водопроводы!

— Да ты никак протрезвел окончательно, о Мамед? — с великим недоверием осведомился Саид. — Ты напрасно сделал это. Потому что лучше для тебя было бы проспаться от хмеля твоего и забыть все то, что видел ты этой ночью...

И все трое нашли вход в погреб, и Ясмин осталась на кухне греть воду и готовить снадобье из горячей воды, крепкого уксуса и ладана, а Саид с Мамедом спустились вниз.

Там они обнаружили лишь черного великана. И он лежал у проточной воды, так что струи почти касались его лица. А вода вытекала из одной трубы, и втекала в другую, и если бы напор её сделался чуть побольше, то она   залила бы нос и рот Рейхана. Но, очевидно, смотрители водопровода уменьшали на ночь напор.

Саид оттащил Рейхана от воды, и склонился над ним со светильником, и попытался его растолкать, но безуспешно.

— Очевидно, это крепкий магрибинский бандж, который способен уложить слона, если у слона хватит глупости его употребить, — задумчиво сообщил он, — и ведь когда-то его использовали всего лишь для лечения кашля и поноса... Ничего, сейчас будет готово противоядие! Подтащи-ка тот коврик, о Мамед.

Мамед взял за угол немалый ковер, дорогой, армянской работы, из тех, на которых дремали здесь обитатели дома, пережидая дневной зной, и с трудом подтянул его.

Саид, перевернув Рейхана на спину, уложил его на ковер и внимательно рассмотрел его лицо, а потом взял в руки его ханджар.

— Я тоже обратил внимание, о Саид, — сказал Мамед. — И днем я видел своими глазами, что в рукоять вделана прекрасная хорасанская бирюза, цветом как синее небо утром после дождя, которая ценится дороже золота, а не дешевая голубая бирюза из Серабит-эль-Хадема.

— А что ещё смутило тебя, о Мамед, в облике этого чернокожего?

— Обычно у черных рабов ноздри, подобные кувшину, и одна губа как одеяло, а вторая, как башмак, этот же — обладатель тонких черт лица, и будь его кожа светлее, я назвал бы его арабом из благородных, о Саид.

Саид омочил палец в струе и крепко потер щеку Рейхана, потом внимательно осмотрел и понюхал палец.

— Нет, чернота, пожалуй, его природное свойство... — пробормотал он. — В таком случае кое-что становится понятно, о Мамед. Есть некая страна, где чернокожие приближены к трону белолицего повелителя, и окружены почетом, и отдают своих дочерей в харимы к его вельможам, а родившиеся от таких союзов дети могут наследовать имущество своих отцов и их должности при дворе... Да куда же пропала Ясмин, накажи её Аллах? Прежде всего мы должны привести в чувство этого чернокожего... А в той стране, было бы тебе ведомо, о Мамед, дети царей и вельмож от черных женщин носят прозвание аль-Асвад, если унаследуют цвет матери, и нет в этом для них укора или позора, прозвание не хуже прочих прозваний... Не наелась ли и ты там банджа, о Ясмин? Может быть, ты спишь и видишь, как поешь во дворце повелителя правоверных и как он за твое искусство берет тебя в свой харим?

— Пропади ты пропадом, о Саид! — немедленно отозвалась на крик невольница. — Пропади навеки, но сперва помоги мне, ибо я несу горшок с горячей водой, и держу его обеими руками, а лестница тут крутая!

— Взяла ли ты ложку, о несчастная? Если нет, то давай сюда горшок и ступай на кухню за ложкой, — велел Саид. — Нам понадобится самая маленькая. Прими горшок, о Мамед, и ставь его сюда.

Мамед протянул вверх руки, и взял горшок вместе с тряпкой, в которую он был обернут, и поставил его куда велено.

— Разве ты врач, о Саид, что тебе непременно нужно исцелить этого чернокожего? — спросил он. — Разумеется, Аллах отплатит нам за доброе дело, но боюсь я, что прежде его вознаграждения нас ждет немало неприятностей из-за событий этой ночи. Давай приведем в чувство этого чернокожего, оставим ему горшок, а сами уйдем своей дорогой.

— Куда ты так торопишься? Мне слишком много вопросов нужно задать ему, о Мамед, — сказал Саид, и тут к ногам его упала маленькая серебряная ложка.

— Я пойду поищу ребенка! — крикнула сверху Ясмин.

— Спускайся сюда, о женщина. Похоже, что ребенка искать в этом доме бесполезно, и его мать — равным образом, — отвечал Саид. — Мы опоздали, но, если будет на то милость Аллаха, мы ещё сумеем им помочь.

Он набрал ложкой горячей воды и залил её не в рот, как полагалось бы, а в ноздрю чернокожему. Тот зашевелился. Саид добавил.

— А теперь придерживай ему лоб, о Мамед, — приказал он. — Я надеюсь, что ему удастся извергнуть из себя весь бандж. Я буду лить воду, а ты, как только он содрогнется, немедленно поворачивай его, чтобы он не захлебнулся.

— Зачем только я увязался за тобой в этот дом, о Саид! — возопил Мамед, охватывая обеими руками лоб Рейхана и возводя глаза не к небу, ибо неба-то как раз тут и не было, а к низкому потолку подвала, чтобы не видеть, как будет извергнут бандж. — Воистину, не для того прожил я столько лет и сочинил столько превосходных касыд, восхваляющих повелителя правоверных, чтобы врачевать чернокожих!

Отрава не сразу вылетела изо рта чернокожего великана. Он выпучил глаза, и долго таращился перед собой невидящим взором, и вдруг вспотел, и начал сотрясаться, подскакивая, так что держать его пришлось довольно крепко. Но наконец бандж был извергнут, и Ясмин, прикрыв наконец не по годам молодое и красивое лицо, вытерла Рейхану сперва вспотевший лоб, а потом и подбородок.

— О Аллах... — пробормотал Рейхан. — О Аллах, слава тебе, великому, могучему... Что это со мной было? И кто вы такие, о люди? И как вы здесь оказались?

Рейхан обвел взглядом подвал и спросил напоследок:

— А главное — как я сам здесь оказался?

— Я Саид, рассказчик историй, а это мой ученик Мамед, а это моя невольница, певица Ясмин, — сказал Саид. — Как видишь, все мы люди простые и милосердные, о Рейхан.

— Саид, рассказчик историй?.. — Рейхан задумался и вдруг резко приподнялся на локте. — Клянусь Аллахом, сегодня здесь уже был один рассказчик историй, и это был ты, проклятый! Это ты выследил нас!

Не успел Мамед отшатнуться, как черные пальцы сомкнулись на его горле.

Отшвырнув спрятанную в рукаве джамбию, Саид просунул руку между лбом Мамеда и подбородком Рейхана, и вцепился чернокожему в плечо, и резко поднял вверх свое предплечье и локоть, с такой силой нажав на горло   Рейхана, что его голова вдруг запрокинулась и он ослабил хватку. И Саид навалился всем своим весом на чернокожего великана, и опрокинул его прежде, чем тот понял, что произошло.

— Во имя Аллаха, не двигайся, о Рейхан! Иначе не останется у тебя пути к спасению, ведь нас тут трое, а ты один, — сказал Саид. — И если даже мой ученик Мамед — одна помеха в схватке, то невольница обучена метко метать клинки. И у неё их сейчас два, и она держит их наготове, о Рейхан!

Воистину — Ясмин подобрала брошенную Саидом большую джамбию, и держала её в левой руке, а в правой у неё был привычный ей небольшой и широкий клинок, чьи свойства и особенности она хорошо знала и чью тяжесть, возможно, умела использовать при броске.

Мамед, полупридушенный, откатился от Рейхана и, не рассчитав, угодил в водоем с проточной водой. И вода попала ему в глотку, и он закашлялся, и вылез мокрый, и Ясмин с Саидом, увидев это бедствие, громко расхохотались.

— Мамед не виноват в твоих злоключениях, о Рейхан, — продолжал Саид. — И в том, что наверху лежат женщины, одурманенные банджем, он тоже не повинен. Когда мы появились тут, все обитатели этого дома уже лежали без сознания, подобные трупам. Впрочем, мы обошли не все помещения. Возможно, только поэтому мы не нашли госпожу и её ребенка. Но ты лучше нашего знаешь этот дом и все его тайники. Пойдем, поищем, о Рейхан, и если окажется, что вас одурманили ради кражи, и вы потеряли всего лишь кучку монет да горстку украшений, мы возблагодарим Аллаха! Можешь ли ты встать, о Рейхан?

— Если ты отпустишь меня, о рассказчик, — вполне разумно отвечал Рейхан, но оказалось, что этого было мало — голова у него кружилась, и ноги ослабли, и магрибинский бандж из наилучшей конопли словно бы лишил его силы, так что Саиду пришлось и помочь ему встать на ноги, и подставить плечо, чтобы чернокожий смог опереться.

Но, слабый телом, он был силен духом, и кричал, и требовал, чтобы его вывели из подвала, и провели по всему дому, и помогли найти госпожу с её ребенком. И ещё он проклинал тех, кто восхищался его обычной осторожностью и предусмотрительностью, таким образом сглазивших его.

Первым по лестнице поднялся мокрый Мамед со светильником, за ним — Саид, обремененный Рейханом, а сзади шла Ясмин, и в каждой руке её было по клинку.

Они обошли весь дом, и опять увидели спящую старуху, и невольницу, что смотрела за ребенком, нашли и другую невольницу, но нигде не было госпожи, так что стало ясно — ни её, ни ребенка здесь нет, и не было иной причины для применения банджа, кроме их похищения.

— Аллах покарал меня... — сказал Рейхан, отпуская плечо Саида и хватаясь за колонну из колонн, окружающих двор. — Аллах вознаградит вас за то, что вы помогли мне, а теперь ступайте, добрые люди, ступайте прочь, ибо вы больше ничем не можете мне помочь, да и никто не может. Рухнули каменные стены, и обвалились своды, и погибли сокровища... Было два брата — и оба не выдержали испытания, посланного Аллахом...

— Мы не уйдем, пока не поможем старухе и невольницам, — возразил Саид. Они тоже нуждаются в средстве, исторгающем из внутренностей бандж. И если невольницы молоды, крепки телом и через несколько часов очнутся сами, то старуха может и не проснуться. Как ты полагаешь, о Мамед?

— Скажи мне, когда она должна проснуться, чтобы я успел скрыться, о Саид! — воскликнул Мамед. — Иначе она, восстав от смертного одра, ухватит меня за рукав и примется расспрашивать о книгах, историях, царевичах и царевнах!

— А разве рассказывать истории — не твое нынешнее ремесло, о Мамед? Что же ты от него уклоняешься, о сквернавец, покарай тебя Аллах? — прикрикнул на него Саид. — Этак, чего доброго, и Ясмин откажется спеть нам сейчас про красавиц с могучими бедрами, блистающих избытком распущенных кудрей! Что ты скажешь об этом, о Ясмин?

— Скажу, что мне недостает лютни, и ковров, и занавески, и хорошего вина, и слушателей, знающих толк в музыкальных ладах, о Саид, ибо для тебя и для почтенного Мамеда, когда вы напьетесь вина, скрип колодезного ворота и вопли голодного ишака звучат так же, как наилучшие в мире мелодии, в которых вы понимаете ровно столько же, сколько ворот и ишак! — немедленно ввязалась в склоку Ясмин, и они все трое опять принялись пререкаться, к великому изумлению Рейхана, который вовсе не ожидал в такую прискорбную минуту услышать столько шума и столько глупостей.

— Что вы за люди, во имя Аллаха? — спросил их Рейхан. — Прекратите наконец это словесное сражение и объясните мне, ради Аллаха, как вы сюда попали! Ведь не приснился же мне этот человек, которого привела к госпоже старуха! И мы вместе с ним искали тебя, о Саид, и не нашли, и расстались, и я вернулся сюда, собираясь ближе к вечеру выйти и найти тебя возле хаммама.

— Ты говоришь правду, о Рейхан, я видел, как вы оба меня искали, подтвердил Саид.

— Что же ты не подошел к нам, о несчастный? — взвился мокрый Мамед.

— Я не знал, с какой целью Рейхан ищет меня, о Мамед, — объяснил Саид. Прежде всего я должен был убедиться, что в этом нет для меня угрозы.

— Госпожа велела купить у тебя книгу с историями, о Саид, и ничего более, — сказал Рейхан. — Ей хотелось знать, чем закончилась история о царевиче Салах-эд-Дине.

— Нет, о Рейхан, и ты сам знаешь, что сказал сейчас неправду! — возразил Саид. — В истории есть некая подробность, которую она узнала, и она искала меня, чтобы задать мне вопросы касательно некого дела. А в истории было расставлено несколько ловушек, и в одну из них мог угодить враг, а другая могла мне помочь найти друга. Я хотел понять, кто мне твоя госпожа — враг или друг. Поэтому я выследил её дом, и захотел увидеть её лицо, и для этого пришел сюда ночью, чтобы устроить переполох и выманить её на улицу с непокрытым лицом. Но мне это не удалось, о Рейхан... не знаю, впрочем, хорошо ли и дальше называть тебя этим именем...

— Почему, о Саид? — спросил чернокожий.

— Потому что Рейхан — имя для рабов, а ты — не раб.

—  Да, я не раб, клянусь Аллахом! — воскликнул великан. — И лишь одно могло побудить меня принять образ раба!

— И я знаю, для чего ты так поступил, — уверенно отвечал ему Саид. — Ты совершил это, чтобы не сказали: “Умерла верность среди людей!”

— Клянусь Аллахом, да!

Саид негромко рассмеялся.

— Нас собралось тут, в этом доме, трое рабов верности, ибо и я храню её, и эта моя невольница Ясмин, а что касается Мамеда — он верен лишь кувшину с густым вином, и белой бумаге, и каламу, которым пишет свои касыды. И не будем требовать от него большего, ибо он — не из тех, кто дает клятву, так что нет ему нужды в выполнении клятв. Как нам называть тебя, о раб верности?

— Если бы я сдержал слово и уберег госпожу, я назвал бы тебе свое имя, о рассказчик, — подумав, сказал чернокожий. — Но судьба была против меня. Так что зови меня все же Рейханом. А потом, если будет на то соизволение Аллаха, ты узнаешь мое настоящее имя.

— И оно, я уверен, не последнее среди знатных имен Хиры, — заметил Саид.

— Ты бывал в Хире, о рассказчик? — насторожился тот, кто предпочел носить имя раба.

— Бывал, о Рейхан. Но об этом мы поговорим в другое время и в другом месте, если будет угодно Аллаху. А теперь расскажи, что же тут произошло и что ты намерен делать.

— Лучше бы тебе не знать этого, о рассказчик, и твоим друзьям — тоже, со всей доступной ему деликатностью и тонкостью отвечал Рейхан. Некоторые тайны убивают тех, кто по неосторожности прикоснется к ним.

— Я не прошу, чтобы ты раскрыл нам сейчас тайну — прямо здесь, во дворе, да ещё в то время, как наверху лежат одурманенные банджем женщины, которые нуждаются в помощи, — сказал Саид. — Ты только объясни, как получилось, что вам дали бандж. А я постараюсь понять, кто и зачем это мог сделать.

— Мы жили уединенно, и не принимали гостей, и госпожа выходила из дому лишь в хаммам, и вот она пошла туда, и забыла там браслеты, и банщица взяла их, и принесла к нам... — сказав это, Рейхан задумался. — И некому было подмешать нам в питье бандж, кроме этой банщицы! Ибо она втерлась в дом, как змея, проползающая в тончайшую щель!

— Как это произошло? — быстро спросил Саид.

— Мы не хотели впускать её, потому что с нас довольно было и этого горе-рассказчика, — Рейхан показал на Мамеда, и тот открыл было рот, чтобы возразить, но чернокожий продолжал. — И я сказал госпоже, что напрасно она впустила в дом постороннего, поэтому, когда раздался стук дверного кольца, и невольница выглянула, и увидела банщицу, закутанную в изар, она хотела приоткрыть ворота лишь настолько, чтобы принять браслеты. Но банщица заупрямилась, и сказала, что она хочет убедиться в том, что госпожа этого дома — хозяйка браслетов, и её впустили в проход, и она села на скамью, и госпожа вышла к ней, и стала называть приметы браслетов, а банщица держала их под изаром, и поглядывала на них, и отвечала. А потом между ними завязался разговор, и вдруг я вижу — это проклятая банщица уже во дворе, и она откидывает с лица изар! И я удалился, чтобы не увидеть её и не смотреть на нее...

— А свою госпожу ты видел с открытым лицом? — перебил его Саид. — Ты ведь не похож на евнуха, о Рейхан, и госпоже не полагается открывать лицо перед такими, как ты.

— Видел, о Саид, и обстоятельства этого дела таковы, что знать их постороннему человеку незачем... Клянусь Аллахом, сперва я думал, что напрасно она показывает мне свое лицо, а теперь вижу, что это пойдет нам всем на пользу! Ибо я немедленно отправлюсь на розыски, и я смогу её узнать, и если её всего-навсего похитили торговцы рабами, у меня найдется, на что её выкупить, даже если запросят тысячу динаров!

— Неужели она такой неслыханной красоты? — спросил Мамед. — Ведь даже среди невольниц повелителя правоверных немного найдется девушек, за которых уплачены такие деньги!

— Красота её такова, что из-за неё гибнут царства и рушатся города, о Мамед, — совершенно серьезно сказал Рейхан. — И если бы собрать всех красавиц минувших времен, и усадить их тут, и ввести госпожу, то они поднялись бы, и поклонились, и воскликнули: “Вошедшая лучше!”

Ясмин невольно вздохнула.

— Начертал калам, как судил Аллах! — Саид покачал головой. — Что ты намерен делать, о Рейхан? Не думаю я, что это дело рук торговцев рабами.

— И я так не думаю, о Саид, но следует сперва обратиться к ним. Может быть, кто-то искал невольницу поразительной красоты, и у них не нашлось этого товара?

— Мы будем искать вместе с тобой, о Рейхан, — сказал Саид. — И если найдем её у торговцев рабами, ты позволишь мне задать ей несколько вопросов, и в ответах будет мое вознаграждение. А если нет — мы, все трое, последуем за тобой по твоим путям. И где бы ты ни искал госпожу, мы будем рядом. Что ты скажешь об этом, о Мамед? Не лучше ли тебе на время скрыться из города, где тебя по приказу повелителя правоверных ищет городская стража из-за четырех строчек скверных стихов? И что ты скажешь об этом, о Ясмин?

— Скажу, что долг невольницы — повиноваться, даже если Аллах и послал ей бесноватого хозяина, — первой ответила Ясмин, но в её голосе не было злости.

— Вечно ты тащишь меня за собой, о Саид, словно ишака за повод... — начал было причитать Мамед, но Саид резко оборвал его:

— А ты сопротивляешься и упираешься, как упирается ишак всеми четырьмя копытами, хотя его, вполне может быть, ведут к кормушке! Не отказывайся от нашей помощи, о Рейхан. Вот увидишь — в дороге мы пригодимся тебе, все трое. И первое, что я сделаю — пойду в хаммам, и найду его хозяина, который наверняка до утра развлекается с сотрапезниками, и спрошу его о банщице, которая принесла браслеты. И если это она подмешала в питье бандж и отворила ворота людям, которые пришли за твоей госпожой, то в наших руках уже есть одна ниточка от запутанного узора на ковре наших бедствий!

* * *

И они привели в чувство старуху и невольниц, и расстались, поскольку близился рассвет, и Рейхан отправился нанимать верблюдов, а Ясмин собирать в дорогу припасы, а Мамед — к торговцам рабами, которые, по его словам, прекрасно знали его, так как не было лучше услуги повелителю правоверных, как подарить ему красивую невольницу или по меньшей мере известить, что в город привезли новую красавицу, и придворные поэты были частыми гостями в лавках посредников. Ведь только женщин, годных убирать и стряпать, выставляли на рынках, а подлинных красавиц, образованных и остроумных, умеющих петь и играть на лютне, рассказывать истории и писать многими почерками, открывали в узком кругу ценителей, чтобы те могли испытать их вопросами и заданиями. Саид же направился к хаммаму узнать о банщице, а когда он пришел на место встречи, то застал там Рейхана, Мамеда и Ясмин с дорожными хурджинами.

— Каждый из нас сделал свое дело, о Саид, — сказал Рейхан. — Пусть говорит Мамед, ибо то, что он узнал, очень важно для нас.

Рассказчик сел на ковер, где Ясмин расстелила походную кожаную скатерть, разложив на ней хороший хлеб, зелень и непременных для приличного застолья подрумяненных кур.

— Действительно, о Саид, несколько дней назад шли поиски красивых невольниц, — продолжал Мамед, — но к посредникам приходила и смотрела девушек женщина, которой невозможно было угодить! И она действительно разбирается в достоинствах певиц и музыкантш, а также во многом другом. И она не купила ни одной девушки. Я подумал, что следует пойти к этой женщине — может быть, люди, знающие, чего она ищет, предлагали ей украсть для неё красавицу. И я узнал, в каком доме она остановилась, и пошел   туда, и вдруг вижу — двери этого дома открыты, и ковры вынесены, и нет в нем ни души. И я спросил соседей о причине этого, и они указали мне хозяина дома, и он подтвердил, что его сняла на месяц почтенная женщина, которая приехала в город с десятью невольниками и тремя невольницами, на своих лошадях и верблюдах, но она уехала этой ночью, не дожидаясь истечения срока. И она заплатила, не торгуясь, и уехала, не потребовав с хозяина денег за те дни, которые оставались до полного месяца. Вот то, что я узнал.

— Как называли невольницы эту женщину? — хором спросили Саид и Рейхан.

— Называли они её Фатимой, и никто не знает, чья она жена и каковы её обстоятельства. Вот я сказал вам все, что услышал, и больше ничего не знаю, клянусь Аллахом! — Мамед возвел глаза к небу.

Саид и Рейхан переглянулись.

—  Знакома ли тебе женщина с таким именем, о рассказчик?

— Нет, о Рейхан, женщины с таким именем, способной украсть другую женщину, я не знаю...

— А что нового узнал ты, о Саид?

— Я был у хозяина хаммама, и осведомил его о нашем положении, и он призвал банщиц, чтобы расспросить их о браслетах. И вдруг оказалось, что браслеты взяла одна из них, по имени Джейран, и понесла их владелице, и больше не вернулась.

— Джейран! — воскликнул Рейхан. — Говори, о Саид!

— И никто из банщиц, вместе с которыми она живет, не знает, куда она девалась, зато все они в один голос утверждают, что Джейран давно уже замышляла недоброе, о Рейхан. Она нехороша собой, и у неё скверный характер, и Аллах дал ей самое плохое, что только может получить при рождении девушка, — короткий вздернутый нос, впалые щеки и глаза, не то серые, не то голубые, и это — признак неверной и предательницы.

— Есть страны, где у всех женщин короткие носы и голубые глаза, так разве все они — неверные жены и злокозненные хитрицы, о Саид? — спросила Ясмин, которой непременно нужно было проявить свою сварливость при посторонних мужчинах.

— Хозяин хаммама сказал мне то же самое, ведь он знает Джейран с детства, и сам воспитал её, и обучил ремеслу банщицы, и она была в его хаммаме одной из лучших, — тут Саид вздохнул.

— Значит, другие ей просто завидовали! — воскликнула Ясмин. — А если я начну рассказывать, сколько бед принесла зависть женщин друг к другу, то моих историй хватит на дорогу отсюда до Каира!

— Единственная, с кем она дружила, была подавальщица напитков Наджия, продолжал Саид. — И Наджия рассказала, что накануне в хаммам пришла богатая вдова с двумя красивыми невольницами, с которыми она обращалась ласково, словно с родными дочерьми, и она велела позвать лучшую банщицу, и Джейран пришла к ней, и вымыла её, и растерла, и размяла, и вытянула ей все кости и суставы, и охотно с ней беседовала.

— Как её звали? — перебил рассказчика Рейхан.

— В том-то и беда, что её звали Фатима...

Саид замолчал, и надолго.

— А та, что принесла браслеты, назвалась Джейран! — сказал Рейхан. Старуха сказала мне об этом. Все сходится, о Саид! Мы должны искать караван, состоящий из лошадей и верблюдов, при котором десять невольников, а ведет его женщина средних лет по имени Фатима! Теперь я знаю, что нужно делать — обойти все городские ворота и расспросить стражу!

— Это займет у тебя целый день, ибо я не стану подходить к стражнику даже за золотой венец повелителя правоверных, да хранит его Аллах и да вернет ему хорошее настроение, — заметил Мамед. — И Ясмин не станет этого делать, ибо ей как женщине это неприлично.

— Наконец-то хоть один человек сказал тут разумные слова! — воскликнула Ясмин.

— Потише, потише, о Рейхан, о Мамед, о Ясмин, — проворчал неожиданно хмурый и притихший Саид. — Во-первых, если это опытные воры и похитители, то они могут разделить свой караван на несколько отрядов, выйти через разные ворота и потом соединиться. А во-вторых...

Но что могло произойти во-вторых, он так и не сказал.

— Однако если мы не расспросим стражников, мы тем более ничего не узнаем, о рассказчик! — Рейхан уже был готов вскочить в седло, и мчаться, и догонять, и налетать, и отнимать, и блистать мужеством в споре белых мечей и серых копий.

— Послушайте меня, о правоверные, — вмешался Мамед. — Вы в этом городе люди пришлые, а я в нем родился и вырос. Когда я написал первую касыду, которая удостоилась внимания повелителя правоверных, этот рабад ещё не был построен, здесь простирались поля и стояли одинокие загородные усадьбы. А медина, которую теперь пренебрежительно называют старым городом и смеются над её запустением, строилась по определенному плану. Улицы в ней прямые и пересекаются под строгим углом, а две её главные улицы проложены крест-накрест и за городской стеной они переходят в дороги. Но это только кажется, что из города ведут четыре большие дороги, на самом деле их три, потому что та, которая ведет на север, упирается в реку, и делает вместе с ней поворот, и сливается с той, которая ведет на восток. И лишь потом эти три дороги разветвляются. Так что если каждый из нас поедет по одной дороге, и будет расспрашивать содержателей караван-сараев, то рано или поздно мы найдем место, где воры вновь соединились и откуда они поехали вместе. А если мы выедем сейчас все вместе из ворот рабада, то будем обречены ехать по одной-единственной дороге, пока у неё случится разветвление, а это будет нескоро, Аллах мне свидетель.

— Если госпожу украли те, кого я подозреваю, они повезут её на восток, сказал Рейхан. — Поэтому растолкуй мне, о почтенный Мамед, какая из дорог восточная, и я поеду по ней, и нагоню этих проклятых, и отниму у них госпожу и ребенка!

— А если госпожу похитили те, кого подозреваю я, то они могут повезти её на запад, — возразил Саид. — Ибо она, как я понимаю, и была привезена в наши края с запада. Но непонятно тогда, зачем бы этим людям одурманивать госпожу банджем...

— Тебе это непонятно лишь потому, что ты не знаешь всех обстоятельств госпожи, о Саид, и те, кто мог прийти за ней с запада, знали, что добром она не пойдет с ними. Однако ты прав, и вне наших подозрений остается лишь южная дорога.

И они ещё потолковали, и Рейхан пошел за погонщиками мулов и верблюдов, а для Ясмин он привел пегого мула-иноходца, чтобы ей были легки тяготы пути. И погонщики привели прекрасных верблюдов, из тех, что могут состязаться на бегах, и они рождаются, когда двугорбый самец-верблюд с востока покрывает одногорбую верблюдицу пустыни. Рейхан предложил этих верблюдов Саиду и Мамеду, а для себя он имел коня, и он был вороной, точно темная ночь, и подобный благородному Абджару, коню великого Антара.

На этих животных, которые состязались в быстроте с ветром, они выехали из ворот медины, и поехали по трем дорогам, и расспросили содержателей караван-сараев, и оказалось, что никто из них не видел каравана, сопровождаемого десятью невольниками, который возглавляла бы почтенная женщина из купеческих вдов.

* * *

— Еще немного — и домом нашим станет дорога, и мы поселимся на ней, и возьмем здесь себе жен, и родим детей, и дадим им в наследство отрезок дороги и наше ремесло, а ремесло наше будет в том, что мы станем собирать верблюжий навоз и продавать его желающим развести костер!.. ворчал Мамед, подходя к огню, и подмышкой у него была немалая лепеха сухого навоза, который прекрасно горит и дает тепло.

— Еще немного — и мне нечего будет положить на скатерть, о почтенный Мамед, — отозвалась Ясмин, хозяйничая у костра. — И мы можем только видеть сны о жареных курочках, начиненных размолотым мясом, о рыбных кушаньях на лепешках из плотного теста и о жирном жарком, которое обмакивают в разбавленный уксус... Скоро для нас, как для бедуинов, наилучшим лакомством станет масло с пахтаньем, которое добавляют к ячменной каше, клянусь Аллахом!

— Похоже, что мы собираем колючки вместо фиников...

—  Ты и тут прав, о почтенный Мамед...

— Не ворчи, о женщина, не мешай мужчинам думать, — одернул её Саид. — Ты видишь сам, о Рейхан, мы промчались подобно песчаной буре по трем дорогам, и расспросили людей, и ответ был один — а вернее сказать, никакого ответа.

— Мне приходит на ум одно, о Саид, — госпожу увезли на север, в горы, хмуро отвечал Рейхан. — И я в толк не могу взять, кому она понадобилась в диких горах, где нет ни городов, ни селений. Но тем не менее я поеду теперь на север, и этот ужин станет нашим прощальным ужином, потому что я не могу таскать вас за собой до Страшного суда по ущельям и бездорожью. Вы и так достаточно сделали для меня, о Саид, о Мамед, и ты, о Ясмин.

Ясмин резко повернулась к нему.

— Молчи, о женщина! — предупреждая взрыв красноречия, воскликнул Саид. И ты ни слова не говори, о Мамед. Рейхан прав — нам не по плечу тяготы этого пути. И животы наши уже устали от ячменных лепешек. Мы вернемся в город, и, пока Рейхан странствует в горах, позаботимся о старухе и невольницах, которые там остались. А может статься, что Аллах поможет нам, и мы в городе узнаем нечто такое, что поможет Рейхану в его поисках.

— Не скажет ли Рейхан, что мы слишком быстро отступились, о Саид? поинтересовался Мамед.

— Нет, я не скажу этого, — и Рейхан, упершись локтем в колено, обхватил рукой лоб и крепко задумался. — Вашей вины тут нет. Наверно, кто-то сглазил меня. Мне давно это казалось...

— Невозможно сглазить того, кто носит на себе бирюзу, о Рейхан, — сказала Ясмин. — Она притягивает к себе все зло от недоброго глаза, и отвлекает беду от владельца камня, а также смягчает гнев сильных и дает достаток.

— И ещё она помогает воинам в бою, — добавил Мамед.

Рейхан вынул из ножен и положил перед собой ханджар. Теперь, в дороге, он надел на себя фарджию из полосатого сукна, а под ней на чернокожем была голубоватая рубаха из шелкового муслина. Сверх всего же он накинул просторный серый шерстяной плащ-аба, которым при желании можно было укрыть и голову.

Погладив серое лезвие с волнистым рисунком, изгибы которого не повторялись, а это свидетельствует о том, что сталь сварили не в Дамаске, а в самой Индии, Рейхан коснулся пальцами крупных, хорошо отшлифованных кусков бирюзы, вделанных в рукоять ханджара, очевидно, на ощупь пытаясь определить, что за зло они втянули и впитали, и от кого бы это зло могло исходить.

— Так выпьем же на прощание хотя бы настойки из фиников, и каждый поедет своей дорогой, чтобы нам до окончательной темноты поспеть к караван-сараю, а тебе, о Рейхан, добраться до реки, где ты наверняка найдешь ночлег, — предложил Саид. — И поедим, хотя пир наш скромен. А хозяином пира будешь ты, о Рейхан, и ты станешь развлекать нас занимательными историями, пусть бы даже собственной историей. Хоть на прощание хотели бы мы узнать, кто твоя прекрасная госпожа и каковы её обстоятельства.

Рейхан в великом удивлении поднял голову.

— Зачем ты вздумал перехитрить меня, о Саид? — спросил он. — Зачем тебе знать, кто моя госпожа и каков мой долг перед ней?

— Не будь осторожнее, чем это требуется, о Рейхан. Затем, что госпожа, за которой мы гоняемся днем и ночью, может оказаться из числа моих врагов, и если я буду знать правду о ней, это окажется во благо и мне, и тебе, сказал Саид. — Повторяю тебе, о Рейхан, в истории, которую рассказывал возле хаммама мой ученик Мамед, было нечто, способное послужить приманкой врагу или же опознавательным знаком другу. Твоя госпожа откликнулась — но я все ещё не знаю, из врагов она или же из друзей. Если бы я убедился, что она из врагов, то покинул бы этот город и поискал убежища в другом месте. А если из друзей — то мне нашлось бы что ей сказать. Прошу тебя, о Рейхан, не надо удерживать знание, подобно тому, как путник, сидя на верблюде, удерживается от того, чтобы справить малую нужду.

— Был час, когда она нуждалась в друзьях, о Саид, — отвечал Рейхан. — И неизвестно, что всем нам судил Аллах. От меня потребовал молчания тот, кого я зову братом, но он не мог предвидеть, что я встречу тебя. Так что слушай... Все это началось...

Рейхан замялся, не желая называть места, но Саид пришел ему на помощь.

— ...началось на островах Индии и Китая! Продолжай, о Рейхан.

— Так вот, на островах Индии и Китая был некий город, а в нем правил царь, — усмехнувшись, продолжал Рейхан. — И он предпочитал черных женщин, и одна из его любимиц родила ему сына, и мальчику дали имя Ади, а прозвище его среди детей, а потом и среди взрослых было аль-Асвад, что значит у нас не столько Черный, сколько Чернокожий...

История Ади аль-Асвада ибн аль-Хаммаля, рассказанная его молочным братом

Джабиром ибн Джафаром

...И царь назначил младенцу слуг и нянек, и установил им выдачи сахара, напитков, масел, и прочего, чего не перечислить, и велел привести ему кормилицу, обильную молоком и надежную. И выбор пал на женщину, тоже черную, жену одного из дворцовых служителей, которая недавно родила сына. И это была моя мать, и она поселилась в покоях любимицы царя, так что мы с Ади росли вместе, и стали как братья.

А вельможи того царства часто говорили царю, что ему нужно взять себе жену из царских дочерей, чтобы она родила сына, который взойдет на престол. Но он не хотел, и сердце его склонялось лишь к черным женщинам.

И оказалось, что Ади — единственный сын царя, так что он должен был стать наследником престола. И его воспитывали, как будущего царя, и в красноречии, адабе и арабском языке он достиг совершенства. А я воспитывался вместе с ним, и у обоих нас больше склонности было к конным играм, и охоте, чем к книгам, и мы полюбили копье, ложились спать с мечом, а подстилкой нам служили шкуры львов, и нашими сотрапезниками были не мудрецы и знатоки древних преданий, а полководцы и эмиры царя, и они любили царевича Ади, и многому учили его и меня, и, смеясь, говорили, что он станет царем, а я — его вазиром.

И нас научили езде на конях, метанию стрел, игре с копьем и игре в шар, на более всего — науке воинской доблести и чести.

А когда Ади достиг возраста одиннадцати лет, его отец состарился, и вельможи царства забеспокоились, и сказали:

— О царь времен, твое царство окружено врагами, и нет у тебя союзника среди царей, а если бы ты взял в жены царскую дочь, и она родила тебе ребенка, то её отец стал бы твоим союзником против врагов, и если есть крайний срок совершить это, то он уже настал!

И царь, а я с умыслом не называю его имени, ибо знающий поймет, а незнающему и понимать незачем, задумался, и призвал вельмож, и велел им найти подходящую невесту. А у них уже была на примете дочь другого царя и опять я не назову его имени, ибо это ни к чему. И за девушкой послали послов, и они повезли богатые дары, и обо всем условились, и вскоре привезли царю невесту. И оказалось, что она хороша собой, а нрав у неё мягкий и уступчивый, так что царь к ней привязался. И она проводила с ним ночь за ночью, пока не понесла, и у неё родился сын. Но мальчик рос болезненным, и все долгое время сомневались, выживет ли он, и не спускали его с рук, и выполняли все его желания, так что рос он крикливым и взбалмошным, ни в чем не зная отказа.

А между тем царь ещё не объявил, кто из сыновей станет его наследником: старший, Ади, от черной женщины и сам черный, или этот Мерван, младший, что от белой женщины и дочери царя.

И прошло ещё несколько лет, и царь стал совсем дряхлым, а его сыну Ади и мне исполнилось по девятнадцать лет, и мы погружались в ревущее море боя, и сражались с мужами, и оба мы были подобны хмурым львам, залитым в железо и кольчуги, когда выезжали во главе наших удальцов, и не было никого более стойкого в единоборстве, чем Ади, но я от рождения был сильнее и глубже разил копьем. А Мерван ещё жил в хариме со своей матерью.

И в один из дней к Ади тайно пришел невольник его матери и сообщил, что в хариме беспокойство, и жена царя тяжко больна, и все шепчутся, что ей подсыпали яд, и что сделано это придворным врачом по приказу матери Ади. А когда это случилось, мы были вне города, в военном лагере, и не могли его открыто оставить.

И мы вдвоем выехали из лагеря ночью, и гнали наших коней, и ещё до рассвета прискакали в столицу. И Ади с невольником потайным ходом вошли во дворец, а я остался с лошадьми, и ждал долго, и вдруг появился Ади с джамбией в руке, и он держал клинок отставленным, как бы выражая ему свое презрение. А уже светало, и я увидел, что с джамбии капает кровь.

— О Ади, ради Аллаха, чья это кровь? — спросил я. — И нет ли за тобой погони?

— Это кровь изменника! — воскликнул Ади и вонзил джамбию в землю, чтобы очистить. — Но я не имел права входить туда, где убил его, и пусть это дело останется тайным. Скажу тебе одно — я ударил его джамбией над трупом моей матери, которую он отравил! И это — придворный врач, да не будет ему прощения на Страшном суде!

И он сжимал в руках джамбию, и потрясал ею, так что я испугался, как бы он случайно не поранил себя или меня, и забрал её. А Ади сказал, чтобы я оставил её себе, потому что он не сможет больше видеть этот клинок. Так что я всегда ношу её с собой — и вот она, у меня за поясом.

И мы сели на коней, и помчались, и приехали в лагерь, и провели там два дня, не имея известий из дворца, и вдруг нам сообщили, что наследником царя назначен Мерван! Ади, услышав это, в ярости вскочил на коня, и помчался по пустыне, и вернулся несколько часов спустя, покрытый пылью, а конь его был при последнем издыхании.

Я же расспросил гонца, и вот что он мне сказал:

— Открылось, что мать Ади аль-Асвада, чернокожего, и придворный врач умыслили отравить жену царя и её ребенка, царевича Мервана, чтобы единственным наследником сделался Ади. И она заболела, и утроба её не принимала пищи, и позвали врача, но он сказал, что не может разобраться в причине её болезни. И тогда пришли имамы, и стали читать над ней молитвы, и вдруг она приподнялась и слабым голосом сказала, что спасена. И она поведала, что когда лежала без сознания, душа её улетела, и оказалась у райских врат, и ангел Ридван в зеленых одеждах, охранявший их, сказал ей: “Уходи, о женщина, во имя Аллаха, твое время ещё не настало, как не настало время твоей соперницы и придворного врача, с которым она сговорилась! “И стали искать мать Ади, её соперницу, и придворного врача, но нигде их не нашли. И было объявлено, что они увидели неудачу своего злодеяния, и испугались, и тайно покинули дворец!

Когда я услышал это, то не поверил собственным ушам, и велел гонцу рассказать мне это дважды и трижды. И он повторил свой рассказ, ничего не прибавляя и не изменяя.

И я пошел к Ади, и обнял его, и поклялся ему в вечной преданности. А потом я спросил его:

— О брат, как же это вышло, что ты видел тело своей матери, отравленной врачом, и врача, и поразил его джамбией, а потом оба они, уже мертвые, исчезли из дворца?

— Я не знаю, о Джабир, — отвечал мне Ади, — и сейчас я думаю, что, возможно, не поразил насмерть, а всего лишь ранил этого проклятого врача.

— Как же ты догадался, что он отравил ее? — спросил я.

—  Она лежала на ложе, и ещё шевелилась, а он вливал ей в рот какое-то зелье, дурно пахнущее, а она отталкивала его, — сказал Ади. — И вдруг зелье полилось у неё изо рта, и она упала, и руки её вытянулись вдоль тела, так что сразу было видно — ангел смерти Азраил явился за ней!

— А что, если он пытался дать твоей матери противоядие? И только этим объясняется, что он оказался в её покоях в ночное время, о Ади! воскликнул я.

— Но почему же он не объяснил мне этого? И если он жив — то почему не дает о себе знать? А если мертв — куда делось его тело и тело моей матери? — такие три вопроса задал мне Ади, но я мог ответить лишь на один из них, на первый.

— О брат, а разве есть время на разговоры у человека, на которого ты замахнулся джамбией? Он и Аллаха не успеет призвать, как ты поразишь его, и острие выйдет, блистая, из его шеи! Тем более, если у него слюна от страха высохла...

И тут лишь Ади после всех волнений последних дней закрыл себе лицо, и заплакал, и я утешал его, как умел. А потом я позвал надежного невольника, и дал ему денег, и велел вывести мою мать из дворца и спрятать её, так как опасался за её жизнь. И он сделал это, и я отправил свою мать к её родственникам, а Ади узнал об этом, и похвалил мою предусмотрительность, и запомнил её.

А я успел расспросить свою мать, и она сказала, что мать Ади действительно в последние дни несколько раз тайно призывала к себе придворного врача, и они беседовали наедине, но женщины скрывали это дело, потому что врач молод и хорош собой, так что они поняли это дело по-своему.

И мы провели какое-то время в военном лагере, окруженные преданными Ади отрядами и полководцами, ожидая, что ещё предпримет царь, отец Ади. Вскоре царь прислал гонца, и в послании был приказ к Ади приехать в столицу. Но мой брат был сильно обижен на отца, который не сделал его наследником, а отдал трон ребенку, ещё не покидавшему харима, хотя было время, когда он обещал отдать трон Ади. И мы остались в лагере. Я полагаю, к своему же благу.

Потом привезли другое послание, и в нем царь приказывал своему старшему сыну отправляться с частью войск на границу, где были замечены отряды вооруженных франков. Это могли быть паломники, которые никогда не ходили поклониться своим христианским святыням без вооруженной охраны, и собирались для этого в целые караваны по тысяче и более человек, а могло быть и нечто совсем другое. Царское приказание пришлось Ади по душе, и он отобрал тех воинов, чью верность испытал, десять тысяч всадников в полном вооружении, стойких в боях и в тяготах, и поставил над ними полководцев, которые были ему преданы, и мы поехали к границе.

Я не стану описывать наших стычек с франками, и бесед Ади с пленными, и его вопросов, и их ответов. Все вы знаете, что франки прибыли сюда из Афранджи, чтобы освободить могилу пророка Исы, которого они называют богом, хотя он не предвечен, а сотворен. И нет мне дела до споров между богословами.

И мы были заняты битвами с храбрецами, и поединками с витязями, и конными ристаниями, и это длилось несколько лет. Мерван вырос, и стал сидеть вместе с царем в диване, и приказывать, и дозволять, и запрещать, и мы получали из столицы послания от царя и отвечали ему, но не приезжали туда ради своей безопасности.

И вот как-то мы с небольшим отрядом всадников преследовали противника в течение трех дней, так что отдалились от своего лагеря, и оказались в долине, обильной деревьями и растениями. И Ади велел уставшим всадникам устроить привал, и расседлать коней, и приготовить себе пищу.

А ему подарили коня по прозвищу аль-Яхмум, что значит “убивающий всадников”, и он не знал усталости, и был обучен бою и яростен в битве. И подо мной тоже был хороший конь, и вот мы вдвоем поехали осмотреть эту долину, потому что Ади искал уединения, и только мне он позволял разделить свое уединение.

Мы ехали, беседуя, и заехали довольно далеко, так что увидели горы, замыкающие собой долину. Тогда мы посмотрели на звезды, и установили свое местоположение, и вдруг оказалось, что мы добрались до христианского монастыря в честь их подвижника по имени Савва, а чем он знаменит — я не знаю.

— В этих местах нужно быть поосторожнее, о Ади, — сказал я, — потому что франки часто навещают этот монастырь, даже теперь, когда воюют, и здесь можно натолкнуться на целый отряд всадников.

— Я не вижу тут угрозы, о Джабир, — отвечал мне Ади. — Уже ночь, и если кто-то приехал, то он уже в монастыре, за стенами, и охрана также. А лошади у них, сам знаешь, скверные. Хорошо то, что ты предупредил меня, оправдав свое прозвание — Предупреждающий, и мы просто не будем подъезжать слишком близко к ущелью.

А монастырь был построен в давние времена как раз в начале ущелья, на крутом горном откосе, его каменные стены уступами поднимались вверх и поблизости не было никакого жилья. Но в противоположном склоне ущелья были выбиты маленькие пещеры, которые служили кельями тем монахам, что предпочитали отшельничество. Теперь, когда мы воевали с франками, эти кельи, очевидно, пустовали, и их обитатели скрывались в монастыре, и мы заговорили об этом, и повеселились над отшельниками, которые нынче вынуждены терпеть общество себе подобных.

И мы ехали, пока не оказались в роще на берегу неширокой реки, и вдруг услышали с другого берега и громкий шум, и нежный, звонкий смех, пленяющий сердца мужей. Но те слова, что доносились до нас, были нам непонятны.

— Это жены и дочери франков, о Джабир, — сказал мне Ади. — Видимо, они плохо переносят дневной жар и стараются проспать самое тяжелое время в палатках, покрытых мокрым войлоком, а ночью выходят на прогулку. Ты видел когда-нибудь христианских женщин?

— Хотя они и ходят без изаров, с открытыми лицами, но я ни одной из них не видел, если не считать старой невольницы моей матери, о Ади, а по ней судить трудно! — со смехом отвечал я. — Но, говорят, они сильно отличаются от тех гречанок и армянок, которых мы с тобой знаем. Давай сойдем с коней, и подкрадемся поближе, и посмотрим, чем это они там занимаются! А если хочешь, мы можем налететь на них, и похитить одну или двух, и лучшей добычи мы в эту лунную ночь не найдем, клянусь Аллахом!

И мы сошли с коней, и привязали их, и по берегу подкрались совсем близко, и вот что мы увидели.

На том берегу горел костер, а рядом с ним десять или более девушек образовали круг. И те, которых мы могли разглядеть, стояли, повернувшись к нам спинами, так что мы видели их распущенные волосы, и плечи, и бедра. А поверх распущенных волос на них были легкие покрывала и зубчатые венцы. Девушки эти шумели, как и полагается девушкам, оказавшимся без надзора старших. И вдруг все они дружно взвизгнули, и расступились, и мы увидели, как одна, высокая ростом и со светлыми волосами, вылетает из круга и падает на траву. Не успели мы удивиться, как она поднялась на ноги, и скрылась среди подруг, и круг сомкнулся.

— Успел ли ты разглядеть её, о Джабир? — спросил меня Ади. — Этот проклятый костер светит так, что мы видим лишь очертания да тени! Годится ли она, чтобы стать добычей?

— Мне кажется, она хороша собой, о Ади, — сказал я, — но только давай сравним её с другими. Может статься, она среди них — наилучшая, а может статься — и наихудшая!

— Не перебраться ли нам на тот берег? — предложил он.

— А если в темноте затаились их невольники с лошадьми и оружием? спросил я его, ибо из нас двоих я был осторожнее. И мы остались на прежнем месте, только прошли несколько шагов, чтобы лучше разглядеть девушек.

Тут они опять закричали, опять расступились, и другая девушка выпала из середины круга. Сама встать она не смогла, ей помогли, и мы как следует разглядели и упавшую, и помогавших. И на месте франков я держал бы этих девушек дома, а не возил их по разным странам, показывая всем, кого Аллах наделил зрением, потому что мало чести землям, которые производят таких некрасивых и неуклюжих женщин. У той, что упала, были длинное лицо, и подбородок, подобный каменному надгробию, и широкая спина, и плоский зад, так что если бы не волосы, прямые и растрепавшиеся, она во всем была бы подобна мужчине.

— Что там у них происходи, о Джабир? — удивился Ади. — Ради Аллаха, уж не борьбой ли они занимаются?

Но я и сам не мог понять, в чем дело.

Оба мы ещё могли допустить, что франки учат своих дочерей ездить на конях и владеть клинками, хотя мечи у них тяжелые, но какому безумцу пришло бы в голову воспитывать из девушек борцов, наподобие тех, что вступают в схватки на базарах, а потом ходят по кругу, собирая деньги?

— Клянусь Аллахом, я догадался! — негромко воскликнул Ади. — Эти развратницы знают, что они нехороши собой, и боятся, что, когда их возьмут в харимы, красивые невольницы станут их соперницами, и они будут сражаться за благосклонность мужей! Вот они и учатся ставить подножки!

— У этих нечестивых нет харимов, о Ади, — сказал я. — Каждый из них берет одну жену, и вера запрещает им брать в дом других жен, даже если они могут их прокормить.

— Тогда мне понятно, почему они ходят с открытыми лицами, — сообщил Ади. — Если у каждого мужчины только одна жена, то для всех женщин не хватает мужей, и они вынуждены привлекать внимание мужчин всеми средствами. И там, где наши женщины всего лишь на ходу бьют ногой об ногу, чтобы звенели браслеты и мы оборачивались на звон, там эти распутницы обнажают лица .

Это вывод мне понравился, и я привел слова из Корана, в которых женщинам предписывается скромность, и Ади привел другие изречения пророка, и эта беседа была мне вдвойне приятна, потому что Ади, казалось, развеселился и забыл о своих печалях и беспокойствах.

Тут возле костра опять раздался крик, и девушки расступились, и мы увидели, что две из них действительно борются. И одна была с длинными светлыми косами, с обнаженными руками, плечистая, как мужчина, а другую мы из-за неё не видели, пока плечистая не сделала ошибочного движения, и другая не подставила ей подножку, и не повалила её, и не встала над ней на одно колено, придерживая её вывернутую руку двумя руками, так что лицо поверженной девушки прижалось к траве.

— Клянусь Аллахом!.. — воскликнул тут Ади, но больше ни слова произнести не смог.

Ибо девушка-победительница была прекраснее всех женщин, кого мы оба когда-либо в жизни встречали.

Сказать, что она подобна луне в её полноте, и совершенна по существу и по свойствам, и подобна драгоценнейшей жемчужине, или сбежавшей из рая гурии, значит употребить понапрасну слова. Аллах не создал другого лица столь победоносной красоты! И она вскинула голову, и длинные волосы, черные и вьющиеся, окутали её плащом, и когда она стояла, преклонив колено, они касались земли и лежали на траве. А потом она отпустила поверженную, и быстро встала, и мы увидели её всю — невысокую ростом, в зеленом платье с глубоким вырезом, которое по бедрам стягивал драгоценный пояс, так что и грудь её, и талия, и бедра обрисовались, словно её облили водой, и вода струилась, и пенилась у ног.

И она была безупречна!

Девушка обратилась к подругам, и что-то сказала, но одни отвернулись от нее, а другие покачали головами, и опять поднялся шум. Мы догадались, что она ищет себе поединщицу, но никто не хочет вступать с ней в схватку, и поняли, что она и прежде была победительницей.

— Я отдал бы аль-Яхмума, чтобы вступить с этой девушкой в схватку! воскликнул Ади.

— Тише, о Ади, не то нас услышат! — предостерег я. — А что до схватки мы можем выждать подходящую минуту, и налететь, и похитить эту девушку. Но если Аллах к нам благосклонен, он не позволит нам совершить такую глупость. Ведь эта девушка — из благородных, разве ты не видишь, что она привыкла приказывать, а прочие — подчиняться? Это не простая невольница, ради которой среди ночи не станут садиться в седло. А мы забрались сюда тайно, и франкам вовсе ни к чему знать, что всадники правоверных находятся на расстоянии не более двух фарсангов от монастыря. Неужели ты хочешь, чтобы за нами погнались и налетели на наш лагерь? Ведь с нами не так уж много всадников, о Ади, и они утомлены после трехдневной скачки, и франки могут застать их врасплох.

— Хорошо, о Джабир, — сказал тогда Ади. — Мы не станем нападать на этих девушек, но раз Аллах послал их на нашем пути, он даст нам и средство овладеть красавицей!

Тем временем у девушек началась суета. Мы посмотрели — и увидели, что к ним торопливо приближается на высоком муле женщина, богато одетая и в сопровождении вооруженных слуг. И её лицо также было открыто, а волосы спрятаны под белую повязку и покрывало, и лет ей на вид было более пятидесяти, и она хранила следы былой красоты.

Эта женщина сразу же направила мула к той, что покорила наши сердца тонким станом и тяжелыми бедрами, большими глазами и вьющимися кудрями. И она протянула к девушке руку, и закричала, а та сердито отвечала ей, встряхивая головой, и тогда женщина обратилась к другим девушкам, и те отвечали ей с покорностью, указывая руками на нашу избранницу.

И пожилая женщина сошла с коня, и пошла прямо к девушке, протянув перед собой руки, как бы намереваясь вступить с ней в схватку.

Тогда и девушка протянула перед собой руки, и все расступились, и эти две поединщицы закружили по лугу, глядя друг дружке в лицо, и стоило одной протянуть к другой руку, как та немедленно отбивала, и стоило одной сделать шаг вперед, как другая немедленно делала шаг в сторону, и вдруг мы видим — женщина выбросила вперед руку, сжатую в кулак, и камень в её перстне вспыхнул наподобие большой искры, и девушка отшатнулась, и попятилась, и молча сошла с травы, и оказалась на прибрежном песке, а пожилая шла за ней, грозя ей кулаком, и искра то гасла, то вновь разгоралась.

И девушка, пятясь, вошла в реку, как бы не понимая, что её ног коснулась вода.

Неизвестно, чем кончился бы этот диковинный поединок, если бы у нас был лук со стрелами. Но луки и стрелы остались, притороченные к седлам, там же, где и наши кони.

— Эта скверная заворожила её, клянусь Аллахом!.. — прошептал я.

Ади всегда в поступках был быстрее меня. Я понял, что произошло, а он уже знал, как нужно поступить, и поднял камушек, и запустил его, так что он ударил девушку между лопаток. И она вздрогнула, и обрела голос, и закричала на старуху громким криком, и та растерялась, не понимая, что произошло. А потом девушка повернулась, и бросилась в воду, и поплыла прямо к нам, а старуха пошла к её подругам, и закричала на них, и они сбились вместе, и все это было так, как будто пастух сгоняет в стадо овец.

И те девушки кинулись собирать свои вещи, лежавшие у костра, а старуха села на мула, и показала рукой в сторону реки, как будто велела девушкам дождаться, пока их победительница выйдет из воды, и показала рукой в сторону монастыря, как будто приказала всем немедленно туда возвращаться.

А та, что бросилась в воду, быстро переплыла реку, взмахивая обнаженными руками, хотя волосы мешали ей плыть, и вышла на берег, и склонила голову набок, отжимая свои длинные волосы, и они сразу же завились толстыми жгутами. И девушка приподняла кудри, и подбросила их в воздух, и таким образом сушила их на ветру, а мы стояли и смотрели, как зачарованные.

И вдруг Ади, не выдержав, сделал два шага вперед, и встал так, что девушка его увидела, и сложил перед собой руки, и поклонился ей, сказав:

— Привет, простор и уют тебе, о госпожа!

Но он обратился к ней на арабском языке, надеясь, что она, не поняв смысла слов, поймет все же, что мы желаем ей добра. А языка франков ни он, ни я не знали, да и по сей день не знаем, потому что он нам ни к чему.

Девушка отступила назад, что было вполне естественно при её обстоятельствах, и слегка развела руки в стороны, и колени её согнулись, и всем своим видом она показала готовность к схватке врукопашную.

А Ади продолжал:

— Ради Аллаха, не бойся, потому что мы не причиним тебе зла. Если бы ты знала, что брошенный мной камушек избавил тебя от власти той скверной старухи, ты бы не испугалась меня, о госпожа. Но я не знаю, как объяснить тебе это.

— Я все поняла, — отвечала она нам по-арабски.

И это было ещё более удивительно, чем её поединки с другими девушками и со старухой!

— Кто ты, о госпожа? — спросил тогда Ади. — Ты похожа на дочерей арабов, и могла бы быть прекраснейшей среди них, но ты одета, как женщины франков. Может быть, они похитили тебя и заставили принять веру креста и зуннара? Тогда мы возьмем тебя с собой и вернем твоим близким.

— Я дочь знатного человека! — строптиво отвечала она. — Мой отец — один из предводителей франков, и если вы увезете меня, за мной пустятся в погоню четыре тысячи всадников!

— О Джабир, мы были подобны тому, кто собирает хворост ночью! воскликнул Ади. — Вместе с хворостом он подбирает и сучья, и помет, и камни, ибо не видит ничего в потемках. А мы собирались всего лишь развеять свою печаль и усталость, но вместе с этим нашли красавицу времен и услышали от неё такие важные для нас сведения!

И я рассмеялся, и вышел из-за деревьев, и тоже поклонился франкской девушке.

— Вас тут двое! — воскликнула она. — Если вы приблизитесь ко мне, то я закричу, и мои девушки услышат меня, и сюда за мной примчатся слуги моего отца!

— Мы приблизимся к тебе ровно настолько, насколько ты пожелаешь, о госпожа, и не забывай, что это мы спасли тебя от той старухи, разрушив её чары прибрежным камушком, — сказал Ади.

— Какие чары и что за камушек, о сарацины? — спросила девушка, не очень, впрочем, нам доверяясь, потому что одновременно она пошарила рукой по своему поясу, и нашла подвешенный к нему короткий нож, и положила руку на его рукоять.

— А как по-твоему, госпожа, почему ты оказалась в реке? Разве ты не помнишь, что старуха загнала тебя в воду, размахивая перед твоим лицом сжатым кулаком, а ты покорно отступала перед ней? И ты была как те, что грезят наяву, и мы испугались за тебя, и я поднял камушек, и метнул, и попал тебе между лопаток, — растолковал Ади.

— Этого не могло быть! — не совсем уверенно, и все же достаточно упрямо отвечала она. — Этого не могло быть...

Но по её лицу мы поняли, что Ади своим объяснением смутил её, и она задумалась о кознях старухи, и мало радости доставляют ей эти размышления.

— Если общество наше тебе неприятно, мы можем уйти, о госпожа, — сказал тогда Ади. — Ибо мы — не тюрки-кочевники, мы из благородных арабов, и поэтому не причиним тебе зла. К тому же, нам не подобает смотреть на открытые лица женщин, которые нам не принадлежат. Будь я твоим отцом, о госпожа, ты до самой свадьбы не покинула бы дома. Накажи Аллах того, кто позволяет такой красавице разгуливать с непокрытым лицом, чтобы её мог сглазить первый встречный! Пойдем, о Джабир, вернемся в лагерь.

— Вернемся, о Ади, — немедленно согласился я, потому что и впрямь наступило время возвращения.

Девушка решительно повернулась и снова шагнула в воду реки, чтобы переплыть её и вернуться к своим подругам.

И тут Ади произнес стихи!

Ибо если благородному арабу приходят на ум стихи, он обязан поделиться своей радостью с друзьями и произнести их!

И вот эти стихи:

Явилась она, как полный месяц в ночь радости,

И члены её нежны, и строен и гибок стан.

Зрачками прелестными пленяет людей она,

И алость ланит её напомнит о яхонте.

И темные волосы на бедра спускаются —

Смотри, берегись же змей волос её вьющихся.

Услышав первый бейт, девушка застыла, словно каменная. А когда прозвучал третий, она повернулась, и на губах её блуждала улыбка, и во взгляде была радость.

— Прибавь, о Ади! — потребовала она.

И он прочитал другие стихи:

О девушка, ловкость её воспитала!

У щек её солнце свой блеск занимает.

Явилась в зеленой рубашке она,

Подобной листве, что гранаты скрывает.

И молвили мы: “Как назвать это платье? ”,

Она же в ответ нам сказала прекрасно:

“Мы этой одеждой пленяли сердца

И дали ей имя "пленяющая сердца"”.

— Прибавь, о Ади... — прошептала девушка.

— Очередь — за тобой, о госпожа, — возразил он.

И, к огромному нашему удивлению, дочь франка ответила арабскими стихами:

Награди Аллах возвестившего, что вы прибыли!

Он доставил мне наилучшее, что я слышала.

Будь доволен он тем, что порвано, подарила бы

Ему душу я, что истерзана расставанием.

— Тебя слишком взволновали стихи, о госпожа! — воскликнул Ади, ибо и в голосе девушки, и в её взгляде было какое-то безумие, ещё не буйное, но, во всяком случае, непонятное и необъяснимое. — Если мы тому виной, то мы оставим тебя и возвратимся к нашим всадникам, а ты...

— Нет, постойте! — девушка не произнесла эти слова, а скорее выкрикнула, и вскрик этот был подобен тому, что издают раненые. — Побудьте со мной ещё немного, поговорите со мной, о дети арабов! Ведь я так давно не слышала стихов на этом языке!..

— Ты приказываешь, мы повинуемся, о госпожа, — отвечал Ади, весьма удивленный.

— На голове и на глазах, — подтвердил нашу покорность я. — Кто научил тебя нашему языку, о госпожа?

— За мной ходила пленная сарацинка, она учила меня арабскому языку и рассказала о Аллахе, — объяснила девушка. — И она читала нараспев стихи, равных которым я нигде и никогда не слышала. О Ади, о Джабир, если бы вы знали, какую тоску будили в моем сердце эти стихи! А окончив их, Зейнаб говорила: “О доченька, ты родилась в землях, где не знают толка в женской красоте, достоинствах и совершенствах! Но ты вырастешь, и мы уедем туда, где не приходится весь год кутаться в звериные шкуры, где никто не вешает на стены толстые ковры лишь потому, что от стен тянет холодом, где красивые женщины ходят в легких шелках, звеня запястьями, и купаются в водоемах, вода которых благоухает розами! Мы уедем туда, где поэты соревнуются, кто лучше опишет красавицу, и лучшему из них повелитель правоверных дарит кафтан со своего плеча! Здесь нет для тебя достойного мужа, клянусь Аллахом! “И она плакала, и ругала наших мужчин, которые бьют своих жен, даже самые знатные из них, и тосковала по своей родине.

— Что стало с ней, о госпожа? — одновременно спросили Ади и я, хотя ответ был нам ясен, ибо тоска по родному дому убивает.

И не напрасно рассказывают, что когда Аммар Ясир, верный и преданный, бежал из Мекки в Медину, то пророк, да благословит его Аллах, после первых приветствий спросил о Мекке:

— В каком состоянии ты покинул Мекку и её долины?

— Деревья в Мекке зазеленели, — отвечал Аммар Ясир, — воды прозрачны и воздух чист.

— Да успокоятся сердца! — воскликнул пророк. — Не говори больше о красотах Мекки, ибо огонь в моем сердце все ещё не улегся.

Мы рассказали это предание девушке, и она одобрила его.

— Зейнаб умерла больше года назад, а я осталась жить среди людей, не знающих, что такое музыка и пение, и я ни с кем не могла говорить о тех стихах и мелодиях, потому что наши женщины не поняли бы их прелести, сказала девушка. — И я стала тосковать так же, как тосковала она. Я хотела ходить босая по разноцветному мрамору, которым выложены края водоемов, и бегать в саду среди цветов, и слушать из-за занавеса длинные сказки, ради которых в женские покои приглашают лучших рассказчиков, и чтобы в сказках непременно были и любовь, и разлука, и расставание, и сближение...

— Пойдем с нами, о госпожа! — пылко воскликнул Ади. — Ты будешь жить такой жизнью!

— Не могу, — вздохнула она. — Ибо я — христианка, а вы — мусульмане. Я не должна изменять своей вере.

И возразить тут было нечего.

Мы не так хорошо знали богословие, чтобы доказать преимущества Корана, да и она, будучи женщиной, не настолько разбиралась в вопросах своей веры, чтобы спорить о ней.

— Как звать тебя, о госпожа? — спросил Ади.

Она задумалась.

— Я не хочу говорить тебе свое имя, поскольку тогда ты поймешь, чья я дочь, а вы с ним враги, — вполне разумно ответила она. — Зови меня Абриза, о Ади, как звала меня моя Зейнаб, мне нравится это имя и я готова на него откликаться! А имя, которым меня окрестили, мне вовсе не нравится.

— Если бы ты позволила увезти себя, о госпожа, и если бы ты перешла в нашу веру, то получила бы наипрекраснейшее имя, — сказал Ади. — Ты звалась бы Камар аз-Заман...

— Ибо ты воистину достойна зваться Луной времени, — подтвердил я. Клянусь родинкой, что украшает твою овальную щеку...

— Сколько мне пришлось вытерпеть из-за этой родинки, о Джабир! воскликнула Абриза. — Когда я только родилась, моя тетка Бертранда, которой отец доверил следить за моим кормлением и воспитанием, увидела эту родинку и сказала: “О несчастье, на лице у ребенка — метка дьявольского когтя! “И она до сих пор уверена, что мне покровительствуют какие-то зловредные демоны. А я никаких демонов в глаза не видела и не слышала, о Ади, о Джабир!

— Кого ты имеешь в виду, о Абриза? — осведомился я.

Она объяснила. Речь шла об ангелах Аллаха, восставших против него и низвергнутых в преисподнюю. Христиане, как и мы, слышали это предание и передавали его, но иначе. Во-первых, они не знали, что взбунтовался лишь один из ангелов, Иблис. Во-вторых, они неверно назвали причину. Всякий скажет, что Иблис не пожелал поклониться Адаму, за что был проклят Аллахом и изгнан из рая, однако перед изгнанием попросил у Аллаха права совращать с праведного пути потомков Адама, и Аллах разрешил ему совращать тех, которые сами последуют за ним. А они выдумывают, будто на небесах произошло целое сражение, да не облегчит Аллах их участь. Впрочем, чего и ждать от тех, кто поклоняется сотворенному?

— Нет, на твоем лице я не вижу меток Иблиса, и ни один шайтан не прикасался к нему когтем, — сказал Ади. — И если бы кто-либо сказал при мне такое, я вколотил бы ему эти слова обратно в глотку, клянусь Аллахом!

— Как бы я хотела, чтобы вы оба пошли со мной вместе, и жили бы поблизости, и мы могли бы встречаться... — с тоской произнесла Абриза.

— Это невозможно, о госпожа, — с такой же тоской прошептал Ади. — Ибо мы — правоверные, а ты — христианка.

— Пусть так! — воскликнула она. — Но эта ночь, о Ади, принадлежит нам троим! Давайте переберемся на тот берег, к костру, где меня ждут мои девушки, и расстелем скатерть, и угостимся, и выпьем вина! Я знаю, что вино для вас запретно, но ваш Аллах простит вам за то, что вы так меня утешили, о Ади, о Джабир!

Мы переглянулись.

— Мы твои гости, о госпожа, — сказал Ади. — Сейчас мы приведем наших коней, и переправимся на тот берег, и примем твое гостеприимство.

Но мне эта затея очень не понравилась.

—  Кто поручится, что за тобой не следят, о Абриза? — спросил я. — Вот мы переправимся, и сядем у костра, и угостимся, а тут вдруг налетят всадники твоего отца, и свяжут нас, и бросят в темницу, и пошлют гонцов к нашему царю, и станут требовать за нас выкупа . А ведь Ади — сын царя, и выкуп за него придется отдать немалый.

— Мой отец сейчас далеко, — отвечала Абриза. — И те всадники, что сопровождают нас в паломничестве, повинуются мне и моей тетке.

Она помолчала и поправилась:

— Точнее говоря, моей тетке Бертранде и мне. Но она уже стара, и вернулась в монастырь, и уже давно спит. Она — родная сестра матери моего отца, а отец уже немолод, так сколько же ей лет? Я не знаю этого. Знаю только, что она ненавидит меня так, как только может одна женщина ненавидеть другую. Ей отвратительно все, чем я обладаю, — и она говорит,   что неприлично иметь такие длинные и вьющиеся волосы такого нестерпимо черного цвета, такие темные глаза, такие бедра. А ведь моя бабка по матери была из Прованса, и женщины там темноволосы и кудрявы! Еще она говорит, что если бы замок моего отца, где я появилась на свет, не охраняли в ту ночь с таким тщанием, если бы она сама не охраняла покои моей матери, то она бы могла поклясться, что меня демоны подменили в колыбели!

— Нет в тебе ничего от шайтана, о Абриза, — сказал Ади. — И мы переправимся на тот берег, и посидим у твоего костра, а ты, о Джабир, не возражай и не прекословь! Если бы одна из дочерей арабов оказалась в таких обстоятельствах, разве ты из осторожности отказал бы ей в сочувствии?

И, разумеется, все вышло по его желанию. Мы привели коней и переправились, посадив Абризу на круп моего жеребца, потому что аль-Яхмум признавал только Ади, а всех прочих, оскверняющих его спину своей тяжестью, сперва кусал за ноги, как бы предупреждая, а потом сбрасывал самыми диковинными способами.

Но, когда мы вышли к костру, Абриза вгляделась в наши лица.

— Что это значит? — спросила она. — Вы оба — чернокожие? Какие же вы дети арабов?

— Мы родились от черных женщин, и никто не ставит нам этого в упрек, объяснил Ади. — Нам доверяют командовать войсками, а когда мы вернемся в столицу, то будем сидеть с нашим царем в диване. И его вельможи охотно отдадут нам в жены своих белых дочерей.

Но она покачала головой.

— Мне всегда говорили, что лишь демоны черны лицом, — сказала нам она. И умные люди рассказывают, что в дальних странах живут черные, похожие на диких зверей, и они поклоняются шайтану.

— Это зинджи, а мы поклоняемся Аллаху великому, могучему, — возразил Ади. — Правда, многие правоверные считают, что в день Страшного суда у всех грешников почернеют лица, но когда это свершится, тогда и увидим.

— И многое можно сказать в защиту черноты, — вмешался я. — Разве не знаешь ты, о Абриза, что сказано в Коране: клянусь ночью, когда она покрывает, и днем, когда он заблистает! И если бы ночь не была достойнее, Аллах не поклялся бы ею и не поставил бы её впереди дня. Разве не знаешь ты, что чернота — украшение юности, а когда нисходит седина, уходят наслаждения и приближается время смерти? И разве не прекрасны стихи :

Нет, белых я не люблю, от жира раздувшихся,

Но черных зато люблю я, тонких и стройных.

Я муж, что сажусь верхом на стройно-худых коней

В день гонки; другие пусть на слонах выезжают.

Девушки Абризы, испуганные нашим появлением, встали по ту сторону костра и слушали нас, не понимая наших слов. Но Абризе не было до них дела стихи снова заворожили её.

— Прибавь, о Джабир... — попросила она.

— И сказал любимец Харуна ар-Рашида, поэт Абу-Новас о возлюбленном:

Явился он ко мне в рубашке черной,

И пред рабами он предстал во мраке.

И молвил я: “Вошел ты без привета,

И радуется враг мой и завистник.

Твоя рубашка, кудри и удел мой

То черно, и то черно, и то черно”.

— Прибавь, о Джабир, — снова попросила Абриза.

—  И ещё в числе достоинств черноты то, что из неё делают чернила, которыми пишут слова Аллаха, — немедленно отвечал я, — и черны также мускус и амбра. И как прекрасны слова поэта:

Не видишь ли ты, что мускус дорого ценится,

А извести белой ты за дирхем получишь куль?

Бельмо в глазу юноши зазорным считается,

Но, подлинно, черные глаза разят стрелами!

Абриза рассмеялась.

— Ты убедил меня, о Джабир, но что же делать теперь мне, белокожей? спросила она. — Может быть, потому ваши женщины закрывают лица, что они белые, а у арабов ценится черная кожа?

Тут рассмеялся и Ади.

— Нетрудно вступиться за тебя, о госпожа, и победить в споре, клянусь Аллахом! — воскликнул он. — Ведь сказал другой поэт:

Не видишь ли ты, что жемчуг дорог за белый цвет,

А угля нам черного за дирхем мешок дают.

И лица ведь белые — те прямо вступают в рай,

А лицами черными геенна наполнена.

— Прибавь, о Ади! — повернувшись к нему, велела Абриза, и лицо её было радостным.

— А Абу-Новас так приветствовал возлюбленного:

Явился он ко мне в рубашке белой,

Его зрачки и веки были томны.

И я сказал: “Вошел ты без привета,

А я одним приветом был доволен”.

Он молвил: “Споры брось ты, ведь господь наш

Творит невиданное бесконечно.

Моя одежда, как мой лик и счастье:

То бело, и то бело, и то бело”.

— Как жаль, что я не могу принять участие в этом споре! Если бы я знала подходящие стихи... — она вздохнула. — Теперь я вижу, как мало знаю! И если бы я лучше владела вашим языком, то сама сочинила бы подходящие стихи... А какие ещё у тебя доводы, о Ади?

— В белизне множество достоинств, и снег, что так ценится на пирах, нисходит с небес белым, и мусульмане гордятся белыми тюрбанами! — отвечал он.

— Когда моему отцу предложили возглавить паломников, а это немалая честь, он взял нас всех с собой, тетка Бертранда на этом настояла, — помолчав, сказала Абриза. — И мы долго плыли на венецианской галере. А потом матросы закричали, и мы вышли на палубу, и я увидела вдали берег, и белые города на склонах гор, и золотые купола ваших мечетей... И всякий раз, вспоминая вашу землю, я буду видеть эту безупречную белизну на зелени гор...

Но напрасна была эта тоска, и Абриза отмахнулась от нее, словно от надоедливой мухи, и окликнула девушек, и велела им расстелить скатерть поверх ковра, и бросить к ней кожаные подушки, и позаботиться о вине.

Девушки подали скатерть кушаний, и на ней было все, что скачет, летает и спаривается в гнездах: куропатки, перепелки и прочие виды птиц, и они разложили кушанья и процедили вино, а сами отошли в сторону. Мне не понравилось их поведение, я тогда уже ждал для Абризы зла от последствий этой ночи. Они перешептывались и переглядывались, показывая на нас с Ади пальцами, и я предупредил Абризу, а она позвала девушек, и усадила их, и угостила, так что вскоре они охмелели и стали смеяться, петь, хлопая в ладоши, и даже две из них сплясали.

И мы провели в обществе Абризы и её девушек лучшую из ночей, читая стихи и беседуя о прекрасном, но близился рассвет — и нам пришлось расстаться без надежды встретиться вновь, ибо мы — правоверные, а она христианка.

Но начертал калам, как судил Аллах! Мы преломили хлеб, и разделили трапезу, и пили из одного кубка, а это связывает людей, и налагает на них обязательства.

А когда мы расстались, то Абриза и девушки пошли к пустым кельям, вырубленным в скалах, чтобы провести там остаток ночи до утра, а мы, Ади и я, переправились через реку и вернулись к своим всадникам. И увели их подальше от монастыря, и продолжилась наша полная опасностей жизнь, и то мы нападали на франков, то они — на нас.

И вот однажды мы сидели в палатке, и вдруг входит невольник и с поклоном говорит Ади:

— О господин, ты посылал Мансура ибн Джубейра с сотней всадников проверить, не приближаются ли франки, и вот он возвращается, а с ним всадник, одетый как франк, и этот всадник ехал в одиночестве, когда Мансур ибн Джубейр встретил его, и он утверждает, что у него есть к тебе дело!

— Приведи его, — сказал Ади, а потом повернулся ко мне и добавил: — Как прекрасно было бы, если бы это Абриза прислала к нам гонца!

— Не мечтай о несбыточном, — строго отвечал я ему. — Аллах даровал нам одну приятную ночь, а что сверх того — то уже лишнее, ибо мы правоверные, а она — христианка.

И тут вводят того человека, и вдруг мы видим — это Абриза!

И на ней было полное одеяние вооруженного франка — и плохо сделанная кольчуга до колен, которая на самом деле не кольчуга, а кожаная рубаха с нашитыми на неё колечками, и франки называют это бедствие из бедствий обертом, и льняная стеганая рубаха под ним, достигающая середины голени, а называется она блио, и кольчужные чулки, которые шнуруются сзади. Сверх всего этого, чтобы металл не раскалялся от солнечного жара, на ней была белая накидка без рукавов и с разрезами по бокам, которую они называют гамбизон. На груди этой накидки был нашит красный крест. Поверх неё Абриза опоясалась мечом, тупым, как и положено быть мечу у франков, а лука и стрел не имела с собой вовсе.

Ее волосы были собраны по бокам и плотно уложены в кольчужный капюшон, лежавший на её спине, так что она даже при опасности не могла бы теперь надеть капюшон на голову.

— Я прискакала к тебе, о Ади, потому что больше не у кого мне искать помощи и поддержки! Одна из моих девушек оказалась изменницей, и она донесла тетке, что я провела ночь в обществе двух сарацинских рыцарей, и говорила с ними на их языке, а тетка рассказала об этом отцу, и он сильно рассердился, и когда она посоветовала ему отправить меня в женский монастырь, чтобы я приняла постриг и стала Христовой невестой, он одобрил это! А во мне нет ни силы, ни призвания, чтобы стать Христовой невестой! И я прошу твоего покровительства, о Ади, — ведь ты же сын царя!

Все это Абриза выкрикнула, не переводя дыхания. И сразу же опустилась на ковер, ибо дорога измучила её, а тяжесть варварского доспеха истомила.

Ади мгновенно оказался возле нее, и стал распускать на ней ремни, и избавлять её от оружия, а я крикнул невольникам, чтобы немедленно принесли прохладительных напитков, И сразу же они подали столик и воду десяти сортов: розовую, померанцевую, сок кувшинок и ивовый сок, и ещё что-то в больших и маленьких кувшинах для охлаждения, с толстыми стенками и тростниковыми крышками. И они поставили на столик голубые фарфоровые кружки, а я налил в одну ивового соку, и положил туда ложку снега и кусок сахара, и поднес это Абризе.

Затем Ади стал расспрашивать Абризу о её обстоятельствах, а я вышел из палатки, и призвал наших военачальников, и приказал им выбрать из своих невольниц красивых девушек, чтобы служить Абризе. И ко мне подошел Мансур ибн Джубейр, а он был самым старшим и опытным среди нас, и он сказал мне:

— О Джабир, я вижу, что привез Ади девушку знатного рода, которая дорога его сердцу. И вот мой совет — не стоит возить её за собой, подвергая превратностям судьбы. У каждого из нас есть невольницы, которые стали нашей военной добычей, и если обстоятельства переменятся и лишат нас этих невольниц, мы не будем их оплакивать. Если сейчас на наш лагерь напали бы франки, нам пришлось бы спасаться бегством, бросив палатки и невольниц, и нет в этом ничего позорного. Мы отступили бы к нашим главным силам, вернулись и побили франков. Бегство от того, с чем не можешь справиться, — это путь посланников божьих, ведь пророк сообщает о Мусе, который сказал Фараону: “Я убежал от вас, ибо боялся”. Но нигде в Коране не сказано, что бегущий и спасающийся должен при этом возить за собой свой харим, о Джабир!

— Я и сам думал об этом, о Мансур, — отвечал я. — Сказано также в суре “Покаяние”: “А если кто-нибудь из многобожников просил у тебя убежища, то приюти его, пока он не услышит слова Аллаха. Потом доставь его в безопасное для него место. Это — потому, что они — люди, которые не   знают”. Но куда можем мы отослать эту девушку? Если бы была жива мать Ади, мы отправили бы девушку к ней. Но она умерла, и одному Аллаху известно это дело .

— Она умерла, но царь, отец Ади, жив, — возразил Мансур ибн Джубейр. — И он понимает, как обидел старшего сына тем, что сделал наследником младшего. Царь будет рад совершить что-нибудь такое, от чего сердце Ади повернется к нему. А вместе с этой девушкой мы отправим наших невольниц, и они будут ей служить и охранять её, так что она будет жить в безопасности. А потом Ади и ты придумаете, где бы поселить её.

Мы ещё обсудили это дело, а потом я вернулся в палатку и увидел, что туда принесли имущество Абризы, притороченное к седлу её коня. И среди прочих вещей была шкатулка, и Абриза как раз открыла её и показывала Ади сокровища, которые она привезла с собой.

Оказалось, что она взяла не только свои драгоценности, но кое-что из золотых украшений отца, матери и даже тетки. И она, достав со дна шкатулки ожерелье, сказала:

— О Ади, о Джабир, это ожерелье непременно нужно показать мудрецам! Из-за него тетка возненавидела меня.

А это было ожерелье, в котором золотые цепочки переплетаются с серебряными, и мы потрогали его, и поразились безупречной шлифовке, которая до сих пор была недоступна ювелирам франков. Но Абриза сказала, что ожерелью очень много лет, так что неизвестно, какие ювелиры его смастерили.

— Тетка носила его на шее, не снимая, — продолжала Абриза. — И был даже случай, когда к нам в замок пришел нищий, старик с длинной седой бородой. Его покормили и позволили переночевать вместе со слугами. А ночью он прокрался в покои женщин, и пытался снять с теткиной шеи ожерелье, и разбудил её, и никто не знает, что вышло между ними, но только она позвала слуг и велела им вынести труп старика. А когда отец спросил её, что все это означает, она сказала, что ни за нее, ни за ожерелье беспокоиться не надо, оно сделано так, что снять его с шеи хозяйки невозможно. Все были в этом уверены — и вообразите же общее удивление, о Ади, о Джабир, когда наутро после моего рождения тетка поднялась из кресла, в котором задремала, — и вдруг ожерелье упало к её ногам! И больше она никогда уже не смогла его надеть, оно только и знало, что сразу же падало. И тетка говорила со злостью, что это я своим появлением на свет лишила силы и её, и ожерелье.

А ожерелье на первый взгляд показалось мне зловещим, потому что в него были вделаны только черные камни. Трое крупных были посередине, два из них продолговатые, и это агаты, а один, между ними, круглый, и это черный хрусталь. И они были окружены другими камнями, мелкими и хорошо отшлифованными, среди которых я узнал превосходный черный оникс.

Будь моя воля — я бы продал его по частям, а деньги роздал нищим во имя Аллаха. Но Абриза непременно хотела сохранить это ожерелье, и показать его мудрецам, и узнать, в чем его загадка. А если эта девушка чего-то хотела, то она умела настоять на своем. И мы с Ади послали гонца к царю, и известили его, что дочь франкского эмира просит нашего покровительства, и он отвечал согласием, и предложил ей покои в своем дворце. Так что пришлось снаряжать целый караван, и вместе с Абризой в столицу отправили часть военной добычи, и невольников, и невольниц, и ехала она, словно царевна, которую везут к повелителю правоверных.

Когда Абриза узнала о нашем решении, она сперва не захотела отправляться в столицу, убеждая нас, что отлично перенесет тяготы военной жизни.

— Я уверена в тебе, о Ади, и в тебе, о Джабир, — говорила она. — Но я боюсь придворных вашего царя. Ведь я — христианка, и поэтому они могут причинить мне зло.

— Клянусь Аллахом, Каабой и Кораном, что при дворе моего отца ты будешь в безопасности, о Абриза! — сказал ей на это Ади. — В такой же безопасности, как если бы я сам стоял у твоих дверей с обнаженным мечом.

Но Абриза долго колебалась, прежде чем поехать в столицу.

Наконец мы отправили её и продолжили свои военные подвиги. А лучше бы мы оставили девушку при себе, потому что не прошло и пяти месяцев, как она снова появилась у нас — и в самом бедственном состоянии.

На сей раз она прибыла не в одиночестве, а в сопровождении евнуха из дворцовых евнухов. И когда этот вестник несчастья въехал в лагерь, нам показалось, что везут одну из царских жен, — таким почетом велел он сам себя окружить. Его несли в паланкине, и впереди шли черные рабы, а сзади — белые невольники, и они несли обнаженные мечи, всем видом показывая, что охраняют весьма достойную, благородную и незаменимую особу.

Нам сказали, что у евнуха есть дело к Ади от самого царя, и Ади принял его в палатке, но тот отказался вручать послание царя, потому что никакого послания у него не было. Ади сгоряча вообразил, что евнуха подослали враги из придворных, чтобы убить его, и бросился на евнуха, и мне с трудом удалось отнять у него этого несчастного. И тогда только этот глупец завопил, что нужно немедленно внести в палатку его паланкин, ибо там под коврами спрятана женщина из царского харима.

Мы подумали было, что это одна из бывших невольниц матери Ади, которой известны обстоятельства её смерти, и велели воинам стеречь евнуха, а сами пошли к паланкину, и сорвали с него занавески, и позвали невольницу. Но откликнулась нам Абриза.

Она выбралась из-под дорогих армянских ковров, и бросилась ко мне, не закрывая лица, и обняла меня, а на Ади даже не посмотрела. И её лицо пожелтело, и стан стал грузным, и по всем приметам было видно — она беременна.

Поскольку Абриза не желала разговаривать с Ади и даже смотреть на него, я должен был куда-то отвести её, чтобы мужчины не смотрели на её лицо. Но своей палатки у меня не было, я жил вместе с Ади, и я окликнул Мансура ибн Джубейра, и он предоставил мне свою палатку. Туда я отвел Абризу, и усадил её на ковер, и положил ей под бока подушки, набитые кусочками беличьих шкурок, и вытер ей слезы, — словом, утешал её, как мать утешает ребенка, а Ади в это время ходил взад и вперед перед палаткой, ожидая печальных новостей.

И вот что рассказала мне Абриза:

— Твой брат поклялся Аллахом, Каабой и Кораном, что во дворце его отца я буду в безопасности, а со мной там совершили злое дело, о Джабир. Ты видишь, в каком я состоянии. И удивительно еще, что я осталась там жива! Не знаю, кто рассказал наследнику старого царя, Мервану, о моей красоте, только он стал подсылать ко мне женщин, и просить о свидании, и не было дня, чтобы я не находила у себя подарка от него. И я спросила у невольниц, которых приставил ко мне царь, как мне быть, и они развели руками, потому что этот юноша, у которого только прорезались усы, чванлив, взбалмошен, изнежен и избалован, потому что царь ни в чем ему не отказывает. Тогда я написала письмо к царю, и уговорила евнуха отнести это письмо, но ничего не изменилось. А одна старая женщина сказала мне: “Царевич Мерван ненавидит старшего брата, и он на все готов, лишь бы оскорбить и унизить царевича Ади! А его мать во всем ему потакает и помогает”. И тут я поняла, что попала в ловушку. Как это Ади мог послать меня в столицу и поселить во дворце, зная, что там меня встретят его враги?

На это я ничего не мог ответить. Мы оба были уверены, что царь станет для Абризы защитой и опорой.

И она поведала мне, как подкупленная невольница одурманила её банджем, из тех видов банджа, от которых человек сперва веселится, а потом впадает в полусонное состояние, так что плохо осознает, что с ним делают, и не может пошевелить ни рукой, ни ногой. Она с плачем рассказала мне, как очнулась и поняла, что над ней было совершено насилие. А потом она стала очень осторожна, и заставляла невольниц пробовать еду и питье, но было уже поздно. Абриза почувствовала себя скверно, и пожаловалась невольницам, и те определили, что она понесла. И бедная девушка хотела избавиться от плода, и женщины принесли капустные семена, и жгли их, и дымом через трубку окуривали её фардж, но плод не вышел, и вода с перцем тоже оказалась бессильной, и корица с красной миррой — равным образом.

Я впервые услышал, какие снадобья используют женщины, чтобы изгнать плод, и поразился их количеству и разнообразию, а также их бесполезности.

И завершила свой рассказ Абриза тем, что подкупила евнуха, отдав ему все свои драгоценности, и он тайно вывел её из харима, и вывез из города в своем паланкине, и доставил в лагерь к Ади, а по дороге они едва избежали столкновения с франками.

Я позвал невольников, приказал им поставить для Абризы палатку, и снести в неё все самое лучшее, что найдется из утвари и ковров, а сам пошел к Ади и осведомил его о случившемся. И Ади понял, почему Абриза не хочет видеть его.

— Я поклялся и не сдержал клятву, о Джабир, и мне остается только умереть! — воскликнул он. — Где это видано, чтобы благородный жил после того, как клятва нарушена? Клянусь Аллахом, я должен искупить свою вину!

— А кому станет лучше, если ты умрешь, о Ади? — спросил я. — Ты избавишься от всех бедствий этого мира, а Абриза, пострадавшая по твоей вине, останется без покровителя.

— Есть ли спасение, о Джабир? — спросил он.

— Прежде всего спасают честь, о Ади, — отвечал я. — Нельзя, чтобы ребенок Абризы родился без отца. А так как его отец — твой развратный братец, то нужно отдать за него Абризу, и пусть ребенок будет наследником престола после Мервана! Это — наилучшее, чего мы можем достичь, клянусь Аллахом!

— Нет, о Джабир, — возразил он, — и не говори об этом, потому что я худшей из женщин не пожелаю такого мужа, как Мерван. Но ты навел меня на хорошую мысль. Ступай и передай Абризе, что, раз её честь из-за меня понесла ущерб, я сам женюсь на ней!

Оправдать нас обоих может лишь то, что мы выросли среди всадников, из женщин имели дело только с невольницами и понятия не имели, как надо разговаривать с дочерьми благородных. Я поспешил в палатку, чтобы обрадовать Абризу этим известием, но она наотрез отказалась выходить замуж за Ади, и, что мне теперь кажется особенно странным, — она лишь потом заговорила о том, что он верует в Аллаха, а она — в Ису. Сперва же Абриза ответила отказом совсем по другой причине.

— О Джабир, как это ты позабыл, что Ади — из благородных арабов, и если бы свахи нашли для него женщину, которая раньше принадлежала другому, он бы не принял такую невесту! — сказала она. — Не надо во имя искупления вины лишаться гордости, о Джабир, иначе гордость жестоко за себя отомстит. Если я соглашусь стать женой Ади, он потом поймет, что этот брак для него — унижение, и не простит мне этого унижения, и неизвестно, что между нами случится!

Я согласился с ней, и пошел к Ади, и передал её слова. Но он повторил свою просьбу, и я вернулся, и снова выслушал отказ, но доводы Абризы на сей раз были более обширны. И я ходил взад и вперед, так что невольники, стоявшие и сидевшие у входа в палатку Абризы, стали пересмеиваться, а в голове у меня совсем помутилось от речей, которые я передавал от Ади к Абризе и от Абризы к Ади.

Наконец нам стало ясно, что ни за Ади, ни за кого другого Абриза выходить замуж не хочет. И это происходит из её гордости, так как она предвидит упреки будущего мужа, а вовсе не потому, что она хочет пощадить гордость Ади. Так поняли мы её отказ. А может, ей не хотелось иметь мужа, черного лицом, и упрекать её в этом было нелепо.

— О Джабир! — сказал мне тогда Ади. — О мой брат! Я нарушил клятву, но мы с тобой связаны обетом братства и дружбы, и вот настал час тебе сделать то, что должен был бы сделать во искупление своего греха я.

— На голове и на глазах! — отвечал я ему. — Все, чего ты потребуешь, я сделаю беспрекословно, если только это поможет в беде.

— Ты оставишь войско, и возьмешь Абризу, и повезешь её в безопасное место, и вы поселитесь в небольшом городе, и пусть она там родит ребенка, — сказал Ади. — И ты ради меня откажешься на это время от воинских подвигов, и будешь охранять Абризу так, как должен был бы её охранять я, потому что мне она доверилась! И пусть знает, что я отдаю ей лучшее, что у меня есть, — друга, который дороже брата, клянусь Аллахом!

Разумеется, мало радости льву пустыни и гор в том, чтобы охранять изнеженную газель. Но я понял, что хотел сказать этим Ади, да хранит его Аллах. Он пожелал, чтобы я разделил с ним груз неисполненной клятвы, — и в этом было величайшее доверие, какого только я мог от него пожелать.

И я оделся в одежду черного раба, и взял Абризу, которая так и не пожелала встретиться с Ади, и невольников, и верблюдов, и одну старуху, чьи близкие погибли от мечей франков, так что у неё никого не осталось. И мы отправились в поисках безопасного места, и нашли этот город, и сняли здесь дом сперва на год, а потом и на другой год. Здесь Абриза прожила, пока не исполнились её месяцы, и тогда она села на седалище родов — а во время беременности она была праведна и хорошо соблюдала христианское благочестие, и молила Всевышнего, чтобы он наделил её здоровым ребенком и облегчил ей роды, и Аллах принял её молитву. Но о том, что она христианка, никто из соседей не знал.

И все мы со страхом ожидали часа родов, потому что Абриза сперва не хотела этого ребенка и говорила о нем дурно. И все же, увидев сына, она обрадовалась, и стала его растить, и, казалось нам, ни о чем больше не беспокоилась.

А мой брат Ади прислал нам несколько посланий с темным смыслом, после чего от него не было ни письма, ни гонца, ни иного известия. И мы жили в мире и согласии до того дня, когда Абриза, пойдя в хаммам, остановилась послушать тебя, о почтенный Мамед, и услышала нечто, взволновавшее её, и пожелала купить твою книгу, о Саид.

А я, живя мирной жизнью горожан, разленился и утратил тот нюх к опасности, которым всегда отличался. И я раскаялся, когда от раскаяния уже не было пользы, и остался в пустом доме, как бедуин, рыдающий у покинутого становища, откуда увезли его возлюбленную. Впрочем, я не верю, что бедуины в те времена так красноречиво рыдали, их жалобы похожи на бейты опытных поэтов, а Аллах лучше знает.

* * *

Вот какова моя история, о Саид, о Мамед, и ты, о Ясмин. Я не оправдал доверия моего брата и позволил похитить Абризу и её ребенка. И я не знаю, где теперь Ади, чтобы известить его о несчастье.

— Где бы Ади ни находился, он вряд ли сможет нам помочь, — рассудительно сказал Саид. — Не хочешь ли ты, чтобы он бросил войско, и сел на коня, и прискакал сюда, чтобы вместе с нами слоняться по дорогам и грызть ячменные лепешки? Нет, нам незачем сейчас искать твоего брата, о Джабир, а найти нужно совсем другого человека. Скажи, куда отправился тот евнух, который тайно вывел Абризу из дворца?

— Ради Аллаха, зачем тебе этот жирный евнух? — изумился Джабир. — Уж не хочешь ли ты нанять его, чтобы он охранял Ясмин?

— Я открою тебе страшную тайну, о Джабир, — отвечал Саид. — Дело в том, что я сам состою под её охраной и защитой! Не прошло и десяти дней, как она мужественно отогнала от меня пьяного банщика, который шел за мной следом до самого жилища и грозил Страшным судом, если я немедленно не доскажу ему историю о том, как Харун ар-Рашид возлежал на ложе с тремя невольницами, и что из этого вышло.

— А что это за история? — невольно улыбнувшись, спросил Джабир.

— Рассказывают, о Джабир, что однажды ночью повелитель правоверных Харун ар-Рашид лежал с тремя невольницами, и две были из Мекки и Медины, получившие замечательное образование, а третья была из жительниц Ирака и до той поры славилась лишь своей красотой. И та невольница, что из Мекки, растирала ему руки, а невольница из Медины растирала ему ноги и протянула руку к его товару. Невольница из Мекки, увидев это, оттолкнула её и сама вознамерилась прикоснуться, а мединка сказала ей: “Разве ты не знаешь, что пророк, да благословит его Аллах, сказал — кто оживит землю мертвую, тому она принадлежит! “Невольница из Мекки возразила ей, говоря: “Неужели тебе не рассказывали, что пророк, да приветствует его Аллах, говорил дичь принадлежит тому, кто её поймал, а не тому, кто её поднял! “А иракская красавица... Однако, уже темнеет, о Джабир. Мы увлеклись приятной беседой, а ведь и тебе, и нам предстоит длительный путь. Нам нужно добраться до караван-сарая, а тебе...

— Постой, о рассказчик, ты не сказал, что совершила иранская невольница! — возмутился Джабир.

— Мало ли что совершают женщины? Разве красивая невольница — святой подвижник, чтобы рассказывать на дорогах о её деяниях? — ворчливо осведомился Саид.

— Я не отпущу тебя, пока не узнаю, чем закончилась эта история! воскликнул Джабир.

—  Вот точно такие же слова и произнес тот пьяный банщик! Так на чем же я остановился, о правоверные?

— На том, что мединка и мекканка к месту и кстати привели слова пророка Мухаммеда, а невольница из Ирака...

— Невольница из Ирака... Что же она такого совершила? Ради Аллаха, не торопи меня, о Джабир, мысли мои разбежались, я знаю множество историй о невольницах и их повелителях, и знал бы ты, как трудно вспомнить, что натворила именно эта красавица!

Саид запустил руку под тюрбан и почесал в голове. Джабир, сидевший перед ним, подался вперед, глядя прямо в губы рассказчику.

— Вспомнил, клянусь Аллахом, вспомнил! — обрадовался Саид. — Эта баловница оттолкнула и мединку, и мекканку, протянула руку к наилучшему достоянию повелителя правоверных и воскликнула: “Это будет мое, пока не окончится ваш спор!”

Джабир расхохотался. Но Мамед, напротив, сразу же надулся.

— Почему ты не учил меня таким коротким и увлекательным историям, о Саид? — сварливо осведомился он. — Почему ты заставлял меня читать длинные, как бессонная ночь, повествования с бесчисленным количеством царевичей, царевен, джиннов, старух, гулей, маридов и прочей нечисти? Ведь такими историями я заработал бы куда больше!

— Не успеешь начать такую историю, как глядь — а она уже кончилась, о Мамед! И правоверные, посмеявшись, разошлись, причем никому и в голову не пришло заплатить тебе за такой короткий рассказ хоть даник, не говоря уж о дирхеме, — объяснил Саид. — Эти истории рассказывают бесплатно на пирах и в собраниях, когда нужно развеселить угрюмого. Но вернемся к нашим делам. Где вы с Ади оставили евнуха, о Джабир? Как его звали? Куда он направил свои благородные стопы? Прежде, чем мы расстанемся, ты должен рассказать мне все о этом замечательном, одаренном многими достоинствами евнухе, чтобы я смог его отыскать. А ты, о Мамед, слушай внимательно, потому что тебе предстоит искать его вместе со мной! Или ты собрался покинуть меня, вернуться в город и отдаться в руки городской страже, чтобы она привела к повелителю правоверных его беглого поэта? Безопаснее всего для тебя, о Мамед, сопровождать меня и Ясмин в этих поисках. Ну так куда же подевался евнух?

— Во всяком случае, в царский дворец он не вернулся, — подумав, сообщил Джабир. — Пока я не увез из лагеря Абризу, он был при ней. И потом сопровождал нас некоторое время. Пожалуй, если поможет Аллах, я вспомню, где он с нами расстался и в какую сторону направился со своими невольниками. А что тебе от него нужно, о Саид? Он ведь ничего не знает о судьбе Абризы...

— Ты же сказал, что Абриза отдала ему все свои драгоценности за то, чтобы он вывел её из дворца, о Джабир, — напомнил рассказчик. — И он, судя по всему, взял их с благодарностью и увез с собой.

Тут Саид замолчал. И молчал он довольно долго — пока Джабир, который сидел, понурившись, не поднял голову и не посмотрел ему в глаза, удивленный затянувшимся молчанием.

И глаза их встретились.

И чернокожий великан прочитал во взгляде рассказчика решимость, равную собственной. Еще несколько дней назад это удивило бы его, ибо уличные рассказчики обычно люди ненадежные, склонные к запретному и не обладающие ни смелостью, ни благородством, ни стойкостью духа — ничем, кроме зычной глотки и хорошей памяти. Но Джабир уже понял, что Аллах свел его с необычным рассказчиком, испытавшим достаточно скверного в жизни, чтобы знать подлинную цену и суровому слову, и беззаботному смеху.

* * *

Джейран поняла, что уже не спит. Она лежала на мягком ковре, раскинувшись, наслаждаясь ароматом дорогого курения — может быть, даже настоящего какуллийского алоэ. Но она ещё не поставила для себя преграды между сном и явью, так что сон стремился перетечь в явь.

И это был прекрасный, изумительный сон, в котором сбылось все, о чем говорила ей на стоянке веселая Фатима.

— Ты вернешься в этот город с немалыми деньгами, о Джейран, и снимешь дом, и купишь персидские ковры, сундуки и дорогую утварь. Ты приобретешь также двух невольниц, опытных в домашнем хозяйстве и не очень молодых, таких, что умеют ходить за детьми, — толковала она. — И ты найдешь надежную старуху, которая понимает в сватовстве, и расспросишь её о юношах, которые хотели бы жениться. А может, это будет не юноша, а муж в зрелом возрасте, ласковый нравом, обладатель черных глаз и сходящихся бровей. И ты пошлешь к нему старуху, и она посватает тебя за него, и опишет твою красоту и прелесть, и обо всем с ним договорится, о Джейран! И вы позовете кади и свидетелей, и составите договор, и сыграете свадьбу, и тебя будут семь раз открывать перед твоим мужем в разных нарядах, и он войдет к тебе...

Тут Джейран и почувствовала, что слова пышной красавицы сразу же начинают сбываться. Ибо она уже видела, как перед ней склонилась в поклоне хитрая старуха, и она уже сказала старухе:

— Пойди, о матушка, посватай меня за хозяина нового хаммама, у которого ещё нет жены...

И старуха поклонилась ей с большим почтением, сказав:

— На голове и на глазах, о доченька!

Причем хитрая старуха даже не спросила, как зовут хозяина нового хаммама, где он живет, и откуда известно, что он имеет склонность к женитьбе. Откуда-то она это уже знала, и поспешила, а к Джейран подошли две молодые невольницы, чтобы показать ей новое платье из дорогого шелка, цветом между шафраном и апельсином, и шелковый мосульский изар, и расшитые туфли, отороченные золотым шитьем, и пару золотых браслетов для ног, и браслеты для рук на замках с большими жемчужинами, и жемчужные серьги, и платок из полосатой парчи...

А за дверьми вдруг послышался шум, и Джейран, растерявшись и уронив все свои драгоценности, кинулась за шелковую занавеску, где и застыла, полуголая, прижимая к груди разноцветные наряды.

И она никак не могла понять — как это вышло, что старуха удалилась совсем недавно, а вот уже ведут в дом жениха, окруженного толпой, и у дверей уже сидят на скамье приглашенные певицы, и немедленно откуда-то донеслись ароматы свадебного пира...

Джейран выглянула — и увидела под белоснежным тюрбаном темное, тонкое, смолоду нежное, с годами отвердевшее, но красивое лицо немало повидавшего в этой жизни мужчины, которому, по её соображениям, было около тридцати пяти лет. Он вошел, обвел комнату темными, глубоко посаженными глазами, увидел разбросанные впопыхах ткани и украшения, усмехнулся и довольно погладил сухой смуглой рукой небольшую черную бородку. Это воистину был   он — возлюбленный, о котором Джейран мечтала десять лет!

На мгновение ей стало страшно — ведь бывали же случаи, когда мужчина, заключив с женщиной брачный договор, входил к ней, впервые глядел ей в лицо — и отсылал её к родителям нетронутую! О подобной неприятности толковал и Коран. А ведь Джейран всегда была нехороша собой, что бы там ни говорила умница Фатима. И она безумно боялась, что возлюбленный войдет к ней, и увидит её, и немедленно от неё откажется...

Джейран не любила смотреться в зеркала. И она схватилась за бронзовую ручку, и повернула к себе зеркало с отчаянием — неужели и впрямь уродство её настолько велико, что дела не поправить даже основательным приданым? Она посмотрела — и не узнала собственного лица.

Там, в зеркале, была красавица, на щеках которой лежали два искусно выложенных локона, словно два скорпиона, и к каждому на золотой ниточке был привязан самоцвет, с насурмленными глазами и черными волосами, и слегка раскрытыми устами, и сходящимися бровями, и она была совершенна по качествам, и походила на нежную ветвь или стебель базилика. И щеки её были овальны, и глаза — темнее ночи, и улыбка её похищала разум.

Немедленно Джейран вспомнила, кто и как привязан к её локонам самоцветы, и её новое лицо мгновенно стало привычным, и она позвала невольниц, чтобы ей помогли надеть первое платье, в котором она появится перед знатными гостьями, которые уже спешили к её дому...

И свадьба промелькнула, и настал миг, когда невольницы оставили Джейран в спальне на ложе из бамбука с ножками из слоновой кости, и со смехом убежали, пожелав того, о чем она не решалась раньше и думать. И он вошел, и улыбнулся, и протянул руки, и приблизил Джейран к себе... и было все, что ей обещали умудренные опытом женщины, хотя было как бы в радужном тумане... и они провели ночь до утра в наслаждении и в радости, одетые в одежды объятий с крепкими застежками, в безопасности от бедствий дня и ночи...

А потом Джейран проснулась и удивилась, что возлюбленного супруга рядом с ней больше нет.

Она приподнялась на локте — и увидела, что лежит в богато убранном помещении, стены которого увешаны дорогими коврами, и дверь на эйван открыта, и дверная занавеска откинута, а солнце, заглядывая, играет на крутых боках медного кувшина, стоящего посреди подноса, и кувшин окружен мисками с рисом, сваренным в молоке и посыпанным сахаром, с поджаренной тыквой в пчелином меду и с лепешкой-кунафой из лучшей пшеничной муки, на которую не пожалели масла.

И Джейран поняла, что она действительно уже вышла замуж и поселилась в новом доме. Ведь и платье на ней было то, первое, в которое её нарядили перед свадьбой, цветом между шафраном и апельсином. Только вот ничто здесь не свидетельствовало о присутствии мужа. Возможно, он поднялся ранее и удалился в каморку с водой. Но где же тогда его нарядная фарджия, где шаровары с множеством складок, где тюрбан?

Молодая супруга попыталась встать, но голова оказалась неожиданно тяжелой и сама приникла к подушке. Странное дело — ни Фатима, ни её проказливые   невольницы, рассуждая о радостях брачной ночи, ничего не сказали о головной боли. Впрочем, и в других членах ощущалась непривычная для Джейран ломота.

Тут ей пришло на ум нечто и вовсе нелепое — почему это она, проведя ночь в объятиях возлюбленного, все ещё полностью одета?

Джейран встала и вышла на эйван. Возможно, он уже облачился в свой богатый наряд и пошел погулять в цветнике, который виднелся из-за столбов и перил эйвана.

Рядом не было ни души, чтобы научить Джейран, как следует вести себя наутро после брачной ночи. И она нерешительно подошла к перилам.

Оказалось, что дом, в котором она проснулась, стоит на горном склоне, и эйван его обращен к зеленеющий долине, а напротив — такой же горный склон, уходящий ввысь. И вниз устремляются быстрые ручьи, и вместе с ними сбегают тропинки, а там, где тропинка пересекает ручей, выстроен узкий полукруглый мостик. И там стояли беседки с лазоревыми воротами, подобными вратам райских садов, и над ними были палки с виноградными лозами, и всюду цвели цветы.

Цветами же был окружен и эйван, и они колыхались от утреннего ветерка, и нежный аромат, казалось, пронизал воздух.

Но Джейран не знала названий всех этих цветов — ведь она выросла в пустыне, среди бедуинов, а они не содержат искусных садовников. Позднее, в городах, где она побывала с хозяином хаммама, ей тоже не доводилось жить в богатых домах, где принято пировать на цветочных клумбах, посреди роз или нарциссов.

Она обвела взглядом всю долину, насколько хватило зрения, и ни души не увидела в прекрасном саду, лишь лежали на эйване у её ног ковры и скомканные подушки, как будто встали с них гости и ушли, и по причудливым персидским узорам стелились полосы солнечного света, проникавшие между высоких и тонких колонн, с трех сторон подпиравших кровлю эйвана.

Утро было безупречно тихим, дом — чужим, так что Джейран побоялась кричать, побоялась даже просто позвать здешних невольниц, и тихо сошла в цветник.

Перед эйваном был водоем, она опустилась на колени, посмотрела в спокойную воду и убедилась, что все её несчастья при ней: и прямые, жесткие, похожие на конский хвост, по-прежнему серые волосы, и короткий, слегка вздернутый нос, и серые глаза. Никуда все эти скверные приметы не подевались.

Джейран подхватила прядь, коснувшуюся воды, и тут поняла — водоем благоухал розовым маслом.

Девушка так и осталась сидеть на пестром мраморе, размышляя о случившемся и пытаясь отделить сон от яви, но сделать это было трудно — голова уже не просто клонилась вниз, а раскалывалась от боли.

Ночная свадьба все ещё вставала перед глазами во всех своих причудливых подробностях, стоило опустить веки, но сильнейшее сомнение одолевало Джейран. Что было накануне? Накануне они сделали очередной привал, и Фатима велела невольницам расстелить скатерть, но вот приказа невольникам ставить палатку она не отдавала! Верблюды остались стоять нерасседланными, не сняли с них и больших корзин из пальмовых листьев, прошитых красными шерстяными нитками, хотя уже полагалось бы готовиться к вечерней молитве, благо и река протекала совсем неподалеку, так что можно было совершить не ритуальное омовение песком, дозволенное в песках пустыни, а настоящее.

Тогда ещё на Джейран было то самое платье, в котором она ушла из хаммама и пустилась в путь. Ее старый изар Фатима велела оставить в покинутом доме вместе со всяким хламом, а ей подарила не совсем новый, но вполне пригодный, из дорогого мосульского шелка. Такой ценной вещи у Джейран отродясь не бывало, и она видеть не желала истрепавшихся краев изара. Также и рубаху ей дали другую, не такую грубую, и туфли нашлись подходящие. А главное — Фатима подарила ей небольшой кошелек с десятью динарами.

— Не хочу, чтобы ты чувствовала себя в моем доме невольницей, о доченька, — сказала она. — У тебя непременно должны быть свои деньги, клянусь Аллахом, и ты должна их на себя тратить, и покупать себе лакомства и украшения!

Но Джейран решила, что украшения подождут, а десять динаров лягут в основу её приданого. Ведь ей нужно было скопить достаточное приданое — и она была готова работать день и ночь, чтобы стать невестой, которой не стыдно предложить себя самому завидному жениху.

Джейран вспоминала — и вспомнила наконец, как подали совсем уж изысканное лакомство — вино, выкипяченное до трети и сваренное с плодами и хорошими пряностями. Оттуда женщины со смехом извлекли разварившиеся, но ещё достаточно плотные сирийские яблочки, из тех, что, будучи хранимы в меду, приобретают медовый привкус и аромат. Все было изумительно вкусно, и солнце ушло за горы, и стремительно наступила ночь, но палатка ещё не стояла...

Тут-то и обрывались воспоминания о пути, но начинались воспоминания о свадьбе.

Джейран попыталась вспомнить события ещё раз — с того мгновения, как она, спустившись к стремительной речке, омыла лицо и руки. Получалось все то же — шумное застолье, потому что тихих Фатима не любила, и нерасседланные верблюды, и вдруг — лицо хитрой старухи и её льстивые слова...

И тут Джейран услышала голос!

Сперва ей показалось, что голос померещился. Однако он возник снова, и исходил из-за кустов, покрытых невиданно большими розами, и был полон неподдельного восхищения.

— Это было лучше красных верблюдов!.. — повторил он мечтательно. Клянусь Аллахом!..

Джейран подкралась к кусту и осторожно раздвинула ветки.

На небольшой поляне, разметавшись по ковру, лежал юноша лет пятнадцати, ещё безбородый, и с едва пробившимися усиками. Он, как только что Джейран, никак не мог перейти из сна в явь. Одет юноша был довольно легкомысленно — в одну лишь тонкую рубаху по колено, правда, в весьма дорогую, вышитую рубаху. Меховое одеяло он скинул во сне, и неудивительно — солнце, поднимаясь, вовсю припекало, а полянка была открытая.

— Это было лучше красных верблюдов... — повторил он и в третий раз, садясь и открывая большие черные глаза.

Тут юноша увидел Джейран.

Она растерялась и, раз уж рядом не случилось изара, прикрыла лицо рукой, хотя проще было бы отпустить густые ветки.

— Ты не гурия! — убежденно сказал проснувшийся. — Ради Аллаха, скажи, о девушка, куда ушли гурии в зеленых платьях? И вернутся ли они?

— Разве ты бесноватый? — в немалом изумлении спросила Джейран. Прекрасные гурии по воле Аллаха живут в раю и ублажают праведников! Где рай и где ты, о несчастный?

— Я в раю, о девушка, и ты тоже, — отвечал он. — Должно быть, ты не заметила, как умерла и как твою душу перенесли сюда. Если же это — не рай, то каков тогда рай? Не гневи Аллаха, о девушка, и скажи мне, куда скрылись гурии, ласкавшие меня всю ночь!

— Рай? — Джейран покачала головой. — Прежде, чем попасть в рай, нужно умереть, о господин. Я же ещё не умирала!..

Тут она замолчала, ибо все то, что произошло с ней, воистину было похоже на смерть. Она безболезненно покинула один мир и оказалась в другом. Хотя и не думала, что это случится так рано.

— Почему же я не сидела у райских врат? — вдруг спросила она. — Почему не видела райского стража Ридвана с его огромным мечом? И за что Аллах был так добр, что взял меня сюда без всяких страданий?.. Я ведь никаких милосердных дел не совершила!..

— Я не знаю, потому что сам я тоже не видел Ридвана, — сообщил юноша. Подойди, сядь сюда. Я всего-навсего ученик брадобрея, и ещё вчера мой хозяин брал меня к больному, которому нужно было пустить кровь, и я держал тазик, куда стекала кровь, и неловко поставил его, и забрызгал занавеску. Поэтому хозяин, когда мы вернулись домой, побил меня, и запер в чулане, и ночью я умер...

— Откуда ты знаешь это, о господин?

— Если человек засыпает в грязном чулане, а просыпается в прекрасном саду, и гурии служат ему, торопясь подать воду для умывания и сладкий рис на завтрак, если человек засыпает в дырявой рубахе, а просыпается в шелковой, и на нем шаровары из дабикийской ткани багдадского покроя, которые он до сих пор видел лишь на богатых людях, то что же это, как не смерть и рай, о девушка? Кстати, ради Аллаха, скажи, ты не видела моих шаровар?..

— Со мной произошло нечто похожее, — сказала Джейран, выходя из-за куста и опускаясь на ковер. — Я умерла на стоянке в пути, а оказалась в прекрасной комнате, одетая вот в это платье... Скажи, о господин, а гурии, которые приходили к тебе, были в изарах?

— Нет, конечно, для чего гурии изар? — спросил юноша. — Это в грешном мире женщины должны закрывать лица, чтобы не смущать правоверных. А в раю...

Он задумался, соображая, и вдруг хлопнул в ладоши.

— В грешном мире они закрывают лица, чтобы правоверные избежали греха, а сюда-то попадают одни праведники, о девушка! — воскликнул он. — Так что о грехе и речи уже быть не может!

— Разве ты — праведник, о господин? — ушам своим не поверила Джейран.

— Я сам спросил о том же гурий, и они мне ответили вот что. Они сказали Аллах лучше знает! И раз ты здесь, то такова была воля Аллаха! — с торжеством заявил юноша. — Выходит, и ты тоже — праведница. Только я слыхал, что все женщины, достигшие рая, становятся прекрасными гуриями...

Он замолчал.

— А со мной этого не случилось, — продолжила его мысль Джейран, немного обиженная, но вдруг она заметила, что и юноша — не прекрасный ангел. Одно плечо у него было выше другого, и под вышитой золотом рубахой торчал остренький горбик.

— Но ведь и тебя оставили в твоем прежнем виде! — с недостойным праведницы злорадством сообщила она юноше.

Юноша пошевелил плечами, ощупал себя — и убедился, что в рай он попал вместе с горбом.

— Что же это значит, о девушка? — растерянно спросил он. — Неужели это бедствие будет мне сопутствовать вечно?..

— Я не знаю, — отвечала Джейран. — Ты видишь, и мое лицо не изменилось. Наверно, в раю все устроено по таким законам, о которых нам не говорили. И все же праведникам живется неплохо...

Она обвела взглядом милую полянку, и ковер, и меховое одеяльце, и цветы. Никаких шаровар она не обнаружила. Очевидно, шалости с гуриями начались где-то в другом месте. И оказалось, что вовсе незачем было выбираться сюда через колючий куст. Прямо к разостланному ковру вела посыпанная песком дорожка, и на ней были выведены узоры из пересекающихся полос, и узоры были попорчены следами, но не человеческих ног. По дорожке прошлись туда и обратно небольшие копытца.

—  Что это, о господин? — удивилась Джейран. — Кто приходил к тебе ночью?

— Гурии, о девушка, — с немалой гордостью сообщил юноша то, что она уже слышала.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что твои гурии были с копытами, о несчастный? — возмутилась Джейран. — Гляди сюда, о бесноватый! Гляди!

— Чьи это следы? — удивился возлюбленный чернооких гурий.

— Я очень хотела бы, чтобы это были верблюжьи копыта! — воскликнула Джейран. — Но даже такой бестолковый горожанин, как ты, знает, что верблюжье копыто вчетверо больше этого следа! Это и не конь, и не ишак...

Она вскочила с ковра, по траве подошла к следам и присела на корточки.

— Я бы сказала, что это молодая коза или козленок... — пробормотала она.

— Это козленок, о девушка! Только не спугни его...

И впрямь, на тропинку вышла небольшая белая козочка с вызолоченными рожками и направилась прямиком к ковру. Когда она прошла мимо Джейран, девушка ощутила аромат дорогих курений. Очевидно, райских коз лишили их скверного запаха.

Козочка ткнулась губами в протянутую к ней руку .

— Она просит угощения... — растерянно сказал юноша. — Чем мне её угостить? Как ты полагаешь, о девушка, что едят козы?

— Обычные козы щипали бы траву, а райские, наверно, предпочитают тихамский изюм и басрийские финики, — отвечала Джейран. — Видишь, она не обращает на траву внимания, а ведь такой зеленой, высокой и сочной травы я раньше не видала...

— Немудрено, если это райская трава, — заметил юноша.

— И если у этой козы те же повадки, что у земных, то она несомненно сжевала твои шаровары, — продолжала девушка. — Ты ведь сказал, что они были из тонкой дабикийской ткани?

— Горе мне, что же я надену? — растерялся избранник гурий. — Ты не можешь принести мне что-либо, о девушка? И скажи, ради Аллаха, как тебя звать?

— Джейран. А тебя, о господин?

— Я — Хусейн...

Юноша собрался было сообщить о себе ещё какие-то подробности, но совсем рядом зазвенели струны лютни.

— Это гурии!

Хусейн вскочил и, как был, босиком, по дорожке устремился навстречу призывным голосам и звукам, а козочка — за ним.

Джейран посмотрела им вслед.

Воистину — три полуобнаженные девы в зеленом и с распущенными кудрями приближались к полянке. Та, что играла на лютне, отстранилась, так что Хусейн угодил в объятия к двум другим.

Сгорбленный, маленький, хотя и приятным лицом, он был не пара этим статным красавицам, но они обняли его, и обласкали, и оделили долгими поцелуями — несомненно, в бытность учеником брадобрея юноша никогда не получал таких благоуханных поцелуев.

Джейран поняла, что ей тут больше делать нечего, отступила, развела руками ветви и вышла назад к эйвану.

Нетронутый завтрак ждал её, и он был воистину райским.

Очевидно, жизнь действительно окончилась. И самым приятным для девушки образом...

Джейран вздохнула — головная боль понемногу отпускала её, а мысли приходили в некоторый порядок. В самом деле — чего она лишилась? Она лишилась хаммама — ибо в каждом городе, куда приезжал её хозяин, он первым делом нанимал рабочих и строил хаммам, один краше другого. Менялись рисунки на стенах, менялись банщицы, да еще, пожалуй, в одних городах хозяин ставил на краю водоема каменную птицу Анку с человеческим лицом, а в других — нет. Это зависело от того, шииты или сунниты преимущественно живут в городе. Шииты — те допускали изображения живых существ, сунниты же — нет, хотя и те, и другие считали себя подлинными правоверными.

Итак, Джейран лишилась главным образом и в первую очередь хаммама, потому что лишь он был в её жизни неизменным. Иногда ей казалось, что хозяин владеет каким-то перелетным хаммамом, который сегодня — в Багдаде, а завтра — в Каире. Что менялось за стенами хаммама — она постичь не могла.

Еще она лишилась хозяина, который научил её ремеслу. И, очевидно, лучшим, что она знала в жизни, были эти уроки, когда он клал её, обнаженную и распаренную, на топчан, сам садился рядом и разминал ей спину, плечи, бедра, при этом объясняя, какие мышцы и какие кости попадают под его чуткие и сильные пальцы. Джейран было тогда тринадцать лет — время, когда все дочери бедуинов уже становятся женами, время, дольше которого неприлично оставаться в отцовской палатке. И душа её улетала от этих уроков.

Потом хозяин заставлял Джейран растирать и разминать себя, хвалил и ругал, но ни разу, будучи полуобнаженным наедине с ней, полуобнаженной, не прикоснулся к ней иначе, как руками мастера-банщика. Потом же и вовсе счел, что она знает достаточно, и прекратил эти занятия.

Занятия прекратились — а бешеное томление осталось.

Это безысходное томление мучило её шесть лет... или более?..

Другие банщицы, которых хозяин возил с собой, в каждом городе находили себе приятелей, и весело проводили с ними время, и хвастались потом подарками, и перечисляли сказочные ласки. Но Джейран не могла через посредницу предложить себя мужчине... по крайней мере, до того дня, как ей смутила душу вольными речами веселая Фатима...

Да, пожалуй, Фатима нашла верные слова. Джейран, живя у хозяина на всем готовом, как будто и не ощущала себя невольницей, однако же не имела ничего, что могла принести будущему своему супругу в приданое. А хозяин и не задумывался о том, что девушка в девятнадцать лет уже должна иметь мужа или возлюбленного. У него были более серьезные дела, чем устройство семейной жизни своих банщиц.

Так что внезапная смерть и воскрешение в райском саду были для Джейран совсем не таким уж скверным выходом из положения.

Вот только не познала она мужской ласки... хотя, может, и к лучшему, что не познала, ведь неизвестно, как бы ей понравилась близость. Банщицы рассказывали и о таких ночах, что хуже не бывает.

И, не будь она девственницей, Аллах не взял бы её в рай!

Очевидно, соблюдение девственности было непременным, если не единственным условием. И Аллах вовсе не принимал в расчет причин, по которым это произошло.

И Джейран решила насладиться по очереди всеми благами рая.

Еды на эйване оказалось много — очевидно, её должно было хватить на весь день. Девушка поела сперва сладкого риса, потом — тыквы, а потом и кунафы, запивая все это сладкой водой, облизала и ополоснула руки — и тут лишь заметила, что у входа на эйван стоит, прислонившись к колонне, одна из невольниц Фатимы, по имени Сабиха.

Фатима, очевидно, имела немало денег, чтобы наряжать своих девушек. Уже в хаммаме Джейран отметила, как изящны их наряды и украшения. Тут же Сабиха и вовсе была похожа на дочь знатного эмира. Свои черные кудри она перевила жемчужными нитями, а жемчуг был крупным, отборным, чуть розоватым. И легкий платок у неё на голове тоже был розовым, обшитым по краям мелкими жемчужинками, и он бросал нежный отсвет на её милое румяное лицо.

— Встань, поклонись нашей госпоже, о Джейран! — нежно и певуче потребовала Сабиха.

Девушка вскочила на ноги — к эйвану приближалось целое шествие.

Впереди шли двое юношей, которые скорее были похожи на девушек, — такие длинные кудри выбивались из-под их белоснежных тюрбанов, так они покачивали на ходу бедрами. Но в руках эти красавцы держали обнаженные ханджары. Юноши расступились, и Джейран увидела Фатиму.

Женщина была в золотой парчовой мантии, причем и рукава, и полы были настолько длинны, что их несли, склонившись, юные невольницы. И ещё за её спиной, судя по музыке, шли музыкантши.

Под мантией на Фатиме, как оно и полагается райской жительнице, было зеленое одеяние.

— Я рада, что ты узнала меня, о Джейран! — звучно произнесла Фатима, хотя девушка поклонилась ей без единого слова. — Да, я действительно дочь пророка, посланного Аллахом, и супруга Али, я Фатима аз-Захра, я Блистательноликая, и мои потомки стали халифами Каира! А я обитаю в райском саду, но часто прихожу на помощь правоверным, которые того достойны, особенно к дочерям правоверных. И я забираю их с собой, и они живут у меня в благополучии, и если Аллаху угодно, они становятся райскими гуриями. Что же ты молчишь, о Джейран?

— Я не знаю, что сказать, о госпожа, — отвечала перепуганная девушка. Ради Аллаха, прости, если я не оказала тебе должного уважения...

— Ты была трудолюбива и почтительна, о Джейран, и я испытывала тебя вольными речами, но не нашла в твоем сердце червоточины, — сообщила Фатима, и ни намека на улыбку не было на её округлом лице, — и я решила, что ты заслужила обитания в райском саду. Но, поскольку в своей прежней жизни ты не была настоящей праведницей, то здесь тебе придется потрудиться. Ты будешь ухаживать за гуриями, о Джейран, а потом, если Аллаху будет угодно, он наделит тебя красотой гурии и ты будешь ублажать праведников! И, может быть, тебе доведется служить скрытому имаму, который пребывает здесь в ожидании времени, когда Аллах прикажет ему вернуться на землю, чтобы власть над правоверными вернулась в семью пророка!

Благочестивая праведница и дочь самого пророка Фатима аз-Захра подождала немного, как видно, рассчитывая на бурное изъявление благодарности, но потрясенная Джейран лишь опустилась на колени и коснулась лбом ковра. В таким виде она и пребывала, пока не послышался шелест одежд. Джейран осмелилась взглянуть одним глазком — Фатима со своей великолепной свитой удалялась.

— Повелительница правоверных приказала мне остаться с тобой, о Джейран, сказала Сабиха. — Сейчас я покажу тебе тот хаммам, куда приходят для омовения черноокие гурии. И ты скажешь, есть ли там все необходимое.

— Разве может быть, чтобы в райском хаммаме не оказалось необходимого, о Сабиха? — не вставая с колен, осведомилась Джейран. — И прости, во имя Аллаха, если я обращаюсь к тебе не так, как полагается. Может быть, тут ты — вовсе не Сабиха?

— Разумеется, в райском саду у меня другое имя, о Джейран, — улыбнулась красавица. — Но тебе нет пока нужды в нем. Настанет время — и мы дадим тебе тоже другое имя, если будет угодно Аллаху. А что касается хаммама то гурии долгое время не осмеливались обратиться к Аллаху с просьбой о нем. Он у нас совсем недавно, и Аллах повелел взять в райский сад праведную банщицу, которая будет соблюдать в хаммаме необходимый порядок. Вставай, о Джейран, незачем стоять передо мной на коленях, и пойдем, посмотрим помещение...

Джейран встала и, последовав за Сабихой, украдкой прикоснулась к её руке. Та обернулась.

— Ты что-то хочешь сказать, о банщица?

— Разве в раю у праведников тело из земной плоти, о Сабиха?

— Разумеется, из плоти! — отвечала гурия. — Иначе зачем бы его омывать в хаммаме, и растирать, и разминать? Из плоти, да, но из преображенной, о Джейран, но тебе этого пока не дано понять.

— Значит, у праведников в раю остаются их мозоли, которые нужно срезать? — задала Джейран вполне резонный вопрос.

Тут Сабиха призадумалась.

— Мне и на ум не приходило расспрашивать праведников, остались ли у них ещё мозоли, о Джейран, и причиняют ли они им неудобства, — призналась она. — Мне кажется, так быть не должно, а Аллах лучше знает. Так что если ты обнаружишь у кого-то на ногах мозоли, значит, такова воля Аллаха. И их непременно нужно распарить и осторожно срезать.

Возразить против воли Аллаха было нечего.

Райский хаммам оказался куда меньше земного. И был он в глубине того самого дома, на эйване которого Джейран завтракала. Входя во внутренние помещения вслед за Сабихой, она почему-то полагала увидеть комнаты, как те, что устраивают в домашних банях, с возвышением-суфой возле стены, с ямой для жаровни с углями и, разумеется, с чанами для воды, горячей и холодной.

Но никаких ям Джейран не обнаружила ни в предбаннике, ни в первой комнате, теплой, ни во второй и третьей, горячих, кроме разве что одной, для омовения ног. Райский хаммам отапливался или неким божественным образом, или же как столичные хаммамы — горячим воздухом с дымом, который поступал из топки в пространство под полом и выходил наружу через устроенные в стенах каналы, одновременно согревая их.

— Мне нужны веревки, чтобы натянуть их вдоль стен и развесить покрывала и салфетки, — сказала, оглядевшись, Джейран. — Таким образом они все будут на виду, и я смогу выбрать те, что мне нужны, к тому же, они согреются. Мне нужны полочки, на которые я поставлю благовония и масла для растираний, и флаконы, и миски, и сосуды для бобовой муки, а всего этого тут нет.

— И мука, и благовония, и зеленая глина, которая отмывает грязь не хуже бобовой муки, лежат в чулане, — Сабиха показала на занавеску, за которой имелась маленькая дверца. — Веревки, миски и все недостающее тебе доставят ближе к полудню.

— Ангелы, о Сабиха?.. — у Джейран перехватило дыхание.

Сабиха как-то странно посмотрела на девушку.

— Ангелы, о Джейран, только ты их, скорее всего, не увидишь, ибо посланцы Аллаха обладают нестерпимым для глаз блеском и без нужды таким, как ты, не показываются, — отвечала она. — В чем ещё у тебя нужда?

— Еще мне нужна занавеска, которую вывешивают перед входом, когда наступает время женщин. Как мы назначим — от зари до полудня у нас будет время мужчин, а от полудня до заката — время женщин? Или же наоборот, о Сабиха? В том хаммаме, где мы встретились, были мужские и женские дни, мы можем сделать и так.

— Я не думаю, чтобы тебе пришлось служить праведникам... Впрочем, этот вопрос пусть решает ясноликая Фатима, о Джейран, — здраво рассудила Сабиха. — Есть ли нужда в чем-либо еще?

— Мне нужно тесто из мышьяка и известки, которое удаляет волосы, деловито отвечала Джейран. — Оно обладает противным запахом, но без него никак не обойтись. Но, может быть, в раю есть возможность изменить этот запах, о Сабиха? Уж больно он скверный...

— Мы помолимся об этом Аллаху, — сказала гурия.

* * *

Прошло несколько дней — и Джейран, освоившись в своем новом хозяйстве, поняла, что умерла она напрасно, и ничего не изменилось ни к лучшему, ни к худшему. Она носила одежду, о которой в прежней жизни могла лишь мечтать, и ела дорогие лакомства, но лишена была даже коротких встреч с возлюбленным. К тому же, платья и туфли ей достались вовсе не новые, и когда первый восторг прошел, она обнаружила это с немалым разочарованием.

Один Аллах знает, до чего бы она додумалась, если бы не пожаловала в хаммам сама Фатима аз-Захра, дочь пророка и праматерь каирских халифов, которые приходились ей пра-правнуками. Фатима была в блаженном состоянии духа и веселилась, как в день их первой встречи.

— Мое сердце привязалось к тебе, о доченька, и я буду твоей заступницей перед пророком и Аллахом! — сказала она Джейран. — Я даже замолвлю о тебе словечко перед скрытым имамом! Ублажи меня, разотри и разомни, и вымой мне голову, и высуши мне волосы теплыми покрывалами! И умасти меня той дорогой галией, что хранится у тебя в китайской чаше! Знаешь ли ты, что твои обстоятельства переменяются к лучшему, о Джейран? Твое лицо округляется, и на щеках появился румянец, и волосы твои потемнели, клянусь Аллахом!

— Все это — благодаря тебе, о госпожа, — почтительно отвечала Джейран. Что касается щек — праведница не солгала, Джейран столько времени проводила теперь на свежем воздухе, что нажила себе заметный румянец. А что касается волос — сама она изменений не замечала, но дочери пророка, разумеется, виднее.

И девушка трудилась так, что взмокла не хуже лежавшей перед ней распаренной Фатимы. Каждый палец она растирала и вытягивала до щелчка в суставе, прошлась по всем жилками, но когда добралась до пышной груди, когда прикоснулась к ней, чтобы совершить те кругообразные движения, которым обучил её хозяин, Фатима вдруг расхохоталась.

— Достаточно с нас и того, что было, о доченька! Аллах вознаградит тебя, — и она резким движением села, свесив ноги с топчана. — Сними покрывало с моей головы, расчеши мне волосы, о Джейран, и уложи их.

— Я не умею укладывать волосы, о госпожа, — призналась девушка. — Меня никогда не учили этому.

— Аллах вложит умение в твои пальцы, о доченька, — пообещала Фатима.

В самом деле — когда хорошенько протертые кудри высохли на солнце, Фатима подобрала их с одной стороны, показала, где пропустить жемчужную нить и куда её вывести, чтобы она подхватила локоны у щек, и Джейран выполнила все её указания, и праведница осталась довольна. Когда же Джейран повторила то же самое и с другой стороны не менее удачно, то Фатима пообещала произвести её в райские гурии при первом же удобном случае, если будет на то воля Аллаха.

Но Джейран вовсе не хотела становиться гурией.

В свои свободные часы она отходила от хаммама, при котором и ночевала, довольно далеко. Она видела, чем занимаются гурии с молодыми, плечистыми, веселыми праведниками, которые угодили в рай непонятно за какие заслуги. Мало того, что они, по две и по три, ублажали этих праведников таким путем, как тем было угодно, сопровождая свое служение вскриками страсти, громкими вздохами и диковинными словами, они ещё пили с праведниками вино из больших кувшинов, и вино это было крепким — Джейран, подобрав забытый кувшин на берегу ручья, не удержалась и попробовала. Больше всего удивило Джейран, что во время забав с праведником одна из гурий непременно играла на лютне, напевая при этом любовные песенки с такими словами, что за них гурию стоило бы с позором выставить из рая. Очевидно, терпение Аллаха было бесконечно.

Ей не хотелось лежать в объятиях грубоватого и неуемного в страстях праведника, ей не хотелось также пить обжигающее рот и глотку вино. Ей становилось не по себе при мысли, что пресловутый скрытый имам из рода Исмаила, чьего явления и торжества уже по меньшей мере два столетия так ждут все правоверные, будет вести себя подобным образом. И обещанное повышение в чине её вовсе не обрадовало.

Наконец Фатима, посвежевшая и похорошевшая после хаммама, покинула Джейран, так и не набравшуюся смелости отказаться от звания и обязанностей гурии.

Джейран прибралась, выстирала и вывесила на солнце покрывала, вымыла в хаммаме пол и сама ополоснулась в водоеме. Тем временем наступил вечер и, как всегда, остыли стены и пол хаммама. Девушка вышла в сад, прошла до той поляны, где обнаружила ученика брадобрея, и несколько раз чмокнула, призывая козочку. Но и козочки не было поблизости, а ведь Джейран припасла для неё от ужина кусочек сладкой кунафы и нарочно очистила от косточек несколько фиников. Пришлось все это съесть самой, да ещё вдобавок молча. Ведь Хусейн тоже больше не появлялся, и не у кого было спросить, нашлись ли дорогие шаровары из дабикийской ткани каирского покроя.

Джейран была не из разговорчивых, но от райского образа жизни она боялась и вовсе онеметь.

Когда в середине дня в хаммам приходили гурии, Джейран мыла их, и терла, и разминала молча, не обращая внимания на их разговоры. Мастерство её было таково, что в советах она не нуждалась. А разговоры красавиц были таковы, что уже стали наводить на неё скуку. Невозможно же, в самом деле, каждый день слушать об айрах мужчин и фарджах женщин, о их достоинствах и недостатках, а также о винах, пряностях и музыкальных ладах, чтобы это не стало подобно треску в ушах, как будто туда бросают пригоршни камушков!

За это время у неё дважды побывали Сабиха и вторая из сопровождавших в городе Фатиму невольниц — Махмуда. Но и с ними больше беседы не получалось — не осведомляться же, в самом деле, о здоровье ясноликой Фатимы! Когда же Джейран спросила, что за стоптанные туфли отыскались между ковром и циновкой, Сабиха отвечала, что это, вероятно, туфли самой Джейран, ведь по милости Аллаха она здесь наделена в избытке и одеждой, и обувью. Туфли, впрочем, после этого пропали.

Стемнело, но возвращаться назад и ложиться на одинокое ложе у Джейран не было никакой охоты.

Райский сад расположился в небольшой долине между гор, холодные ветры не проникали сюда, и выросшая в пустыне девушка сперва очень удивлялась теплым ночам, ведь даже в городе с закатом солнца наступала ощутимая прохлада. Джейран безбоязненно шла по усыпанным песком дорожками, стараясь держаться подальше от музыки, время от времени доносившейся из-за розовых кустов.

Иногда ей казалось, что лучше бы заткнуть уши, чтобы не слушать вольнодумных песен. Ведь они явственно противоречили Корану! И что же должна думать правоверная, услышав такие слова:

Кровь любую запретно пить по закону,

Кроме крови лозы одной винограда.

Напои же, о лань, меня, — и отдам я

И богатство, и жизнь мою, и наследство.

И это ещё было самое невинное из всего, что пелось до поздней ночи.

И вот однажды Джейран в своей вечерней прогулке добралась до большого дома, к стене которого примыкал высокий эйван. Для этого ей пришлось   пересечь всю долину. Так далеко она раньше не забиралась.

Джейран удивилась тому, что в раю строят дома. Хаммам не может обойтись без крыши и купола, таково его устройство, но что гурии и праведники должны спать в постелях, как люди, ей в голову не приходило. Девушка взошла на эйван, подошла к двери и приподняла занавеску.

Она увидела немалое помещение с возвышением в задней его половине, освещенное светильником на трех цепях. На том возвышении было ложе из можжевельника, выложенное драгоценными камнями, а над ним полог из красного атласа с жемчужными застежками. Колонны и стены были выложены всевозможным мрамором, разрисованным всякими румскими рисунками, а на полу были постланы циновки из Синда, покрытые басрийскими коврами, и эти ковры были изготовлены по длине помещения и по ширине его.

У изголовья ложа возле круглой позолоченной курильницы стоял тусклый медный кувшин величиной с бутылку из оливкового стекла, в каких хранилось самое крепкое и терпкое вино.

Стоял он не на столике, как полагалось бы, окруженный блюдами и мисками, а на полу у ножки ложа, что наводило на странную мысль — будто в этом медном кувшине хранилось нечто несъедобное.

Поскольку роскошь обстановки была в раю делом обыкновенным, то Джейран удивилась лишь странному месту для кувшина. Очевидно, ложе ждало очередную гурию и её временного повелителя, для них же был накрыт и столик. Джейран вышла на эйван, вовсе не желая сталкиваться с этими возлюбленными, кем бы они ни были, и застыла, вмиг покрывшись холодным потом.

Она услышала голос Фатимы.

— Порази Аллах всех вонючих с сонными айрами!.. — бормотала праведница, наощупь пробираясь к своему жилищу. — Не дай им Аллах мирной кончины! И покарай Аллах тех, чья страсть коротка и айры расслабленны, и нет от них проку для женщин! Эти айры останутся бессильны, даже если их мазать волчьей желчью, и не поднимутся они, даже если их смазать салом из верблюжьих горбов... даже если смазать ослиным молоком, а это верное средство... Зачем только создал Аллах мужей с негодными к делу айрами?..

Джейран приоткрыла в изумлении рот.

Праведницу явственно пошатывало. А что послужило причиной и что следствием в её неожиданном состоянии, установить было уже невозможно, Выпила ли она сперва вина, а потом не получила удовлетворения от избранника, или же вино она пила после своей неудачи, — этого Джейран так никогда и не узнала.

— Эй, Хайзуран! — обратилась к ней Фатима. — Помоги же мне взойти на эйван, о распутница, предпочитающая ослиный айр мужскому! Долго ли мне звать тебя, о развратница?

Сообразив, что сердитая праведница не в том состоянии, чтобы различать лица, Джейран подошла, обняла её и возвела на ложе, затем сняла с её ног туфли и, повинуясь приказу, стянула с неё шальвары.

— А теперь ступай, да хранит тебя Аллах... Стой, говорю тебе, подай мне сперва кувшин, о дочь греха! — потребовала Фатима и, естественно, желаемый кувшин получила. — Ступай, о Хайзуран, ступай, и проследи, чтобы никто не бродил поблизости...

Джейран вышла и осталась на эйване.

Что-то было неладно в этом раю и с этими праведниками!

Девушка подкралась к двери, опустилась на колени и чуть приподняла занавеску.

Фатима, бормоча невразумительное, отвинчивала крышку своего кувшина и с большим трудом сняла её.

— Выходи, о Маймун ибн Дамдам! — приказала она. — Выходи, о раб кувшина! Или я должна пустить в ход тяжкие заклинания власти?

Кувшин остался безмолвен.

— Нет у меня терпения всякий раз упрашивать и умолять тебя, о раб кувшина! — возмутилась Фатима. — Уже сейчас для тебя почти закрыты Врата огня! А я сделаю так, что не останется даже щелочки, в которую может протиснуться комар, клянусь Аллахом! Выходи и делай свое дело!

Серый дым, закручиваясь, как локон красавицы, пошел из горлышка кувшина, и устремился к светильнику, и обвил его, и огонь словно утонул в дыме, и в помещении стало темно, и из этой темноты донесся истомленный голос:

— Ко мне, ко мне, о Маймун ибн Дандан!

Джейран на цыпочках отступила и кинулась бежать.

К себе в хаммам она влетела так, будто раб кувшина гнался за ней, щелкая огромными зубами и рыча от голода.

— Этот рай — обиталище шайтана! — вслух сказала Джейран, отдышавшись. Как это я угодила сюда?

Она вышла к водоему, и расстелила молитвенный коврик, и призвала Аллаха, невзирая на то, что время было неположенное, и долго молилась ему о спасении, причем, когда известные ей слова молитв все были сказаны, она заговорила так, как если бы обращалась не к Богу, а к отцу.

— Я знаю, что сама виновата, о Аллах, о спасающий и покрывающий! говорила Джейран. — Я была ребенком, когда эта глупость пришла мне в голову и одолела меня! Но почему же ты не пришел на помощь ребенку, о Милосердный? Почему ты позволил мне смотреть на эту звезду? И когда дети дразнили меня дочерью шайтана, почему ты не вложил в мою душу уверенности? Я не прошу у тебя красоты, я не прошу у тебя богатства, о Аллах, я прошу у тебя веры! Ведь если я смотрела на ту звезду, способную изменять свечение, словно подмигивая и прижмуриваясь, если я молилась той звезде, значит, ты в те минуты оставил меня, о Аллах!

Тут Джейран замолчала и обвела взглядом ночной небосвод. То ли время года было неподходящее, а то ли горы заслонили часть его, но способной подмигивать звезды она не нашла, хотя, как все дети пустыни, умела определять свой путь по звездам.

— Почему ты позволил людям называть её Шайтан-звездой, о всесильный? спросила Джейран, убежденная, что в этот ночной час её связь с Аллахом в час молитвы крепче, чем была бы днем. — Разве не ты сотворил ее? Почему ты позволил мне родиться под этой звездой и привязаться к ней? Почему в бедствиях она была моей единственной опорой? Ведь если днем тебе вслед кричат: “А вот идет дочь самого шайтана, с коротким носом и голубыми глазами!”, то ночью ты всем назло изберешь Шайтан-звезду!

Но Аллах молчал, не желая, очевидно, отвечать на неразумные речи.

— Ты допустил, чтобы я по глупости совершила страшный грех, о Аллах! продолжала Джейран. — Да, я призывала Шайтан-звезду, но я тогда была ещё ребенком! Помоги мне выбраться отсюда, о Аллах!

Вероятно, если бы Джейран действительно находилась в раю, она получила бы хоть какой-то ответ. Но молчал ночной небосвод, и все яснее становилось девушке, что далеко от этой теплой долины, укрытой в горах, до подлинного рая.

— О Аллах, кому и зачем потребовалось устраивать все это? — спросила она, поднимаясь с колен, но уже не господа миров, а себя. Воистину содержание такого рая, где было все для блаженства, включая хаммам, стоило его хозяевам немалых денег.

Но напрасно ломала себе голову Джейран, она не находила ключа к этой тайне, и сон сморил её, и во сне тоже не пришла отгадка.

А утром она, как всегда, обнаружила на эйване поднос с завтраком.

Мгновенно забыв о всех сомнениях и тревогах, Джейран ахнула от восторга: главным блюдом тут был большой пирог-мамуния, из самых дорогих пирогов, какие только водились у бакалейщиков, и поверх тоненького слоя теста лежали толстым слоем мелко растертые с сахаром миндаль, орехи и фисташки.

Всю жизнь она мечтала отведать такого пирога. И была уверена, что ей это не дано, как не даны новые шелковые наряды. Однако и то, и другое она получила.

До сих пор Джейран не задумывалась, кто и как приносит ей еду. Воистину, свет, исходящий от посланца Аллаха, мог быть губителен для её глаз, и не было ей нужды проверять, так это или не так. На сей раз девушка подошла к ступенькам, ведущим на эйван, и внимательно их рассмотрела.

Никаких следов Джейран не обнаружила, хотя человек, прошедший по песчаной дорожке, непременно должен был их оставить. Но и песчаная дорожка не свидетельствовала о том, что по ней прошли туда и обратно. Очевидно, здешние ангелы носили с собой метелку из пальмовых листьев, чтобы заметать следы.

Еду принесли довольно рано — она уже успела остыть. А может, это были остатки ночного пиршества гурий и праведников. Тут Джейран уж и не знала, что подумать. Она присела на ступеньки и взялась за голову. Когда она запускала руки в волосы и шевелила их, думалось быстрее, чем обычно.

Хозяин хаммама, случалось, хвалил её за сообразительность. Пора было пускать в ход это дарованное Аллахом свойство. Ночные мольбы не принесли душе желанного облегчения, вопрос о грехах и наказаниях остался без ответа, и о происхождении подозрительного рая — равным образом. Джейран кое-что выдумала, попросила прощения у Аллаха за то, что она, возможно, оскорбляет глупым подозрением его ангелов, и отправилась в помещение хаммама. Там следовало все приготовить к явлению гурий. Утром они, видимо, отсыпались, как и праведники, а ближе к полудню приходили плескаться в теплой ароматной воде и готовиться к вечерним проказам.

Стирка и уборка у Джейран обычно затягивались до вечера.

Незадолго до темноты, совершив молитву возле водоема, она вернулась на эйван. Ночи были теплые, там она и спала на коврах, но прежде, чем ложиться, сходила в чуланчик, где хранились все её снадобья, и вернулась с миской бобовой муки. Этой мукой она осторожно посыпала все ступеньки эйвана и все пороги.

И, разумеется, обнаружила утром следы не ангельских крыльев, а вполне человеческих подошв.

Некто, имевший в руках поднос с завтраком, явился из хаммама и туда же удалился. Не из цветника, как можно было ожидать, а именно из хаммама.

Джейран наломала веток, смастерила веник и вымела муку. Она узнала, что хотела. И вознегодовала — как и всякий, кто позволил провести себя хитрецам и мошенникам.

При хаммаме Джейран обитала с десяти лет. Сперва из любопытства она лазила и к топке, и даже в горячее подполье, за что была жестоко наказана — а если бы она не успела вовремя выбраться, запутавшись среди подпирающих потолок столбиков, и задохнулась в дыму, а если бы провалилась в трубу, по которой удаляется грязная вода? Устройство хаммама Джейран знала и не было у неё нужды ещё раз ползать на животе под низким потолком, пачкаясь о закопченные кирпичные столбики.

Но то были человеческие, а не райские хаммамы.

Джейран ещё могла допустить, что ангелы, проникая сквозь стены, поддерживают в топке огонь, доставляют чистую и убирают грязную воду, но раз в раю хозяйничали обычные, такие же, как Джейран, рабы Аллаха, то они попадали к топке через дверь, а вот откуда они приходили — ещё предстояло узнать, если будет на то воля Аллаха.

Настолько велика была в девушке обида на Фатиму и её лживых невольниц, настолько яростное негодование владело ею, что Джейран твердо решила покинуть этот рай и в ближайшем же городе сообщить кади, какие чудеса творятся в горной долине. А наилучшим для неё выходом было бы вернуться к хозяину, который наверняка знал, как следует подавать жалобы, и имел высокопоставленных приятелей. Конечно, всей правды даже ему рассказывать не следовало — достаточно хозяину было знать, что его лучшую банщицу просто заманили в некий дом, связали и увезли насильно.

Джейран не сделала этим женщинам никакого зла — и была обманута ими, увлечена прочь от человека, которого желала. Ее заманили обещанием близости с возлюбленным, и ничто не свидетельствовало о том, что она ещё хоть раз в жизни возлюбленного увидит!

Расспрашивать гурий о том, как выбраться из рая, было бы нелепо и бесполезно. Такие расспросы первым делом накликали бы на Джейран неприятности. Бродить по долине без дела, отыскивая ведущие наружу дороги, она тоже не решилась. Исчезать отсюда следовало, не привлекая к себе лишнего внимания, раз и навсегда.

Джейран выросла в условиях, когда доводилось довольствоваться немногим, протягивать руку к тому, что было в пределах досягаемости руки, и извлекать даже из малого всю пользу, какая только была возможна. Эти способности немало пригодились ей, когда она странствовала вместе с хозяином от хаммама к хаммаму. Джейран даже немножко гордилась своей сообразительностью в том, что касается обыденных дел.

Если некто, получивший приказание кормить её завтраком, не приходит, как положено честному человеку, по ступенькам, а тайно появляется из глубины хаммама, то, стало быть, хаммам соединен с какими-то другими помещениями. Так рассудила Джейран — и впервые отправилась в обход своих владений.

До сих пор ей вполне хватало эйвана и комнаты за ним. Эйван, открытый с трех сторон, четвертой примыкал к лишенной окон стене, до которой было не добраться из-за густого кустарника. Джейран попыталась обойти здание и найти дверь, через которую попадают в помещение для топки. Но никакой двери, кроме уже известной ей, она не нашла, и причина тому имелась внушительная — горный склон, из которого здание как бы высовывалось. Склон порос цветущими кустами, выше были небольшие уступы и террасы, тоже зеленые, и круто вздымались голые камни.

Готовясь к появлению гурий, Джейран время от времени выбегала на поляну. Если хаммам согревается пламенем от дров, то из его труб должен подниматься дым. Но вот уже нагрелись пол и стены в жарких комнатах, а дыма над зданием нет, и что бы это могло означать?

Старательно вглядываясь, Джейран обнаружила-таки на склоне два места, откуда потянулись вверх струйки, и оказались они довольно высоко. Выходит, и в отоплении хаммама не было ничего божественного.

Долго искала Джейран ход, ведущий к топке, но так и не нашла. Оставалось лишь опять рассыпать на ночь бобовую муку.

А утром выяснилось нечто и вовсе неожиданное.

В квадратном предбаннике с длинной суфой вдоль стены имелось квадратное же углубление в углу для воды. Там можно было ополаскивать ноги по колено. К вечеру вода делалась несвежей, утром углубление оказывалось наполненным чистой водой.

Следы появились на краю этого маленького водоема и к нему же приводили обратно.

Джейран босыми ногами ощупала дно — и, судя по всему, крышка люка была во всю величину дна. Оставалось лишь вымести муку и дождаться вечера.

Тот, кто приносил поднос с едой, делал это перед рассветом. Караулить не имело смысла, а работы Джейран никогда не боялась. К кожаному ведру она была приучена с детства, и вычерпать водоем — нетрудное дело для того, кто целыми вечерами вытягивал ведра из глубокого колодца и переливал их в каменные бадьи, чтобы напоить скот.

Предстояла девушке и другая работа — снова натаскать воды из ближнего ручейка, чтобы никто не догадался о её затеях.

Призвав на помощь Аллаха, вооружившись его именем, Джейран вытащила первое ведро, вынесла и выплеснула в кусты. Последнюю воду она извлекла из водоема посредством покрывала, которое потом насухо выжала и повесила на эйване.

Она обнаружила отверстие для поступления воды и другое, гораздо ниже, для стока воды, в которое проходила кисть её руки, и нашарила также заслонку, которая удерживала воду, не позволяя ей раньше времени уйти по трубам-кубурам в большую трубу, собирающую в себя грязную воду со всего хаммама.

Обычно хаммам в городе ставили так, чтобы сзади был большой овраг, куда удобно спускать грязную воду, а если случайно вместе с ней уплывет повязка или покрывало — чтобы без затруднений найти их на склоне.

Сказав себе, что неплохо бы разобраться, куда уходит грязная вода из большой трубы райского хаммама, Джейран отправилась разыскивать орудие, которое позволило бы ей приподнять плотно притертую крышку люка.

Ножа в её хозяйстве не было, да и на что нож женщине, вся забота которой — возня в хаммаме и стирка покрывал? Пища ей тоже доставлялась такая, что не требовала разрезания, а если в миске и было что-то жидкое, то ложку приносили и уносили... Джейран, естественно, подумала про черенок ложки, но такова уж оказалась в тот день воля Аллаха, что ложки ей не принесли. Другим возможным орудием была бы палка. Но не росло поблизости дерева, ветка которого могла бы стать этой палкой.

Третье, о чем подумала Джейран, было черепком от толстой миски.

Она думала, что одного черепка окажется достаточно, но их пришлось вставить в щель несколько, наподобие клиньев, прежде чем удалось просунуть пальцы и уцепиться ими снизу за край толстого люка.

Пока Джейран возилась с водоемом, окончательно стемнело, а огня у неё не было, так что последние свои действия она совершала почти наощупь.

Откинув крышку люка и придерживаясь за края водоема, она спустила вниз ноги и нашарила ступеньки.

Их оказалось шесть. Голова Джейран ещё не скрылась в отверстии люка, а ноги уже стояли на полу некого узкого коридора, и нужно было пригнуться, чтобы ходить по нему. Но Джейран предпочла выбраться наверх и уничтожить все следы своей деятельности. Она боялась ходить в кромешной тьме там, где ничто хорошее её не ожидало.

Натаскав воды из ручья, который она сперва искренне посчитала райским источником Каусаром, она заполнила углубление и, немало устав от всей этой возни, легла спать.

Утром, поев, она спустилась по ступенькам эйвана и стала рисовать на песке прутиком план своего хаммама. Получалось так, что он простирался не вглубь горы, а как бы вдоль склона. Потом она деловито измерила шагами расстояния внутри и снаружи; по положению большого котла-хумы, из которого через отверстие она черпала горячую воду, установила, где топка, и нужно ей это было затем, чтобы понять, куда и откуда может вести подземный коридор.

А потом, когда она уже стерла с песка свои рисунки, в хаммам пришли Сабиха и Махмуда, истомленные бурной ночью и почему-то недовольные друг другом. Часть этого недовольства излилась на всегда бессловесную Джейран.

Девушка не надеялась увидеть их так рано и не придумала заранее то сложное вранье, которое помогло бы ей выпросить светильник. Но, видно, Аллаху были угодны её ночные подвиги, и повод для просьбы объявился сам, без всякого старания девушки. Повод этот имел вид пятна на белом покрывале, которое попалось на глаза Махмуде. Пятно было большое, вполне отчетливое, и если бы Джейран заметила его, то уж наверняка попыталась бы отстирать. Но покрывало было то самое, которым она добывала последнюю воду из маленького водоема, а полоскала в ручье после заката.

Невольницы Фатимы потребовали от банщицы оправданий, а требующий получает, как всем известно, желаемое. Они и получили ответ — в день, когда хаммам посетили все семь знакомых Джейран гурий, она завершила стирку уже в полумраке, и, разумеется, не оставила бы пятна, если бы её снабдили светильником.

Так и вышло, что вместе со следующим завтраком девушка получила и глиняный светильник, заправленный вонючим маслом. Но об ароматах она и не мечтала. В ту же ночь Джейран проделала с люком все то, что в предыдущую, но на сей раз уже быстрее. Засунув на всякий случай за пояс большой и крепкий черепок, она спустилась в коридор и двинулась не в сторону топки, а в противоположную, и сделала дюжину шагов, ведя одной рукой по стене, а другой держа на уровне глаз светильник, и оказалась, по её расчетам, под той комнатой, в которой ночевала. Джейран пошла дальше — и вскоре, выйдя за пределы дома, примыкавшего к хаммаму, оказалась уже под зарослями цветущих кустарников. И, наконец, она обнаружила ещё одну лестницу.

Поставив светильник под нижнюю ступеньку, Джейран поднялась настолько, что, будь она в хаммаме, оказалась бы на уровне крыши эйвана. Витая лестница уткнулась в потолок — и, обшарив его, Джейран поняла, что над ней очередной люк.

Это был тяжелый люк, сколоченный из очень толстых досок, и поднять его было бы под силу разве что очень крепкому мужчине. Джейран, которая, при всей своей безответности, обладала немалым упрямством, очень обиделась это означало, что нет ей проку ни от коридора и ни от лестницы. На всякий случай она, призвав на помощь Аллаха, поскребла черепком между краем люка и потолком. И ей показалось, что камень поддается черепку.

Джейран спустилась за светильником, вернулась к люку и убедилась, что если усердно скрести в одном месте, то можно расширить уже имеющуюся щель, которая была вдвое тоньше мизинца девушки. Еще не заботясь о том, каково ей будет поднимать люк, Джейран принялась было расширять щель, но вдруг услышала наверху шаги.

Кто-то подбежал к люку.

Потом было молчание.

А потом женский голос неуверенно произнес:

— Ради Всевышнего, есть там кто-нибудь живой?

Джейран затаилась.

— Я ведь слышала шум своими ушами! — продолжала женщина. — Если ты такой же узник, как и я, отзовись!

Джейран молчала. Один раз она уже угодила в ловушку Фатимы, этого с неё было довольно.

— Я не знаю, в Аллаха ты веруешь или в Христа, — сказала женщина. — Но обоими ими я заклинаю тебя — отзовись! Если тебя тоже обманом взяли в этот дьявольский рай, если тебя тоже мучают здесь, если ты тоже хочешь вырваться на свободу — отзовись, умоляю тебя!

— Велик Аллах, — произнесла Джейран. — Кто ты, о несчастная?

* * *

— Шагай, шагай, о сын греха! Не уподобляйся верблюду, который не ускорит шага, пока к его бокам и поводьям не подвесят колокольчики! Если тебе тоже необходим шум, чтобы двигаться быстрее, я повешу тебе на задницу бубен, и он будет хлопать тебя на ходу, и звенеть, и ты побежишь, как конь на ристалище!

— А если ты будешь торопить меня, о Саид, я сяду посреди дороги, и буду призывать имя Аллаха, и показывать на тебя пальцем всем прохожим, и говорить им — вот причина моих бедствий, о правоверные, рассудите меня с ним во имя Аллаха! И соберется толпа, и тебя схватят, и ты...

—  А я сяду на перекрестке, о Мамед, и буду показывать на тебя пальцем, и призывать имя Аллаха, и извещать правоверных, что ты сперва выпил сладкого хорасанского вина, потом добавил белого вина сорта рейхари, которое тоже стоит недешево, а когда деньги в твоем кошельке иссякли, ты вышел на улицу, и подозвал разносчика и взял кувшин пенного ячменного пива. И, клянусь Аллахом, так оно и было! Если бы Ясмин не дернула меня за полу, ты бы влил в себя и второй кувшин, о несчастный!

— А я... а я... а я перебегу дорогу и сяду напротив тебя на том же перекрестке, о Саид, и буду показывать на тебя пальцем, и звать в свидетели правоверных, что ты пил вместе со мной и хорасанское вино, и рейхари, и не пил пива лишь потому, что тебе не понравился разносчик!

— Тогда я ещё раз покажу на тебя пальцем, о Мамед, и расскажу правоверным, что ты напоил хорасанским вином мою невольницу, и я потерпел из-за этого ущерб, и пусть они нас рассудят!

— Да не даст Аллах вам обоим мира и да не продлит он ваши жизни, о Мамед, о Саид! Что это вы сцепились посреди дороги, и мешаете правоверным пройти, и тычете друг в друга пальцами, как двое бесноватых? Если хоть один из вас прибавит слово, я повернусь и уйду, потому что нет у меня желания ночевать в городской тюрьме!

— Тише, тише, о Ясмин! Ты так вопишь, словно тоже выпила этого мерзкого пива!

— Что ты дергаешь меня за изар, о малоумный? Ты хочешь, чтобы шнурок лопнул и вся улица увидела мое лицо? А ты, о почтенный Мамед, прибавь шагу, ради Аллаха! Ибо ты плетешься, словно близок к последнему издыханию!

— Замолчишь ли ты, о женщина?

— Нет, не замолчу, клянусь Аллахом! На свое горе связалась я с двумя пьяницами и выпивохами!

— И сказано в Коране о праведниках: “Поят их вином запечатанным”! Не хочешь ли ты, чтобы мы уклонились от пути Аллаха, о Ясмин? Мы с Мамедом доподлинные праведники... праведники, о Ясмин, ибо так распорядился Аллах, да будет он вечно славен...

— О вы, которые уверовали! Не приближайтесь к молитве, когда вы пьяны, пока не будете понимать, что вы говорите! Почему бы тебе не вспомнить этих слов пророка, о Саид? Да и тебе заодно, о почтенный Мамед? Может быть, мне отвести вас обоих в мечеть, чтобы шейхи открыли там Коран и прочитали вам эти слова?

— До пятницы далеко, о Ясмин, а я пойду только в большую пятничную мечеть, где собирается весь город, не так ли, о брат мой Мамед?.. Стой, стой, о Ясмин! Я молчу!.. Мы молчим оба, о Ясмин! Вернись, о Ясмин, и продолжим наш путь! А ты куда, о Мамед? Стой, о несчастный!

— Что я — очесок пакли или обрывок лохмотьев, о Саид, что ты весь день волочишь меня за собой, и водишь меня от одного евнуха к другому, и все они подобны стене, грозящей свалиться, или ифриту, сраженному падающей звездой?

— Кто же виноват, о Мамед, что в этом городе развелось столько евнухов? Наверно, здешние купцы везут сюда не шелка и не пшеницу, а полные корабли евнухов и тысячи сундуков с евнухами! А ведь нам нужно найти того, который прибыл сюда более года назад.

— Если только он поселился здесь, а не поехал куда-нибудь еще, ведь у него было в избытке денег и он страшился погони, о Саид!

— О Аллах всемогущий, не может быть — они оба говорят связно, они протрезвели...

— Да, о дочь греха, мы столько потрудились, чтобы добиться этой прекрасной степени опьянения, а ты своими жалобами и причитаниями все испортила. Впрочем, чего доброго ждать мужчинам от женщин? Ты ещё не знаешь, о Мамед, каковы женские козни против мужчин! А я мог бы рассказать об этом немало, клянусь Аллахом! Пойдем, о Мамед, я буду рассказывать на ходу. Дошло до меня в числе других рассказов о женских кознях, что муж одной женщины дал ей дирхем, чтобы купить на него рису, и она взяла дирхем и пошла к продавцу риса. А она была женщина красивая, прелестная, стройная и соразмерная, и её изар не сходился у неё на бедрах. Продавец риса дал ей рис, и стал ей подмигивать, и сказал:

— О госпожа, рис хорош только с сахаром, и если ты хочешь его, войди ко мне на минутку!

И женщина вошла к нему в лавку, и они уединились, но перед этим продавец риса позвал раба, и велел ему отвесить женщине сахару, и сделал ему при этом знак .

Раб взял у женщины платок, и пока она была наедине с продавцом, высыпал оттуда рис и положил туда вместо него земли, а вместо сахара он положил камней, и завязал платок, и положил его.

И женщина вышла от продавца, и взяла свой платок, и ушла домой, думая, что в платке рис и сахар, а придя домой, она положила платок перед мужем, а сама пошла за котелком. И тот развязал его, и вдруг видит — там земля и камни!

А когда она принесла котелок, муж сидел перед кучей земли и песка, не понимая, что бы это значило.

— О дочь моего дяди! — сказал он. — Разве мы говорили тебе, что у нас идет постройка, что ты принесла нам земли и камней?

Увидев это, жена поняла, что продавец и его раб сыграли над ней шутку.

— О сын моего дяди! — сказала она. — От заботы, которая меня поразила, я принесла котелок, хотя собиралась принести сито.

— А что тебя озаботило? — спросил муж.

— О сын моего дяди! — отвечала она. — Дирхем, что ты дал мне, выпал у меня на рынке, и мне было стыдно перед людьми искать его, но жалко мне было, что дирхем пропадет. И я собрала землю с того места, где упал дирхем, и хотела её просеять. А потом я пошла принести сито, а принесла котелок. Сейчас я схожу за ситом, а ты просей землю, ведь твой глаз здоровее моего глаза!

И этот человек сидел и просеивал землю, пока его борода не наполнилась пылью, и вот всего лишь один из примеров козней женщин!

— Кажется, это — тот дом, что мы ищем, о Саид. Мы сделали четыре поворота по этой проклятой улице, которую почему-то назвали Прямой, и вот высокая большая дверь с двумя кольцами из желтой меди, и на неё опущены красные парчовые занавески, а рядом с ней две скамьи, а над ними решетка для виноградных лоз. Сразу видно — жилище богатых людей, которым по карману содержать откормленных евнухов! Да и сами евнухи, особенно белокожие и светловолосые, хотят служить только знатным и с презрением взирают на тех, кто не имеет ни власти, ни богатства.

— Клянусь Аллахом, ты прав, о Мамед. Подождите меня с Ясмин вон на той скамье, а я подойду к невольникам, которые сидят у порога, и осведомлюсь о евнухе.

— Ступай, да поможет тебе Аллах. О Ясмин!

— Чего ты хочешь, о почтенный Мамед? И стой от меня подальше, ради Аллаха, не нарушай приличия.

—  Если я отдалюсь от тебя, то не смогу говорить шепотом, о Ясмин, и вся улица нас услышит. И кого тебе тут опасаться? Никто не знает тебя в этом городе, и нет у тебя мужа, кому могли бы донести о твоем поведении, а твоему хозяину безразлично, кто ты, девочка или мальчик. Думаешь, я не заметил этого, о Ясмин?

— Разве ты не слышал, о Мамед, что все длиннобородые малоумны, и насколько длинна борода, настолько недостает ума? Клянусь Аллахом, в отношении тебя это сущая правда.

— О Ясмин, ты не хуже своего хозяина знаешь, что борода моя держится на веревочках, а та, что под ней, красиво подстрижена и заботливо укрыта концом тюрбана, и в лучшие времена она была умащена и надушена благовониями, и...

— Молчи, о несчастный! Ничего я не знаю и знать не желаю!

— О Ясмин! Не удаляйся, о Ясмин! Я всего лишь хотел задать тебе вопрос, вполне благопристойный вопрос!

— Спрашивай, о сын греха, только поскорее.

— Если твой хозяин Саид отыщет в этом доме того евнуха, который привез Абризу в лагерь Ади аль-Асвада, и договорится с ним, то из каких денег отвесим мы ему цену черного ожерелья? Ведь в своих странствиях мы немало издержались, и не воровать же нам это ожерелье, в самом деле!

— Я и сама беспокоюсь об этом, о почтенный Мамед. В самом скверном случае, от чего да хранит нас Аллах, мой хозяин может договориться с посредником и продать меня в какой-нибудь почтенный дом. Но вряд ли моя цена покроет цену ожерелья.

— Если бы я по-прежнему был среди любимцев повелителя правоверных, о Ясмин, когда через мои руки проходили кошельки, набитые золотыми динарами, я купил бы тебя у твоего хозяина по самой дорогой цене, потому что низкая была бы для тебя оскорбительна, и отвел бы тебе в своем доме помещения, и назначил тебе невольниц, и купил тебе тюки с шелковыми материями...

— О Мамед, о Ясмин, немедленно возвращаемся в хан! Я был прав — именно в этом доме живет наш драгоценный, взысканный Аллахом и одаренный всеми добродетелями евнух! И зовут его тут Шакар — что за сладостное имя, о Мамед!

— А какие деньги хранишь ты в хане, о Саид, чтобы нам возвращаться туда за ними? Ответь, ради Аллаха!

— У нас лежит в хане сокровище, которое для евнуха Шакара дороже золота. Да будет вам известно, что он большой любитель занимательных историй, этот подобный цветущему саду евнух! Я распознал это с первого же взгляда, и предложил ему свою книгу с историями, и показал, какова её толщина, и он велел сходить за ней, и мы наверняка обо всем договоримся, ибо в книге есть несколько редких и малоизвестных историй!

— Воистину глупцом нужно быть, чтобы предпочесть собрание врак и небылиц дорогому ожерелью...

— Этот евнух, лишенный возможности удовлетворять свою страсть естественным путем, обратил её на собирание книг и диковин, о Мамед. Разве не случалось тебе отдавать кошелек золота за ночь певице, которая и пустого-то кошелька не стоит, если вглядеться внимательно? Вот точно так же, как ты к женщинам, относится Шакар к книгам. Идем, идем, я хочу до заката покончить с этим делом...

— Что ты несешься, как ишак, которого подбоднули острыми стременами, о Саид? О Аллах! Что это с тобой?

— Проклятый шайтан! Ну, дай же мне руку, о несчастный! Или ты хочешь, чтобы я до скончания веков сидел посреди улицы, как городской нищий? Тяни меня, поднимай! Клянусь Аллахом, я не могу ступить на ногу!

— Вставай, вставай, не настолько велика твоя боль, о враг Аллаха, чтобы вопить на весь город! Теперь ты видишь, что поспешность — от шайтана, а медлительность — от Милосердного?

— Отведи его в сторону и усади на скамью, о почтенный Мамед, а я перетяну ему ногу своим кушаком.

— Перетягивай, о Ясмин, а тебе, о Мамед, придется пойти в хан и принести книгу. Я буду ждать тебя здесь. Иди и ты с ним, о Ясмин. Он принесет книгу, а ты к нашему приходу приготовь ужин. И непременно купи орехи и миндаль к рисовому пилаву, и жареных корней аронника, и свежих плодов и сушеных, на закуску...

— На те деньги, что у нас остались, я могу лишь купить поджаренного сыру, белого меда, бананов и хлеба, о Саид.

— Пусть будет поджаренный сыр, клянусь Аллахом, я не привередлив. Ступайте же оба, и не мешкайте...

— Но чтобы купить такой простой еды, как сыр, мед, хлеб и бананы, нет мне нужды идти в хан вместе с Мамедом, о Саид. Я бы охотнее осталась тут с тобой, и отдохнула на скамье, а потом Мамед принес бы книгу, и ты приобрел ожерелье, и мы, поддерживая тебя с двух сторон, отвели тебя домой...

— Да стану я жертвой женского языка! Ступайте оба, ради Аллаха! Я хочу посидеть тут в одиночестве.

— Пойдем, о Ясмин, не будем его сердить понапрасну, не станем раздражать твоего господина...

— Не приближайся ко мне, о сын греха!

—  Я пойду на приличном расстоянии, о Ясмин. Если бы ты знала, до чего не хочется мне расставаться с этой книгой историй! Ведь я так и не знаю, чем кончились приключения мудреца Барзаха и царевича Салах-эд-Дина. Как хорошо было бы, если бы ты позволила мне дочитать хотя бы эту историю!

— Если только ты управишься до того мига, как солнце коснется крыш, о почтенный Мамед. Тогда у тебя останется достаточно времени, чтобы отнести книгу Саиду, а у него — достаточно времени, чтобы показать её евнуху.

—  А это уж как позволит Аллах, о Ясмин. Ведь книга имеет такой вид, будто переписчик время от времени прикладывался к кувшину. Одни страницы написаны отчетливо и вразумительно, а другие — совершенно отвратительно.

— Очевидно, так оно и было, о почтенный Мамед. Идем скорее, и отдались наконец хотя бы на четыре шага, ради Аллаха! Что подумают о нас правоверные?

Продолжение истории о мудреце Барзахе и царевиче Салах-эд-Дине

— О матушка! — сказал царевич. — Тебе известны мои обстоятельства, почему же ты до сих пор молчала о том, что у тебя есть кувшин и раб кувшина? Никто не вернет мне Захр-аль-Бустан, кроме Маймуна ибн Дамдама!

И аз-Завахи испугалась и посмотрела на Барзаха, а Барзах испугался и посмотрел на аз-Завахи. И оба они подумали об одном и том же. Ведь царевич подслушал их разговор, и узнал их тайну, и он может наутро пойти к своему отцу, царю Садр-эд-Дину, и рассказать, что оба они занимались колдовством на крыше дворца, и что им служит раб кувшина.

Но аз-Завахи была крайне привязана к царевичу, а Барзах всего лишь обучал его наукам и получал за это немалые деньги. И аз-Завахи впала в крайнюю растерянность, а Барзах, напротив, сразу понял, в чем его спасение.

— О раб кувшина, возьми царевича, унеси его к морю и оставь на одном из островов зинджей, чтобы он навсегда поселился среди них! — приказал Барзах рабу кувшина Маймуну ибн Дамдаму.

— Ради Аллаха, пощади царевича! — взмолилась аз-Завахи. — А ты, о дитя, не спорь сейчас с учителем и не противоречь ему, ибо твоя жизнь в опасности!

Но царевич Салах-эд-Дин не послушал аз-Завахи, и принялся грозить Барзаху, а Барзах отвечал ему, что он не знает, где Захр-аль-Бустан, но возмущенный царевич его не слушал. Он потребовал, чтобы Маймун ибн Дамдам облетел все города, где бывают купцы, в поисках красавицы, и нашел её, и забрал от мужа, и принес во дворец.

И он выхватил из ножен свой ханджар, и бросился на Барзаха, но он не знал, что прежде совершения колдовства Барзах обвел место для себя и аз-Завахи кругом, начертанным острием тонкого и длинного ножа, и прочитал заклинания, так что царевичу не было доступа к ним обоим.

— Ты слышишь, что говорит этот безумный? Ты видишь, что он делает? обратился тогда Барзах к аз-Завахи. — Можем ли мы исполнить его желание?

— Мы не можем этого совершить, о Барзах, — отвечала аз-Завахи. — Ведь кувшин мне дали лишь на хранение, ради спасения Маймуна ибн Дамдама, а то, что я призываю раба кувшина, может послужить причиной его гибели! Поэтому я не заставляю его делать ничего такого, что вскоре стало бы явным и привлекло внимание недоброжелателей! Клянусь Аллахом, он в эту ночь уже достаточно потрудился. А если он будет летать еще, то его, чего доброго, заметят джинны, подданные Красного царя, врага Аллаха, и наше дело откроется!

— О аз-Завахи! — сказал тогда Барзах. — Даже если мы пошлем раба кувшина искать женщину, и он к утру найдет её, и принесет, кто поручится, что царевич не станет требовать услуг Маймуна ибн Дамдама всякий раз, когда ему захочется овладеть какой-либо диковиной? Он ещё дитя, изнеженное и избалованное, и если мы сейчас от него не избавимся, он погубит и нас, и раба кувшина! И лучше, чтобы раб кувшина рискнул ещё раз, чем если царевич расскажет царю о наших делах.

И у аз-Завахи не нашлось возражений.

Тогда Барзах вырвал из бороды волосок, и пошептал над ним, и приказал Маймуну ибн Дамдаму взять царевича, и отнести его в какой-либо город, где живут правоверные, и оставить на рыночной площади, и положить рядом с ним кошелек, набитый золотыми динарами, чтобы он не знал нужды. А старуха аз-Завахи успела шепнуть царевичу, что непременно постарается ему помочь.

И Маймун ибн Дамдам взял царевича, и отнес его в некий город, и поставил на рыночной площади, и улетел.

А царевич впал в длительный сон, а когда он проснулся, вокруг стояли жители того города, и толковали о нем, и удивлялись его одежде, и показывали на него пальцами. И он открыл глаза, и услышал речь, и узнал язык, на котором говорили жители города. А это был один из тех языков, которым его обучали, и он был похож на родной язык царевича. И царевич сел, и поправил свою одежду, и нашел кошелек.

И люди спросили его, кто он таков и каковы его обстоятельства. Царевич же, невзирая на возраст, был очень сообразителен, и он не хотел говорить им правду о своем происхождении, чтобы его не приняли за бесноватого, и сообщил, что он из семейства врачей, обладателей знания, и поссорился со старшими братьями, и покинул дом, и доверил себя и свои пути Аллаху, и пришел в этот город, чтобы заниматься своим ремеслом.

Тогда жители города решили его испытать, и отвели к одному из врачей, известному своими знаниями, и врач расспросил царевича, и видит: тот усвоил многое, и обладает приятными манерами, и хорош собой. И в сердце того врача поселилась любовь к царевичу, и он похвалил Салах-эд-Дина, а тот отвечал ему стихами:

Они говорят мне: — средь прочих людей

Сияешь ты знаньем, как лунная ночь.

А я им: — избавьте от ваших речей!

Ведь ценится знанье лишь с властью всегда.

Но никто не понял, что означают эти слова в устах царевича.

И он жил в доме врача, и взял себе другое имя, и совершенствовал свои знания, и врач брал его с собой, даже когда посещал бедуинских шейхов, живущих в далеких становищах, и царевич достиг двадцати лет, и он сделался известен в городе. А аз-Завахи, обещавшая , что она придет ему на помощь, так и не появилась, и царевич понял, что обстоятельства её плачевны. И он решил достичь в этом городе богатства, чтобы вернуться в свое царство, и известить о себе своего отца, царя Садр-эд-Дина, и занять свое прежнее положение. А поскольку он понимал, что на пути у него встанет мудрец Барзах, который побоится разоблачения, то стал искать   сближения с людьми знатными, обладателями власти, чтобы заручиться их помощью.

А вскоре врач, его воспитатель, занемог, и Салах-эд-Дин призвал всех врачей того города, и они убедились, что дни жизни старого врача сочтены. И он умер, и его похоронили и оплакали, и роздали нищим милостыню.

И до царя, правившего в том городе, дошло, что старый врач, не раз лечивший его, умер и оставил ученика, способностями и дарованиями которого восхищаются все жители. И он призвал Салах-эд-Дина, и предложил ему стать придворным врачом, и поселиться во дворце.

Салах-эд-Дин же пошел к другим врачам за советом, соглашаться ли ему, или предоставить эту должность более опытному из них. И они сказали, что во дворце, где полно женщин с их кознями и хитростями, ждет великое количество неприятностей того, чья борода ещё не поседела, и что имеющий вход в женские покои подвержен всяческим подозрением, от коих могут избавить только преклонные годы.

— Это — все, чем опасно для меня звание придворного врача, о почтенные? спросил Салах-эд-Дин.

И оказалось, что других возражений против предложения царя ни у кого нет.

Тогда Салах-эд-Дин подумал, и решился, и сказал себе:

— О раб Аллаха, нет у тебя иного пути в свое отечество и к своим близким, чем звание придворного врача!

И он пришел к царю, и поцеловал землю между его рук, и выразил согласие служить ему, и перебрался во дворец, и прожил там несколько лет, врачуя царя и его приближенных, заводя знакомства среди знати и собирая деньги для возвращения домой. И царь настолько доверился ему, что, несмотря на его молодость, он имел доступ в женские покои, и женщины царя беседовали с ним из-за занавески, и протягивали ему руки, а он по цвету ногтей и виду пальцев определял болезнь и назначал лечение.

А у того царя было двое сыновей: один, старший, от черной женщины, его любимицы, и другой, младший, от жены царя. И все гадали, кому царь, а он был уже в преклонных годах, оставит престол и свое царство, ибо старший уже показал себя отважным воином, и это был муж войны, несравненный по храбрости и незаменимый по доблести, яростный лев на поле брани и могучий поток на ристалище щедрости. И о нем говорили, что перед молнией его меча луна укрывается за тучами. А младший был ещё ребенком и жил в хариме вместе со своей матерью, благороднорожденной супругой царя по имени Хайят-ан-Нуфус, и она была мягкого нрава, воистину услада для души царя. Любимица же царя, по имени Кадыб-аль-Бан, была строптивого нрава.

И в один из дней Салах-эд-Дина призвали к жене царя, и евнухи приведи его, и она встретила его стонами и жалобами. И Салах-эд-Дин попросил, чтобы она протянула к нему из-за занавески руку, и царица исполнила это, но рука её выглядела, как рука здорового человека, и цвет ногтей не изменился. А царица между тем взывала к Аллаху и жаловалась на боль в животе, и кричала, что утроба её не принимает больше пищи.

Но Салах-эд-Дин не смог определить причину её болезни, и не стал признаваться в этом, а сказал, что ему нужно посоветоваться с другими врачами. И он ушел, а по хариму пошел слух, что молодой врач оказался бессилен, и это вызвало великое беспокойство.

Салах-эд-Дин пришел в свои покои, и просмотрел все свои книги, но ничего в них не нашел. И тут к нему вдруг приходит евнух и зовет его тайно посетить покои любимицы царя и матери его старшего сына, Кадыб-аль-Бан!

Салах-эд-Дин последовал за евнухом, и тот привел его к Кадыб-аль-Бан. А эта женщина все ещё была хороша собой, и среди черных женщин не было ей равных. И она радушно приняла врача, и велела угостить его, и рассказала, что вот уже несколько дней пища кажется ей горькой, и она боится беды для себя, и ей нужно получить от Салах-эд-Дина противоядия.

И молодой врач попросил её в следующий раз, когда пища покажется ей горькой, не выбрасывать её, а оставить, чтобы он мог взять эту пищу и изучить её.

И на следующий день Кадыб-аль-Бан снова призвала его, и дала ему мешок, в котором были пряники с лимоном и сладости из Халеба с начинкой из засахаренного миндаля. А потом он пошел к Хайят-ан-Нуфус, и увидел, что над ней читают молитвы, и она слабым голосом осведомила его, что близка к смерти. И Салах-эд-Дин, не понимая, что с ней происходит, вышел из дворца, и пошел к врачам, и собрал их, и показал им пряники и сладости. Но из всех врачей лишь один по вкусу смог сказать, каким ядом их пропитали.

Тогда Салах-эд-Дин остался с этим врачом, и провел с ним сутки, и они искали в старых книгах средство против этого яда, а потом они сварили противоядие, и Салах-эд-Дин пошел с ним во дворец. И он вызвал евнуха, и тот довел его до покоев Кадыб-аль-Бан, но они сделали это тайно. И вдруг евнуха окликнули, и он отошел к позвавшему, а Салах-эд-Дин сам вошел в комнату Кадыб-аль-Бан, и окликнул её, и никто ему не отозвался. И вдруг он видит — на полу возле занавески лежит труп её любимой невольницы.

Тогда Салах-эд-Дин отдернул занавеску — и оказалось, что Кадыб-аль-Бан лежит на ложе, закатив глаза, и содрогается, и час её смерти близок. И врач бросился к ней, и стал разжимать её зубы, чтобы влить ей в рот противоядие.

Но тут в комнату ворвался некий человек, чье лицо было закрыто концом тюрбана, и бросился на Салах-эд-Дина, и вонзил в него джамбию, распоров ему плечо и грудь, и исчез так же стремительно, как появился.

Салах-эд-Дин рухнул у ложа, и от боли потерял сознание, но очень быстро очнулся и видит — тело царицы исчезло с ложа, и тело невольницы также исчезло. И он испугался, потому что не понял, что бы это могло означать, и пополз, и выбрался из комнаты, и спрятался между стеной и ковром. А в это время евнух, который привел его, вернулся, и не нашел Салах-эд-Дина, и стал шепотом звать его. И тот отозвался, и евнух достал его из-за ковра, и изумился его состоянию, а Салах-эд-Дин коротко известил его о своих обстоятельствах и попросил вынести его из дворца.

Евнух же знал, что Кадыб-аль-Бан опасалась отравления, и испугался за свою жизнь, и понял, что нет для него спасения кроме как вместе с Салах-эд-Дином. И он спрятал врача, и дождался подходящего мига, и вынес его из дворца, а потом они оба укрылись в надежном месте, и послали за одним из старых врачей, человеком верным, надежным, и он тайно посетил их и перевязал рану Салах-эд-Дина.

А когда он пришел сменить повязку через день, то сказал:

— О дитя, знаешь ли ты, что тебя ищут по всему городу? И царь разгневан, и собирается казнить тебя, и скверны твои обстоятельства, клянусь Аллахом!

— Что это значит, о дядюшка? — спросил Салах-эд-Дин. — Не знаешь ли ты, ради Аллаха, чем вызван гнев царя?

— Ты обвиняешься в том, что был подкуплен матерью старшего царевича, Кадыб-аль-Бан, с тем, чтобы извести его жену, Хайят-ан-Нуфус, и младшего царевича, — отвечал старик. — И если бы это удалось, то наследником царя несомненно стал бы сын Кадыб-аль-Бан. Но Хайят-ан-Нуфус поднялась со смертного ложа и поведала, что, когда она лежала без сознания, душа её улетела, и оказалась у райских врат, и ангел Ридван, охранявший их, сказал ей: “Уходи, о женщина, во имя Аллаха, твое время ещё не настало, как не настало время твоей соперницы и придворного врача, с которым она сговорилась!”

— О дядюшка, я ни с кем не сговаривался! — воскликнул Салах-эд-Дин. Клянусь Аллахом, я всего лишь хотел спасти Кадыб-аль-Бан! И тебе это доподлинно известно, потому что ты вместе со мной готовил для неё противоядие! Достаточно посмотреть на тело Кадыб-аль-Бан, чтобы понять она отравлена.

— О дитя, если бы в покоях царской любимицы лежало её тело, все было бы куда проще, — сказал старый врач. — Но его там не нашли, как не нашли нигде её любимую невольницу. И объявлено, что ты сговорился с Кадыб-аль-Бан, и был с ней в связи, и вы увидели неудачу своего злодеяния и бежали вместе! И всадники рыщут теперь по всем дорогам, разыскивая вас обоих, чтобы предать казни.

— Я пойду к царю и расскажу ему всю правду! — решил Салах-эд-Дин.

 О дитя, а кто тебе поверит? — спросил старик. — Мы все предупреждали тебя: будь ты почтенным старцем, обладателем седой бороды, никому бы не пришло в голову представлять это дело так, будто Кадыб-аль-Бан сделала тебя своим любимцем. Но невольницы донесли царю, что она дважды призывала тебя и уединялась с тобой на долгое время. Есть ли теперь для тебя оправдание?

И Салах-эд-Дин понял, что он не сумеет оправдаться перед царем, потому что тела отравленных женщин похищены, и лишь чудо помогло ему спастись.

И он посидел некоторое время в раздумье, сжимая руками голову, и вдруг расхохотался громким смехом. И старый врач испугался и спросил его:

— Что ты — бесноватый, или твой разум поражен?

— Нет, о дядюшка! — отвечал Салах-эд-Дин. — Вот уже второй раз в жизни я теряю все, чем обладал, и остается у меня лишь мое тело и моя голова! Но когда человек по воле Аллаха утратил все свое имущество, это означает, что настала для него пора приобретать иное имущество! Когда терять больше нечего, о дядюшка, остается лишь приобретать. Вот какую мысль вложил в мою голову Аллах, и поэтому я рассмеялся.

— Что же ты намерен делать, ради Аллаха? — осведомился старик.

— Я намерен тайно покинуть город вместе с евнухом, который может пострадать из-за меня, и укрыться среди бедуинов, шейхи которых знают меня, и сделаться подобным бедуину...

— Что ты там кричишь, о Ясмин?

Солнце уже коснулось крыш?

О Аллах, как быстро несется время!

Дай мне, ради Аллаха, платок, чтобы завернуть книгу. Наверно, я так никогда не узнаю, чем завершились приключения царевича Салах-эд-Дина. Не кричи так, о Ясмин, я уже встал с подстилки, я уже иду, я уже ушел!

* * *

— Но раз ты дочь эмира франков, то нет для тебя пути к спасению, сказала, подумав, Джейран. — Где ты, а где Афранджи, о Абриза? Франки напали на нас, и твой отец не имеет в наших землях власти.

— Когда мы приплыли сюда с паломниками, войны здесь ещё не было, она была совсем в других местах, — отвечала Абриза. — И мне вовсе не к нему нужно послать гонца, о девушка! Я не знаю, оставила ли в живых эта ведьма Фатима хоть кого-либо из тех, с кем вместе я жила, но если уцелел черный раб Рейхан, то он-то мне и нужен! Ведь я покинула своего отца и близких лишь потому, что они хотели запереть меня в монастыре, о девушка! И если ты выберешься отсюда, и найдешь Рейхана, и передашь ему от меня известие, то твоя награда будет очень велика!

— Говори, что я должна передать ему, о Абриза, и если мне удастся живой выбраться отсюда, я найду Рейхана! — пообещала взволнованная Джейран.

— Скажи ему, о девушка, так: Абриза снова пала жертвой своей проклятой красоты! Из-за её красоты Абризу похитили и держат в заточении, заставляя ублажать каких-то мужчин, которых она не желает видеть. И у неё отняли её ребенка, и угрожают ей смертью ребенка, если она не покорится! А с неё достаточно того, что с ней уже было, и пусть Рейхан поторопится, и пошлет гонца к Ади аль-Асваду, и пусть они оба поспешат на помощь! — торопливо говорила Абриза. — А чтобы Рейхан сразу мог пойти по следу, расскажи ему, о девушка, как вышло, что нас обманули. Та банщица из хаммама, которая принесла потерянные мной браслеты, подмешала нам в питье бандж, и она затаилась в доме, и открыла ворота похитителям, и они взяли меня с ребенком, и нас везли сюда в больших корзинах из пальмовых листьев, из тех корзин, которые для надежности прошиты красными нитками... Ты слышишь меня, о девушка?

Джейран ничего не ответила.

Она поняла, кто сидит в заточении у неё над головой.

Девушка не привыкла много думать. Ее приучили исправно выполнять приказания. И она оказалась способной и прилежной ученицей, когда осваивала ремесло банщицы. Теперь же пришлось задуматься и свести воедино в узел много разных ниточек. А для непривычного человека держать в голове одновременно несколько соображений, противоречащих друг другу, — великая морока.

Если черный раб Рейхан жив, то первым делом он в поисках своей госпожи отправился бы в хаммам, где спросил о банщице, которую отправили отнести браслеты. И хозяин известил бы его, что хорошо обученная невольница по имени Джейран ушла с браслетами и пропала. А бывали случаи, когда женщин сманивали, предлагая им за всякие непотребства немалые деньги и свободу.

Если бы хозяин хаммама знал, что девушка влюблена в него! Он бы понял, что Джейран попала в беду. Ибо кто из любящих соглашается покинуть любимого, и лишить себя его близости, и предпочесть что-либо иное? Но Джейран тщательно скрывала свою тайну от хозяина. Она даже была уверена, что её товарки ни о чем не догадываются. Но, как растолковала Фатиме Наджия, это были известно всему женскому населению хаммама.

Итак, если Джейран явится в город и придет в хаммам — то никто и слушать не станет её оправданий. Ведь она исчезла в тот самый вечер, когда невольница Фатимы опоила банджем Абризу. А Рейхан не видел лица мнимой банщицы, в лучшем случае он бы опознал изар... Но ведь Фатима уговорила Джейран принять в подарок другой изар, красивый! А старый оставили в брошенном доме вместо со всяким хламом.

Выходит, если Рейхан жив, девушке лучше держаться подальше от хаммама. Но если он погиб? Тогда и вовсе не следует ей возвращаться в город, где не найдется человека, способного спасти Абризу?

О том, что на её отчаянную просьбу можно ответить обычнейшим отказом, Джейран даже не подумала. Абриза оказалась в заточении по её вине — и Джейран, простая душа, сразу поняла, каков в этом деле её долг. Тем более, что она и без Абризы помышляла о побеге.

— Где ты, о девушка? — растерянно спросила сверху Абриза. — Ты ушла? Не уходи, ради Всевышнего, или ради Аллаха, или ради священного огня, если ты веруешь в огонь!

—  Я здесь, о Абриза, — отвечала Джейран. — А если Рейхан погиб? Кто ещё может спасти тебя?

— Есть один человек, но найти его будет очень трудно, — сказала Абриза. Мы уже давно не имели от него вестей. Он — из сыновей арабов, и его отец — повелитель Хиры. А где эта Хира — я не знаю. Зовут его Ади аль-Асвад, и среди арабов он идет за пятьсот всадников! Если бы я могла написать к нему! Но у меня нет ни калама, ни клочка бумаги. Постой! Я знаю, какой знак ему нужен! Не можешь ли ты немного расширить щель, о девушка?

— Если поможет Аллах, — и Джейран принялась ковырять своим черепком.

Неизвестно, действительно ли ей удалось увеличить щель, или же Абриза, со своей стороны, чем-то расширила её, но вдруг черепок стукнул о что-то твердое и неожиданное. В глубине щели возник блеск, что-то там затрещало, зашевелилось, и к Джейран протиснулся плоский золотой крест, а за ним выпала и цепочка.

Поймав крест, Джейран испугалась. Это был знак христиан, как и плетеный широкий пояс — зуннар, и мало того, что правоверной мусульманке было неприлично брать его в руки, — он ещё мог накликать на её голову неслыханные бедствия. Первым её желанием было отшвырнуть крест подальше, во мрак. Но другого знака Абриза бы ей дать не смогла — и приходилось думать ещё и о том, где и как спрятать на теле это опасное сокровище.

— Это все, что у меня осталось, — сказала сверху Абриза. — Только Ади, Рейхан и ещё старуха знали, что я христианка. Когда я шла в хаммам, то крест оставляла дома. Ади видел его на мне, он его непременно узнает! И Рейхан его узнает. Если ты покажешь Рейхану крест, он пойдет за тобой туда, куда ты поведешь его.

Джейран вздохнула. Если она впридачу ко всему покажет Рейхану дорогой золотой крест, снятый с шеи христианской женщины, тот сразу поймет, что его госпожа убита, и тогда добра не жди...

— Беги!.. — вдруг прошептала Абриза.

Это могло означать лишь одно — к ней в темницу кто-то пожаловал.

Джейран окаменела, чтобы не произвести никакого случайного звука. Ей только того недоставало, чтобы рабы Фатимы обнаружили её на этой лестнице.

Выждав немалое время, она спустилась и взяла светильник.

Крест все ещё был у неё в руке. Джейран опять задумалась, куда бы его приспособить. Вешать этот предмет на шею она совершенно не желала. Если обмотать цепочку вокруг кисти, то крест будет болтаться за пределами рукава и его наверняка заметит кто-то из гурий. Еще можно было привязать его к поясу, которым схвачена нижняя рубаха Джейран. Но тогда бы он опять-таки оказался слишком близко к телу.

Словом, путешествие в далекую Хиру показалось в тот миг Джейран более простой вещью, чем поиски места для креста.

Вернувшись в хаммам, она немедленно стала собираться в дорогу. И прежде всего увязала в узел те два платья, голубое и черное с золотым шитьем, которые были у неё кроме шелкового, оранжево-шафранного.

Когда Джейран обживала свой хаммам, вещи появлялись ночью, и было их немало, и она складывала их в углу комнаты, не слишком внимательно разглядывая. Теперь же она разворошила свое имущество — и поняла, что немногие наряды годятся для долгого пути. Самое же скверное — среди вещей не нашлось изара.

Джейран сунула в узел и всю обувь, зная, что на каменистых тропах наверняка истреплет по паре в день.

Оставалось лишь запастись едой. Еду она обычно находила утром на эйване. Это было не то продовольствие, которое следует брать в дорогу, и все же выбирать не приходилось. В раю, устроенном Фатимой, никто не ел вяленого мяса или ячменного савика. Джейран с ужасом подумала, что ей могут опять принести тыкву с начинкой, нежный пилав, полужидкую харису, которые сами по себе вкусны безумно, да только нет у неё сосуда, в котором можно было бы их нести.

Положившись на милость Аллаха и попросив у него такой еды, какую можно завернуть в сложенное покрывало из хаммама, Джейран решила в последний раз навести там порядок, а заодно и прихватить бутылочку из темного стекла, в которой было ароматное масло. Если её как следует выполоскать с песком и обвязать веревкой по горлышку, то можно будет взять с собой хоть немного воды — ведь в этом проклятом раю не найти ни кувшина, ни бурдюка!

Джейран отыскала бутылку, но всей её злости не хватило на то, чтобы выплеснуть дорогое масло в кусты. И ещё немалое время ушло на поиски другого сосуда и на аккуратное переливание.

Наконец Джейран отыскала веревку, сделала для бутылки оплетку, наполнила её свежей водой и подвесила к поясу, чтобы понять, не будет ли это изобретение мешать при ходьбе. И тут страшная мысль посетила её, но она, сперва невольно схватившись за голову, потом этой мысли обрадовалась. И возблагодарила Аллаха за то, что так вовремя вспомнила о принадлежавшем Фатиме кувшине и его рабе, Маймуне ибн Дамдаме.

А ведь она могла вспомнить несколько часов спустя, уже пробираясь по горным тропам, когда возвращение было бы невозможно. Или раб кувшина сам напомнил бы о себе, слетев на неё с ночных небес, ухватив в когти и притащив назад, в рай, к проклятой Фатиме.

Оставив узел с вещами в кустах возле эйвана, Джейран побежала, пригибаясь, через райскую долину, старательно обходя те полянки, где плечистые праведники, подозрительно часто сменявшиеся, пели песни и наслаждались с гуриями.

В доме Фатимы было тихо.

Джейран прокралась с эйвана в комнату — и поняла, что хозяйка где-то поблизости. На столике было блюдо с кебабом из утки — этот запах Джейран ни с чем бы не спутала! — и прикосновение пальца свидетельствовало, что кебаб ещё совсем горячий. Что-то заставило Фатиму прервать ужин.

Рядом, на полу, стояла открытая шкатулка из черного дерева, а в ней на шелковой подушечке лежал нож странного вида — его серая стальная рукоятка была куда длиннее округлого лезвия. Джейран пожала плечами — воистину, это было самое бесполезное в мире оружие, которым не зарезать и цыпленка.

Конечно же, зная, что самозванная дочь пророка где-то поблизости, к кувшину не следовало прикасаться. Тем более, что Джейран ещё не обдумала пути для бегства. Но ей пришел на ум вполне разумный вопрос: каков вес этого проклятого кувшина? И сможет ли она длительное время тащить его с собой?

Джейран с опаской взяла обеими руками загадочный кувшин. Он весил около трех ритлей — немного для сосуда, заключающего в себе джинна. А, может, уже не заключающего — мало ли как распорядилась Фатима рабом кувшина? Помнится, она грозила, что закроет для него Врата огня. Значило ли это, что она собралась убить Маймуна ибн Дамдама? Или же джинны умирают как-то иначе? Ведь всем известно, что Аллах дозволил им летать лишь по ночам, и если они поднимаются слишком высоко и подслушивают разговоры ангелов, или же если замешкаются до рассвета, ангелы поражают их огненными стрелами.

Джейран, совсем освоившись с кувшином, легонько встряхнула его, прислушиваясь. Ничего внутри не загремело и не всплеснуло. Очевидно, материя, из которой Аллах сотворил джиннов, была не твердой и не жидкой. Однако же и огнем она не была — кувшин оказался даже не теплый, а вполне прохладный. Словом, Джейран поняла, что сможет нести его без особых затруднений.

Тут в комнате что-то коротко взвыло отвратительным голосом и протяжно загудело.

Звук исходил из поставленного дыбом бронзового сундука, а точнее — из трубы, которую прижимал к губам искусно выкованный трубач, стоявший на том сундуке.

На передней стенке была накладка из дерева с полосой цифр и прорезью, по которой перемещалась изогнутая стрелка. Не будь Джейран так взволнована, она бы узнала эту причудливую вещь — ведь доводилось же ей видеть в своих странствиях обычные водяные часы, которые и не могли быть меньше здоровенного сундука, чтобы их не пополнять водой каждые два часа. Что же касается трубача, то и тут Джейран, подумав, сообразила бы, что он просто в заранее намеченный срок подает сигнал своим хозяевам, и ничего больше.

Но она, собираясь похитить кувшин, содержащий пленного джинна, и от прочих предметов в комнате ждала волшебства, сопряженного с неприятностями.

Воющего бронзового трубача она увидела, лишь стремительно обернувшись на шум. Вид у него был устрашающий — и Джейран, прижав к груди кувшин, как будто в нем было её спасение, кинулась наутек.

Она не заметила, как пересекла эйван, сбежала по ступенькам, а дальше, казалось, её подхватил ветер — так легко она понеслась вниз по склону, минуя цветники и беседки.

Опомнилась Джейран уже в глубине долины, когда чуть не свалилась в ручей. Пыхтя так, что не было никакой возможности вслух призвать имя Аллаха, она стала озираться, а кувшин все ещё держала прижатым к груди. И тут из резной беседки, у подножия которой она оказалась, раздалась песня, и человеку, который вздумал запеть, не мешало бы поучиться мастерству у ишака!

Джейран была так перепугана, что на бесстыдство этой песни внимания уже не обратила, услышала же она из беседки вот что:

...И поднял рубаху ей, и фардж её обнажил,

И вижу, что тесен он, как нрав мой и мой надел.

И дал половину я, она же — вздохнула лишь.

Спросил я — о чем? Она в ответ — об оставшемся!

Стоило подвыпившему певцу, которого Аллах лишил голоса и слуха, умолкнуть, как сверху раздался какой-то шум, и если верить ушам, то шел он из дома Фатимы.

Возможно, там обнаружили пропажу кувшина.

Разумеется, Джейран могла бросить его в ручей и убежать в хаммам. Но если бы невольники Фатимы его отыскали, то хозяйка никогда больше не оставила бы его стоять на видном месте. Так что расставаться с кувшином Джейран не могла.

И побег, который представлялся ей делом отдаленным, стал необходимостью ближайшего часа.

Уже давно Джейран собиралась выяснить, куда вытекает вся грязная вода, которой от мытья гурий образуется немало. Она достаточно хорошо знала устройство хаммама и догадывалась, где расположена широкая труба для стока воды. И вот настал час, когда труба стала её единственным спасением. Ибо на тропе, ведущей вверх по склону, её заметили бы сразу же, и нет лучшей цели для стрелы, летящей из лука, чем шелковое шафраново-апельсиновое платье среди зеленых кустов или серых камней.

Джейран по простодушию своему не сообразила, что взять кувшин из пустой комнаты мог кто угодно из оставленных без присмотра полупьяных праведников — ибо не написано же на нем “Здесь содержится джинн”! Заглянув в обиталище Фатимы в поисках вина, праведники бы с радостью прихватили такую находку. И Фатима прежде всего возложит вину за пропажу на них, а в последнюю очередь вспомнит о банщице.

Но Джейран, поскольку именно она утащила кувшин, была свято уверена, что погоня устремится по её следам.

Она подбежала к своему эйвану, подхватила узел, зажгла светильник и, неся его в левой руке, а кувшин с узлом в правой, вошла в хаммам. Там она прихватила сырые покрывала, ещё сохнущие вдоль не утративших тепла стен.

Уже не было речи о том, чтобы вычерпывать воду из квадратного бассейна. Джейран погрузила туда руки до плеч и нашла заслонку, которая удерживала воду. Заслонка плотно примыкала к стенкам трубы, так что девушке пришлось потрудиться, прежде чем вода с ворчанием и бульканьем ушла вниз, обнажив дно.

К счастью, она припрятала черепки, служившие ей клиньями при открывании люка.

На сей раз Джейран, спустившись по ступеням, закрыла за собой люк и пошла по направлению к топке. Ей предстояло проникнуть в подпол, куда из печи поступал горячий воздух и дым, чтобы по трубам, выложенным из кирпича, пройти вдоль стен хаммама, согрев их. Затем ей следовало ползти между невысоких закопченных столбиков, поддерживавших низкий потолок этого помещения, пока не удастся найти место стока грязной воды. Обычно она по нескольким узким трубам-кубурам устремлялась к одной широкой. Широкая труба, по соображениям Джейран, должна была быть наклонной и скользкой от зеленой глины для мытья, которую здесь предпочитали муке из волчьих бобов. Спуститься по трубе она предполагала при помощи покрывал.

Джейран ползла вдоль рядов теплых столбиков, и, благодарение Аллаху, постоянно останавливалась, чтобы прислушаться. Именно потому она и уловила приглушенные мужские голоса.

Кто-то пробирался к той же трубе, и не мог же этот враг Аллаха беседовать сам с собой! Разумеется, бывают случаи, когда правоверный говорит вслух наедине, но тогда он читает положенные молитвы. То же, что услышала Джейран, сошло бы разве что за молитву шайтану, ибо именно он поминался чаще всего.

Девушка с перепугу погасила светильник и правильно сделала.

Вскоре стало ясно, что к трубе пробираются двое, и они не ползут, а просто идут, пригнувшись и волоча за собой нечто тяжелое.

— О отродье шайтана! — вполне внятно произнес тот, что шел, пятясь, первым. — Долго ли продлится это бедствие? Мы служим самому шайтану, о Ибрахим!

— Молчи, о несчастный! — прервал второй человек. — Разве ты не видишь, что бывает с теми, кто слишком много пытается узнать? Тащи свою ношу и молчи, ради Аллаха!

Они проволокли ношу ещё немного, и Джейран, лежащая между столбиками, увидела слабый свет. Очевидно, в подпол вел ещё какой-то низкий коридор, и этот коридор был освещен факелом.

— Доколе нам страдать от зарослей колючек в полях невзгод? — в отчаянии вопросил первый. — Чем мы с тобой прогневали Аллаха?

— Когда Аллах желает людям добра, он ставит над ними лучших и посылает дождь вовремя, а когда он желает им зла, он ставит над ними наихудших и посылает дождь не вовремя, — отвечал второй мужчина. — И ты ещё не понял, чем мы прогневали Аллаха? Нечего было стремиться на поиски скрытого имама! Разве нам плохо жилось в его отсутствие? Нет, нам непременно нужен был прямой потомок пророка из рода Исмаила! И нечего было верить первому же проходимцу, который обещал нам показать его! Клянусь Аллахом, тот, кому мы служим, такой же имам, как мой серый ишак, которого я, да не продлит Аллах мою жизнь, бросил на произвол судьбы!

— Но ведь мы же видели его, о сын греха, нам же показали его, о Ибрахим! И вы видели его именно в том облике, в каком нам был обещан скрытый имам и в каком он должен вернуться к правоверным, — и это был юноша, прекрасный лицом, с пушком на щеках!

— А кто тебе сказал, что это и есть скрытый имам? — резонно осведомился Ибрахим. — То исчадье шайтана в женском образе, то бедствие из бедствий, которое теперь грозит нам смертью за ослушание?

— О Аллах, милостивый, милосердный, за что ты покинул... Слушай! Он же дышит, клянусь Аллахом!

Тут Ибрахим и его товарищ по несчастью замолчали, склонившись над своей ношей.

— Как же быть?.. — раздался растерянный голос, и Джейран не смогла определить, чей же именно. — Ради Аллаха, как же нам с ним теперь быть?

— Если мы оставим его жить, нам не поздоровится, клянусь Каабой... И где мы спрячем его? И как будем его кормить и лечить?

— Нет ли здесь уголка?..

— Нет, здесь нет никакого уголка, о несчастный! Это подпол хаммама, и, когда я топлю печь, горячий дым заполняет его! Нет, начертал калам, как судил Аллах, — он обречен! Тащи же! Он умрет, ничего не ощутив, а вот мы с тобой перед смертью ощутим такое, что позавидуем ему, клянусь Аллахом!

Это произнес Ибрахим.

Две сгорбленные тени шевельнулись, протащили ношу ещё немного и стали пропихивать её в какой-то узкий лаз.

— Эта распутница выбирает самых плечистых... — проворчал некто, и Джейран опять не смогла определить, Ибрагим это был, или же его плаксивый товарищ. — Хороши мы будем, если он застрянет здесь и нам не удастся пропихнуть его в большую трубу...

Невзирая на обстоятельства, Джейран ощутила радость — лаз вел к трубе, и была надежда, что ей удастся выбраться наружу вместе с узлом и кувшином.

Тени затеяли у лаза какую-то странную возню.

— Подопри мне коленями спину, о несчастный! — приказал Ибрагим. — Я же не могу выпихнуть его ногами, не опираясь спиной о что-то крепкое! Держи меня!.. Уф!.. Что за скользкая гадость в этих трубах? Я чуть было не улетел вслед за тем несчастным, помилуй его Аллах...

Джейран подождала, пока эти двое не скрылись достаточно далеко, так что их голоса пропали, и принялась за работу.

В полной темноте она связала между собой покрывала, скрутила их и обвязала конец этого самодельного каната вокруг двух столбиков. Затем она, предвидя на пути немалую грязь, разделась донага и, надев на голову платок, ловко укрутила в него косы и обмотала получившийся жгут вокруг головы. В хаммаме ей приходилось делать подобное каждый женский день.

Свободный конец своего каната она обвязала вокруг поясницы.

Тут сомнение одолело её. Раздеться и спрятать волосы было несложно. Теперь же предстояло дело, требующее силы рук и неустрашимости.

В руках своих Джейран была уверена. Отвагу же взять было негде. До сих пор этого качества от неё никто не требовал.

Девушка призвала имя Аллаха, но мужества прибавилось ровно настолько, чтобы нашарить ногой канавку, на дне которой был слой липкой грязи. И темнота вовсе не способствовала той смелости, которая требовалась для спуска.

— Не возлагает Аллах на душу ничего, кроме возможного для нее! произнесла вдруг Джейран. Эти слова из Корана пришли на ум удивительно кстати. Воистину, если Аллах послал ей испытание в виде Фатимы и её мнимого рая, то он, всеблагой, предусмотрел и бегство через трубу.

По канавке Джейран добралась до лаза и принялась спускаться ногами вперед. В зубах она при этом держала край кушака, привязанного к узлу и горлышку кувшина, чтобы при необходимости потянуть их за собой.

Лаз, а точнее — узкая труба, одна из двух, предназначенных для стока грязной воды, был дугообразный, так что Джейран пришлось немыслимо изогнуться, прежде чем она оказалась в большой трубе. И тут она услышала внизу, оттуда, откуда уже исходил свет, рев и гул.

Вися на покрывалах, девушка не могла повернуться так, чтобы увидеть, куда она спускается. Стенки наклонно устроенной трубы оказались, как она и полагала, грязными и скользкими. Как Джейран ни упиралась в них локтями, спиной и ногами, а закрепиться должным образом не могла, так что вся сила её рук лишь немного замедляла скольжение. И лишь когда её босые ноги ощутили влажную свежесть наружного воздуха и ветер, она исхитрилась и увидела, что гудит там, внизу.

Это был бурный поток, несущийся по узкому ущелью. Только что он уволок тело того несчастного, которого спустили в трубу Ибрахим и его товарищ по бедствиям, а теперь ждал, чтобы Джейран доверчиво отдалась ему, и не одна, а вместе с узлом и кувшином!

Осознав это, девушка поспешно полезла вверх, зажимая свернутое жгутом покрывало между бедер с такой силой, какой не ожидала от себя. Что бы ни ждало её там, наверху, — это было лучше немедленной смерти в потоке.

Выбравшись из широкой прямой трубы и преодолев изогнутую, Джейран ощутила такую усталость, что растянулась прямо на грязном каменном полу. Она с ног до голову была измазана в зеленой глине, и, ползая между столбиками, наверняка перемазалась ещё и в копоти. Но ей было не до умывания.

Путь, на который она так рассчитывала, оказался закрыт.

И, хотя она возблагодарила Аллаха за спасение, в её молитве не чувствовалось искренности. Ей казалось, что всемогущий обманул её ожидания, едва не ввергнув в погибель.

И тут же ей стало стыдно за то, что она усомнилась в Аллахе. Это делать было непристойно в любых обстоятельствах.

— О Аллах, я обещаю тебе трехдневный пост! — прошептала она. — Я никогда не прикоснусь ни к пальмовому вину, ни к вину из фиников, только выведи меня отсюда!

Тут девушка снова услышала голоса. Ибрахим с товарищем возвращались, вновь таща что-то тяжелое. Возможно, именно в этот день Фатима, да покарает Аллах эту самозванку, затеяла большую уборку в своем райском саду и избавлялась от всех, кто чем-либо не угодил ей.

Джейран встала на четвереньки.

У неё не было иного пути к освобождению, кроме того, которым приходят эти двое. Следовало пропустить их мимо себя и проскользнуть в тот низкий коридор.

Но на сей раз большой узел волок лишь один из них двоих, второй же шел впереди со светильником. И, по милости Аллаха, без которой Джейран на сей раз вполне бы обошлась, владелец светильника увидел её в глубине мрака, чумазую и утратившую человеческий облик, выглядывающую из-за столбиков, остановился, словно вкопанный, разинув рот, и задышал подобно вытащенной из воды рыбине.

— Шайтан!.. — без голоса прошептал наконец он.

Джейран, не выпуская из рук конец кушака, к которому все ещё были привязаны узел и кувшин, в ужасе отступила назад. Отступил и владелец светильника, налетев при этом на обремененного ношей товарища. Тот обернулся и вскрикнул.

Джейран не поняла сразу, чем испугала до такой степени этих двоих. Она уразумела другое — там, где они замерли, подобно каменным изваяниям, потолок достаточно высок, чтобы не ползать на четвереньках, а бежать во весь дух, пригибаясь, если только Аллах пошлет гладкий пол, а шайтан не подбросит что-либо скользкое.

Она подняла руку — и убедилась, что потолок уже позволяет встать на корточки и даже выпрямить спину.

Очевидно, поднятая рука зеленого чудовища, подобного пятнистой змее, окончательно перепугала истопника хаммама и его товарища. Обитающий в этом подозрительном раю шайтан мог метнуть в них молнию или что-нибудь похуже. Владелец светильника не нашел ничего лучше, чем кинуться вперед и растянуться у самых ног Джейран вниз лицом, пряча голову в широких рукавах. И этот несчастный коснулся её босой ноги.

Джейран непроизвольно отдернула ногу. Тут владелец светильника, совсем обезумев, попытался схватить её, как если бы собрался молить о пощаде.

Он загородил собой весь проход. Джейран могла или отступить назад, в подпол, где опять пришлось бы опускаться на четвереньки и убегать ползком, или пробежать по распростертому телу.

Она решилась — и, ударив лежащего ногой, ступила ему на спину, потом на зад, и, оставив два зеленых следа босой ступни, угодила прямо в объятия второму мужчине, бросившему свой узел.

Хвала Аллаху, создавшему зеленую глину такой скользкой! Джейран вывернулась и, проскакивая в узкий коридор, дернула кушак. Застрявшие между закопченными столбиками узел с её пожитками и кувшин вылетели, пронеслись над упавшим и ударили в лицо того, кто мгновение назад в беспамятстве пытался удержать девушку.

— Шайтан! — услышала она за спиной. Но не оборачиваться же было на этот истошный вопль. Джейран побежала, пригибаясь и волоча за собой на кушаке узел и кувшин.

Опомнилась она, залетев в помещение, где хранились хворост и сухой верблюжий навоз. Очевидно, райский истопник, как и всякий городской, тоже заслуживал клички “навозника” — в райском хаммаме, как и во всяком городском, другого топлива не использовали.

Отсюда можно было пробраться в хаммам, умыться, развязать узел и продолжать хозяйничать, словно ничего не случилось. А кувшин, немного погодя, сбросить в тот поток, куда Джейран чуть не спустилась по доброй воле. И пусть ищут шайтана, что похитил его! Ибо кто и покусится на кувшин с джинном, как не сам шайтан?

Девушка был настолько перепугана, что желала лишь одного — вернуться в тот миг и час, когда она ещё не начинала увязывать свои платья в узел.

Платья и обувь...

Она вспомнила те стоптанные женские туфли, которые обнаружила под ковром в предбаннике хаммама. Куда же они девались? И куда, ради Аллаха, девалась та, что их истоптала?

Бешеный поток, что унес тело ещё живого человека!

Вот куда делась прежняя банщица.

Джейран поняла это — и её судьба стала ей так же ясна, как если бы она умела читать и узрела запись, сделанную тем самым каламом из поговорки, который начертал, как судил Аллах.

Ей следовало убираться отсюда, и поскорее, и куда угодно, и в любом виде. Ибо если её уже ищут, то возвращение на обжитый эйван подобно смерти.

И та, что умоляла её о спасении, погибнет тоже! А ведь Джейран отважилась на побег, лишь осознавая свою вину перед той женщиной.

А времени, по милости Аллаха, ей отпущено немного. Ведь если Ибрахим позовет кого-нибудь посмелее, чем его товарищ, на охоту за зеленым шайтаном, если они заберутся в подпол со светильниками и факелами, то обнаружат привязанные к столбикам покрывала!..

Джейран задрожала, и сперва ей самой показалось, что это — от страха, а потом она уяснила, что дрожь самого обычного происхождения — от сырости и холода. Ведь она все ещё была вымазана во влажной глине, а соединенные между собой пещеры, вырубленные в скалах много лет назад, изобиловали сквозняками.

Вот и сейчас явственно тянуло по голым ногам.

Ободряя себя молитвой, Джейран повозилась немного в хранилище топлива и обнаружила возле кучки хвороста дыру в стене, наподобие большой норы.

Она не видела в райском саду ни одного верблюда, однако же навоза было предостаточно. Выходит, его доставляли откуда-то снаружи, и ход, по которому его приносили, должен был быть достаточно широким. Не сомневаясь, что обнаружила этот ход, Джейран наощупь нашла засов.

Помещение, где она очутилась, было похоже на широкий круглый колодец. Джейран поняла это, обойдя его по кругу. Под ногами мягко похрустывал, проминаясь, сухой навоз. Очевидно, его сбрасывали откуда-то сверху, и истопник выгребал навоз в свое хранилище.

Вытянувшись и привстав на цыпочки, девушка снова обошла колодец, пытаясь нащупать край верхнего отверстия. Тогда лишь она обнаружила, что сверху свисает веревка. И, по милости Аллаха, веревка эта оказалась толстой и прочной.

Джейран утвердилась в своем мнении, что именно этим путем в райскую долину попадает немало нужных вещей, кроме верблюжьего навоза и хвороста. Ведь их можно опускать сверху без предосторожностей. Веревка же требовалась для того, что может поломаться или разбиться. Стало быть, ей нужно пробираться туда, откуда тянется эта благословенная веревка, и если Аллах опять окажется милостив, это не будет слишком высоко.

Джейран видела, как лазят по стенам с помощью толстых веревок. Ее силы вполне хватило, чтобы добраться до большой дыры в стене, и лишь одно беспокоило девушку — хватит ли длины кушака. Ведь узел и кувшин она оставила внизу, кушак одним концом обвязала вокруг поясницы, и если бы он оказался короток, то узел и кувшин повисли бы, осложняя и без того нелегкое дело.

К счастью, это случилось, когда она уже держалась одной рукой за край дыры.

Джейран попала в узкий, но довольно высокий коридор, как тот, пробираясь по которому, нашла лестницу и люк от темницы Абризы. Теперь, если только никто сразу не догадается пойти со светильником по зеленым следам жуткого шайтана, она в некоторой безопасности. Впрочем, нужно торопиться.

— О Аллах, я откажусь от сладостей, от пастилы, и пряженцев с мускусом, и пряников с лимоном! — прошептала девушка. — И я обещаю тебе десятидневный пост!

Любимые свои плетеные пирожные и сладчайшие “гребешки Зейнаб” она не упомянула, приберегая эту жертву до более скверных обстоятельств.

Коридор, по которому медленно продвигалась в полнейшей темноте Джейран, вскоре влился в другой, более широкий и, как это ни показалось странным, освещенный через узкий пролом наверху. Двигаясь этим коридором, девушка набрела на вырубленную в скале и ведущую вверх лестницу.

Коридор ей доверия не внушал. Здесь несомненно ходили те, кто хозяйничал в райском саду. И она в любой миг могла повстречать человека более отважного, чем тот истопник, и этот человек при свете, пусть и таком слабом, уж никак не принял бы её за шайтана. Лестница показалась ей более безопасной.

Поднявшись, Джейран обнаружила нечто вроде террасы, по которой можно было подобраться к пролому. Обрадовавшись, что наконец-то выберется наружу, она протиснулась в пролом — и обнаружила себя как бы на каменном гребне, удержаться на котором было бы трудновато, разве что сесть на него верхом, как на ишака, потому что остротой своей он был схож именно с ишачьим хребтом. По одну сторону гребня простиралась узкая долина, где расположился мнимый рай, и Джейран поразилась тому, как же он, в сущности, невелик. По другую был не слишком опасный спуск к ещё одной каменной террасе, в полтора рабочих локтя шириной. Уж куда она вела было и вовсе неведомо, но Джейран предпочла её, хотя внизу шумел, несясь по ущелью и таща с собой камни, быстрый поток, тот самый, что унес ещё живое тело... На этой террасе её не разглядели бы из долины — а ведь те, кто служил самозванке Фатиме, наверняка имели луки и стрелы.

Джейран шла, прижимаясь к скале, хотя особой нужды в этом не было, пока терраса и гребень перевала не начали круто подниматься вверх. Спуститься вниз она не могла — там ждал поток. Оставалось продвигаться вверх.

Очевидно, Аллах решил вознаградить девушку за отвагу — она обнаружила хранилище для дождевой воды, снабжавшее какой-то из веселых райских ручейков. Было оно немалым — как и полагается хранилищу, запасов которого должно хватить на все лето. К изумлению своему, Джейран увидела затворы для воды — и это означало, что сюда поднимаются снизу люди, обязанность которых — ухаживать за хранилищем. Судя по всему, эти люди лазили сюда тем же путем, что и Джейран.

Она не стала умываться, беззаботно плещась, потому что сообразила ручей, замутненный зеленой глиной, может выдать её. Намочив подол апельсиново-шафранового платья, Джейран старательно обтерла лицо и тело, а платье накинула на себя, чтобы оно на ветру высохло и глина осыпалась с него.

Выглянув из-за гребня и посмотрев вниз, девушка поняла, что оказалась на самом краю райской долины. Очевидно, теперь она могла, обогнув свой мнимый рай, спуститься по другую его сторону — при условии, что и там не было бешеного потока. Она миновала водохранилище и, повернув, пошла дальше. Каменной террасы там уже не было, и это означало, что невольников Фатимы она в этой местности вряд ли встретит.

Вскоре дорогу ей преградил утес, обойти который Джейран никак не могла. Она легла на камни, чтобы проползти, — и тут оказалось, что в дюжине локтей под ней есть ещё одна терраса. Вот только стена, которую следовало преодолеть, чтобы добраться до нее, была отвесной.

Джейран со вздохом развязала узел и достала два нарядных платья, голубое и черное с золотым шитьем. Обоих ей было до слез жалко. Но то шелковое, нежное и тонкое, что было на ней, могло не выдержать веса.

Девушка попыталась завязать скользящий узел, чтобы потом, оказавшись внизу и дернув, вернуть себе свои платья. Но тут милость Аллаха оставила её — уже внизу обнаружилось, что платья, связанные подолами, не желают отцепляться от того камня, который удерживал Джейран во время спуска.

Это было плохо и по другой причине — те, кто, идя по следу зеленого шайтана, случайно заберутся туда, обнаружат ещё одну улику, и станет ясно, что шайтаном была беглая банщица.

Джейран взяла совсем отощавший узелок, обхватила кувшин и заспешила прочь, подальше от своих ненаглядных платьев.

В этом бедствии её утешало лишь одно — она не потеряла кувшина, и её преследователи не смогут послать по её следу джинна Маймуна ибн Дамдама.

А между тем начинало быстро темнеть...

Следовало поскорее найти место для ночлега.

Терраса привела девушку ко входу в пещеру. Входом этим она завершалась, так что волей-неволей приходилось, положившись на милость Аллаха, входить и двигаться наугад.

Подъем в пещеру оказался крутым, а сама она — подозрительно маленькой. Причем Джейран в устройстве входа опознала человеческую руку — несколько больших камней прикрывали его так, что снизу о нем было и не догадаться. Очевидно, где-то в глубине пещерки имелся вход в другое помещение. И это оказалась узкая трещина, откуда исходил дурной запах. Джейран понюхала и поняла, что это такое. Такую гнусную вонь мог произвести лишь тысячелетний слой помета летучих мышей.

Джейран поскорее выбралась на свежий воздух.

Вряд ли летучие мыши нагромоздили камни, чтобы скрыть путь в свое убежище. А если здесь хозяйничали люди — то наверняка найдется какой-либо спуск вниз. Ведь по каменной террасе сюда можно было попасть лишь сверху...

Тут Джейран едва удержалась от искушения дать себе порядочную оплеуху. То, что сама она попала на этот путь сверху, ещё не означало, что он и впрямь ведет именно оттуда. Ведь она, спустившись по платьям, повернула наугад, она пошла по террасе направо, а с тем же успехом могла пойти и налево.

Джейран вернулась туда, где все ещё висели платья.

— Пусть это будет наибольшим из того, чего лишит меня Аллах! — сказала она, глядя на них все же с сожалением, и пошла в противоположную сторону, высматривая внизу следы выветренных временем тропинок.

И с другой стороны терраса оборвалась у входа в пещеру, причем был он расположен на высоте человеческого роста.

Вряд ли обитатели этих двух пещер, соединенных террасой, только тем и занимались, что странствовали из одной в другую. Хоть одна из них имела выход туда, где можно было найти дорогу, ведущую к селениям.

Джейран на всякий случай запустила в отверстие камнем, а сама спряталась за выступом стены. Никто не выскочил и не вылетел — так что можно было, призвав имя Аллаха, карабкаться вверх.

Попав вовнутрь, Джейран поняла, что идет верным путем. В пещере становилось с каждым мгновением все темнее, но она увидела, что здесь несомненно жили люди. Джейран, к изумлению своему, успела обнаружить искусственный водоем, продолговатый, шириной локтя в три, длиной локтей в десять. Дождевая вода поступала туда через вертикальный сток с приспособлением для предварительного отстоя. И можно было не только напиться, но и заново наполнить бутылку, потому что вода в ней приобрела не только аромат дорогого масла, но и неприятный привкус.

Здесь Джейран и решила провести ночь — ибо ничего более подходящего она уже не нашла бы. А водоем все же обещал и питье, и утреннее омовение.

Усердно прочитав вечернюю молитву, Джейран завернулась в последнее из покрывал, взятых в хаммаме, улеглась поудобнее и, устав от блужданий по горному склону, заснула.

Проснулась девушка, как и следовало ожидать, от неловкого положения тела и от холода. В отверстие, через которое она сюда забралась, уже пробивался свет. И при свете этом прямо у себя над головой Джейран увидела дырку в стене, как раз такую, чтобы протиснулся её кулак. Такая дырка могла быть только входом в змеиное логово. Джейран отшатнулась от неё — и почувствовала, что тело плохо её слушается.

Она порядком закоченела в пещере, и не было у неё иного способа согреться, кроме растирания своих рук и ног.

Путь, которым она попала сюда, был безнадежен. Следовало поискать каких-то ходов в глубине пещеры.

И Джейран действительно узким лазом протиснулась в другую пещеру. Потолок её обвалился много лет назад, и весь пол её был усыпан камнями, в том числе и неподъемными глыбами. Вверху сквозило рассветное небо..

Джейран пошла вдоль стены, опасаясь нового обвала и радуясь тому, что пол там, где нет камней, утрамбован. Рука её провалилась в пустоту ниши. Но пальцы уткнулись в некое плетение. Пошарив, Джейран ухватилась за ручку и вытащила корзину.

Эта корзина, битком набитая вещами, была, казалось, сплетена совсем недавно. И лишь её содержимое наводило на мысли о давних временах, когда ещё не пришел пророк и люди верили в идолов. Там были сосуды для масла, какие Джейран видела всего раз в жизни, и старинные лампы, и железные   серпы, и даже старые сандалии необычного вида, не подбитые гвоздями, а прошитые толстыми нитками.

Сандалии мало того, что оказались прочными, так ещё и пришлись Джейран впору. И они были куда удобнее для хождения по камням, чем её городские вышитые туфли из сафьяна.

Аллах верно направил её причудливый путь — здесь много лет назад, ещё до обвала, скрывались люди, и они каким-то образом попадали сюда, и не через пещеру летучих мышей же они забирались в свое обиталище!

Джейран довольно быстро обнаружила то отверстие, через которое можно было выбраться наружу. Но две немалые глыбы загородили его, и одна легла поверх другой, так что протиснуться было невозможно.

Джейран постояла, подумала, вспомнила этих двух врагов Аллаха, Ибрахима и его товарища, спихивавших тело в трубу-кабур, — и принялась за дело.

Она стала стаскивать со всей пещеры небольшие камни, укладывая их так, чтобы между стеной и глыбами оказалось расстояние, равное длине её вытянутой руки. Когда выложенный ею каменный топчан достиг высоты её груди, она оборудовала там седалище и плоскую спинку, о которую могла бы опереться.

Сев и подтянув колени к груди, девушка уперлась ногами в глыбу, призвала имя Аллаха и стала понемногу, все увеличивая силу, жать на неё пятками. Наконец глыба, не слишком устойчиво лежащая, поползла и рухнула. Открылся просвет, через который можно было проползти. Но когда Джейран выглянула, то оказалось, что под входом в пещеру — крутой откос, настолько крутой, что она не удержалась бы там на ногах.

Вряд ли те, что оставили тут свою корзину, лазили вверх и вниз по откосу. Возможно, сбоку к отверстию вела тропинка, но Джейран из-за глыбы не видела её и, вылезая, могла до неё не дотянуться.

Она опять пошла собирать камни, но обнаружила, что самые маленькие уже использовала для своего топчана. Пришлось разобрать его — и тут уж в ход Джейран пустила всю свою сообразительность. Когда она спихивала верхнюю глыбу, её союзницей была стена. Теперь же ей приходилось выкладывать каменное сидение, не имея опоры для спины. Вся надежда была на общую тяжесть камней. Если она окажется больше тяжести глыбы, то Джейран, с помощью Аллаха, удастся избавиться от этого препятствия.

О том, что глыба может оказаться не под силу её крепким ногам, Джейран старалась не думать.

Она опять уселась, опять подтянула колени к груди, опять стала медленно и понемногу выпрямлять ноги, отжимая от себя непокорный камень. В какой-то миг ей показалось, что силы её внезапно иссякли. И тут же внезапная злость заставила её напрячь спину до судороги.

Глыба поползла, покачнулась на пороге пещеры — и с грохотом низринулась вниз, поднимая пыльный след.

Путь был открыт!

Джейран немного посидела на полу, тяжело дыша, потом неторопливо встала, взяла кувшин с узелком и ступила на порог.

Действительно, к отверстию подходила боковая тропинка, и спуск был опасен только в самом начале, а дальше росли кусты, за которые можно было хвататься, и вдали виднелась ведущая к горам дорога, и по ней можно было добраться до придорожного хана, или до оазиса, или до колодца, где останавливаются караваны!

Джейран быстро спустилась к кустам, чуть не попав при этом в неглубокую расселину. Сев на краю, она стала размышлять, намного ли сократит себе путь, если спрыгнет вниз. И тут она услышала мужской голос.

— Эта распутница заблудилась в пещерах, о аль-Абдар, и нет нам нужды выезжать на дорогу.

— Нас никто не увидит здесь, о дядюшка, — отвечал другой, — а госпожа не стала бы посылать за нами, если бы твердо была уверена, что эта развратница пропадет в пещерах.

— Просто никто не прошел эти пещеры полностью, и не узнал всех их секретов, и не затягивай свои разговоры, о ослиный хвост! Если есть два выхода из долины, то может быть и третий. А когда эта распутница доберется до города и расскажет о том, где она побывала, — ты будешь благодарен палачу, если он всего-навсего повесит тебя! Мы должны найти её, отрубить ей голову — и в этом будет наш отдых от её зла!

* * *

— Мы не видели никаких караванов, возглавляемых женщинами, о господин, сказал мужчина средних лет, которого Джабир аль-Мунзир обнаружил на краю маленького поля, где пшеница, казалось, была при последнем издыхании. Здесь не проходят караванные дороги. Но совсем недавно, когда я только начинал сев, ко мне подъехал человек на хорошем верблюде, сопровождаемый невольниками. И назвался он купцом, торгующим медной утварью. Он искал жену, которую у него, как он сказал, похитили и повезли вон туда. И он тоже расспрашивал о небольшом караване, который принадлежал женщине средних лет.

Земледелец показал рукой в направлении далекой горной гряды.

— Откуда он знал это? — спросил аль-Мунзир.

— А разве я должен был задавать ему вопросы? Он заплатил мне два дирхема за то, чтобы задавать вопросы мне, о господин, а не самому их выслушивать.

Поняв намек, аль-Мунзир достал деньги и, наклонившись с коня, протянул их мужчине.

— Клянусь Аллахом, ты дал мне десять дирхемов! — воскликнул тот.

— Значит, я могу задать тебе впятеро больше вопросов, чем купец, усмехнулся аль-Мунзир.

— Из всех сыновей арабов, что когда-либо садились на коня и подвязывали к ноге копье, ты — наилучший, — убежденно сказал земледелец. — Меня зовут Хасан, и сам я, и моя семья — к твоим услугам, о господин. Как насчет того, чтобы поесть в моем доме?

— Я охотно отдохну и поем в твоем доме, о друг Аллаха, — сказав это, аль-Мунзир соскочил с коня и расправил помявшуюся фарджию. Вежливость не позволяла ему ехать верхом, когда человек, оказавший ему гостеприимство, идет пешком. Равным образом исконная вежливость жителя пустыни не позволила Хасану удивиться цвету лица аль-Мунзира. Этот всадник никак не смахивал на айара или простого разбойника, он был чисто одет на городской лад, говорил на прекраснейшем арабском языке — а до цвета его кожи пусть будет дело тем отцам и матерям, которые захотят или же не захотят отдать за него своих дочерей.

В селении, куда Хасан привел аль-Мунзира, хижины тесно жались одна к другой, как соты в улье, все они были высотой в человеческий рост, обмазаны глиной и кое-как побелены. Окон аль-Мунзир не увидел, но обнаружил нечто забавное — стены были изобретательно изукрашены большими и маленькими лепешками сохнущего на жарком солнце верблюжьего помета. Он же сох на крышах, выложенный в виде зубцов и башенок, так что каждая хижина походила бы на маленький замок, если бы не одно обстоятельство. Хижины соприкасались крышами, и выходило, что одна и та же крыша простирается на полдеревни, покрывая несколько улиц, каждая из которых шириной была в три, а то и в четыре мужских шага.

Селение было построено на берегу чахоточной речушки, по берегам которой лишь и разрослась молодая свежая зелень. А во все стороны от этого оазиса, за маленькими полями, тянулись одни пески и камень, поросшие кое-где серыми метелками, похожими на полынь.

Проходя следом за Хасаном по узкой улочке к его дому, аль-Мунзир слышал за своей спиной встревоженные голоса девушек и женщин. Он расправил прямые плечи и приосанился — пусть поглядят, ибо таких плеч, такой широкой груди и такого узкого стана, а также такого великанского роста они здесь не скоро ещё увидят. Аллах свидетель — во всех своих бедствиях аль-Мунзир сохранил некоторую гордость своим сложением, достойным древних воителей, да и как было не гордиться, раз сам аль-Асвад, будучи ниже на целую голову, им восхищался?

Угощение оказалось самым простым — ячменный савик во всех возможных видах, и в похлебке, и запеченный, а также гороховая похлебка и сухие фрукты. Но пища была вкусной и горячей, за что аль-Мунзир возблагодарил Аллаха.

За едой он не задавал Хасану вопросов, зная, что тот и сам скажет все, что знает, после трапезы. Так и вышло.

— Наши дети ходят собирать верблюжий помет за фарсанг, а то и полтора фарсанга от деревни, — сказал Хасан. — Ты видишь, господин, что мы только его и кладем в очаги, у нас нет здесь дров и хвороста, но, благодарение Аллаху, верблюжьего помета хватает. Там проходят караванные тропы, и дети знают, где бывают стоянки, и обходят колодцы. Но уже несколько лет мои сыновья приносят топливо из одного места, куда мог бы забрести только христианский отшельник, а они выискивают такие углы, куда правоверный без большой нужды не пойдет и не поедет.

— Что же это за место, о Хасан? — спросил аль-Мунзир, не торопя рассказчика, давая ему говорить так, как ему приятнее.

—  Те горы, которые видны с моего поля, о господин, — горы неприступные, и лазить по ним стал бы лишь бесноватый, хотя там, наверно, и есть какие-то тропы. Караванные пути на протяжении целого фарсанга проходят мимо их подножия, и там есть небольшой колодец с каменной бадьей, чтобы поить животных, поэтому дети ходят туда и знают там все окрестности. А добираются дети обычно до Черного ущелья, хотя караваны проходят стороной от него.

— Должно быть, это очень узкое ущелье с высокими стенами, — предположил аль-Мунзир.

— Да, его потому и прозвали Черным. Кроме того, в него невозможно войти, потому что из него вытекает быстрая река с порогами, настолько сильная, что тащит за собой камни и крутит их, как пучки шерсти. У неё нет берегов, о господин, стены ущелья встают прямо из воды, поэтому никто и никогда не поднимался вверх по течению и не рассказал, каковы её истоки. Дети иногда доходят до этой реки и возвращаются обратно с верблюжьим навозом, потому что раз в месяц или даже чаще кто-то устраивает стоянку на берегу реки, у самого входа в ущелье, и разводит костер, и готовит пищу. Зачем это делается — знает лишь Аллах великий. Может быть, караван, который ты ищешь, оставил следы на том берегу?

— А купец, ты говоришь, уехал к тем горам и не вернулся? — переспросил аль-Мунзир.

— Я не хочу сказать ничего дурного, о друг Аллаха, но мы его здесь больше не видели.

— Говорил ли ты ему про стоянку на берегу?

— Нет, но я предупредил его, что в горах стоит крепость горных гулей.

Джабир аль-Мунзир усмехнулся.

— Что делать гулям в таком уединенном месте, о Хасан? — спросил он. — Они ведь злодействуют там, где ходят караваны, и заманивают путников, и пожирают их, и только одно непонятно — как люди потом узнали, что их пропавшие товарищи съедены? Ведь не было случая, чтобы гули вернули родственникам обглоданные кости.

— Не смейся над такими вещами, о господин, — вполне серьезно попросил Хасан. — Во-первых, караваны у подножия гор все же проходят. Во-вторых, гулей видели на вершинах и крутых откосах. И оказалось, что среди них есть и женщины, и мужчины. Я сам раньше думал, что гули — это женщины.

— Как же вы не боитесь пускать туда детей? — удивился Хасан.

— Наших детей они не трогают, о господин. Так что остерегайся, ради Аллаха! Может быть, тот купец тоже повстречался с ними.

— Гули примут меня за своего, о Хасан, — вполне серьезно сообщил аль-Мунзир, а когда Хасан уставился на него в полнейшем ужасе, пояснил: Они решит, что я из племени чернокожих зинджей, а значит, тоже ем людей. И мы поладим.

— А правда, что у людей из племени зинджей ноздри — как отверстия кувшина, и одна губа — как одеяло, а вторая — как башмак? — оценив шутку, спросил Хасан.

— Среди них встречаются уроды с приплюснутыми носами, огромными ноздрями и выпяченными губами, но все они высоки, статны, сильны, и если хозяин, что приобрел таких рабов, не побоится дать им в руки оружие, они будут хорошо драться, о Хасан. И ещё они великолепны в плясках. А теперь возблагодарим Аллаха, и я отправлюсь в путь. Я хочу засветло добраться до ущелья и осмотреть место стоянки.

Наполнив дорожный пищевой мешок сотрапезника, Хасан послал двух из своих шести сыновей показать аль-Мунзиру наилучшую дорогу. Они проводили его целый фарсанг, не забывая высматривать по дороге верблюжий помет, а потом аль-Мунзир дал мальчикам по данику (и для них, чей отец считал сокровищем десять дирхемов, даник был не меньшим сокровищем), а сам поскакал к ущелью.

И прибыл туда Джабир аль-Мунзир вовремя.

Он как раз осматривал место стоянки на берегу шумной речки, соображая, откуда пришли те, кто разводил здесь костер, и куда они ушли. И осмотр аль-Джабир производил, не сходя с коня, потому что собирался сразу же пуститься в дальнейший путь.

Если бы он не задержался на время, достаточное, чтобы произнести короткую молитву, то и не увидел бы, как река выносит из ущелья нечто неожиданное. Чернокожий великан не сразу понял, что мимо него проносится человеческое тело.

Река была быстрая и порожистая, и это тело сильно потрепало и побило выше по течению, а дальнейшая его судьба была и вовсе неприглядна. Аль-Мунзир поскакал вдоль берега, стараясь разглядеть того несчастного. На миг из воды показалось лицо молодого мужчины. Поток сорвал с него почти всю одежду, и аль-Мунзир увидел, что утопленник плечист, статен и достоин лучшей участи.

Видя, что ему не удастся выловить из воды тело, Джабир аль-Мунзир остановил коня и стал размышлять.

— Если бы этот человек был в сапогах и в фарджии, подпоясанной как полагается, вода бы не раздела его, — сказал себе аль-Мунзир. Она бы лишила его тюрбана, и только. Очевидно, когда он свалился в воду, на нем уже было мало одежды. Может быть, его захватили разбойники, и раздели, и он попытался бежать, и свалился в поток? Хасан предупредил меня о гулях, но ничего не сказал о разбойниках и айарах. А ведь за мои десять дирхемов он должен был предупредить меня обо всех опасностях, клянусь Аллахом! Если бы в этих горах жили айары, то прежде всего они бы условились со здешними жителями о покупке пищи и других услугах. Может быть, Хасан, когда толковал про крепость горных гулей, хотел мне дать понять, что незачем соваться в эти места? Однако же он отпустил меня сюда. Мы сидели за одной скатертью и пили вместе — он не станет меня предавать. Значит, айары тут ни при чем, и разбойники — равным образом.

Вспомнив про гулей, аль-Мунзир негромко рассмеялся.

—  Это — не их рук дело! Они бы не стали пускать вниз по течению такого упитанного молодца! А любопытно — написаны ли у гулей по краям скатерти подходящие к случаю стихи?

Он повернул коня и поехал вниз по течению, сопровождая плывущее тело. Вскоре местность сделалась более ровной, и течение потока — спокойным, и аль-Мунзиру удалось, послав коня в воду, удержать утопленника. Вода доходила почти до стремени, и аль-Мунзир мог, нагнувшись с седла, ухватить того человека за руку. Конь, привычный к мертвым телам, не испугался и этого тела. На берегу аль-Мунзир внимательно рассмотрел свою находку.

И он обнаружил то, ради чего преследовал тело, — рану на спине под левой лопаткой. Других повреждений на трупе, нанесенных железом, он не нашел.

— Клянусь Аллахом, этого человека убили подло, не дав ему возможности защитить себя! Если бы он столкнулся с айарами — и те вышли бы против него лицом к лицу. Не может быть, что в том ущелье засел какой-то одинокий мерзавец и трус, убивающий ударом в спину! — сказал себе Джабир. — Тогда мне поневоле жаль того мерзавца — можно просидеть в ущелье целую вечность, ожидая добычи, и мерзавец уподобится тому человеку, что всю жизнь искал дохлого осла, чтобы украсть у него подковы... И воистину странно, что мерзавец не снял с него шаровар...

От самих шаровар, после острых каменных клыков, торчавших посреди потока, мало что осталось, но их стягивал шнурок, украшенный по концам золотыми кистями, вещь достаточно ценная для одинокого грабителя.

Аль-Мунзир не хотел тупить свое оружие о каменистую землю, копая могилу, и сложил склеп из больших камней, поручив Аллаху оберегать тело от диких зверей, пока оно не истлеет.

Потом он неторопливо вернулся к тому месту, где бешеная речка вырывалась из ущелья, узкого и прямого, словно прорубленного тяжким и острым топором неведомого джинна, и устроился ночевать на брошенной стоянке.

Он заснул без страха, зная, что хорошо обученный конь при появлении чужих поднимет тревогу.

Но никто ночью не побеспокоил аль-Мунзира. Очевидно, гули не разглядели сверху, что явилась такая знатная добыча.

— Нужно ли мне переправляться на тот берег? — с большим сомнением спросил себя Джабир аль-Мунзир, совершив утреннюю молитву и поев. — Если будет на то милость Аллаха, я разведаю все необходимое и на этом берегу.

Чернокожий великан всю жизнь считал себя осторожным и предвидящим опасность. Очевидно, по сравнению с аль-Асвадом он таким и был. И, в соответствии с собственной славой, аль-Мунзир подыскал такое место для коня, где люди, решившие навестить стоянку, не сразу бы его увидели. Там же он снял и опрятно сложил фарджию, более того — снял и тюрбан вместе с ермолкой, а голову повязал лоскутом, из тех лоскутов, какие предусмотрительный воин всегда держит в седельной суме на случай раны. И стоило ему труда убрать под эту жалкую повязку свои густые и длинные черные кудри, украшение воина. Снял также аль-Мунзир и верхние шаровары, оставшись в тонких нижних, из дорогого темно-синего шелка, да и те подвязал шнурками над коленями, чтобы они не развевались на ветру и как можно меньше мешали.

Задумался он над тем, снимать ли и нижнюю рубаху, но решил, что это будет уже излишним.

У Джабира не случилось при себе аркана, а лишь конские путы из пальмового лыка, свитого с войлоком. Он обмотал путы вокруг пояса, из оружия оставил при себе только джамбию, и подошел к самому берегу.

Отвесные скалы, образующие ущелье, вырастали, как и говорил Хасан, прямо из воды.

Аль-Мунзир отошел подальше и внимательно рассмотрел горный склон. Был он крут, но для сильного и ловкого человека вполне доступен. В полусотне шагов от берега аль-Мунзир начал свое восхождение, продвигаясь вверх и в сторону шумной речки.

Его замысел оправдался — довольно высоко над буйной водой можно было проникнуть в ущелье и даже идти по узкому каменному карнизу, а не ползти с риском съехать в речку.

Аль-Мунзир углубился в Черное ущелье, которое воистину было черным, потому что свет проникал как бы в щель, и тому, кто был внизу, щель эта казалась довольно узкой. Он продвигался осторожно, не торопясь, поскольку медлительность — от Аллаха, а поспешность — от шайтана, и прошло не меньше дневного часа, прежде чем на противоположном берегу он обнаружил нечто странное.

Это была большая ниша в стене, такой величины, что там разместилось бы двадцать всадников. Человек, стоящий у входа в ущелье, не разглядел бы ее как бы ни старался. Можно было бы предположить, что Аллах или шайтан создали и эту глубокую нишу с черной продолговатой дырой, как бы ведущей в глубь гор, и ровную площадку на высоте трех или более рабочих локтей над водой, создали лишь потому, что им это показалось забавным. Но вот три неожиданные вещи увидел сверху аль-Мунзир, и сразу стало ясно, что здесь хозяйничают люди. Это были большой ворот с намотанным канатом, и остов круглой лодки, плетенный из ивовых прутьев, и сложенные вдоль стены связки соломы. Шкуры, которыми полагается обтягивать подобные лодки, он разглядел потом в глубине на больших распялках.

И аль-Мунзир понял, в чем заключается хитрость.

Ему доводилось видывать на быстрых реках такие лодки, не имеющие ни носа, ни кормы, и это было наиболее безопасно, потому что быстрый поток, как ни поворачивал их, все равно не мог развернуть неудобным для плывущих образом. И они брали немало груза — лодка из бычьих шкур, на дне которой аль - Мунзир мог спать, растянувшись во весь свой немалый рост, и не касаться при этом бортов головой и пятками, легко выдерживала четырех человек.

В простоте и надежности подобных лодок люди убедились уже давно. И научились не только сплавляться на них вниз по течению, но и подниматься вверх по течению, хотя и на малые расстояния. Ворот с намотанным канатом наводил на мысль, что здешние жители знали этот способ.

Аль-Мунзир пристроился на каменном карнизе так, чтобы неудобство не помешало размышлению, и усмехнулся, подумав, что всю жизнь он предупреждал и предостерегал безрассудного Ади аль-Асвада, а теперь сам намерен совершить безрассудство.

И даже более того — он выбирал между двумя возможными безрассудствами.

Он мог, поднявшись ещё выше по течению, спуститься к воде, переплыть бешеный поток и выбраться на площадку, тем более, что канат, намотанный на ворот, свисает чуть ли не до воды. И избрать один из двух путей, равно безумных.

Первый путь был — войти в ту черную дыру, которая наверняка вела через пещеры туда, куда увезли Абризу, в этом аль-Мунзир уже не сомневался. Он не знал, что ждет там его, и под силу ли одному человеку, даже такому могучему, пробиться к пленнице и увести её. Так что этот путь был сомнителен.

А вторым путем было дело, требующее не столько отваги, которой Аллах вволю дал сыновьям арабов, сколько силы. Аль-Мунзир мог попросту угнать кожаное судно. Правда, нелегко было бы в одиночку натянуть на каркас кожи, а потом набить дно соломой, а потом удерживать канат, отпуская его понемногу, а потом выволакивать судно на берег. Обычно этим занимались по меньшей мере три-четыре невольника. А главное — Джабир не знал, где ему взять людей, с которыми он мог бы опять подняться вверх по течению, и войти в пещеры, и пойти на поиски Абризы.

Он был один.

Размышления его свелись к поиску оправданий для первого пути. И, поискав в памяти подходящую цитату из речений пророка, он почему-то прежде всего вспомнил такую: “Молодость — разновидность безумия”.

Аль-Мунзир был в том благословенном возрасте, когда человек может с равным правом сопричислить себя и к юношам, и к зрелым мужам, смотря по обстоятельствам. Того, кому менее сорока лет, считали непригодным для занятия государственных постов, и до этой зрелости Джабиру было очень далеко. Возглавлять же воинов мог и юноша, проявивший соответствующие способности, как это вышло с Ади. Оба они, и аль-Асвад, и аль-Мунзир, шестнадцатилетними впервые участвовали в набеге, а в девятнадцать аль-Асвад стал предводителем немалого войска, и он водил это войско десять лет, и переведался в бою сперва с румами, после них — с тюрками-сельджуками, остановив их на пути приближения к Хире за много фарсангов от города, а затем и с франками.

Все это время Джабир, которого в войске звали не иначе как “брат своего брата”, сопутствовал ему, и многоопытные военачальники подчинялись им обоим, признавая их превосходство во всем, что касается воинских познаний и наук. И когда им привезли труд прославленного Абу Али ибн Сины “Ведение дел, связанных с войском, мамелюками, воинами, их провиантом и взиманием государственных налогов”, то очень скоро они исписали широкие поля сочинения ибн Сины разнообразными примечаниями и более того исправлениями.

Но сейчас аль-Мунзир, известный своей предосторожностью и предусмотрительностью, собирался совершить поступок, достойный мальчика, играющего на краю пропасти, почему память и преподнесла ему подходящие слова пророка.

Спорить с посланцем Аллаха аль-Мунзир, разумеется, не стал. Он молча согласился с тем, что собрался совершить безумие, и вернулся к месту своей стоянки. Там он взял бурдюк, который возил обычно с собой, вылил из него воду, полагая, что на берегу потока недостатка в ней не будет, раздобыл полую тростинку, вставил в бурдюк таким образом, чтобы плотно примотать, на что пошел кусок конских пут из пальмового лыка, свитого с войлоком, и стал надувать его.

Убедившись, что воздух из бурдюка не выходит, Джабир закинул его за плечи и снова приступил к своему опасному подъему. На сей раз он преодолел путь гораздо быстрее, но, поравнявшись с нишей на противоположной стороне ущелья, направился вверх по течению, одновременно при каждой возможности спускаясь все ниже к воде.

Оказавшись на крошечном каменном уступе, так что брызги долетали до его рук, аль-Мунзир бросил в поток прихваченный с умыслом яркий клочок от шаровар убитого. Он оценил скорость, с какой клочок понесся по горной реке, и решил, что забрался достаточно высоко, и, если течение будет сносить его с той же скоростью, он одновременно пересечет поток и поравняется с канатом, свисавшим с ворота.

Плавал аль-Мунзир прекрасно, бурдюк же прихватил, полагая, что это средство поможет ему при необходимости вернуться к месту стоянки. Пробираясь к нише, он оценил торчащие из воды каменные клыки, и здраво рассудил, что пусть лучше первым с ними соприкоснется бурдюк.

Он прыгнул в воду, стараясь сразу лечь набок, и надутый бурдюк не дал ему погрузиться слишком глубоко. Рассчитав угол, под которым продвигаться к нише, аль-Мунзир поплыл, вовсю работая ногами.

Он оказался у каната, ухватился за него — и тут оказалось, что канат, оснащенный веревочными петлями, легко сматывается с ворота. Перебирая по нему руками, аль-Мунзир смотал добрую сотню локтей, не продвинувшись при этом вверх ни на палец.

Сперва он заподозрил происки шайтана, потом проклял свою несообразительность и призвал на помощь Аллаха. И сделал это куда более пылко, чем перед прыжком в воду.

Благодарение Аллаху, канат с петлями оказался как раз такой длины, чтобы хватило до выхода из ущелья. Более длинный был бы ни к чему. Те несколько человек, что поднимали суденышко вверх по течению, вставали у той его оконечности, которая в тот миг служила носом, брали канат на плечи и проходили несколько шагов до той оконечности, что служила кормой. Затем первый, достигший кормы, переходил на нос, брал свободную петлю и становился последним в небольшой веренице. И она шла по палубе, складывая освобождавшийся канат на корме красивыми кольцами, пока судно не приближалось к нише. Причем кольца эти в конце концов сужали пространство, мешая подтаскивать судно к нужному месту.

Аль-Мунзир в конце концов смотал с ворота весь канат, так что он ушел под воду, и ощутил, что может подтянуться и выбраться на площадку. Так он и сделал.

Теперь он мог разглядеть вблизи остов лодки и оценить его величину. В одиночку трудно было бы обтянуть его шкурами. Аль-Мунзир подошел к распялкам и потрогал — шкуры были холодными, но не влажными. Отсутствие верблюжьего помета на стоянке тоже свидетельствовало, что уже несколько дней никто не пробирался этим путем — по крайней мере, в сторону ущелья .

Какое-то время Джабир стоял у входа в пещеру, прислушиваясь. Недаром его прозвали Предостерегающим — осторожность подсказывала ему, что в глубине этой пещеры нет ничего хорошего, кроме опасности.

Но он уже был уверен, что именно этим путем увезли Абризу.

Джабир оставил бурдюк на краю площадки, таким образом, чтобы можно было, схватив его, сразу же прыгнуть в воду. И вступил в полумрак пещеры, держа наготове острую изогнутую джамбию, причем он взял рукоять так, чтобы удар нанести короткий и резкий, почти без замаха, снизу вверх. Таким ударом можно было вспороть все брюхо врагу и вытащить на лезвии его мерзкие кишки!

Сперва довольно широкий ход вел ровно и прямо, затем несколько сузился и начал подниматься вверх, но не круто, из чего аль-Мунзир вывел, что этим путем неизвестные похитители, возможно, доставляли и вьючных животных. Наконец свет, который хоть как-то проникал и ущелья, иссяк, и аль-Мунзир остался в полной темноте.

Он остановился, размышляя.

Сейчас ему не помешал бы факел. Или хотя бы маленький светильник. У факела было то преимущество, что им можно наносить удары и отбиваться. Но ни того, ни другого он раздобыть не мог.

Вдруг в глубине хода послышались голоса.

Аль-Мунзир прижался к стене, держа у бедра джамбию.

Приближалось по меньшей мере трое мужчин, и они несли светильник, и спорили о том, нужно ли им вообще двигаться в этом направлении, или же их госпожа и повелительница от великого беспокойства лишилась рассудка.

Один, судя по голосу, хныкливая плакса, предложил самое разумное.

— О Ибрахим, о Хасиб, а почему бы нам просто не посидеть на берегу потока? — спросил он. — А потом мы на всякий случай обрызгаем кожи водой, и смочим в воде канат, если кто-то вздумает проверить, чем мы тут занимались. Ради Аллаха, не будем ничего предпринимать! Ведь мы имеем дело с шайтаном, подобным пятнистой змее! Где же это видано, чтобы люди ловили шайтана? Пусть его убирается, куда хочет!

— Он прав, о Хасиб, — подтвердил другой голос, ворчливый и суровый. — Мы воистину видели в подземелье шайтана. И он был пятнистый, а пятна на нем — черные и зеленые. И он ростом в семь рабочих локтей...

— В восемь, о Ибрахим, или даже больше, а глаза у него — как большие плошки, и за ним тянулся хвост в пять локтей, окованный железом и очень тяжелый! — поправил тот, кого аль-Мунзир для себя назвал плаксой.

— Как же могло существо в восемь локтей ростом бежать по подземелью, потолок которого не выше пяти локтей? — удивился спутник тех, кто сталкивался с ужасающим шайтаном. — И как вы оба догадались, что его хвост окован железом?

— Этот хвост, которым он размахивал, как дубиной, понаставил нам синяков, о Хасиб, и подбил мне глаз, клянусь Аллахом!

— Что-то неладно с этим вашим шайтаном, о несчастные, — сказал Хасиб. Жаль, что не было там меня с моей дубинкой из китайского железа. Мы бы   посмотрели, что крепче — хвост или дубинка.

По голосу Джабир понял, что из троих этот — самый опасный, ибо он готов выйти с дубинкой против шайтана. Понял он равным образом, что плакса слаб духом, так что без понуждения выдаст все, что знает о похитителях.

И, соразмерив свои силы с силами противника, аль-Мунзир составил план сражения.

Ему нужно было уничтожить тех, кто мог бы оказать сопротивление, завладеть плаксой и допросить его.

Ход был достаточно широк, чтобы двое мужчин шли рядом, а третий — сзади. И аль-Мунзир решил, что сзади непременно пойдет тот, кто не хочет на свою голову никаких дополнительных бедствий, связанных с охотой на шайтана, а желает просто посидеть на берегу потока, и это, скорее всего, будет плакса.

Аль-Мунзир стал неслышно отступать, пока не добрался до того места, где начиналось сужение хода. Он прикинул — получилось, что для схватки имелся необходимый простор, и джамбией можно было наносить удары, а для хорошего замаха дубинкой ход все ещё был тесноват. К тому же, сюда уже пробивался свет.

И он дождался троих со светильником, и бросился на них, выбив светильник, и вспорол брюхо, как собирался, первому, кто оказался перед ним, и тот рухнул с криком.

Двое других отскочили, причем один призвал на помощь Аллаха, а другой проклял шайтана, и по их голосам аль-Мунзир понял, что ошибся и погубил плаксу.

Хасиб, владелец дубинки, имел при себе и ещё одно оружие, уже не китайского, а индийского происхождения, и это был двухвостый кистень с длинной рукоятью и такой же длины цепочками, отягощенными тяжелыми кольцами с заточенными краями.

Отступив, он выхватил из-за спины этот кистень и раскрутил кольца перед собой, так что они стали ему вместо щита. При этом он бросил на произвол судьбы Ибрагима, вооруженного тяжелым широким ножом наподобие кухонных ножей, которыми крошат мясо, чтобы приготовить начинку.

Разумеется, тяжелые кольца на длинных цепочках, к которым следует прибавить ещё и длину рукояти, превосходят джамбию, пусть и в очень сильной и умелой руке. Джабир, уловив особое движение воздуха от вращающихся колец, понял, с каким оружием и с каким противником он имеет дело.

Но увидел он также во мраке и фигуру Ибрахима, жмущегося к стене, чтобы не угодить под индийский кистень, и решительно не знающего, что ему делать с широким, выставленным вперед ножом.

Этот-то нож и привлек внимание Джабира.

Аль-Мунзир принялся отступать, выкрикивая при этом слова на языке, который его противникам явно был неведом. И Джабир вовсе не собирался им втолковывать, что это — детская песенка, которой обучили его и Ади аль-Асвада их чернокожие матери. Она звучала непонятно и устрашающе — вот и все, что ему сейчас требовалось. Противник мог бы принять её за страшное заклинание и обратиться в бегство — хотя на такую удачу аль-Мунзир не рассчитывал.

Он выманил Хасиба на площадку, где было совсем светло, и отступил к связкам соломы, сложенным в стену, достигающую его плеча. Подпустив Хасиба с его кистенем совсем близко, Джабир ухватил одну связку и запустил её Хасибу в лицо, сбив при этом ровное движение носившихся огромной, как бы положенной на бок восьмеркой, колец.

Хасиб, чтобы не гасить их стремительного полета, вскинул руку над головой, заставив кольца описать круг довольно высоко. Но когда он вернул их вниз, оказалось, что Джабир уже переложил джамбию в левую руку, уже проскользнул к Ибрахиму, уже стоит у него за спиной, обхватив его левой рукой, уперев острие джамбии ему в живот, а правой держит его правое запястье, сжимая его так, что Ибрахим орет от ужаса и боли!

Тяжелый нож упал на каменный пол площадки.

Одновременно рядом с ним чиркнули по камню оба кольца кистеня.

Хасиб понимал, что нельзя уступать этот нож чернокожему великану в мокрых шароварах и рубахе, облепивших мощное мускулистое тело. С ножом и с джамбией этот яростный человек мог бы одолеть его, владеющего кистенем и даже дубинкой, хотя здесь хватило бы места для замаха и удара.

Сейчас же Хасиб стоял, чуть нагнувшись вперед, ибо оборонял нож, и был при этом открыт для удара.

Он оттянул на себя кольца, сделал обманное движение рукой, как если бы в ней что-то было, и выпрямился.

— Пощады, ради Аллаха! Прибегаю к Аллаху от шайтана, битого камнями! вопил между тем Ибрахим.

Джабир понимал, что плененный Ибрахим служит ему сейчас не только щитом, но и помехой в добыче ножа.

Он резко оттолкнул пленника и ударил его пяткой в зад. Ибрахим полетел прямо в объятия к размахивающему кистенем Хасибу. Тяжелое кольцо, которое при всем желании не удалось бы удержать, рассекло ему висок, и он рухнул между обоими противниками.

Когда это произошло и Хасиб снова увидел чернокожего, тот был уже с ножом и с джамбией.

Переложив кистень в левую руку, правой он отцепил от пояса свою дубинку из китайского железа.

Такое оружие Джабир видел впервые.

На дубинку были надеты железные кольца, и когда Хасиб взмахнул ею, они грянули, как небесный гром.

Мимо лица Джабира пролетели кольца кистеня, он увернулся — и тут же сбоку, целя ему в ухо, понеслась дубинка. Успев заметить её, аль-Мунзир присел, сделал вперед такой широкий шаг, что от него могли порваться шаровары, будь они чуть поуже, и ударил ножом по цепочкам кистеня, очень близко от рукояти.

Цепочки обвились вокруг тяжелого клинка и с разлету намотались на него в два оборота. Кольца ударили аль-Мунзира по руке и рассекли кожу. Он рванул нож вверх и в сторону — и вырвал из руки Хасиба кистень!

Но тот уже совладал с пролетевшей мимо цели дубинкой.

Теперь Хасиб стоял перед Джабиром, казалось бы, уступая ему — ведь у аль-Мунзира оказалось два клинка, да ещё он стряхнул с широкого ножа индийский кистень, и тот с бряцаньем упал к его ногам.

Но Джабир уже понял, что Аллах послал ему как раз такого поединщика, какой мог бы с ним управиться.

На площадке было довольно света, чтобы разглядеть его лицо и тюрбан, свитый на очень странный лад.

Хасиб был старше Джабира, о чем свидетельствовали морщины и шрам через всю щеку. И, к немалому удивлению аль-Мунзира, его лицо было безбородым. На этом темном лице выделялись слишком яркие для мужчины и как бы вывороченные губы.

Ростом и сложением противник тоже уступал чернокожему великану. Аль-Мунзир бы даже назвал его узкоплечим и узкогрудым. Но с дубинкой он управлялся так, что самому плечистому молодцу впору. И, кроме того, достал из-за пояса нечто странное.

Джабир назвал бы это оружие палкой, длиной всего в локоть, но на каждом её конце были железные острия, как наконечники копья. Хасиб зажал эту палку в левом кулаке, таким образом, что из кулака торчал лишь наконечник, а сама палка легла вдоль предплечья, достигая локтя другим наконечником. Таким образом, она служила ещё и щитом.

Они схватились не на жизнь, а на смерть, рыча, проклиная друг друга, наступая и отступая, и ни один удар по-настоящему не достиг цели — то Хасиб успевал подставить палку, то Джабир уклонялся с ловкостью горного барса.

И в какой-то миг оба, одновременно совершив ошибку, оказались слишком близко друг к другу.

Джабир, понадеявшись на свою силу, схватил Хасиба в охапку, чтобы сжать его что есть мочи и переломать ему ребра. Но Хасиб успел выставить локоть так, что нанес им Джабиру сильный удар по горлу.

И тут только оба заметили, что стоят на самом краю площадки, над кипящей водой.

Они заметили это — но было уже поздно, оба летели вниз, не успевая даже оттолкнуть друг друга, и оба, сплавленные объятием, исчезли под водой...

* * *

— О Аллах, милостивый, милосердный, спаси меня! — без голоса прошептала Джейран. — Для меня будет обязательным трехдневный... нет, десятидневный пост, и чтение молитв, и я откажусь о сладкого, и не буду носить нарядов, и буду подавать нищим милостыню...

Девушка не знала, каким образом всадники переправились через горный хребет, который и козе было бы не одолеть. Да, видимо, им и незачем было переправляться. Мнимый рай поддерживал какую-то связь с блуждающими вокруг него дозорами. Они могли переговариваться дымом от костров, слать голубей, да и обычный свист много значил, особенно если пересвистывались мастера этого дела.

Трое вооруженных луками и стрелами всадников против неё одной, пешей и безоружной, одетой в хоть и изодранное, но все же яркое платье, — это было многовато.

Но сам пророк говорил, что Аллах покровительствует спасающему свою жизнь! Точных слов Джейран, разумеется, не помнила, да и не до преданий ей сейчас было.

— О Аллах, я бы отдала тебе самое дорогое! — продолжала она свои отчаянные и безнадежные обеты. И именно это обещание её, как ни странно, мало к чему обязывало. У девушек её звания самым дорогим могло быть платье из дешевого шелка или ожерелье из тех, какие стыдятся носить невольницы, принадлежащие богатым домам.

Вдруг Джейран вспомнила, чем она ещё владеет, и содрогнулась.

В свои девятнадцать с небольшим лет она все ещё была девственна — и вот в чем заключалось то сокровище, которое она могла обещать Аллаху ради спасения.

Разумеется, Аллах, о котором ученые богословы определенно заявили, что у него нет сына, которого можно было бы распять на кресте, потому что нет подруги (а этих рассуждений по случаю войны с франками даже Джейран наслушалась предостаточно), вряд ли нуждался в девственности банщицы в том смысле, какой обычно имели в виду правоверные, говоря о ценности и достоинстве этого качества. Джейран была кобылицей, никем не объезженной, и жемчужиной непросверленной, и, вздумай она раньше вступить в связь с богатым купцом или зажиточным ремесленником, именно девственность занимала бы главное место в речах старух-посредниц, и благодаря ей Джейран могла бы даже сделаться чьей-либо женой.

Но она с презрением отвергала те редкие предложения, которые делали ей посредницы.

Джейран была влюблена и желала принадлежать лишь одному в мире мужчине хозяину хаммама.

О нем-то и вспомнила девушка в самый неподходящий миг.

Ценнейшим и драгоценнейшим в её жизни была мечта о близости с этим человеком. А когда она слышала, как восхищаются другие банщицы красотой безусых мальчиков, то всегда была готова возразить им словами некого мудреца, чьего имени она, впрочем, не знала.

Много людей на свете говорили о любви и звенели колокольцами страсти, сказал тот мудрец, но подлинную цену ей знают только люди, свободные от всего иного, а право на любовь дано лишь зрелым мужам.

Этот человек же был воистину зрелым мужем, о чем свидетельствовали сухие, вполне определившиеся черты лица, и уверенный взгляд, и морщинки вокруг глаз, и многое иное, о чем девушка могла лишь догадываться, ибо слушать банщиц, когда они обсуждали скрытые достоинства хозяина, она не желала.

Джейран пришли на ум слова, которые мгновенно ставили бы вечную преграду между ней и тем, кого она тайно любила. Она ещё колебалась, прежде чем произнести обет, но голоса троих всадников, объезжающих окрестности, делались все громче и злее. Джейран поняла, что им известен некий выход из пещер, и они хотят послать младшего проверить, не найдется ли там следов, а ей-то уж было хорошо известно, что след есть — в виде связанных платьев, свисающих со скалы.

Джейран поклялась именем Аллаха, что ни разу не вспомнит больше о тех утрах, когда хозяин хаммама, оставаясь с ней, полуобнаженной, наедине, разминал ей спину и ноги, негромко поясняя свои движения. И ещё она поклялась, что ни разу не вызовет больше перед своим внутренним взором то смуглое лицо, обрамленное короткой черной бородой и оживленное быстрой улыбкой, одно созерцание которого вызывало в ней жар, зарождающийся между бедер и, подобно большой и горячей искре, взмывающий вверх по спине, от чего ноги переставали чувствовать землю, а горло лишалось дыхания.

Стоило ей произнести обет, который, как ни странно, по форме своей не был обетом девственности, ведь речь между девушкой и Аллахом шла лишь об одном человеке, а другие мужчины не упоминались вовсе, — так вот, стоило ей произнести про себя этот обет, который сама она считала вечным отказом от всего, что возможно из близости между мужчинами и женщинами, как Аллах послал ей мысль, удачную и страшноватую одновременно.

Джейран вспомнила про Маймуна ибн Дамдама.

Если похищенный джинн слушался Фатимы, упоминавшей некие Врата огня и грозившей ему погибелью, не послушает ли он любого, кто откроет кувшин с теми же словами?

В конце концов, наихудшее, что могло сейчас произойти с Джейран, — это смерть, и когти джинна вполне стоили стрел или ханджаров вооруженного дозора, к тому же, джинн вряд ли покусился бы на её девственность, а дозорные — вряд ли отказали бы себе в удовольствии насилия.

К тому же с дозорными она не смогла бы договориться, а с джинном это, возможно, удалось бы.

Не зная, каковы свойства заключенных в кувшины джиннов, их рост, вид, цвет и все прочее, Джейран решила все же открыть кувшин в наиболее безопасном месте. И избрала для этого узкую расселину.

Осторожно соскользнув туда, девушка обхватила левой рукой — горлышко, правой — крышку, увенчанную свинцовой печатью с непонятными знаками, и с трудом провернула её.

Крышка осталась у неё в руке, но никакой дым не спешил выходить из кувшина.

Джейран растерялась — могло ли быть такое, чтобы обитатель кувшина попросту сбежал оттуда? Или Фатима, да не даст ей Аллах мира, все же успела как-то уничтожить его?

— Во имя Аллаха, выходи! — приказала она. — Заклинаю тебя всеми именами Аллаха!

Тут вдруг Джейран вспомнила, что самозванка выманивала из кувшина его обитателя, непременно называя его по имени.

— Вылезай оттуда, о Маймун ибн Дамдам! — потребовала она. — Не то я произнесу заклинания власти! Ты этого добиваешься? И я закрою для тебя Врата огня!

Тогда только серый дым действительно вышел из горлышка кувшина, и устремился сперва к ногам Джейран, и образовалась у её ног как бы пухлая перина дыма, и перина росла, поднимаясь все выше и заполняя собой всю расселину, так что девушка с головой утонула в дыме, и ею вдруг овладела истомляющая слабость.

Ноги подогнулись сами, Джейран опустилась на колени и растянулась на холодных камнях, уже не ощущая ни их холода, ни жесткости.

— О Маймун ибн Дамдам, что это ты со мной делаешь?.. — прошептала она.

Но раб кувшина, как видно, привык делать свое дело, не обращая внимания на шепоты и стоны.

Веки Джейран налились такой тяжестью, что открыть глаза она не могла. И руки налились тяжестью, и ноги, и ушла из них сила, и Джейран погрузилась в странное состояние, между сном и явью.

Откуда-то потекли ароматы дорогих курений, вместе с дыханием проникая в потаенные уголки тела, и голова закружилась, и тело внезапно утратило избыточный вес, оно как бы поплыло по мягким волнам, и одна волна передавала его другой волне, покачивая и лаская.

Лицо, обрамленное черной бородкой и озаренное рассеянной блуждающей улыбкой, склонилось над ней, и, хотя черты были пока туманны, но Джейран угадала в них радость от ожидания близости.

Она, встревожившись, хотела было сказать, что дала обет Аллаху, но губы ей запечатало нечто живое, влажное, проникающее , пробуждающее в её рту некие родники, и родники эти стали исторгать сладкую жидкость, в которой Джейран не узнала слюны.

Нечто, подобное длинному, пушистому и приятно пахнущему меху, коснулось щек девушки и по шее соскользнуло до груди. Джейран не понимала, что это, но всей кожей приняла дразнящую ласку, и когда пушистое удалялось от неё — она тянулась вслед.

Одежда на ней, судя по всему, растаяла, и пушистое пустилось выписывать круги по её обнаженной груди, и животу, и бедрам, причем мягко старалось разомкнуть эти все ещё плотно сжатые бедра. И ему удалось — Джейран покорилась, расслабилась, и позволила прикоснуться к себе прикосновением, которого в жизни ещё не знала .

Не было больше побега, опасностей, погони — все затмили эти легкие, дурманящие прикосновения, и прибавилось нечто иное — горячее и на ощупь подобное атласу. Оно коснулось тела девушки, взволновав её до предела, и меж бедер её поселилась страсть, и она перестала понимать, что с ней происходит.

Некие огромные губы легли на её живот, и прижались, и втянули его, и отпустили, и снова втянули, и снова отпустили, и он от этого напрягся, и внутри что-то сжалось и расслабилось, сжалось и расслабилось, порождая ощущение, сходное с болью, но при том сладостное, и бедра при этом также напрягались и расслаблялись, ибо то, что меж ними, страдало от тесноты и пустоты.

Но тут и пушистое, и атласное, и даже огромные горячие губы как бы отстранились.

Джейран приподнялась, желая снова ощутить их, и услышала мужской недоумевающий голос:

— Кто ты, о госпожа?..

— А ты, ради Аллаха? — спросила и она.

— Я джинн Маймун ибн Дамдам, из подданных Синего царя, и я верую в Аллаха, — сообщил джинн. — Кто ты и как попал к тебе кувшин, о госпожа?

Джейран испугалась и ничего не ответила.

— Если ты не та, что выдает себя за дочь пророка Фатиму Ясноликую, не та, что обманом завладела моим кувшином и похитила у кого-то из магов заклинания власти, то тебе не нужно бояться меня! — продолжал Маймун ибн Дамдам. — Напротив, я могу принести тебе богатство и почести! Хочешь ли ты жить в царском дворце? Владеть царством? Иметь самые прекрасные в мире наряды и украшения?

— Я хочу, чтобы ты немедленно унес меня отсюда куда-нибудь подальше! сразу вспомнив и про побег, и про погоню, потребовала Джейран.

— Клянусь Аллахом, я не могу сделать этого, о госпожа! — воскликнул джинн. — Эта богоотступница, выдающая себя за Фатиму, лишила меня почти всей моей силы. Она закрыла для меня Врата огня, а ведь мы, джинны, состоим из бездымного пламени и питаемся им. Я гожусь теперь лишь на то, чтобы ублажать ароматами и легкими прикосновениями ! Послушай меня, о госпожа! Отнеси меня к тем, кто может вызвать сыновей Раджмуса из подданных Синего царя! Когда они узнают о моих обстоятельствах, они вызволят меня отсюда и вернут мне мою подлинную силу! И тогда я так награжу тебя, что не будет на земле женщины, равной тебе! Клянусь Аллахом!

— А что ты можешь сделать для меня сейчас, о Маймун ибн Дамдам? спросила разочарованная Джейран.

— Ничего, о госпожа, — признался джинн. — Но если желание что-то значит, то поверь, я рад был бы сделать для тебя все, что не противоречит установлениям Аллаха.

— А этот дым, в котором я нахожусь? Укрывает ли он меня от преследователей?

— А разве тебя преследуют? — осведомился Маймун ибн Дамдам. — За что, о госпожа? Не говори, я все понял! Ты похитила у этой нечестивой мой кувшин!

— И не только это совершила, — сказала Джейран. — А теперь скажи — если сейчас на меня посмотрит человек, что он увидит?

— Я полагаю, что он увидит смутную тень, — неуверенно отвечал джинн. Откуда мне знать это, о госпожа? Разве мне подносили зеркало, когда я ублажал эту скверную, эту мерзкую?

Джейран задумалась, пытаясь осознать свое положение.

— Но, раз я выпустила тебя, почему бы тебе не полететь самому на поиски рода Раджмуса? — осведомилась она. — Ты бы нашел своих близких, а потом сделал что-нибудь для меня в награду за освобождение.

— Мой кувшин запечатан такими знаками, что я не могу покинуть его, признался Маймун ибн Дамдам. — И я настолько оскудел силой, что не могу тащить с собой даже этот кусок меди, будь проклят тот, что придал ему форму кувшина!

— В таком случае, полезай обратно в свой кувшин, о Маймун ибн Дамдам! велела Джейран. — Ибо нет мне от тебя никакой пользы.

— Но ты известишь обо мне сыновей Раджмуса, о госпожа? — забеспокоился тот. — Извести — и в этом будет залог твоего благополучия!

— Да где же я их возьму, о несчастный? — возмутилась Джейран, которой довольно было своих бедствий и забот, и прибавлять к ним поиск джиннов она вовсе не желала.

— Если ты найдешь надежного и достойного мага, о госпожа... — начал было Маймун ибн Дамдам, но Джейран была слишком обеспокоена собственной судьбой. Из-за того тумана, который устроил джинн (а, может, сам он и был тем туманом? ), она не видела своих преследователей, но это ещё было полбеды. Джейран не знала, видят ли они её.

— А как я отличу достойного мага от недостойного и надежного от ненадежного, о Маймун ибн Дамдам? — уже во власти своей заботы, осведомилась она. — Нет у меня пути к магам, и нет среди них родственников!

— Но ты не вернешь меня этой проклятой? — жалобно спросил джинн. Аллахом заклинаю тебя, о госпожа! Если ты совершишь для меня добро Аллах воздаст тебе.

— Полезай в кувшин, о несчастный! — шепотом приказала Джейран. — Если Аллах будет ко мне милостив и я останусь в живых, то что-нибудь сделаю для тебя!

Туман завился, как локон красавицы, но не природный, а закрученный горячими щипцами, и втянулся в горлышко. Джейран сразу же нахлобучила сверху крышку, свинцовая печать на которой была шире её краев, и накрепко закупорила кувшин.

Дальше его тащить не имело смысла.

Джейран подумала, что если она бросит кувшин на пути своих преследователей, они отвлекутся от погони, и подберут его, и какое-то время будут им заняты. Ведь если между райскими обитателями и дозором существовала некая связь, мнимая Фатима наверняка известила дозор и о пропаже кувшина, столь для неё ценного.

Но Джейран, хотя и не давая клятвы, пообещала Маймуну ибн Дамдаму свое заступничество.

Подумав, она оторвала от подола узкую полоску ткани, обвязала вокруг горлышка кувшина, затем засунула кувшин между камнями так глубоко, как получилось, и ещё заложила его мелкими камушками и ветками, оставив при этом клочок ткани на поверхности.

— Это пока все, что я могу сделать для тебя, о Маймун ибн Дамдам, сказала Джейран, сомневаясь, впрочем, что обитатель кувшина слышит её. Если Аллах позволит, то сделаю и больше.

Она так осторожно, как только могла, выглянула из расселины и обрадовалась — высланный Фатимой дозор миновал эту трещину в скалах, так что опасность временно отступила. Но ненадолго, ибо эти проклятые, отъехав, смотрели снизу вверх на скалы, что-то оживленно обсуждая, и это сопровождалось маханием рук, мотанием голов и прочими приметами спора.

Джейран не знала, видят ли они подвешенные ею связанные платья, или же ищут таким образом входы в пещеры.

Один из дозорных повернул было обратно, и его конь успел пробежать по направлению к расселине два десятка шагов, но двое других, как видно, приказали ему вернуться.

Даже если туман, заполнивший расселину, и спас девушку, то теперь туман — в кувшине, кувшин — под камнями, и тот, кто подъедет поближе и заглянет вглубь, непременно увидит её яркое платье.

Джейран подобралась к самому выходу из расселины и оказалась на краю той самой равнины, которая с горы представлялась ей цветущей. На самом деле это была каменистая пустыня, кое-где поросшая хилыми колосками, и пролегала по ней едва заметная дорога, а по обочинам дороги лежали груды камней — так ещё во времена пророка Йакуба обозначали межи.

Давно умерли те, что заостренными кольями пахали скудную землю у подножия этих гор, а межи их полей остались. И Джейран, выждав миг, пробежала к ближайшей меже и затаилась за камнями, отлично при этом понимая, что если трое всадников уклонятся от своего прямого пути или как-то иначе изменят намерения, то сразу же увидят или её, или её тень, которая им наверняка покажется странной. А предугадать, куда они повернут, она, разумеется, не могла.

Вдруг трое дозорных остановили коней, главный приложил руку ко лбу и стал вглядываться вдаль, после чего коротко приказал — и его всадники, проскакав следом за ним сотню шагов, спешившись, отбежали к крутому склону и мгновенно залегли с луками за двумя валунами, а сам он, поймав поводья их коней, отступил к той самой расселине, которую, благодарение Аллаху, только что успела покинуть Джейран.

Джейран посмотрела туда, откуда дозор ждал нападения, и увидела четверых конных. Они неторопливо пересекали равнину, держа при этом луки наготове.

Если ей и было суждено спасение, то лишь от этих конных, чьи белоснежные джуббы слегка полоскались на ветру, открывая то сверкающие кольчужные рукава, то полы кольчуг, прикрывавшие бедра!

Джейран вручила душу Аллаху — и, пригибаясь, перебежала к другой куче камней и спряталась за ней так, чтобы лучники её не видели, а вот конные — заметили.

Но они все никак не замечали.

Джейран залезла под верхнее платье и сняла с рубахи нижний пояс. Был он достаточно длинным и широким, чтобы его увидели издали. Но в пояс был замотан и крест. Теперь уж у девушки не оставалось другой возможности — она повесила христианский знак на шею и пропустила длинную цепочку между грудей. Согретый теплом её тела крест лег на кожу, как будто всю жизнь занимал на этой груди свое законное место.

Джейран сломила сухой стебель, навязала на него пояс и высунула из-за камней. Ветер развил пеструю ткань, заиграл ею, и не только четверо далеких конных — двое лучников тоже обратили на неё внимание.

Предводитель всадников указал на трепещущий пояс рукой. И тут стрела, пущенная из-за валуна, пробив ткань, вырвала самодельное знамя из руки Джейран, унесла вдаль, а ветер, когда оно наконец упало, сбил его в клубок и погнал навстречу четверке конных.

Тут Джейран, убедившись, что она замечена, вскочила и во весь дух помчалась к ним с криком:

— Засада! Засада, о правоверные! Берегитесь!

Зная, что ей вслед будут стрелять, и что спина её, обтянутая апельсиново-шафрановым шелком, — прекрасная мишень для стрелка, Джейран растянулась на острых камнях, перекатилась несколько раз, оказавшись в десятке шагов от места, где исчезла из поля зрения лучников, вскочила и побежала к конным.

При этом с её головы слетел платок и косы, размотавшись, упали на спину. Но ей было не до соблюдения приличия и порядка.

Один из тех, к кому устремилась за спасением девушка, привстав в стременах, натянул короткий лук и спустил тетиву в тот миг, как из-за камня полетела стрела вдогон Джейран. Аллах уберег девушку, порыв ветра оттянул стрелу вправо, а она неслась без дыхания, потому что расстояние было невелико, а спасти её сейчас могли только быстрые ноги.

И вот она уже могла разглядеть лицо предводителя конных.

Борода у него была, точно банный веник, и сам он плотным сложением и громоздящимся над седлом пузом был похож на кабана, который проглотил черные перья, и концы их торчат у него из горла.

— Сюда, о девушка! — крикнул он. — Ради Аллаха, сколько их там?

— Трое!

— Посторонись!

Мимо Джейран пронеслись четыре горячих коня, обдав её ветром. Эти кони не боялись стрел, потому что на них были искусно сплетенные из прутьев нагрудники, имеющие по бокам большие крылья, прикрывающие ноги и бедра всадников. И не выкована ещё была та стрела, что могла бы, пронзив хитросплетения, достичь конской шкуры и человеческой кожи.

Джейран сделала с разбега несколько лишних шагов, остановилась, вдохнула раз, другой и третий, а за время, потребное для вздохов, кони принесли всадников к лучникам из райского дозора. Два коротких вскрика и один долгий нечеловеческий рев, мучительно гаснущий, дали ей знать, что с дозорными покончено.

Развернув коней, всадники понеслись обратно к Джейран.

— Только не вздумай удирать, о несчастная! — на скаку предупредил её толстый предводитель. — Стой, говорю тебе!

Первым возле неё оказался тоненький, как ветка ивы, и красивый мальчик четырнадцати лет, одетый, как воин, в плотный серый кафтан, туго подпоясанный кожаным ремнем. Его белая джубба распахнулась на груди и отлетела за спину, наподобие тех плащей, в каких ходят и ездят франки. Этот лихой наездник, заставив коня коротким галопом обойти Джейран, слегка нагнулся в седле и цепко ухватил её за косы.

Предводитель подъехал последним. Нагрудник его коня топорщился застрявшими стрелами, стрелы застряли и в небольшом круглом щите, также сплетенном из лозы. Очевидно, в атаку он скакал впереди всех.

Джейран явственно видела, что этот человек — не араб. Лицом и выговором он был истинный курд, а банщицы в хаммаме считали их главной особенностью неукротимый нрав.

— Кто эти люди? — предводитель яростно мотнул головой, указывая на камни, за которыми остывали три трупа. — Это люди Джубейра ибн Умейра?

— Я не знаю, о господин! — отвечала Джейран.

— Почему они гнались за тобой?

Джейран ничего не ответила.

— Зачем они сидели в засаде?

И на этот вопрос она промолчала.

— Надо отвезти её к аль-Кассару, о дядюшка, — сказал мальчик. — Если мы её отпустим, она может принести нам вред, клянусь Аллахом! Пусть он приказывает, как с ней поступать.

— Хотел бы я ещё хоть раз услышать, как он приказывает, о Алид... проворчал предводитель. — Посади её мне за спину, о Ахмед.

Мальчик выпустил косы Джейран, зато другой всадник, постарше и покрепче сложением, подхватил её под мышки и забросил на конский круп. Девушка еле сообразила раскинуть по-мужски ноги. И, раз уж эти люди не оставили ей иного выбора, она постаралась покрепче обнять предводителя .

Кони, которых слегка подбоднули острыми стременами, пошли широкой, ровной и неутомимой рысью.

Земля, по которой ехали четверо конных и Джейран, вскоре сменилась камнем — желтоватым, гладким, словно отполированным водой, и при этом был он ноздреват, источен, весь в маленьких впадинах.

Вдали показались деревья небольшого оазиса. Под деревьями же Джейран из-за мощного плеча предводителя увидела всадников и коней, привязанных к воткнутым в землю копьям, пока их владельцы черпали из родника воду и заполняли бурдюки.

Но к этим копья не были подвязаны знамена.

Джейран испугалась — похоже было на то, что она попала к разбойникам.

Скакавший рядом с предводителем мальчик Алид вырвался вперед и понесся к отряду.

Навстречу ему неторопливо выехал в сопровождении двух конных мужчина, в плаще из алого атласа с золотыми нашивками на плечах, что свидетельствовало о его высоком чине, в мосульском тюрбане, в нарядной полосатой фарджии, и на груди его лежала широкая рыжая борода. При виде этой бороды банщица Джейран, невольно позабыв на миг все свои бедствия, подумала, сколько же хенны потребовалось, чтобы добиться такого огненного цвета. Ибо, если судить по лицу, рыжебородый был уже немолод, но, не желая казаться старцем, тщательно скрывал седину.

Вид этого человека, статного и осанистого, свидетельствовал за него, а не против него.

Джейран подумала, что все не так уж плохо, если она попала не к разбойникам, которые убивают женщину ради сережек ценой в два дирхема, а к благородным айарам. Эти соблюдают установления Аллаха, и если им попадается человек небогатый, преследуемый злым роком, они даже бывают склонны к милосердию. Но у айаров есть свои тайны, прикосновение к которым опасно. Это знали даже банщицы в хаммамах, и Джейран помнила, как шептались они о загадочном убийстве некого богатого купца, к которому несомненно были причастны айары — ибо кто же ещё исхитрится заколоть человека джамбией в комнате, запертой изнутри, двери которой охраняют два преданных черных раба, так, чтобы не повредить ни запоров, ни оконных переплетов?

Алид что-то сообщил рыжебородому, тот покивал тяжелым тюрбаном и махнул рукой предводителю конного разъезда, подъезжавшему к нему с Джейран за спиной.

— Привет, простор и уют тебе, о Джеван! — сказал рыжебородый, но в голосе его было некое печальное сомнение, как если бы на самом деле он не мог предложить Джевану ни простора, ни уюта. — А ты, я гляжу, все пополняешь свой харим?

Мужчины, включая Алида, негромко рассмеялись.

— Эту женщину надо подробно расспросить, о Хабрур, — отвечал Джеван. Она предупредила нас о засаде...

— Джубейра ибн Умейра? — живо перебил огненнобородый Хабрур.

— Мы так и не поняли, чья это была засада, клянусь Аллахом! — воскликнул Джеван. — И не поняли мы также, почему женщина предупредила нас. Это дело темное, и я не успокоюсь, пока она не скажет нам всей правды. Я полагаю, её надо расспросить в присутствии... аль-Кассара...

Прежде, чем вымолвить это имя, он несколько замялся, как если бы оно было ему крайне неприятно.

— Аль-Кассар уехал один, и я беспокоюсь о нем, ибо совершенно не понимаю, что у него на уме, — сказал Хабрур.

— Как же ты мог, о враг Аллаха, отпустить его одного? — возмутился Джеван. — Надо было послать кого-либо следом, чтобы за ним наблюдали хотя бы издали!

— А разве ты забыл, что за конь под ним, о Джеван? Если бы аль-Кассар заметил, что за ним наблюдают, он бы исчез раньше, чем мои люди подбоднули бы своих коней стременами. А сейчас он, скорее всего, неторопливо разъезжает поблизости от стоянки. О, как нам недостает его брата!

— Нам нужно уходить отсюда. Мы не знаем, кто устроил засаду, — напомнил Джеван. — А если мы потеряем... аль-Кассара...

— Да вот же он едет, о дядюшка! — воскликнул Алид.

Джейран посмотрела туда, куда разом повернулись все собеседники, и увидела одинокого всадника на вороном коне с белыми ногами. Он медленно приближался к оазису. Что-то привлекло его внимание, он поднял низко опущенную голову — и Джейран зажмурилось, ибо его лицо, сверкнув ослепляющим блеском, как бы обратилось в пронзительную искру.

Она подумала, что так отсвечивает кольчужный наличник, и удивилась причудам солнечного луча.

— Обратись к нему ты, о Алид, — велел Хабрур. — Он не сможет обидеть молчанием ребенка.

Алид, сердито покосившись на огненнобородого, все же промолчал, что свидетельствовало о немалом уважении пылкого мальчика к Хабруру, и двинулся навстречу всаднику. Подъехав, он поклонился, как кланяются предводителям, и, видно, его слова нашли путь к сердцу аль-Кассара, ибо тот кивнул и направил коня к Хабруру.

— Благодарение Аллаху... — прошептал Хабрур. — Может быть, разум вернулся к нему... Если так — хадж и милостыня для меня обязательны!

— Слезай с коня, о женщина, и дай мне тоже сойти, — приказал Джеван. Разумеется, ему с его немалым пузом было трудно перекинуть ногу через конскую шею и соскочить, касаясь высокого седла лишь двумя пальцами, как это сделал только что сопровождавший аль-Кассара Алид.

Джейран спрыгнула наземь, и сразу же грубая рука курда ухватила её за обе косы разом.

Она подняла голову, чтобы увидеть лицо одинокого всадника, и лишилась дара речи.

Под темно-синим тюрбаном вместо лица была золотая маска — с искусно сделанным носом и ноздрями, с миндалевидными прорезями для глаз, даже с неким подобием усов и бороды, причем маска достаточно длинная, чтобы прикрыть и настоящую бороду своего владельца.

Наряд на нем под белоснежной джуббой тоже был темно-синий, и, сколько Джейран могла судить по видневшимся рукавам, щедро украшенный золотой вышивкой.

— Разъезд Джевана-курда только что привез эту женщину, о аль-Хаддар, без лишней почтительности доложил рыжебородый Хабрур. — За ней гнались три всадника, и по воле Аллаха их больше нет среди живых. А кто они такие, и послал ли их Джубейр ибн Умейр, мы не знаем.

— Кто это преследовал тебя? Отвечай, о распутница! — чересчур уж грозно крикнул сверху толстый, круглолицый Джеван-курд.

— Ты пугаешь её, о Джеван, — мирно заметил Хабрур, почти не поворачиваясь к нему. — Ради Аллаха, не шуми так. Ее нужно расспросить, о аль-Фашшар.

— А чем можно испугать распутницу, которая настолько забыла стыд, что бегает по дорогам без изара, о Хабрур? — свирепо осведомился Джеван.

Джейран немало удивилась тому, как обращаются эти люди к своему предводителю. Ей почему-то казалось, что им следовало бы называть его Отважным, Хмурым львом, в самом крайнем случае — Бешеным. Он же не возражал, когда его вслух честили Крикуном и даже Брехуном. Очевидно, прав был мудрый Хабрур, мечтая о том, чтобы к этому человеку вернулся разум.

Во всяком случае, он ничего не ответил Хабруру на его разумное предложение и уставился вдаль — как показалось Джейран, с невыразимой тоской. Уж как она опознала тоску в неподвижности маски и закрытых рукавами рук, едва касающихся поводьев, ведомо было одному лишь Аллаху, милосердному, справедливому.

 Мы ждем, о женщина, — строго сказал огненнобородый. — Ради Аллаха, расскажи то, что тебе известно. Послушай её, о аль-Бакбук.

— Сказал пророк, свидетельство двух женщин равно свидетельству одного мужчины, — заметил, гордясь своими знаниями, Алид. — Так что если она и скажет, то лишь половину того, что сказал бы мужчина, и это будет половина правды, клянусь Аллахом! И, разумеется, не та половина, которая нам нужна!

Джеван-курд зычно расхохотался и тут же оборвал свой смех, замерев с полуоткрытым ртом.

Аль-Кассар, которого полагалось называть не иначе как Болтуном, даже не повернул в его сторону головы.

— Ты вовремя привел слова пророка, о Алид, — похвалил Хабрур, — но имелось в виду нечто иное. Женщины, когда приходится говорить перед судьями, теряются, и поэтому они должны приходить вдвоем, чтобы, когда одна собьется, другая ей напомнила обстоятельства. А в способности женщин говорить правду пророк не сомневался. Долго мы будем ждать, о несчастная? Или ты хочешь, чтобы мы привели ещё одну свидетельницу, которая будет помогать тебе?

— Я не знаю, кто эти люди, которых убили вот эти воины, о господин, повернувшись к Хабруру, — сказала Джейран. — Они похитили меня у моего господина, а он человек, известный в своем городе, и он внесет за меня выкуп! Я убежала от них, а они погнались за мной. Вот и все, что у меня с ними было. А если бы я осталась на их стоянке ещё немного, чтобы найти там свой изар, то уже стояла бы перед райским стражем Ридваном, о господин!

— Упоминали ли они при тебе имя Джубейра ибн Умейра? — осведомился Хабрур.

— Нет, о господин.

— Может быть, кто-то из этих людей был родом из Хиры?

— Я не знаю, о господин.

— Она лжет! — вмешался Алид. — Здесь могли появиться только люди Джубейра ибн Умейра!

— Почему ты так решил, о сынок? — удивленно спросил Хабрур.

— Ты же сам говорил, о дядюшка, что на этих скалах стоит крепость горных гулей — а какой разумный человек будет селиться возле этих людоедиц? Разве что бесноватый, клянусь Аллахом! Значит, здесь могут разъезжать только те, кто попал сюда случайно.

И он посмотрел на Джевана-курда, как бы гордясь перед ним своей сообразительностью, а тот улыбнулся мальчику, всем видом показывая полное одобрение.

— У похитителей может быть договор с горными гулями, о сынок, — сказал Хабрур. — Они могут вместе преследовать добычу, и похитители возьмут то, что нужно им, а гули — то, что нужно им. И сказал прославленный Абу-Наср аль-Фараби в своем труде “Моральная политика”, и повторил знаменитый Абу-Али ибн Сина в своем труде “Божественная политика”...

— Ради Аллаха, прервите эти речи! — взмолился Джеван-курд. — За нами по пятам идут полторы тысячи всадников, а вы принялись восхвалять аль-Фараби! Воистину, нам осталось только сойти с коней, сесть на коврах и продолжить ученые словопрения! Путь вдоль этих гор свободен, я сам убедился в этом, мы должны ехать, если хотим спасти свои шкуры, клянусь Аллахом!

— Может быть, ты скажешь еще, куда нам ехать, о Джеван? — осведомился Хабрур, несколько недовольный тем, что прервали его блистательную речь. Разве ты нашел в этих местах большой и благоустроенный хан с крепкими стенами, где нас уже ждут с ужином?

— И с ужином, и с певицами, и с танцовщицами, о Хабрур! — грубовато отвечал Джеван-курд. — Но прикажи говорить Ахмеду — и он скажет тебе, что мы тут отыскали.

— Говори, о Ахмед, — не только приказал, сколько вежливо предложил Хабрур и обратился к молчаливому всаднику в золотой маске: — О аль-Хаддар, мы сейчас озабочены ночлегом. И Ахмед скажет, где мы можем провести ночь.

Тот из всадников Джевана-курда, что посадил Джейран на круп его коня, вышел вперед и поклонился человеку, которого, оказывается, следовало называть ещё и аль-Хаддаром.

— Мне пришлось жить в этих местах, о господин, и однажды я помогал искать пропавших коз, и здешние жители показали мне большую пещеру. Снизу вход в неё не виден, и домашние козы часто уходили туда, потому что там ночевали дикие козы, и они почему-то предпочитали диких самцов домашним...

—  Сможем ли мы забраться туда вместе с лошадьми? — невольно улыбнувшись, спросил Хабрур.

— Я полагаю, что сможем, о господин, — отвечал Ахмед. — Каждый должен будет сам вести в поводу своего коня, потому что тропа там узкая. Если Аллах будет милостив, до наступления темноты мы войдем в пещеру.

— Вот у нас и есть место, где мы можем совершить вечернюю молитву и переночевать, о аль-Бакбук, — сказал огненнобородый Хабрур, обращаясь к человеку в золотой маске. — Что ты скажешь о том, чтобы поехать к пещере?

Таинственный предводитель едва заметно пожал плечами.

— Нет ли у нас подходящих к случаю стихов, о Алид? — осведомился Хабрур.

— Да, о дитя, вспомни какие-нибудь стихи! — присоединился и Джеван-курд, приобняв мальчика.

И тот, гордый вниманием, красиво прочитал два бейта.

По важным делам гонца посылать не стоит;

Сама лишь душа добра для себя желает.

И шея у львов крепка потому лишь стала,

Что сами они все нужное им свершают.

— Замечательно, прекрасно, о Алид! — воскликнул Джеван-курд, покосившись на аль-Кассара. — Воистину, ты обрадовал наши души, клянусь Аллахом!

Но огненнобородый, тоже покосившись на загадочного предводителя, вздохнул.

— Даже стихи не радуют его, о Джеван, — негромко сказал он. — Ну, да благословит Аллах, по коням!

Очевидно, эти слова все же достигли слуха того, кто носил золотую маску. Когда отряд во главе с Джеваном-курдом, Хабруром и знающим дорогу Ахмедом построился, он легко подбоднул своего вороного коня стременами и оказался возле Хабрура.

— А что будем делать с женщиной? — вдруг вспомнил курд. — Возьмем её с собой или оставим здесь?

— Если мы её оставим здесь, она выдаст нас людям Джубейра ибн Омейра! воскликнул Алид. — Это ведь существо из тех, кого пророк называл ущербными разумом!

И он метнул в Джейран такой взгляд, что, если бы вложенное в него пламя воплотилось, её одежда вспыхнула бы.

Мальчик так явственно презирал и ненавидел женщин, что Джейран не столько испугалась, сколько удивилась этому.

— О дитя, а кто родил тебя, если не женщина? — одернул его Хабрур.

Алид, несколько смутившись, подъехал к Джевану-курду, всем видом показывая, что он под защитой этого решительного воина. Но курд тоже неодобрительно покачал тюрбаном.

— Мы можем посадить её на одного из заводных коней, чтобы она переночевала с нами в пещере, — видя, что ни один из тех, кто должен отдавать приказы, не может принять решения, вмешался Ахмед. — А утром Аллах пошлет нам новые обстоятельства, и станет ясно, как с ней быть.

— Аллах пошлет нам новые бедствия! — едва ли не хором произнесли Джеван-курд и Хабрур.

Алид, видя, что обычный его заступник не поддерживает его в нападении на женщин, отъехал к всадникам, замыкающим отряд, и вернулся с лошадью, груженой бурдюками с водой.

— Ты можешь сама сесть на нее, о женщина? — спросил он, грубоватым голосом явно подражая Джевану-курду. И этот вопрос был с его стороны вершиной любезности, но не природной, свойственной благородным, а вынужденной.

Джейран кивнула и взобралась на лошадь.

Отряд айаров, возглавляемый немым предводителем в золотой маске, двинулся в путь.

Джейран, пропустив вперед мужчин, поехала следом, чтобы никому не бросались в глаза её непокрытая голова и лишенное изара лицо.

Два долгих дневных часа продвигался отряд вдоль гор, пока Ахмед не узнал знакомую местность.

— Вот подъем к пещере, — сказал он. — Будем надеяться, что Аллах сохранит нас от горных гулей. Здешние жители говорят, правда, что эти твари с расщепленными головами нападают лишь на одиноких путников или на тех, кто отстал от каравана. А нас достаточно, чтобы выдержать сражение.

Ведя лошадей в поводу, айары извилистой тропой поднялись к пещере. Вход в неё был узкий, так что некоторых коней пришлось даже расседлать и внести седла на плечах. Но внутри она оказалась просторной, и даже когда зажгли факел, не смогли разглядеть вверху потолка.

— А не ловушка ли это, о Ахмед? — озадаченно спросил Джеван-курд. — Как насчет других входов и выходов?

— Есть выход для людей и коз, но не для лошадей, — сообщил Ахмед.

— Аль-Кассар не уйдет без своего коня, — возразил Джеван-курд.

Человек в золотой маске, как бы не слыша, что говорится о нем, ухаживал за своим вороным жеребцом так же, как ухаживал за лошадьми весь отряд айаров, распуская ему подпругу и кормя с рук ячменем. Затем он напоил коня из ладоней.

Конь же, опуская горделивую голову с белоснежной проточиной в лбу, слегка бодал хозяина лбом в плечо и ловил губами рукава его джуббы, подергивал их и поглядывал так, словно просил, чтобы ему сказали ласковое слово.

Наконец он отступил на шаг назад, поднял голову и вытянул шею так, что его влажные бархатистые губы оказались против губ золотой маски.

Конь прикоснулся к золоту, и это был как бы поцелуй. Не встретив ответа, он обиделся, тряхнул гривой и негромко заржал.

Джейран, видя, что никто за неё не распустит подпругу её лошади, проделывала все то же, что и мужчины, на некотором расстоянии о них. В пещеру пока ещё проникало достаточно света, чтобы покормить коней.

Разумеется, возле мешков с ячменем и бурдюков с водой она оказалась последней.

— Иди сюда, о женщина, — строго, но вполне миролюбиво позвал огненнобородый Хабрур. — Поешь, ради Аллаха. И прикрой чем-нибудь лицо.

Джейран молча подошла и протянула руку за сухой ячменной лепешкой. Джеван-курд налил в кожаную чашку воды и, не глядя, протянул ей. Она так же молча отошла и села в углу, почти под конскими копытами, так, чтобы её не видели. Но ей оттуда было видно почти все.

Айары поочередно подходили к Хабруру и получали у него лепешки, которым огненнобородый, очевидно, вел точный счет. Затем шли за водой, каждый — со своей посудиной. И садились вокруг кожаной скатерти, но не ели, а молча ждали.

Хабрур деловито копался в торбах, наподобие тех, в которых бедуины возят вяленое мясо. Он достал мешочек и высыпал на кожаную скатерть горсти три фиников, из другого мешочка достал орехи и выложил туда же, добавил лепешки. Наконец он сунул руку в кувшин с широким горлом, добыл основательный ком чего-то коричневого, шлепнул на лепешку, и если бы это лежало на уличных камнях, Джейран поклялась бы, что перед ней — собачий помет.

— Отнеси это аль-Кассару, о Джеван, — сказал Хабрур. — Угощение небогатое, но другого нет.

Тут только Джейран заметила, что человек в золотой маске исчез.

Она высунулась и увидела, куда направился Джеван-курд.

А он по вырубленной в стене кривой лестнице поднялся к овальному отверстию, которое было ему по плечо, согнулся, вошел и очень быстро вернулся.

Айары, как один, повернулись к нему.

— Нет у него охоты к еде, о Хабрур, — сообщил Джеван-курд. — Он взял   только воду. И он сидит там в полной темноте, и не желает видеть никого из нас, и надежда покинула его, клянусь Аллахом! Даже если мы довезем его до войска Джудара ибн Маджида, и соединимся, и уйдем от Джубейра ибн Умейра, это не изменит его состояния.

— Не рассуждай, а садись и ешь, о Джеван, — хмуро прервал его Хабрур. Если бы ты понял всю глубину его отчаяния, ты бы забрался не в темную пещеру, а в геенну к шайтану, хотя и скверное это обиталище...

Айары переглянулись.

Джеван-курд подсел к Хабруру.

— Аллах послал мне мысль, — сказал он. — И не вижу я пока другого средства...

Хабрур посмотрел на него и, очевидно, без слов понял, что это за мысль.

— После вечерней молитвы, если поможет Аллах, мы совершим это, о Джеван. Но вряд ли в нем взволнуется то, что оставил ему отец. Это ведь все равно, что соблазнять сухой ячменной лепешкой человека, который ел жирную и сладкую кунафу.

— Когда много дней нет кунафы, человек благодарит Аллаха за сухую лепешку, — возразил курд. — И к тому же в пещере темно... А лепешка набивает живот так же плотно, как наилучший пилав.

Джейран, не обращая внимания на эти загадочные речи, вытащила из-под своего седла войлочный потник. Как бы там ни было, а спать на голых камнях она не желала.

Мужчины помолились все вместе, расстелив маленькие коврики. Джейран, не выбираясь из своего угла, преклонила колени на войлоке и молилась истово, изо всей силы вдавливая в потник лоб. Потом она сообразила, что на войлоке немалый слой грязи, и, смочив рукав остатками воды из чашки, протерла лицо.

Айары устраивались на ночь, укладываясь у стен пещеры. Хабрур, не дождавшись аль-Кассара, сам назначил три смены часовых и сам их расставил, чтобы одна пара стояла внизу, где начинался подъем, а другая ближе ко входу в пещеру. Костер загасили. И каждый, заворачиваясь поплотнее в джуббу или аба, положил рядом или обнаженный ханджар, или большую джамбию.

Очевидно, день у айаров выдался бурный — заснули они быстро. Джейран же из-за всех треволнений никак не могла успокоиться, она ворочалась с боку на бок, призывая сон, но Аллах не был к ней милосерден, и ворота сна не отворялись, и пучки пестрых сновидений не свесились над ней.

Услышав шаги, она резко повернулась.

Это были рыжебородый Хабрур и Джеван-курд. Они подошли и молча встали перед ней. Джейран сжалась в комок, обхватив колени руками. Она и одного-то мужчины испугалась бы, а тут пожаловали сразу двое, и их намерения не вызывали сомнений.

— Поднимайся, о женщина, — велел Джеван-курд. — И не вздумай шуметь.

Джейран встала. Хабрур взял её за руку и повел по темной пещере, Джеван шел следом. В руках он нес свернутый плащ-аба, из тех толстых плащей, в которых не страшна холодная ночь пустыни. И они оказались у каменной лестницы.

— Ступай к нему, о женщина, — сказал Хабрур.

— Зачем, о господин? — в испуге спросила Джейран.

— Чтобы лечь с ним, о дочь греха... — сердито проворчал Джеван-курд. Или ты спознаешься с моим ханджаром.

Джейран отшатнулась, но Хабрур крепко держал её за руку.

— Не пугай девчонку понапрасну, о Джеван. А ты, о распутница, знай — если наутро аль-Кассар выйдет к нам довольный, и обратится к нам, и что-либо прикажет, то мы свернем со своего пути, и довезем тебя до ближайшего селения, и отпустим, клянусь Аллахом!

— А я дам тебе ещё десять динаров, — вдруг добавил Джеван. — Это будет от меня, слышишь? Купишь себе платье! Ступай!

И сунул ей в руки пахнущий лошадью плащ.

Этим двум и в голову не приходило, что найдется пленница, способная отказаться от такого предложения.

Выбирать не приходилось — Джейран нащупала рукой ступеньки и на четвереньках поползла вверх.

Когда она оказалась в маленькой пещере, аль-Кассар отлично мог слышать это, но не пошевелился. Возможно, он заснул, что было бы и неудивительно после дня, проведенного в седле.

Джейран понятия не имела, что ей следует делать. Всю жизнь она полагала, что мужчина приближает к себе женщину, сейчас же выходило, что бывает и наоборот.

Даже если бы у неё были при себе надд, галия или иные благовония, если бы её, прежде чем отправлять к мужчине, вымыли, нарядили и завили её непослушные серые волосы, даже если бы подвели глаза так, что они в полумраке показались бы черными, — то есть, проделали с ней все то, что проделывают с невольницей, к которой впервые должен войти господин, она чувствовала бы себя весьма неловко. А сейчас на Джейран было платье с ободранным подолом, ноги её после всех скитаний по горам покрывала пыль, и, что самое скверное, этот молчальник в золотой маске уже видел её без изара.

Так что трудно было придумать более безнадежное дело, чем то, которое поручили ей под страхом смерти друзья предводителя айаров.

Некоторое время она сидела возле входа на сложенном плаще молча, пока вдруг не сообразила, что Джеван-курд и огненнобородый Хабрур, возможно, прислушиваются к звукам, доносящимся из пещерки.

— О господин!.. — неуверенно позвала она, причем шепот срывался на некую немоту. — Ты слышишь меня, о господин?

И замерла.

Ответом ей был негромкий, едва уловимый вздох в глубине пещеры.

— Ты не спишь, о господин? — продолжала Джейран в растерянности бессвязные, но свидетельствующие о её покорности Хабруру и Джевану-курду речи. — Может быть, тебе жестко на этих камнях? Я могу принести что-нибудь мягкое. Вот тут у меня аба... А если ты прикажешь, я принесу тебе поесть. Где ты, о господин?

Очевидно, носящий золотую маску воистину дал обет молчания.

Джейран встала, распустила плащ и завернулась в него. Ей стало теплее — а вместе с теплом почему-то появилась и уверенность. Она сделала несколько шагов наугад и наткнулась на стену. Очевидно, вторая пещера на самом деле была продолговатым коридором в скале, и аль-Кассар забрался в самую глубь этого коридора. Девушка ощупала стену и продвинулась вдоль неё ещё на несколько шагов.

— Может быть, ты хочешь умыться, о господин? Я принесу тебе воды. Прикажи хоть что-нибудь, о господин!.. — теперь её слова уже звучали громче, как у человека, который понемногу осваивается в незнакомой местности.

Но даже вздоха не в ответ услышала Джейран.

Темнота и присутствие молчащего мужчины, с которым она под страхом смерти должна была лечь, настолько встревожили девушку, что, обычно молчаливая, она заговорила, ибо лучше уж слышать свой собственный голос, чем ловить в тишине вздохи.

— Если Аллах покарал тебя чем-то, о господин, то ведь можно помолиться, можно дать обет, и положение твое непременно исправится! Вот мне сегодня грозила смерть, и я пообещала десятидневный пост, и отказалась от сладкого, и от финикового вина, которое я пила два или три раза в жизни, и дала ещё один обет...

Джейран вспомнила, что обещала Аллаху, сидя в расселине, и смутилась.

Если она останется верна обету — то её зарубит ханджаром Джеван-курд. А если нарушит обет и ляжет с этим врагом Аллаха в золотой маске, с этим аль-Кассаром, которого почему-то непременно нужно звать Болтуном и Брехуном, то Аллах, возможно, так покарает её, что удар ханджара покажется наивысшим милосердием!

Она попыталась вспомнить точные слова того обета, ища для себя лазейку, но от волнения слова улетучились, а остался только смысл. С того мгновения в расселине её девственность принадлежала Аллаху!

А обмануть Аллаха она не могла.

Но если Джейран сохранит верность Аллаху — то тем самым погубит себя и уже не сможет спасти Абризу, которая надеется и ждет... И выйдет так, будто Джейран предала её дважды!

Боязнь всех этих обманов и предательств, вместе взятых, сперва ввергла девушку в некое отупение. Насколько легко она решала простые задачи, с приложением рук и смекалки, настолько же были для неё сложны задачи возвышенные. Но в конце концов боязнь же и придала ей решительности, и подсказала слова, и вернула её обычный, резковатый и вполне внятный голос.

— О господин! — воскликнула она, уже не заботясь, что снаружи могут подслушивать. — Моя жизнь подвешена на волоске. Только ты можешь спасти меня! Я буду сидеть здесь тихо-тихо, ты даже не услышишь моего дыхания! Ведь меня прислали сюда, чтобы я легла с тобой! А если этого не случится, твои друзья убьют меня! Скажи им, что я выполнила этот приказ, ради Аллаха, о господин! И я стану твоей невольницей, я буду служить твоим женам, только не выдавай меня!

Прошло время, которое показалось Джейран долгим, хотя его едва хватило бы на молитву в два раката.

— Не бойся, — прозвучал голос. — Я не выдам тебя, клянусь Аллахом... Нет!.. У Аллаха нет больше веры моей клятве!

Голос этот пронзил Джейран насквозь.

Его обладатель и сам, очевидно, не подозревал, какую власть над женщиной он может приобрести, даже если эта женщина не видит его лица, не восхищается его красотой и молодостью, не ощущает его рук и губ, не внимает к месту прочитанным или только что сочиненным стихам.

— О господин, ты испытываешь милосердие Аллаха! — позабыв про свою обычную робость, испуганно воскликнула Джейран. — Ты усомнился в Аллахе, а это большой грех!

Обладатель пронзающего сердца голоса ничего ей не ответил.

Странное возбуждение овладело тут девушкой — похожее на то, что она испытала, поддавшись чарам Маймуна ибн Дамдама. Она вновь была в полнейшей темноте, не зная её границ и пределов, вновь ощущала присутствие мужчины, вновь ждала и боялась его одновременно. А голос все ещё звучал в её душе, как будто некий попугай поселился там. И чем-то он был похож на голос хозяина хаммама — очевидно, и носящий золотую маску был уже не мальчик, но приближался к годам зрелого мужа.

Нужно было сказать аль-Кассару что-то такое, от чего в черной ночи его отчаяния прорезался бы луч надежды. Джейран понимала, что мудрый Хабрур уже применил все известные ему изречения и стихи, и грубоватый Джеван-курд тоже сделал все, чтобы ободрить аль-Кассара, а ведь это были люди, близкие ему, и они сопровождали его в странствиях и вместе поили своих верблюдов, и вместе испытали удары сражений, жар и холод битв. Что же может сделать она — девушка, которая для него даже не девушка, а голос в темноте узкой пещеры? Как, впрочем, и он для нее.

И тут Джейран вспомнила слова, которые повторял хозяин хаммама, когда речь заходила о превратностях времен.

Это были стихи, а в стихах Джейран не знала толку. Она только слышала их столько раз, что в конце концов запомнила. И все же она отважилась их произнести, и темнота придала ей отваги, и это были два бейта, вполне подходящие тому, кто предается напрасной скорби:

Спасай свою жизнь, когда поражен ты горем,

И плачет пусть дом о том, кто его построил.

Ты можешь найти страну для себя другую,

Но душу себе другую найти не сможешь.

Джейран не была уверена, что произнесла стихи точно, однако других она почти не знала.

Ответом был короткий вздох.

И по какому-то невнятному колебанию воздуха Джейран поняла, что аль-Кассар удержал на устах готовое сорваться слово.

— Я помню ещё стихи, о господин, — торопливо сказала она. — Их говорил мой прежний хозяин, когда кто-то из нас вечером бывал огорчен и ложился спать в скверном состоянии. Вот эти стихи, а других я уже не знаю!

Оставь же бежать судьбу в поводьях ослабленных

И ночь проводи всегда с душою свободной.

Пока ты глаза смежишь и снова откроешь их,

Изменит уже Аллах твое положенье.

— Довольно с нас, о девушка, — ответил наконец аль-Кассар. — Аллах вознаградит тебя, мне же ты уже не поможешь. Когда утрачено все из былого великолепия...

—  О господин! — радостная, что, благодаря хозяину хаммама, у неё есть разумный довод, воскликнула Джейран. — Мой прежний хозяин тоже испытал превратности времен, и он сказал мне как-то одну вещь, которая показалась мне тогда нелепой, ибо я не знала, что значит терять. Он сказал — если утрачено все, что ты считал своим, смейся во весь голос — ибо Аллах для того отнял у тебя старое, чтобы ты приобретал новое, и когда все потеряно — тогда только возникает простор для нового, и остается лишь найти новое и сделать своим!

— Твой господин мудр, но он не терял достоинства, — возразил аль-Кассар, и Джейран поняла желание этого хмурого льва, залитого в железо и скрывшего лицо под золотой маской. Его отчаяние уже дошло до предела, как путник доходит до высокого перевала, после которого начинается спуск. И он, предводитель айаров, не знал, как в одиночку спуститься с вершин своего отчаяния. Он нуждался в помощи — и не мог принять эту помощь от Хабрура или Джевана-курда, но почему? Возможно, потому, что они были свидетелями его унижения, — подумала Джейран.

— А я полагаю, что терял, — сказала девушка, уверенная, что лжет. — И что такое достоинство? Вот ты сидишь сейчас, о господин, и скорбишь о том, что не исполнил какой-то клятвы. А человек без достоинства и не подумал бы скорбеть, клянусь Аллахом! Он бы радовался, что от нарушения клятвы получил какую-то выгоду. Значит, оно у тебя есть, о господин... и Аллаху — виднее...

На том доводы Джейран иссякли.

— Как может женщина рассуждать о достоинстве мужчины? — помолчав, спросил аль-Кассар.

Джейран поняла, что этот гордец все ещё ставит преграды между своим отчаянием и вполне разумным желанием усмирить скорбь.

— О господин, я слушала истории о несчастных влюбленных, которые рассказывали на площади возле хаммама, и женщины там были так же сильны духом и верны, как мужчины, и умирали от любви так же, как они. И если эти женщины избирали себе этих мужчин — значит, они рассуждали об их достоинстве тоже, о господин, — сказав это, девушка удивилась, как вовремя вспомнила историю о Лейли и Кайсе из племени Бану Амир.

Еще более удивительным было то, что в темноте она обрела неожиданную смелость.

Она не видела аль-Кассара и лишь по голосу догадывалась, где он   находится. И он тоже не видел её. Более того — Джейран могла поклясться Аллахом, что этот человек не знает, хороша она собой или же подобна пятнистой змее, потому что, когда Хабрур и Джеван-курд показали ему свою добычу, он не уделил Джейран даже взгляда.

Она впервые в жизни была наедине с мужчиной, впервые была с мужчиной в полнейшей темноте... ибо нельзя же считать сближением те чары, что навел на неё Маймун ибн Дамдам!..

Джинн, которого, очевидно, поделом заточили в медный кувшин, разбудил в   Джейран некое чувство, порождавшее волнение, и если бы девушка осмелилась, она бы назвала это волнением от предвкушения близости.

— Не зови меня господином, зови меня Болтуном или Брехуном, как это делают мои люди, ибо мои слова воистину подобны лаю собаки, упустившей добычу, — приказал аль-Кассар.

— Я не могу тебя так называть! — подумав, сказала Джейран. — Не я дала тебе достоинство, не мне и лишать тебя достоинства, о господин. Кто я такая, чтобы называть Брехуном мужа из благородных айаров?

— Воистину, отныне наше занятие — грабить на дорогах, и мое ремесло быть айаром! — вздохнув, произнес аль-Кассар. — И пусть это будет для нас карой и наказанием!

Джейран не уловила ничего странного в этих словах, но поняла, что, если не вмешаться, этот несчастный опять начнет призывать на свою голову какие-то непостижимые бедствия.

— И вообще мне кажется, о господин, что, придумывая себе такие клички, ты оскорбляешь Аллаха, — торопливо сказала она. — Ведь у тебя есть благородное имя и прозвище, и Аллах знает тебя по ним, и если бы он хотел унизить тебя, то сам бы лишил тебя благородного имени.

— Ты замужем, о женщина? — вдруг спросил носящий золотую маску. — Или ты принадлежишь лишь своему хозяину?

— Я не замужем, и мой хозяин не прикасался ко мне, и сегодня я дала обет, что не будет близости между мной и им, если я спасусь от смерти... — тут только Джейран вспомнила, что невольно исхитрилась обмануть самого Аллаха. Ведь у неё не было больше пути к хозяину хаммама, и с тем же успехом она могла дать клятву, что никогда не будет близости между ней и великим мудрецом Сулейманом ибн Даудом, который уже много столетий покоится в могиле. А другие мужчины в тот опасный миг напрочь вылетели у неё из головы, как будто близость была возможна только с одним, недосягаемым и недоступным.

— Если Аллах мне поможет, и облегчит мои бедствия, и я смогу исправить то зло, которое причинил, то я позабочусь о тебе, — пообещал аль-Кассар. Ты нашла слова, которые исцеляют душу, клянусь Аллахом! Но это — лишь краткая передышка, о женщина. Пока зло не исправлено, никто не увидит моего лица...

— О господин, в этой темноте даже собственной руки не видно, почему бы тебе не снять маску и не дать себе отдых от этой штуки? — предложила Джейран. — А я бы принесла воды, чтобы ты мог вымыть лицо.

— Вымыть лицо? — носящий золотую маску спросил это с таким изумлением, как будто омовение лица, рук до локтей и ног до щиколоток не полагалось совершать правоверному пять раз в день перед обязательной молитвой. — Ты говоришь — вымыть лицо, о женщина?

— Ты же не давал клятвы ходить неумытым, о господин, — разумно отвечала Джейран. — Если бы тут было немного муки из волчьих бобов, и салфетки из хлопка, и хотя бы глиняный очаг, из тех, которые можно переносить из угла в угол, я бы согрела воду, и растерла тебя, и вымыла, как полагается, и расчесала тебе бороду, и умастила её душистым маслом...

Вдруг она сообразила, что здесь не хаммам, и смутилась.

— Я умею делать все это и многое другое, — добавила она. — Таково мое ремесло, о господин.

Аль-Кассар ничего ей не ответил.

Вдруг она услышала странное сопенье и даже шип, какой бывает, если воздух изо рта вырывается сквозь сжатые зубы.

— О господин, что ещё случилось? — испуганно спросила она.

— С умыванием ничего не получится, о женщина, — отвечал из темноты аль-Кассар.

Джейран испугалась, что этот безумец успел дать Аллаху клятву не умываться.

Носящий золотую маску опять подозрительно засопел и вдруг вскрикнул.

— О господин! Тебя укусила змея?!

— Не вопи, о женщина... — отвечал аль-Кассар. — В недобрый час надел я эту маску! Клянусь Аллахом, я не могу распутать шнурки на затылке!

— Я помогу тебе, о господин, — с этими словами Джейран пошла вдоль стены на голос и, как и следовало ожидать, столкнулась с аль-Кассаром грудь к груди.

Она ощутила на плечах две мужские руки, ощутила пожатие длинных и цепких пальцев, ощутила тепло ладоней — и помянула недобрым словом Маймуна ибн Дамдама, научившего все её внутренности испытывать волнение от таких вещей.

Очевидно, и аль-Кассар сделал несколько шагов ей навстречу.

— Сейчас я помогу тебе, о господин, — прошептала Джейран, не чуя под ногами камней. — Я распущу шнурки...

Оказалось, что носящий золотую маску успел в темноте снять свой синий траурный тюрбан. На голове у него была только шелковая ермолка, а из-под неё спускались на плечи жесткие и упругие кудри, длинные, как полагается воину. Если бы вытянуть одну вьющуюся прядь, она оказалась бы не меньше локтя длиной.

Джейран поняла, что для распутывания узлов лучше бы зайти сзади, лишь когда обнаружила, что её занятие — на самом деле объятие. Она в растерянности отступила, но аль-Кассар удержал её.

Плащ-аба соскользнул с её плеч и лег на пол.

— О господин.. — прошептала девушка. — Не надо этого... Я не могу...

Предводитель айаров ничего не ответил, но и хватки своих сильных пальцев не ослабил.

— Я не хочу, чтобы ты думал, будто я выполняю приказ Джевана-курда, о господин... — совсем растерявшись, объяснила она.

Тут последний шнурок развязался, и маска упала с лица аль-Кассара, но каменного пола пещеры она не коснулась, а оказалась лежащей одновременно на груди своего владельца и на груди Джейран.

Чтобы взять её, кто-то должен был прервать это странное объятие. Чтобы она не упала, ни Джейран, ни аль-Кассар не могли совершить лишнего движения.

Так и стояли эти двое, пронизанные волнением, и дыхание мужчины было громким, а девушка сдерживала свое дыхание.

— Где вода, которую тебе принес Джеван-курд, о господин? — спросила Джейран.

— Я поставил кувшин на пол, о женщина, — отвечал аль-Кассар.

И оба они не шелохнулись.

— Не бойся меня, — вдруг услышала Джейран. — Если Аллаху будет угодно, я возьму тебя в свой харим...

Джейран ощутила сильнейшую радость — вот нашелся мужчина, который готов приблизить её к себе, и взять в свой харим, и это не ремесленник, живущий на пять дирхемов в день, а предводитель воинов, владеющий дорогим оружием, и лошадьми, и их грузом! И сразу же вслед за радостью возникла столь же сильная тревога.

Как и всякой девушке, ей нужно было время, чтобы привыкнуть к мысли, что она должна принадлежать какому-то определенному мужчине.

Джейран столько лет была всей душой готова к тому, чтобы по первому же слову хозяина харима стать его наложницей, что сейчас быстрота событий испугала её.

Она желала этого человека, чья золотая маска не падала лишь потому, что их груди соприкасались!

Она желала целовать его руки, и ласкать пальцами его лицо, и наслаждаться безупречной атласной поверхностью кожи, и упругостью завитков его кудрей и бороды, но все это обрушилось на неё столь стремительно, что ей захотелось прервать события, и уединиться, и поразмыслить о них.

О том, что айару, живущему той добычей, какую он выследит, и тем, до чего дотянется его рука, не положено содержать харим, Джейран совершенно не подумала — так уверенно произнес свое обещание аль-Кассар.

— О господин, — прошептала она. — А как же мой обет?

— Я сам не сдержал обета и жестоко расплачиваюсь за это, клянусь Аллахом! — сказал её незримый собеседник. — Так что я не заставлю тебя нарушать обет. Как тебя зовут, о девушка?

— Меня зовут Джейран...

— А потом, о Джейран, если Аллах будет к нам милостив, мы призовем факихов, которые смыслят в делах брака, развода и обетов, и они найдут для тебя способ войти в мой харим. А если ты не захочешь — я отдам тебя за того, кого ты сочтешь подходящим, и приданое для тебя, а также устройство твоей свадьбы для меня обязательны, клянусь...

— Нет, о господин! — воскликнула девушка, упираясь руками ему в грудь. Ради Аллаха, не давай больше обетов! И если не ты — то мне никто не нужен...

Золотая маска упала на камни. У Джейран перехватило дыхание.

Она вздохнула и сказала совсем тихо:

— Клянусь Аллахом...

* * *

— Хотел бы я знать, какой безумец выстроил эту дорогу! — воскликнул Джеван-курд. — Она ведет через пустыню и упирается в горы! Я бы ещё мог понять, если бы в этих горах добывали ценный камень. Какой прок от дороги, ведущей к пустому месту? А ведь на её прокладку ушло немало денег. Ты посмотри, о Хабрур, если столетия ничего не сделали с этими плитами, то ведь на них пошел хороший и дорогой камень!

— Что говорят о дороге местные жители, о Ахмед? — спросил Хабрур.

— Они говорят, что в горах есть старая крепость. Дорога, очевидно, ведет к ней, о господин, — сообщил Ахмед.

— И никто не знает, когда она была проложена?

—  Полагают, что это случилось ещё до пророка, о господин.

— Слыхал я, что много веков назад здесь велись войны, и румы держали в осаде некую крепость, и даже выстроили дорогу, по которой подвезли большие осадные устройства, — сказал Хабрур. — Вполне может быть, что это — та самая, а Аллах лучше знает.

— Не можем ли мы в ней отсидеться? — спросил Джеван-курд.

— Я не знаю дороги к ней, о господин, — отвечал Ахмед.

— Если румы что-то осаждали, то от этого укрепления мало что оставалось, о Джеван, — утешил курда Хабрур. — Мы заберемся туда, где не найдем ни пищи, ни воды, а когда будем спускаться обратно, нас встретит Джубейр ибн Умейр.

— Куда же занес шайтан Джудара ибн Маджида, порази его Аллах в печенку? осведомился Джеван у высоких каменных скал и бескрайней пустыни, ибо люди, ехавшие с ним рядом, ответа на этот вопрос не имели. — Доживу ли я до встречи с ним и с его молодцами? А если Джудар забыл о своем долге почему его не вразумит Мансур ибн Джубейр?

И на этот вопрос также не было ответа.

Беседа эта велась утром, когда отряд айаров, совершив молитву и поев, вышел из пещеры и двинулся дальше. Ахмед обещал показать дорогу, по которой можно ехать на конях довольно быстро, — и она действительно обнаружилась, и вела вдоль гор, но, по его словам, когда-то раньше она углублялась в горы, пока обвал не прикрыл её.

Впереди ехали аль-Кассар, Хабрур, Джеван-курд с Алидом, а эти двое почти не разлучались, невзирая на разницу в возрасте и образовании, и Ахмед, показывавший путь.

Аль-Кассар, выйдя утром из маленькой пещеры, присоединился к общей молитве, но не к общей трапезе. Джейран, первой покинув пещеру, попросила для него еды, чтобы он мог как следует поесть, пока она не завяжет шнурки золотой маски.

Узнав, что аль-Кассар позволяет женщине снимать с себя маску и надевать обратно, Хабрур и Джеван-курд радостно переглянулись.

Джейран получила от Джевана-курда строгий приказ держаться возле него и Хабрура. Он отыскал также в своих хурджинах вещь, совершенно ей необходимую сейчас, — шелковый изар. Видимо, во всех странствиях курд не забывал о нуждах своего харима. И он вручил ей этот изар со словами:

— Если Аллах будет милостив, получишь и больше, о дочь греха...

Но на нежности с его стороны Джейран и не рассчитывала.

Она ехала позади Джевана-курда на вьючной лошади, и это её вполне устраивало. И она искренне надеялась, что айары довезут её, как обещали, до ближайшего селения. А что касается обещания, данного аль-Кассаром, так он сам найдет способ исполнить это обещание, когда превратности времен минуют его. Так полагала Джейран, зная, что айаров преследует некий Джубейр ибн Умейр с огромным войском.

Ей пришло было в голову, что отряд может укрыться в райской долине. Но пробраться тем путем, каким протискивалась и ползла она сама, всадники бы не сумели. И Джейран не стала умножать бесполезные речи.

А между тем ухо её уловило разговор о неком бурном потоке, вылетающем из Черного ущелья с такой силой, что он ворочает и тащит с собой огромные камни, но потом обретает спокойствие и разливается. Сказано было, что придется, подойдя к берегу этого потока, спуститься по течению, чтобы переправиться, и это якобы поможет замести следы, но Джейран мало интересовалась замыслами айаров. Ей было о чем поразмыслить и самой.

Этой ночью она, едва успев оплакать свое несбывшееся счастье с хозяином хаммама, уже обещала войти в харим совсем другого человека! И Джейран силилась понять, как это все получилось.

А она и не могла понять этого, ибо в слово “любовь” всю жизнь вкладывала смысл, достойный маленькой девочки, а не девятнадцатилетней женщины. Впрочем, она жила такой жизнью, что и не могла знать, как важны для зарождения любви диковинные случайности, мимолетные взгляды и прикосновения, ощущение опасности и дозволенных ею безрассудств.

Джейран желала любить наилучшего мужчину — и единственным, похожим на этого наилучшего, был хозяин хаммама. Она просто наделила своего мужчину его лицом и его руками. Но когда во мраке её коснулись руки аль-Кассара то оказалось, что мечта осуществилась. И великим благодеянием Аллаха было то, что она ещё не видела лица своего избранника. Несходство с хозяином хаммама могло помешать зарождению любви. Сейчас же ей и мысль о несходстве не приходила в голову.

Никогда ещё девушке не приходилось так тщательно разбираться в причинах и следствиях своих поступков и стремлений. Непривычная к такому делу, она все же честно пыталась все понять, и это оказалось для неё непосильным трудом.

Углубившись в свои мысли, Джейран поглядывала на едущего впереди аль-Кассара, который уже откликался хотя бы поворотом головы, когда его называли этим именем, так что айары, не сговаривались, перестали величать его аль-Бакбуком и аль-Хаддаром.

Он был среднего роста и тонок, подобно ветке ивы, но в плечах неожиданно широк, движения его были плавными, но при том горделивыми, и казалось, что его вороной жеребец перенял у него эти качества, так высоко он нес точеную голову, так поглядывал по сторонам, шевеля чуткими ноздрями.

С каждым фарсангом пути Джейран все больше нравился её избранник, хотя он ни разу не обернулся к ней и не приветствовал её хотя бы взором.

— Слышите шум воды, о господин? — обратился к аль-Кассару Ахмед. — Это ревет поток Черного ущелья.

— О аль-Кассар! — воскликнул вдруг Алид. — Клянусь Аллахом, я слышу ещё и человеческий голос!

— Человеческий голос, о Алид? — переспросил Хабрур. — Что здесь делать человеческому голосу?

Но Джеван-курд уже дал знак отряду, и все остановились, и те немногие беседы, что вели между собой айары, немедленно смолкли.

— Я поеду и погляжу, что там такое, клянусь Аллахом! — Алид, радуясь тому, что первым уловил загадочную угрозу, резко выпрямился в седле.

— Я поеду с тобой, о дитя, — Джеван-курд, сказав это, переглянулся с Хабруром, и тот кивнул. — Ибо, если там ловушка, то я её опознаю скорее, чем ты.

— О Джудар, о Селим! — Хабрур протянул руку, и двое айаров выехали вперед. — Отправляйтесь с Джеваном. И ты, о Ахмед, тоже поезжай. А мы подождем здесь.

Алид ударил коня стременами и понесся к потоку первым.

Джеван-курд, несколько недовольный такой отвагой, достал лук и, на скаку добывая из деревянного колчана бесперую стрелу, поскакал следом.

Несколько айаров тоже наложили стрелы на тетивы луков и замерли, ожидая неприятностей.

Алид, первым достигший берега потока, вдруг замахал рукой, подавая кому-то знаки, и повернул коня, и помчался навстречу Джевану-курду с сопровождавшими его всадниками.

— Что это он кричит? — в тревоге спросил Хабрур. — Ради Аллаха, может кто-нибудь разобрать?

Но первым понял, о чем речь, сам аль-Кассар.

— Хвала Аллаху! — воскликнул он и помчался к потоку, с ревом летевшему из ущелья.

Джейран приподнялась в седле, пытаясь понять, что там происходит. И она подумала — а не тот ли это поток, в который она чуть не вывалилась из скользкой трубы?

Вдруг она увидела, что Джеван-курд останавливает коня, и целится из лука, и спускает стрелу. А также услышала торжествующий вопль Алида. После чего пятеро всадников, подъехав к тому месту, где начиналось узкое, как от удара огромным топором, ущелье, соскочили с коней и принялись снимать с седел свернутые кольцами конские путы, изготовленные из войлока с пальмовым лыком.

Очевидно, они собирались вызволить кого-то из бурлящей воды.

И они кинули одновременно несколько петель, и одна, принадлежащая Селиму, а может, и Джудару, угодила в цель, и все они, ухватившись за веревку, принялись её тянуть, извлекая из потока того, кого, по всей видимости, спасли. Но Джейран не могла понять, для чего им понадобился выстрел из лука.

Аль-Кассар же, приблизившись к берегу, остановил своего вороного жеребца, обернулся и махнул рукой своему отряду, как бы призывая его следовать за собой.

— Едем, во имя Аллаха! — приказал Хабрур.

Отряд пустил коней рысью, и Джейран, покачиваясь в седле сразу же за Хабруром, видела, что на берегу потока происходят странные вещи.

Алид, соскочив с коня, полез для чего-то вверх по склону. Аль-Кассар, сделав то же самое, сорвал с себя белоснежную джуббу и, держа её обеими руками, ждал на берегу. И он обнял того, кого вынули из воды, одновременно кутая его в джуббу, обнял с такой пылкостью, что у более искушенной женщины, чем Джейран, она могла бы вызвать ревность.

— О Аллах, этого не может быть! — воскликнул вдруг Хабрур. — Как он попал   сюда?

Джейран вгляделась в лицо спасенного — и тоже удивилась, как мог попасть в эти края человек великанского роста и с черным лицом. Разумеется, чернокожие рабы имелись в каждом городе, где она побывала, но не станет же гордый аль-Кассар обнимать раба, словно родного брата!

— Велик Аллах! — единым голосом ответил Хабруру весь отряд. — Аль-Мунзир — с нами! Хвала Аллаху — вот кто прекратит наши бедствия!

И сразу же все заторопились к берегу, и погнали коней что есть духу, и обступили великана, и обнимали его, и целовали.

Алид тем временем отыскал на склоне спрятанную одежду Джабира аль-Мунзира и привел его коня.

Очевидно, аль-Кассар и аль-Мунзир успели рассказать друг другу что-то очень важное, поскольку, когда и Джейран подъехала к берегу, Джеван-курд указал на неё пальцем.

— Вот эта женщина, которую мы спасли от её похитителей! — сказал он чернокожему великану. — Спрашивай её, о чем желаешь! А ты, о женщина, сойди на землю, чтобы нам не задирать головы.

Аль-Мунзир, все ещё завернутый в джуббу аль-Кассара, подождал, пока Джейран слезет с лошади и оправит на себе изар.

— Ты рассказала, что разбойники похитили тебя и привезли в эти горы, о женщина, — сказал он. — Одного из разбойников только что застрелил мой друг Джеван. Вон его тело, оно застряло между каменных зубов посреди потока, где мы чуть не прикончили друг друга. Подойди, погляди и скажи знаком он тебе?

— Клянусь Аллахом, я вовремя спустил тетиву! — похвастался курд. — И я впервые видел, чтобы люди, которых вот-вот погубит поток, ещё и сами пытались погубить друг друга!

— Жаль, что ты не видел нашего сражения, пока мы не свалились оба в воду, о Джеван! — отвечал Джабир. — И жаль, что его индийский кистень пошел на дно вместе с дубинкой. Я никогда раньше не видел такого оружия. Индийские куттары у меня есть, и лук-ситхак с лезвиями на концах, и сабля-шамшер, но двойной кистень с тяжелыми кольцами вместо шаров я видел впервые!

Джейран подошла к берегу и увидела в глубине ущелья тело, застрявшее между двумя каменными клыками. Но лица она разглядеть не смогла.

— Мне кажется, я никогда не видела этого человека, о господин, — сказала она, вернувшись.

— Может быть, ты слышала, как эти люди называют друг друга? — продолжал допытываться аль-Мунзир. — Не было ли среди них Ибрахима?

Джейран задумалась, припоминая, и вдруг действительно вспомнила! Это был один из тех, что сбросили в поток ещё живого человека.

— Ты вспомнила, о женщина! — вдруг воскликнул чернокожий. — Ты знаешь его, но почему же ты молчишь об этом? О Хабрур, кто её допрашивал? Она знает больше, чем говорит, клянусь Аллахом!

— Разве я не говорил, что она будет лгать? — вмешался Алид.

— Ты испугал её, о аль-Мунзир, — отвечал Хабрур. — Сейчас она успокоится и все тебе скажет. А ты дай решить это дело старшим, о дитя. Ведь не ты у нас пока называешься Предупреждающим, и не ты привык угадывать опасность по малейшим признакам, и не твое мнение будет решающим для нашего господина, да хранит его Аллах!

Аль-Кассар подошел к Джейран.

— Не обижай эту девушку, о брат, — сказал он.

— Когда это я обижал девушек? — удивился аль-Мунзир. — Но с этим ущельем и с этими горами связаны страшные вещи. Я шел по следу похищенной Абризы, пока не попал сюда. И я уверен, что Абризу прячут там, в горах!

Тут Джейран действительно испугалась.

Аль-Кассар вздохнул и опустил голову.

— Аллах отвернулся от нас, — прошептал он. — Сколько бедствий принес я Абризе...

— Расскажи, как все это было, о Джабир, — негромко обратился к чернокожему Хабрур. — И расскажи наконец подробно. Как это ни горько, а правду мы знать должны. Впрочем, даже хорошо, что мы узнали про Абризу только теперь. Посмотри на своего брата, посмотри, что он с собой сделал... В довершение всех бед взял себе имя проклятого разбойника, от которого только и осталось, что эта золотая маска...

— Я не знаю, кто её похитил и зачем это сделали, — отвечал аль-Мунзир, кивком давая Хабруру понять, что он уразумел слова о состоянии аль-Кассара. — Я только шел по следу, и расспрашивал людей, и делал выводы. И оказалось, что Абриза в тот день была в хаммаме, и забыла там свои браслеты, и банщица по имени Джейран принесла их, и осталась в доме, и подсыпала всем нам в питье бандж, и впустила в дом похитителей!

— Банщица по имени Джейран? — переспросил аль-Кассар, делая к ним шаг, и невольно повернулся к той, что носила это проклятое Аллахом имя!

Джейран попятилась.

И все поняли, что это могло означать.

— Ступай-ка сюда, о женщина! — рявкнул Джеван-курд. — О аль-Мунзир, ты видел ту, что принесла браслеты? Мог бы ты её узнать?

— Если будет на то воля Аллаха, — сказал чернокожий великан. — Она вошла к нам во двор, и завела беседу с Абризой, и в конце концов скинула изар, не обращая на меня внимания, как не обращают внимания на черных рабов. Но я отвернулся, ибо неприлично таращиться на лица женщин, тебе не принадлежащих.

Джеван устремился было к Джейран, но последние слова аль-Мунзира остановили его. Он что-то недовольно буркнул в усы, но не отступил, а остался рядом с девушкой.

Алид, получив от Хабрура строгое внушение, слушал эти речи молча, как подобает самому младшему. Вдруг он понял, чего хочет Джеван-курд. Не говоря ни слова, он схватил Джейран за руку и сорвал с неё изар.

— Ты узнаешь ее? — спросил Джеван-курд, хватая девушку за другую руку. Подними голову, о несчастная! Если ты невинна, тебе нечего бояться, клянусь Аллахом!

— Прекратите это! — приказал аль-Кассар, выступая вперед и отстраняя Алида от Джейран. — Даже у невинного высохнет от страха во рту слюна, если на него так рычать! Мало ли, что её зовут Джейран! Та женщина могла солгать!

— А браслеты? Как же тогда к ней попали забытые в хаммаме браслеты, о Ади? Их могла взять только банщица! — воскликнул Джабир аль-Мунзир. — И её зовут Джейран! И она знает одного из тех врагов Аллаха — Ибрахима! Нет, никакие разбойники не похищали эту женщину! Ее выпустили через какой-то потайной ход те, что украли Абризу!

— Но я сам напал на тех, которые стреляли в нее, о Джабир! — вмешался Джеван-курд. — Мы убили всех троих! Разве это не оправдывает ее?

— Значит, тем людям нужно было, чтобы она вошла к вам в доверие! немедленно нашел объяснение аль-Мунзир. — И их госпожа — а ими управляет женщина, о Ади! — пожертвовала тремя из них, чтобы вы приняли к себе эту пятнистую змею!

— Но ведь ты же не узнал её, о Джабир! — тот, кого Джейран привыкла называть аль-Кассаром, начал горячиться.

— О сынок, сделай так, как говорит аль-Мунзир! — вмешался Хабрур, и говорил он с аль-Кассаром воистину так, как мать с больным ребенком. — Если бы Джабир был с нами, мы избежали бы половины всех бедствий, что нас постигли! И он знает об этом деле больше нас! Раз ты узнал её, о Джабир, то решение принадлежит тебе.

— Пусть решение принадлежит аль-Мунзиру! — присоединился и Джеван-курд.

— Как я могу узнать женщину, лица которой не видел? — осведомился тот.

— Но дай же ей, ради Аллаха, сказать хоть слово в свое оправдание! — настаивал аль-Кассар.

Видя, что носящий золотую маску — все ещё на её стороне, и надеясь, что его слово — все же решающее, Джейран выдернула запястье из горячей ладони Алида, немало поразив его своей силой, и поднесла руку к горлу.

Она решила, что настал час показать крест, который дала ей Абриза, и объяснить, что ей нужно было найти в городе раба по имени Рейхан.

Но тут аль-Мунзир, ожидавший подвохов и неприятностей уже со всех решительно сторон, заподозрил её в том, чего у неё на уме отродясь не было.

— Что это ты ищешь на себе, о женщина? Клянусь Аллахом, никто и не подумал обыскать ее! А если у неё при себе оружие? Или яд, который она может выпить, чтобы не выдать своей тайны?

Джейран хотела воскликнуть, что у неё при себе — лишь знак для раба Рейхана, но, как и предсказал аль-Кассар, у неё от волнения и страха высохла во рту слюна. Никто и никогда не кричал на неё так грозно, как этот чернокожий — очевидно, только что избежавший смерти.

Не слыша ответа и ожидая от Джейран наихудшего, аль-Мунзир схватил её за руку, лежащую на груди поверх золотого креста, и, сжав её своим кулаком в кулак, рванул к себе.

Золотая цепочка натянулась, врезаясь Джейран в шею. Девушка вскрикнула.

— Клянусь Аллахом, золото! — крикнул Джеван-курд.

Аль-Мунзир сдернул цепочку с крестом с шеи Джейран.

— О Ади! Это крест Абризы!

Девушка поняла, что теперь ей уже не оправдаться. И её первоначальная ложь про разбойников будет свидетельствовать против нее, а не за нее.

Аль-Кассар выхватил крест из руки аль-Мунзира. Хабрур шагнул к ним, чтобы увидеть эту диковину, любознательный Алид тоже проскользнул к ней, и даже суровый Джеван-курд отвлекся от своей пленницы и вытянул шею, хотя уж он-то никак не мог разглядеть креста.

— Крест Абризы, клянусь Аллахом! — повторил аль-Кассар.

Джейран рванулась, высвободилась — и побежала вверх по склону, наискосок, туда, где могла укрыться за большими камнями.

— Стреляйте в нее! — закричал Джеван-курд.

— Великие мужи считают убиение женщины плохой приметой! — отвечал премудрый Хабрур.

И больше Джейран не могла разобрать ни слова.

* * *

Потом, вспоминая, как ноги сами вознесли её по крутому откосу и как съехал погнавшийся было за ней Алид, Джейран поняла, что благодарить нужно не только Аллаха, но и древние, прошитые толстыми нитками сандалии на подошве толщиной в два пальца.

Ее кожаные туфли слетели бы с ног при таком подъеме, а босиком на каменистом склоне она не сделала бы ни шага. Или же её ноги выскользнули бы из этих почти лишенных задника туфель, что привело бы к тому же результату. А сандалии плотно крепились на ступне при помощи грубых и надежных ремешков. Тот, кто их смастерил, как раз и имел в виду путешествия по горным тропам.

Она бежала вверх и наискосок, забирая все круче, ещё не зная, как   доберется до нависающих камней и как спрячется за ними, но понимая, что Аллах не оставил ей иного пути.

Если бы она осталась, окаменев от ужаса, то дело могло кончиться и пыткой. Яростные лица мужчин не сулили ничего хорошего.

И вот она затаилась за камнем, а внизу шумели айары, и кое-кто уже накладывал на тетиву стрелу, а юный Алид, опозорившись таким образом, вскочил на коня, собираясь брать гору приступом в седле.

Джейран уперлась плечом в камень. Он плохо держался на своем природном месте. Но, если бы Джейран спихнула его, ей немедленно пришлось бы искать иного укрытия.

Аллах и тут не оставил иного пути — когда Алид, вооружившись длинным копьем, погнал коня вверх, а за ним полезло несколько айаров с луками и стрелами, Джейран поднатужилась, качнула камень, и испытанным способом, прижавшись спиной к скале, толкнула его ногой.

Камень полетел под ноги коню, который шарахнулся в сторону, едва не уронив всадника, и разогнал лучников.

Воспользовавшись этой суматохой, Джейран перебралась повыше и подумала, что если будет так карабкаться и дальше, то вернется в конце концов обратно в райскую долину.

И в тоже время она понимала, хотя и противилась этой мысли, что вооруженным мужчинам несложно будет поймать её, ведь она не сможет забраться достаточно высоко, чтобы стрелы не достали её, и тот же Алид, ловкий, как обезьяна, вскарабкается наконец по склону с другой стороны, и окажется выше, чем Джейран, и высмотрит её среди камней, и пустит стрелу.

Вдруг Джейран услышала свист. Прилетел он откуда-то сверху, и повторился, и раздался в третий раз. Удивленная, она подняла голову.

Прямо из скалы ей махнула смуглая рука.

Никто из айаров не успел бы забраться туда так, чтобы Джейран этого не заметила. Очевидно, здесь, в горах, жили люди, и, насколько Джейран могла судить, пещер для этого у них было предостаточно.

Конечно, ей мог подавать знаки кто-то из невольников фальшивой Фатимы. Но выбирать не приходилось. Джейран махнула рукой, показывая, что знак она увидела и приглашение приняла.

Тогда незнакомая смуглая рука появилась вновь, совершив такое движение, будто бросала что-то в Джейран. Девушка невольно зажмурилась, когда мимо её лица пролетел камень с привязанной к нему веревкой.

Она ухватилась за веревку, полагая, что сейчас придется карабкаться по крутому склону, подставляя спину стрелам айаров. Но там, за скалой, очевидно, готовилось ей помочь не меньше трех человек. Веревка устремилась вверх с такой силой и быстротой, что Джейран, едва не упав, чудом успевала перебирать ногами. А потом её ухватили за руку и втащили в узкую щель.

Оказалось, что пришла ей на помощь женщина, и женщина эта была одна, и силы её рук хватило на дело, которое было бы по плечу троим мужчинам. Впрочем, и сама она была похожа на мужчину своими широкими плечами, ушедшей в плечи головой и крупными чертами лица.

Голову её покрывал неровный кусок черной ткани, удерживаемый черным же веревочным кольцом, и мелкие складки нависали на лоб до самых глаз. А прочую одежду составлял другой кусок такой же грубой ткани с дыркой для шеи и головы, подпоясанный веревкой. К немалому удивлению Джейран, она разгуливала по горам босиком.

— Да возблагодарит тебя Аллах, о женщина! — обратилась к ней Джейран. Ты спасла меня от смерти!

Очевидно, так оно и было, судя по доносившимся снизу крикам.

— Пойдешь со мной! — гортанным голосом, с совершенно непривычным выговором, произнесла женщина и ухватила Джейран за руку, да так, что девушка вскрикнула от боли.

Щель оказалась узкой и крайне извилистой, Джейран ободрала себе все бока, протискиваясь за своей свирепой спасительницей, которая ходила здесь не впервые и знала, как удобнее миновать самые непроходимые места. Наконец они выбрались на более или менее обширную площадку и оказались как бы на дне широкого и глубокого колодца.

В углу площадки была яма, и в яму эту спускалась сверху толстая веревка. Джейран задрала голову, чтобы понять, откуда спустили веревку, и обнаружила отверстие в скале.

— Пойдем туда, — беспрекословно сказала женщина, проследив взгляд Джейран и мотнув головой в сторону отверстия. — Не бойся. Я помогу.

Площадка была похожа на неровный и несколько вытянутый круг. Вверх по спирали поднимались вырубленные в скале ступеньки, и каждая отстояла от другой на расстояние большее, чем человеческий шаг, так что поневоле Джейран задумалась — что за великаны изготовили для себя эту лестницу.

Очевидно, спасшая её женщина принадлежала к роду тех великанов — она была выше Джейран на целую голову и передвигалась по ступенькам с привычной легкостью. Ее грубая накидка при этом задиралась, показывая то, что было бы позором для городской женщины, — волосатые ноги. И даже не просто волосатыми они были, а поросшими редкой волнистой шерсткой.

Джейран полезла следом, цепляясь за каждую неровность в скале и удивляясь, почему странная женщина не делает этого. А та ловко добралась до отверстия, причем оказалось, что эта дыра выше человеческого роста, протянула Джейран руку и втащила её в высокую и просторную пещеру.

Они прошли эту пещеру наискосок, выбрались из неё на каменную террасу, и тут Джейран поняла, что перед ней — развалины некогда грозной горной крепости, очевидно, той самой, для осады которой была построена дорога.

Крепость стояла на скалистом утесе, и с высоты террасы Джейран видела бездонную пропасть. Заметила она также, что с запада к утесу тянется дорога, петляющая, ныряющая, и даже порой поворачивающая назад, чтобы на ином уровне подняться вверх и все же на сотню шагов продвинуться вперед. Если у утеса и была остроконечная вершина, то Джейран с террасы её не видела. Ее взгляду были доступен лишь кусок белокаменной стены, как бы выраставшей из утеса, с двумя высокими и узкими башнями, из которых у одной был проломан бок, а у другой всего лишь снесена часть зубцов.

По террасе женщина подвела Джейран к пролому в стене и первая вошла во двор крепости.

К внутренней стороне стены были пристроены небольшие дома, теперь пустые. Места за стеной оказалось неожиданно много, и что более всего поразило Джейран — так это буйная зелень, которой она не ожидала увидеть так высоко в горах, да ещё в заброшенной крепости. Очевидно, землю принесли снизу, чтобы в случае осады возделывать её и получать свежие овощи. Сообразив это, Джейран поняла, что поблизости должны быть и колодцы с водохранилищами, способные обеспечить столько земли водой, да ещё в жаркое лето. Тот достойный дикарей колодец, по стенке которого женщина вывела её сюда, конечно же, не обладает нужным количеством воды. А что касается воды — Джейран уже не умом, а внутренним чутьем определяла достаточное или недостаточное для различных нужд количество, поскольку работа в хаммаме требовала ещё и умения не тратить лишней воды.

Но крепость пребывала в полнейшем запустении. Никто даже не пытался починить стены и проломленные потолки, не слышались и голоса занятых делом людей. И не стояла вооруженная стража у дворца, занимавшего середину крепости, когда-то нарядного, с колоннадой и сверкающей кровлей, а теперь прискорбно тихого, лишившегося трех башен из положенных по замыслу четырех, по одной на каждом углу.

Кто-то прокричал сверху непонятное короткое слово. Женщина, подняв голову, ответила. Раздался крик, больше похожий на звериный, чем на человеческий, с другой стороны, опять же — сверху. Тут женщина разразилась целой речью, показывая пальцем на Джейран. И вдруг, наклонившись и подобрав небольшой округлый камень, изготовилась метать его в одно из высоких окошек.

Джейран невольно посмотрела туда — и увидела темное лицо, настолько заросшее бородой, что виднелись лишь глаза под низкими бровями. Судя по этому лицу, здешние мужчины разгуливали с непокрытыми головами. Нечто похожее рассказывали про франков — про открытые лица их женщин и свободно падающие на плечи волосы их мужчин. Но Джейран была уверена, что обитатели крепости — вовсе не франки.

Женщина, ухватив её за руку, ввела в проем меж двух колонн, протащила за собой по обширному залу, причем пол его был выложен поразительной красоты мозаикой, пострадавшей от времени и нуждавшейся в воде и щетках, и втолкнула в помещение, где явно кто-то жил.

Но этот обитатель имел весьма смутное понятие об уюте.

Джейран не увидела ни ковров, ни ложа на ножках, ни сундуков, ни шкафов, не говоря уж о низких столиках, и на стенах не было красивых надписей из речений пророка, и даже ни единой занавески. А были там каменные скамьи вдоль стен, ничем не покрытые, на которых стояли миски, по всей видимости с едой, устроенный в углу полог из козьих шкур, несколько больших кувшинов с полуотбитыми горлышками и груда пестрого тряпья, с виду обычной одежды.

Женщина произнесла длинное слово, а может, и несколько слов на языке, который Джейран услышала впервые в жизни. Из полога ей ответил мужской голос, и, когда шкуры зашевелились, женщина оказалась за спиной у Джейран и взяла её за плечи так, что при желании могла бы запросто повалить наземь.

Обитатель комнаты с ворчанием выбрался из полога и выпрямился.

— Ради Аллаха, кто это? — воскликнула Джейран, даже не пытаясь вырваться, настолько её изумила и испугала его.

— Не бойся. Мы не едим людей. Арабы оклеветали горных гулей. Мы вас не едим, — сказала женщина у неё за спиной.

И Джейран поняла, что перед ней — горный гуль.

С виду это был высокий темнолицый мужчина, очень плечистый и очень сутулый, с непокрытой головой, и сперва Джейран показалось, что он завернут в мохнатый плащ, а потом она вдруг поняла, что просто широкие плечи, и крепкая шея, и грудь поросли длинной волнистой шерстью. Свободны от неё были только середина лица и уши. Бугристые мышцы и без этой шерсти выглядели бы огромными, а шерсть придавала им устрашающий вид, так что сразу стало ясно, почему горные гули так пугают людей.

Ниже пояса ей и взглянуть было страшно — она не заметила ни шаровар, ни набедренной повязки, а нагота чудовища испугала бы её больше, чем если б оно обнажило клыки.

Слова женщины не внушили особого доверия, однако пока никто не спешил сюда, вытирая голодную слюну, с мисками, вертелами и прочими принадлежностями трапезы.

Горный гуль молча стоял перед Джейран со сдвинутыми бровями, его ниспадающие на плечи львиной гривой жесткие волосы были кое-как расчесаны на прямой пробор, и сквозь приглаженные пряди, раздвигая их, справа и слева виднелись два больших нароста, два округлых бугра с широкими основаниями, которые несколько походили на маленькие рога, хотя цветом и блеском они больше всего напоминали обыкновенную стариковскую плешь.

Эти округленные рога возвышались на два, если не на три пальца, и выглядели настолько страшно, что Джейран, не в силах оторвать от них взгляда, задрожала.

Она вспомнила, что во всех историях о безобразиях гулей арабы называли их не иначе, как людьми с расщепленными головами.

Горный гуль подошел к ней, взял её за плечи и повернул к себе спиной. Жесткие руки, сильно надавливая, прошлись по всему её телу, скользнули подмышками и немного помяли грудь.

Джейран от страха стояла, словно каменная .

Гуль произнес нечто непонятное.

— Ты из другой породы, — перевела женщина. — Это мой муж. Он возьмет тебя себе, чтобы ты родила ему детей. Здешние женщины не могли родить ему детей. Они не годятся. Они умерли.

Эта женщина, бедствие из бедствий, подобная пятнистой змее, не сказала самого главного: оттого ли умерли женщины, что не смогли забеременеть, или же оттого, что дитя во чреве погубило их.

Гуль проворчал что-то, показав рукой на Джейран, и в его ворчании было некое презрение. Женщина принялась ему что-то втолковывать. Он отвечал коротко, улыбнулся, причем клыки действительно блеснули на его нижней губе, погладил её по голове и вышел, не обращая на Джейран никакого внимания.

— Не бойся, — сказала тогда женщина. — Горные гули не едят вас. Горных гулей оклеветали арабы. Я дам тебе есть. Избавься от этого. Возьми теплое.

Она дернула за рукав шелкового платья и показала на кучу одежды.

— Ты всегда будешь сыта. Роди ребенка. Нам нужен ребенок. Будем хорошо кормить.

Женщина-гуль достаточно владела языком арабов, чтобы сказать простые вещи, но эта простота ещё больше испугала Джейран.

Может быть, если бы женщина смогла поговорить с ней, и успокоить её, и пообещать ей что-то хорошее, Джейран смирилась бы со своей участью, как смирилась она, когда её сделали банщицей в хаммаме, как смирилась, попав в райскую долину, как смирилась, когда Хабрур и Джеван-курд велели ей лечь с аль-Кассаром, хотя тут её выручило благородство мужчины, не пожелавшего, чтобы она нарушила обет. Она по натуре не была непокорной упрямицей и даже горный гуль может добиться привязанности женщины, если будет с ней щедр и ласков.

Но где те сокровища, которые это чудовище может подарить женщине? И свидетельствует ли его вид о доброте и ласке?

— Дай мне поесть, — сказала Джейран. Она поняла, что чем проще будет её речь, тем легче ей будет говорить с обитателями крепости.

— Есть козий сыр, есть жидкий мед, — услышала она. — Есть лепешки. Есть мясо.

— Не надо мяса! — воскликнула девушка.

— Это мясо козленка. Арабы оклеветали гулей, — был ответ. — Ты умная. Ты не такая, как женщины арабов. Наш муж будет доволен.

Джейран вздохнула. Она мечтала стать хотя бы наложницей хозяина хаммама, дала обет девственности, хотя и какой-то неправильный обет, вдруг сделалась невестой предводителя айаров — и в завершение всех бедствий ей предстояло стать супругой горного гуля!

Тут было от чего лишиться рассудка.

— Клянусь Аллахом, нет во мне доли горным гулям... — пробормотала она, ибо нельзя же было бесконечно нарушать клятвы и обеты! Она обещала Аллаху, что, если спасется от смерти, не будет носить богатых нарядов — а они лежали сейчас у её ног. Поклялась она также, что ей не нужен никто, кроме аль-Кассара, причем поклялась именем Аллаха!

Джейран подозревала, что даже у Милостивого и Милосердного терпение имеет пределы.

— Вода в кувшинах, — сказала женщина. — Я — Хамдуна. Наш муж — Хаусаль.

Вдруг она высокомерно вскинула голову и сообщила:

— Мы, горные гули, — не из детей шайтана! Мы — из тех, кто населял землю ещё до сынов Адама!

Но мало радости было для Джейран в таком известии.

Тем не менее она склонила голову, как бы соглашаясь с этими высокомерными словами и моля Аллаха, чтобы Хамдуна ушла не за овечьим сыром, а, как люди из племени Бану Анза, на поиски мимозы, ибо, как всем известно, эти люди никогда не вернулись к своим шатрам.

Джейран так никогда и не узнала, куда ходила Хамдуна, принесла ли она сыр и каковы были его свойства. Стоило той выйти из помещения, как Джейран кинулась к пологу.

Она видела, что комната, где поселился гуль Хаусаль, была мало приспособлена для жилья. Она примыкала к большому залу, соединяясь с ним даже не дверью, а довольно большим проемом, не закрытым, как положено, занавеской. Очевидно, из неё можно было попасть ещё куда-то. И единственным местом, где мог находиться выход, был полог, подвешенный к потолочным балкам и занимавший весь угол.

Видимо, по ночам в старой крепости было холодно, раз понадобилось внутри дворца создавать ещё и такое меховое жилище.

Джейран, забравшись по полог, прощупала прикрытые шкурами стены. Ничего, что свидетельствовало бы о двери, она не обнаружила. Тогда она стала поднимать те лежащие слоями старые аба и джуббы, что служили постелью Хаусалю. И оказалось, что она зря потратила немало времени — в помещение действительно вела снизу лестница, но Джейран обнаружила её, лишь когда, копаясь в тряпье, опустилась на четвереньки.

Перила этой лестницы были обломаны, а отверстие, в которое нужно было спускаться, прикрывала большая каменная скамья. И протиснуться, не отодвигая тяжеленной скамьи, было весьма затруднительно. Возможно, её для того и поставили, чтобы никто не лазил в подземелье.

— Не возлагает Аллах на душу ничего, кроме возможного для нее! — сердито сказала себе Джейран, оглядывая скамью и отверстие. Она вспомнила, как извивалась в дугообразной трубе-кабуре, сперва — чтобы попасть в большую трубу, а потом — чтобы оттуда выбраться. И ведь тогда ей грозила немедленная смерть, а сейчас — всего-навсего брачный союз с горным гулем.

Она ногами вперед протиснулась в отверстие, повернулась и поползла, обдирая живот о ступеньки.

Лестница оказалась короткой, а подземелье — маленьким и тесным. Но из него Джейран перешла в другое, третье и четвертое.

Неизвестно, зачем древний строитель задумал под большим залом такое множество каменных каморок, которые соединялись между собой не как подобные каморки в большом караван-сарае, когда четыре или шесть имеют выход на одну общую площадку, а оттуда — в большой двор, но самым причудливым образом, какой только может подсказать воображение бесноватого.

Оказавшись в шестой или седьмой по счету каморке, Джейран при всем желании не смогла бы вернуться в помещение, где обитал Хаусаль.

Она остановилась и потрясла головой, чтобы прийти в себя.

И поняла, что лучше ей не задумываться о своих обстоятельствах, или она придет к решению остаться у горных гулей. Ведь путей, ведущих из крепости, она не знала, а если бы и нашла такие пути — кто поручится, что она не столкнется с отрядом айаров? И кто поручится, что она, даже найдя выложенную плитами старинную дорогу, доберется в одиночку и без воды через пустыню к ближайшему селению?

Было и другое соображение. Джейран запомнила имя Джубейра ибн Умейра, ибо айары повторили его неоднократно. Она могла, встретив случайно преследующее отряд войско, рассказать все, что знала об аль-Кассаре и его спутниках, купив этим благосклонность предводителя. Уж до мест обитаемых её бы доставили наверняка. И такая мысль обиженной девушке действительно пришла в голову.

В тот миг, когда она оказалась в безопасности и шла вслед за Хамдуной, она уже вполне искренне желала погибели аль-Мунзиру, Джевану-курду и Алиду, потому что аль-Мунзир был на берегу её главным врагом, а те двое на его стороне. Желала она также аль-Кассару, чтобы маска приросла навеки к его лицу, ибо он, предводитель айаров, не сумел защитить её от своих людей. Но, придумав такую замечательную вещь, как союз с Джубейром ибн Умейром, и даже вспомнив поговорку о том, что враг твоего врага является твоим другом, Джейран поняла, что даже думать о таких вещах грешно.

В мыслях она насладилась тем результатом, который принесло бы ей предательство. А само предательство при ближайшем рассмотрении оказалось для неё неприемлемым.

Она поняла вдруг, что если совершит это, то до конца дней своих в самую неподходящую минуту будет слышать звонкий стук от падения золотой маски аль-Кассара на каменный пол.

То, что соединило их, было перед лицом Аллаха значительнее нанесенной девушке обиды.

И Джейран поняла, что она способна простить аль-Кассара.

Это показалось ей сперва нелепым — ведь с детства она слышала слова о святости возмездия.

Потом же она как бы положила на чаши весов возмездие и верность обету, который принял у них обоих Аллах.

И в конце концов этот сложный вопрос оказался Джейран не по зубам.

Она вздохнула и пошла дальше, из каморки в каморку, пока не обнаружила ещё одну ведущую вниз лестницу.

Джейран подумала, что вряд ли горные гули осваивали подземелья. Судя по   всему, их в позабытой крепости жило не так уж много. С двумя перекликалась Хамдуна, третьим был Хаусаль. Видимо, они разбрелись по всему дворцу, выбирая наиболее приятные и светлые помещения, а что приятного может быть в мрачном подземелье?

Туда могли забраться разве что дети гулей. Но дети — существа жестокие. Джейран вспомнила клыки Хаусаля, желтоватые клыки, выползающие на нижнюю губу, и ей сделалось не по себе. Она, подобно Хамдуне, стала озираться по сторонам и нагибаться в поисках подходящих камней.

В каморках было относительно светло, потому что пол зала кое-где проломился, к тому же в некоторых были узкие поперечные окошки под самым потолком. Лезть в полнейшую темноту Джейран вовсе не желала. Ведь там она продвигалась бы лишь наощупь, а дети гулей, скорее всего, видели в темноте, как дикие львята.

Девушка решила все же спуститься и посмотреть — не будет ли там хода наружу, если только для этого ей не придется слишком углубиться во мрак.

Внизу, судя по всему, она оказалась в помещении величиной с парильню городского хаммама. к тому же, откуда-то пробивался свет. Но, сделав последний шаг со ступенек лестницы, Джейран оказалась по щиколотку в воде.

Могло ли тут быть водохранилище? Она сомневалась, ибо для добывания воды из хранилища обычно делают колодцы, но не лестницы. Возможно, это помещение сообщалось с поврежденным водоемом.

Джейран разулась и побрела по воде. В конце концов, уважающая себя девушка, выросшая при хаммаме, не может обойтись без мытья ног. А Джейран уже два дня была лишена этого удовольствия.

Она обнаружила круглое отверстие в потолке, очевидно, и служившее колодцем, но сомнение спасло ей жизнь — она не подошла прямо под это отверстие, и правильно сделала, ибо как раз под ним и разверзалась дыра подлинного колодца, откуда пришла вода, затопившая подземелье.

Возблагодарив Аллаха, Джейран стала искать другого выхода, кроме той лестницы, по которой она спустилась. Но нашлась только труба, довольно широкая, наподобие большой трубы хаммама и такая же наклонная. Она располагалась возле колодца и вела вверх.

Очевидно, дворец имел сложную и вконец пришедшую в упадок систему снабжения водой. Может быть, сюда были отведены горные ручьи. А может, гораздо выше располагались бассейны для сбора дождевой воды. Во всяком случае, труба могла послужить выходом на открытое пространство.

Она оказалась короткой, привела в сухое помещение, явно не предназначенное для жилья, и оттуда Джейран пошла какими-то коридорами, лезла в разломы стен, пока не оказалась в большом зале с очень низкими сводами.

Свет туда опять же проникал через круглое отверстие в потолке.

И в круглом расплывчатом пятне света Джейран увидела человеческий костяк, лежащий так, будто человека сбросили сюда в это отверстие.

Она в ужасе остановилась, вгляделась — и тогда лишь увидела другие костяки, которых там было предостаточно, и все они были без единого клочка мяса, как будто их обглодала крайне голодная тварь. Среди них Джейран увидела и несколько детских.

И девушка поняла, что арабы не оклеветали гулей!

Ей стало ясно, что заброшенная крепость, куда её притащила Хамдуна, гнездовье людоедов!

Вскрикнув, она кинулась бежать...

* * *

Джейран опомнилась на узкой и крутой лестнице, такой ширины, что широкоплечему человеку было бы затруднительно по ней продвигаться. Лестница впридачу была витая, и она крутилась вокруг толстого каменного столба так, что в голове от этого тоже делалось кружение.

Света на ней, понятное дело, не было никакого.

Джейран ворвалась сюда, миновав немало всяких помещений и коридоров, где ей приходилось ступать по костям, и стала подниматься вверх в надежде, что во мраке скоро возникнет хоть луч. Но она одолела уже не менее сотни ступенек, а луча все не было.

Сперва она поднималась, не соображая, куда и зачем лезет так долго, настолько перепугали её человеческие костяки. Затем, когда дыхание сбилось, она стала делать передышки, но продолжала свой путь, потому что другого Аллах ей не дал.

Время от времени Джейран оказывалась на неширокой площадке и ощупывала края узкой двери. Таких дверей она уже насчитала три, и все они были заперты.

Девушка уже поняла, что угодила на одну из лестниц последней уцелевшей башни дворца.

Она видела эти башни издали, и они показались ей не только высокими, но и толстыми. Возможно, древние строители сделали в каждой из них по несколько лестниц. Джейран надеялась, что наконец-то найдет открытые двери, и окажется в каком-то помещении, и сможет поискать такую дорогу вниз, которая не приводила бы к устрашающим душу костякам.

Она оказалась на четвертой площадке, принялась ощупывать стену в поисках четвертой двери и с изумлением обнаружила, что двери вовсе нет. Вместо неё висела плотная занавеска, что наводило на мысль о жилище правоверных.

Джейран заглянула и увидела освещенное помещение, обставленное так, как обставил бы его человек, а не горный гуль.

И оно не свидетельствовало о присутствии в башне женщины.

Эта комната на самой верхушке башни была круглой, имела шесть окон, четыре из которых были приспособлены под ниши с полками для книг, а два других — завешены, у стены лежало несколько больших ковров, один поверх другого, и на них — подушки, перед коврами стояли два низких столика, один заваленный книгами, раскрытыми и закрытыми, на другом Джейран увидела принадлежности для письма и стопы бумаги, а также ярко горящий светильник.

Книги, впрочем, тут были всюду, судя по переплетам — старинные и дорогие. Ковры же оказались необычными. Приподняв занавеску, Джейран с удивлением уставилась на тот, что прикрывал ближайшее к ней окно.

На нем, окруженное цветочной каймой, было выткано животное, похожее на льва, но как бы составленное из множества других животных и людей. Приглядевшись, Джейран увидела скорченного, как во чреве матери, младенца, и раскинувшую все четыре руки волосатую обезьяну, и некую птицу, чье крыло было одновременно и бедром зверя. Лев объединял все эти существа очертаниями своего тела, и был львом лишь издали, и если бы Джейран читала ученые сочинения, подобно образованным невольницам, которых учили в Мекке и в Медине, она наверняка нашла бы что сказать о единстве разнообразного и разнообразии в пределах единства, и о едином смысле множества непохожих вещей, и о соединении разных устремлений в одной и той же вещи.

Вдруг Джейран услышала тихое бульканье и замерла.

Бульканье раздавалось совсем рядом.

Она вытянула шею и поняла, что звук идет из стоящего у самого дверного проема высокого, как бы поставленного дыбом сундука, чья крышка при этом самовольно открылась. И более того — оно сопровождалось бормотанием, обычным занудливым старческим бормотанием. Некто, спрятавшись за сундучной крышкой, перечислял недостатки своего черпака, слишком широкого, чтобы войти как полагается в одно отверстие, и слишком глубокого, чтобы отдать всю воду другому отверстию.

Судя по всему старец переливал воду, и воды этой было много, и почему-то он очень торопился.

Говорил он не на гортанном и богатом хриплыми придыханиями языке горных гулей, а на обычном арабском языке, не стесняясь выражений, достойных бедуина, у которого убежал упрямый верблюд. И говорил как человек, для которого этот язык привычен, а не как Хамдуна, что привела Джейран в крепость.

Наконец дверца сундука закрылась, и защелка щелкнула, и переливатель воды появился перед Джейран во всем своем великолепии.

Это оказался очень высокий и сгорбленный старец, далеко зашедший в годах, в белых одеждах и мягкой рубахе, с бело-голубым талейсаном на голове, что означало его принадлежность к ученому сословию. Передвигался он очень медленно и осторожно, как бы боясь рухнуть и расколоться на мелкие осколки, подобно стеклу или китайскому фарфору. Джейран впервые видела настолько округленную годами спину.

Старец внимательно вглядывался в деревянную накладку на крышке сундука. В ней была сделана прорезь, и из прорези торчала изогнутая стрелка, и старец отсчитывал пальцем какие-то знаки вдоль прорези, бормоча о солнечных шагах, ночных часах и четырех сторонах света — Черной, Красной, Зеленой и Белой.

Вид его внушал доверие.

— О шейх, — негромко, чтобы не всполошить старца, сказала Джейран, выходя из-за дверной занавески. — Ради Аллаха, помоги мне!

— А что с тобой случилось, о Хамдуна? — сварливо спросил тот, глядя прямо в лицо девушке. — Ты опять хочешь, чтобы я сварил мазь для лица? Сто раз я объяснял тебе, что не умею варить этих мазей! И не напрасно говорят арабы, что верблюд, домогавшийся рогов, лишился ушей!

— О шейх! — изумленно воскликнула Джейран. — Посмотри на меня — разве я похожа на эту скверную Хамдуну?

Старец отступил на три шага назад и сделал рукой движение, как если бы разгонял скопившийся перед глазами туман.

— А кто же ты, о женщина? — осведомился он. — И как ты ко мне попала?

— Я взошла по лестнице, о шейх, потому что спасалась от горных гулей, и Аллах не оставил мне иного пути! — объяснила Джейран. — Они обманом привели меня сюда, и Хамдуна хочет, чтобы я тоже стала женой Хаусаля! А я — правоверная, и не могу быть женой горного гуля, ибо... ибо...

Джейран знала слишком мало стихов Корана о близости между правоверными и язычниками, чтобы привести к месту подходящее решение пророка.

— Но если тебе на роду написано стать женой горного гуля? — осведомился старец. — Я звездозаконник, о женщина, и если звезды кому-то судили нечто, он может быть хитрее обманщика, что выманивает большую змею из норы, и все же судьбы своей не избежит!

— Ради Аллаха, о шейх! Я боюсь этого мерзкого гуля! Помоги мне, ради Аллаха! Ведь ты не отдал бы своей дочери или внучки Хаусалю! — пылко заговорила Джейран. — Помоги мне выбраться отсюда — и Аллах вознаградит тебя!

— Я не могу тебе помочь, о несчастная, — с наипечальнейшим сочувствием, почему-то не внушающим доверия, изрек старец. — Ведь это значило бы вмешаться в законы судьбы и — подумай, о женщина! — в ход движения звезд и планет! Тебе остается только покориться. И если звезды судили тебе   стать женой гуля и матерью гуля, менять их решение бесполезно.

— А если звезды не судили мне этого? Если только моя собственная глупость завлекла меня сюда, о шейх? — в отчаянии спросила Джейран.

—  Твоя глупость, которая завлекла тебя сюда, была предначертана звездами, и оставим это, — строго сказал старец. — Ты ничего не смыслишь в звездозаконии, о женщина, а я — звездозаконник в сотом поколении! И мы, жители Харрана Мессопотамского, поклоняемся звездам не потому, что из упрямства не признаем Аллаха, а потому, что звезды не раз доказали нам свою волю, а что касается слов Аллаха — то это дело темное, и те слова известны лишь со слов одного пророка. То же, что вещают звезды, видят все, владеющие знанием, и это больше, чем один человек.

— А если звезды говорят, что мне не суждено стать женой горного гуля и матерью горных гулей, о шейх? — в Джейран проснулось такое упрямство, какого она раньше за собой не знала, хотя вся её многолетняя любовь к хозяину хаммама должна была бы навести её на размышления о собственном нраве. И девушка очень удивилась тому, какие непочтительные слова срываются с её языка, поскольку обычно она с мужчинами была молчалива если не считать речей в темной пещере, тоже неведомо как попавших в её уста и неведомо почему слетевших с языка.

— Ты утомляешь меня своими речами, о женщина. Сейчас я позову кого-нибудь, и тебя выведут отсюда, — пообещал старец, отстраняясь от нее, и в этом она почувствовала испуг.

— Скорее я брошусь из окна вниз, на камни, и моя кровь падет на тебя, о шейх! — пригрозила Джейран, действительно подходя к окну и отводя в сторону ковер с диковинным зверем.

Крепость горных гулей была настолько высоко, что девушка даже не увидела сверху земли, а только бескрайнее небо с близкими звездами. Пожалуй, лететь сверху вниз в такое небо было бы не слишком страшно...

— Делай, что хочешь! — с возмущением и плохо скрытым страхом воскликнул старец, — Только прекрати эти вопли!

И попятившись, споткнулся у противоположной стены о ковер и сел. Рука его попала на раскрытую книгу. старец уставился на эту книгу, вдруг радостно улыбнулся и с бормотанием принялся быстро листать её страницы.

Джейран внимательно рассмотрела окно. Разумеется, ей хотелось прыгать туда не более, чем выходить замуж за гуля с расщепленной головой. И оказалось, что даже к смерти ей нет пути — оконная ниша, достаточно широкая, если смотреть из комнаты, постепенно сужалась, так что в отверстие ей пришлось бы протискиваться. Оно было не шире рабочего локтя, это продолговатое отверстие, не шире самой маленькой из ученых книг, лежавших на столе...

Если бы Джейран была более утонченной натурой и получила хоть какое-то образование, она произнесла бы стихи, подходящие к случаю, и попыталась ими тронуть сердце звездозаконника. Но Аллах сотворил её далекой от поэзии. Зато простые предметы обыденной жизни повиновались ей, и во всем, что касалось простых человеческих забот, она была сообразительна.

Соотнеся между собой ширину книг и окна, Джейран неслышно подошла к звездозаконнику и выхватила из-под его руки одну из них, переплетенную в кожу с золотым тиснением, не хуже Корана из большой пятничной мечети. Пока старик, разинув рот, силился подняться, Джейран отступила в нишу и, положив книгу на подоконник, загородила её собой.

— Не вопи, о шейх, и не утомляй мой слух! Иначе я отклонюсь назад — и мой зад коснется твоей книги, и толкнет её, и она полетит в пропасть!

Старец вознес ввысь руки.

— И не шевелись! Пока ты применишь ко мне колдовство, я спихну твою книгу вниз!

Насчет колдовства Джейран не была уверена, но, как и многие, считала человека, искушенного в звездозаконии, ещё и магом.

Если бы Джейран обладала способностью предугадывать события, как это делают люди, играющие в шахматы, на несколько ходов вперед, она бы додумалась до того, что несговорчивый звездозаконник может остановить свою книгу в полете и вернуть её на место. К счастью, Джейран, из всех чудес, дозволенных Аллахом, видела всего лишь джинна Маймуна ибн Дамдама, если только в этом случае можно говорить о зрении. Даже такого привычного посетителям базаров чуда, как введение бродячими фокусниками из Индии правоверного в состояние истукана, она каким-то образом избежала. И неведение, возможно, спасло ей жизнь, ибо она не размышляла, а действовала.

— Я охотно бы спас тебя, о женщина, — опасливо произнес старец. — Но я не имею права вмешиваться в замыслы звезд, а решение принадлежит им!

— Ну так посмотри, что мне обещают звезды! У тебя столько книг, о шейх, что там наверняка найдется что-то и обо мне, — предложила Джейран. Возможно, ей вовсе не было написано на роду стать матерью горных гулей!

Старец задумался.

— Мне нужна та книга, которую ты стащила, — сказал наконец он.

— У тебя и без неё их целая гора, — возразила Джейран, действительно не видя между ними всеми никакой разницы. — И если окажется, что звезды не желают моей гибели в этой крепости, — ты поможешь мне бежать отсюда, о шейх?

— Когда ты родилась? В каком это было году? — строго спросил старец.

— Я не знаю, о шейх, — растерялась Джейран.

— Сколько тебе полных лет, о женщина?

— Девятнадцать, а скоро будет двадцать, — по крайней мере, это Джейран знала точно, потому что об этом ей часто напоминали банщицы в хаммаме.

— В каком месяце ты родилась?

— В последний день месяца мисра.

— Днем или ночью?

— Ночью, — Джейран вздохнула, — когда эта проклятая Шайтан-звезда стояла высоко и вспыхнула. Женщины говорили, что это было через два ночных часа после полуночи.

— Шайтан-звезда? Это что ещё такое? — спросил звездозаконник. — почему я её не знаю?

—  Как ты можешь не знать Шайтан-звезды?! — изумилась Джейран. — Она изменяет свое свечение, и две ночи подряд бывает тусклая, а на третью вдруг становится яркой, и иногда это случается незадолго до полуночи, а иногда — перед рассветом! Сейчас её не видно на небе, а то я показала бы тебе её.

— Ты мне рассказываешь о звезде аль-Гуль, о женщина! — сообразил старец. — Это как раз она быстро меняет свечение!

— В наших краях её считают глазом самого шайтана, — решив не спорить, ибо звездозаконнику виднее, добавила Джейран.

— Во всех моих книгах она зовется аль-Гуль и только аль-Гуль! — не унимался тот. — Очевидно, древние люди, давшие ей имя, боялись её, как гулей, и наделили её коварством гулей. Ты точно знаешь, что аль-Гуль вспыхнула?

— Еще бы мне этого не знать, о шейх! — воскликнула девушка. — Сколько раз мне кричали вслед — вот та, кому при рождении подал знак шайтан!

— Это хорошо, — к огромному её удивлению, одобрил поведение Шайтан-звезды старец. — Я смогу составить для тебя очень точный гороскоп. Это даже любопытно, о женщина... Я давно уже не имел дела с этими зиджами и с этими таблицами... Ты даже обрадовала меня, о женщина... Воистину, редко приходится составлять гороскоп взрослому человеку с такой точностью... и с такой возможностью все проверить...

Он снял со стопки плотной бумаги верхний лист.

— Видишь, о женщина, я напишу твой гороскоп на лучшей каирской бумаге! Это крайне занимательно... А не знаешь ли ты, где было стояние луны?

— А разве луна стоит, о шейх? — усомнилась Джейран.

— У неё двадцать восемь стояний, и она переходит из одного в другое. Может быть, при тебе называли её стояние, о женщина? Постарайся вспомнить! Аш-Шаратан, аль-Бутейн, ад-Сурейя?

И он перечислил все двадцать восемь названий, которые, как оказалось, были знакомы Джейран, потому что жители пустыни знают звезды и созвездия поименно. И ей всегда очень хотелось знать, почему одни звезды, расположенные поблизости, называются Счастье пожирающего, а две другие, почти такие же и расположенные рядом, уже зовутся Счастьем счастий.

— Воистину, поделом правоверные называют женщин — ущербные разумом... проворчал старец, не добившись толка. — А теперь помолчи, о женщина.

И стал бормотать, проводя по бумаге круги, линии и выстраивая углы.

Вдруг он поднял голову и распрямил спину настолько, что Джейран испугалась, ибо спина, десятилетиями бывшая дугообразной, от таких стремительных движений может и переломиться.

— Ради всего, во что ты веруешь и чему поклоняешься, — ты замужем? хрипло спросил он.

— Нет, о шейх!

— Ты сняла камень с моей души! И не смей выходить замуж, слышишь, о женщина? Не смей, пока я тебе этого не позволю!

— Хорошо, о шейх, я не выйду замуж, — с безмерным удивлением согласилась Джейран. — Но горный гуль хочет, чтобы я жила с ним и родила ему ребенка! Как мне избавиться от этого бедствия?

— Да не бросит солнце на него благословения! — воскликнул звездозаконник. — Ты должна что-то предпринять, о женщина.

— А как мне что-то предпринять? Я просила тебя о помощи, но ты отказался помочь, — напомнила Джейран.

Тут помещение наполнилось пронзительным воем, который, к счастью, был непродолжителен, иначе Джейран лишилась бы употребления ушей.

Этот звук был ей слишком хорошо знаком — с него-то и начались все бедствия последнего времени.

Он исходил из бронзового сундука — точнее, из расширяющейся трубы, торчащей над сундуком.

Звездопоклонник сразу же забыл о Джейран и кинулся смотреть на деревянную дощечку со знаками, закрепленную на боку сундука, в прорези которой торчала загнутая стрелка.

— Настал нужный час! — сам себе с радостью сообщил старец. — Где же пропадает этот проклятый Хайсагур? Второго такого часа придется ждать ещё двадцать лет! Куда же подевался этот сын греха?

Обернувшись к двери, он увидел Джейран и, очевидно, не сразу вспомнил, кто она и каковы её обстоятельства.

— Беги, о женщина, приведи сюда Хайсагура! — велел он.

Джейран растерялась — она впервые слышала это имя, да и одна мысль о том, что придется спускаться по бесконечной лестнице прямиком к горному гулю, непременно желающему получить от неё ребенка, была нестерпима и невероятна.

— Долго ли мне ждать, о несчастная? — старец топнул ногой.

И тут за дверью послышался шорох.

Кто-то совершенно бесшумно поднялся по лестнице и коснулся занавески.

В страхе, что это может быть горный гуль, Джейран заметалась — сперва она вжалась в оконную нишу, едва не выполнив свое обещание и не сбросив вниз книгу, потом перебежала через комнату и попыталась забраться за ковер, с изображением ещё одного странного зверя, с львиной головой, вставшей дыбом гривой и телом, выложенным звездами в форме некого созвездия, но между ковром и каменной, плохо отесанной стеной совершенно не было пустого пространства. Тогда Джейран снова перебежала комнату и, присев на корточки, укрылась за столиком, на котором лежали горой книги, доходя до пояса их владельцу.

Неторопливо появился некто, кого она сперва приняла было за горного гуля, и лишь потом, пока длилась беседа, она поняла, что это вовсе не её мохнатый жених.

Вошедший также был широк в плечах и сутул, и на его крупной голове среди длинных, сходящихся острым углом на спине, волос виднелись два таких же нароста, возвышавшихся на два пальца. Но его лицо было несколько иным более открытым, почти лишенным волос, и густые сходящиеся брови не так нависали над глазами, и тело тоже, насколько могла разглядеть Джейран в щель между книгами, было менее покрыто волнистой шерстью. Кроме того, он был одет в некое подобие халата, длинного, но с оборванными по локоть рукавами, едва сходящееся на широкой груди, хотя и бос, а ступни ставил носками вовнутрь, переваливаясь при этом на ходу, подобно вставшему на задние лапы медведю.

Словом, пришельца скорее можно было назвать человеком, чем горным гулем.

— Привет, простор и уют тебе, о Хайсагур! — ворчливо произнес дряхлый звездозаконник. — Что это ты задерживаешься, когда самое время приступать к наблюдениям?

И он принялся сердито перечислять звезды и созвездия, которые вошли в ту самую пору, чтобы свершилось нечто, чего Джейран, сидя за кучей книг, при всем желании не могла уразуметь.

— И вот эти десять солнечных шагов! — вещал старец, тыча сухим перстом в страницу, где изображена была полосатая сфера со всякими темными для понимания закорючками. — И я сверился по трем зиджам, и таблицы каждого говорят разное! Пойдем, о Хайсагур, и посмотрим, что же это такое на самом деле!

— А брал ли ты китайский зидж? — осведомился Хайсагур. — Ты ведь не брал его, о Сабит, потому что считаешь его устаревшим. А я всегда говорил, что в нем много полезного, особенно когда речь идет о событиях, бывающих так же часто, как совпадение летнего солнцестояния с новолунием!

— Клянусь солнцем, обладателем сияний, клянусь мраком ночи и светом дня, и бегущими звездами, я не стану смотреть в него! — отвечал названный Сабитом. — Ты бы ещё призвал меня поставить здесь греческий шар, на котором все земли и моря перепутаны местами!

— Если бы тебе, о Сабит, довелось впервые делать такой шар, ты бы тоже перепутал все семь климатов, — заметил Хайсагур. — Пусть в этом зидже даны сведения всего о восьми сотнях звезд, но в нем удивительно точные цифры, которые потом были не раз проверены с помощью звездных часов. А китайцы изготовили их хоть и немного, но куда более затейливо, чем это твое сооружение, пригодное лишь затем, чтобы вовремя будить спящих.

— Если бы ты знал, каких трудов стоило затащить мои часы в эту башню... начал было звездозаконник, но тут Хайсагур расхохотался, ударяя себя руками по бедрам.

— А на чьей же спине совершили они это восхождение, если не на моей? громогласно вопросил он. — Ты не сдвинул бы их с места и на палец! И я потерял счет ведрам с водой, которые втащил для тебя по этой проклятой лестнице!

— Это были всего четыре ведра, — проворчал звездопоклонник, не уточняя, однако, веса самих часов.

Все ещё посмеиваясь, Хайсагур склонился над столиком и взял в руки исчерканный лист.

—  Клянусь своей утробой, это гороскоп! — воскликнул он. — Ты же перестал развлекаться гороскопами, о Сабит ибн Хатем!

— С чего ты взял, что я развлекаюсь гороскопами, о сын греха? — буркнул звездозаконник. — Я сегодня разбирал старые записи, наверно, он вывалился оттуда...

Но сообразительный Хайсагур сунул нос и в раскрытые звездные таблицы.

— О Сабит, ты составил этот гороскоп не далее, как сегодня... Погоди, погоди, не рви его у меня из рук!.. И ты составил его для женщины! О Сабит, ты прячешь в этой башне женщину! Хороша ли она собой?! . Строен ли её стан? Тяжелы ли её бедра?

Звездозаконник замер, пытаясь припомнить обстоятельства составления гороскопа.

— Да, ты прав, сюда приходила женщина... — пробормотал он. — Она хотела, чтобы я спас её от гулей...

— И это никак невозможно было сделать без составления гороскопа? — с веселым изумлением осведомился Хайсагур.

— Я не могу нарушать веления звезд, о несчастный, — объяснил Сабит ибн Хатем. — Если звезды велели ей стать женой горного гуля и матерью горных гулей, то я тут ни при чем и вмешиваться не должен.

— О Сабит, ты отдал её гулям? — спросил Хайсагур.

— Да нет же, о сын греха... я не знаю, куда она подевалась...

— Когда-нибудь все мы умрем, ты — раньше, а я — позже, — задумчиво сообщил Хайсагур. — И кто-нибудь, раз уж ты не веришь в Аллаха, предъявит тебе список твоих грехов. И придет эта женщина, погибшая из-за твоей бестолковости, и станет свидетельствовать против тебя, а не за тебя, о ишак и сын ишака! Разве ты не знаешь, что из сотни обычных женщин только две или три могут родить ребенка от гуля, а прочие погибают на первом же месяце беременности или от родов?

— Это забота гулей, о Хайсагур, — сказал звездозаконник, забирая у него из рук гороскоп. — Они хотят продолжить свой род, и я, по правде сказать, не вижу в этом дурного. Они хранят столько знаний, доставшихся им неизвестно откуда, что я был бы огорчен, если бы эти знания погибли вместе с племенем гулей. Да ведь и ты — наполовину гуль. Довольно посмотреть на твою голову...

—  Потому-то я и не знаю своей матери, — отвечал Хайсагур.

Тут Сабит ибн Хатем уставился в гороскоп так, будто линии на бумаге зашевелились, сложились в мерзкую рожу и эта рожа показала ему, звездозаконнику, длинный язык.

— О Хайсагур! — вскричал Сабит. — Где эта женщина? Она только что была здесь! Куда ты девал ее? Мы должны немедленно отыскать ее!

— Чтобы отдать гулям? — насторожился Хайсагур.

— Зачем она гулям? Ей предназначено совсем иное! Гулям не будет от неё прока. О Хайсагур, если ты спрятал её от меня, то выведи её, ей не будет вреда!

— Надо бы показать тебя хорошему врачу, о Сабит, — озадаченно сказал тот. — У тебя что-то сделалось с памятью. Когда спущусь вниз и попаду в Багдад или хотя бы в Антакию, непременно узнаю у греческих врачей, как называется болезнь, свойство которой — лишать старцев памяти.

— И ей ни в коем случае нельзя выходить замуж! — ни с того ни с сего выкрикнул звездозаконник.

— Неужели ты вычитал это в её гороскопе? — удивился Хайсагур и, отнеся лист на расстояние вытянутой руки, стал изучать его уже не впопыхах, а очень внимательно, поглядывая при этом на Сабита ибн Хатема.

Тот же, бормоча, приступил к поискам, и они свидетельствовали о том, что престарелый звездозаконник давно не встречался с женщинами и начисто позабыл все их достоинства и повадки. Так, он заглянул за водяные часы, где не поместилась бы и кошка, поднял глаза к неразличимому в полумраке потолку комнаты, как будто имел дело с обезьяной, и обследовал, ворча, много таких мест, где спрятаться могла бы разве что мышь.

—  А ведь у этой женщины — поразительная судьба! — воскликнул вдруг Хайсагур. — Знаешь ли ты, что она — дочь...

— Молчи, о несчастный! — взвыл Сабит ибн Хатем. — Чтоб тебя не носила земля и не осеняло небо! Она где-то поблизости, эта дочь греха, и ей вовсе ни к чему...

— Не вопи, о ишак и сын ишака, и послушай — если я, наподобие тебя, не лишился памяти, то и трех месяцев не прошло, как я видел человека, который может оказаться её отцом, в Эдессе!

— Что ещё за Эдесса? Где ты нахватался подобных слов? — осведомился сердитый звездозаконник.

— Арабы называют этот город Ар-Руха, а франки — Эдесса. Поскольку я беседовал главным образом с франками — и оказалось, кстати, что среди них нет человека, который превзошел бы нас в науках, хотя они переводят тех же греческих мудрецов, что и мы, ну да не в этом дело, — так вот, я и привык называть все местности на их франкский лад. Послушай, а не проще ли позвать эту женщину? Если только, разумеется, она тебе не приснилась. Тогда мы можем звать её, пока не вернутся сборщики мимозы из племени Бану Анза...

— Она была здесь, я все вспомнил! Кто-то из гулей поймал её и привел в крепость, а они прибежала ко мне, умоляя, чтобы я спас её от них. Но почему же я вдруг составил её гороскоп?

Звездозаконник почесал под талейсаном в затылке .

— Погоди-ка, старый развратник, а не связано ли все это с той давней историей, когда зашел спор о предназначении и аш-Шамардаль стравил тебя с кем-то... Как его звали, того малоумного, возомнившего себя мудрецом?

— Ну да, это и есть та женщина! — отвечал Сабит ибн Хатем. — И вот ей исполнилось полных девятнадцать лет, и скоро будет двадцать, и в тот день власть Барзаха над ней кончится, и начнется моя власть!

Джейран в великом испуге внимала всем этим невразумительным тайнам. Очевидно, звездозаконник от созерцания небес рехнулся окончательно какая у него, во имя Аллаха, может быть власть над её судьбой?

А тот, мгновенно позабыв про свои поиски, вещал с таким вдохновением, что рука Хайсагура, сжимавшая гороскоп, невольно повисла, а он слушал старца, как малое дитя, приоткрыв рот.

— Веление звезд осуществится, и эта женщина станет женой царского сына, и посрамит этим козни Барзаха, и я восторжествую, и перстень Сулеймана ибн Дауда будет моим достоянием! И я не должен буду выпрашивать у горных гулей позволения жить в их крепости ради своих научных занятий! Я построю высоко в горах дворец для наблюдения звезд, и все китайцы на коленях будут умолять меня, чтобы я позволил им работать в моей библиотеке и с моим секстантом! У меня будет секстант не в сорок шагов, а в восемьдесят или даже в сто! Представляешь, какой точности в вычислениях путей звезд я достигну?

— Постой, постой, вернись из своего дворца в эту башню! — пытался вразумить его Хайсагур. — Ведь если ты сейчас не найдешь эту женщину, то её найдут гули, и тогда она погибла!

— И я составлю список неподвижных и подвижных звезд, перед которым померкнут китайские списки! — продолжал вопить звездозаконник. — И я составлю свой календарь — точнее, чем все индийские календари!

Тогда Хайсагур, видя, что от старца толку не добьешься, взял его за обе руки, притянул к себе и уставился ему в глаза. Звездозаконник, прервав речь на полуслове, замолчал.

Джейран осторожно выглянула из своего укрытия и увидела, как Сабит ибн Хатем молча пятится к разостланным в углу коврам, наугад садится на подушки, наливает себе из кувшина в фарфоровую чашку нечто темное и, не говоря ни слова, пьет.

Хайсагур в это время стоял, как окаменевший, прислонившись к стене, и глаза его были закрыты.

Звездозаконник, выпив одну чашку, налил себе другую, а потом и третью. Тут только Хайсагур зашевелился и открыл глаза.

— А вкусное ты раздобыл вино, о сын греха! — воскликнул он. — Я бы, пожалуй, сказал, что это — хорасанское, из дорогих сортов. И прав был тот, кто сообщил, что оно дробит камни в почках и укрепляет кишки.

— Откуда тебе известно про мои камни в почках? — вскинулся Сабит ибн Хатем, с немалым удивлением глядя на чашку в своей руке.

— Еще бы мне это не было известно, о несчастный... — покачивая крупной лобастой головой, произнес Хайсагур. — Мне теперь известно все про твои хворобы. А также я знаю, где спряталась та женщина. Ты видел это своими глазами, и зрелище запечатлелось в твоей памяти, но свойства твоей старой головы таковы, что она стала подобна сундуку скряги. Ведь он кидает в свой сундук все, что удастся подобрать, независимо от ценности, и ничего оттуда не вынимает, чтобы пустить в рост, и никогда туда не заглядывает... Выходи, о женщина! Выходи из-за столика. А лицо можешь не закрывать. Два таких вечных старца, как Сабит ибн Хатем и я, уже не соблазнятся женскими лицами.

Джейран, покраснев до ушей, поднялась и вышла.

Лицо Хайсагура не внушало ей ни малейшего доверия, особенно два нароста, торчащие из волос справа и слева. Воистину, прав был тот, кто первым назвал гулей людьми с расщепленными головами.

Но девушке не приходилось выбирать собеседников. И если в этой башне с ней способно говорить по-человечески лишь отродье гулей, то придется вступить в беседу с ним...

— Как тебя зовут? — спросил Хайсагур.

— Джейран, о шейх, — со всей возможной почтительностью отвечала девушка, хотя собеседник был так же похож на шейха, как она сама.

— Не бойся, мы не отдадим тебя горным гулям, о красавица, — продолжал Хайсагур. — Только пообещай этому старцу, что ты не выйдешь замуж без его согласия, ибо это дело значительнее, чем тебе кажется.

Девушка взглянула на него с недоверием. Красавицей её раньше называли только для злой шутки. Но гуль, как видно, шутить не собирался, и слово это в его устах, скорее всего, означало не красоту собеседницы, а просто благодушное к ней отношение.

Во всяком случае, уже за это Джейран была ему благодарна.

— Я не могу... — сказала она. — Один человек обещал на мне жениться и взять меня в свой харим.

— Но ведь решение принадлежит тебе, о красавица, — ласково напомнил Хайсагур. — И этот человек, я полагаю, не горный гуль, и не возьмет тебя насильно.

— Он дал слово, и он из тех людей, которые... — Джейран вздохнула. Лучше бы мне умереть, чем не дать ему исполнить слово! — вдруг выпалила она.

— О ущербные разумом! — воскликнул звездозаконник, воздев ввысь руки. Покончим скорее с этим делом, о Хайсагур, ибо звезды ждать не станут, и эта ночь — единственная в своем роде для наблюдений, и...

— А как ты собираешься поступить с женщиной? — прервал его Хайсагур.

— Как я собираюсь поступить с женщиной?..

— Ну, должен же ты спасти её от горных гулей, и отправить в безопасное место, и позаботиться, чтобы она в ближайшее время не вышла замуж!

— Спасти от гулей, отправить в безопасное место и не выдавать замуж... озадаченно повторил старец. — О Хайсагур, а как же я все это сделаю?! ?

— Иди к своим зиджам и к своим наблюдениям, — сжалившись над растерянностью мудреца, велел Хайсагур. — А я поговорю с женщиной, и уж до чего-нибудь мы с ней договоримся.

Он улыбнулся, и улыбка эта была, на непривычный взгляд, жутковатая, потому что приоткрылись такие же, как у Хаусаля, желтоватые клыки, и всякий, кому улыбнулось бы из мрака такое лицо, твердо уверился бы в том, что обладатель лица и улыбки непременно его сожрет. Но Джейран уже немного свыклась с гулем.

— Расскажи мне о себе, о Джейран, — попросил Хайсагур. — Садись на этот ковер, подложи себе под бока эти подушки и растолкуй, за кого и почему ты собралась замуж. Может быть, твое сердце привязалось к этому человеку? Может быть, он лишил тебя девственности? Видишь ли, о Джейран, при твоем рождении случились странные вещи, и от того, послушаешь ли ты сейчас меня и этого старца, зависит все твое будущее благополучие. Ты поняла меня?

— Да, о шейх, — произнесла Джейран. И, побуждаемая движением руки Хайсагура, опустилась на ковры, подальше от звездозаконника.

Сам Хайсагур сел рядом, но на приличном расстоянии.

— Итак — где ты родилась, о красавица, где росла, и как получилось, что ты до девятнадцати лет не замужем?

— Я жила у бедуинов, о шейх. Мать сразу после рождения бросила меня. Она говорила, будто меня подменили, — призналась Джейран. — Потом меня подарили одному человеку, он увез меня в город и открыл там хаммам, а меня выучил, и я стала банщицей.

— Клянусь бегущими звездами! Она стала банщицей! — воскликнул потрясенный Сабит ибн Хатем.

— Итак, проходили годы, а ты жила при хаммаме. Очевидно, его хозяин приблизил тебя к себе, и это он обещал тебе жениться и взять тебя в свой харим?

— Нет, о шейх, — печально возразила Джейран. — У него не было желания приблизить меня к себе...

— Так кто же тот человек? — домогался Хайсагур. — Ведь не истопник же при хаммаме?

— Истопник при хаммаме! Провонявший верблюжьим навозом! — возгласил звездозаконник в каком-то священном ужасе. Очевидно, темное вино, укрепляющее кишки, с головой производило противоположное действие.

— Нет, о шейх. Это был предводитель айаров.

— Как это судьба свела тебя с предводителем айаров? — удивился Хайсагур. — И с каких пор у айаров есть харимы? Тут какое-то вранье, о красавица.

—  Я не знаю, он сам так сказал, — Джейран и сама давно поняла, что айар ей попался какой-то удивительный.

— И как же звали этого владеющего харимом предводителя?

— Его звали аль-Кассар! — с непонятной гордостью произнесла Джейран.

Звездопоклонник всплеснул руками.

— Аль-Кассар уже сто лет как помер! — вскричал он. — Что ты говоришь, о несчастная?! .

— Погоди, не вопи, о Сабит, — отмахнулся от него увлеченный беседой Хайсагур. — И о том, что его имя аль-Кассар, ты также узнала от него самого?

— Его все айары так называли, — Джейран, опять же из непонятной гордости, не стала рассказывать, какие он сам себе придумал прозвища.

— И не было ли у него какой-то приметы, не носил ли он на себе чего-то необычного?

— Разумеется, о шейх, на нем была золотая маска.

— На все лицо?

— На все лицо.

— Да он же помер, о бесноватые, он помер, этот аль-Кассар в золотой маске, он сто лет как помер! А маска, разумеется, бесследно пропала! твердил между тем звездозаконник. — С кем ты встретилась, о женщина? Он не мог на тебе жениться, потому что он помер!

— Он жив, о шейх, — убежденно сказала Джейран Хайсагуру. — Я точно знаю это, он водит отряд айаров, которые скрываются в здешних горах, и я была с ним в пещере...

Хайсагур крепко задумался.

— О распутница, о развратница, с кем же это ты была в пещере? забормотал в отчаянии звездозаконник. — В здешних горах нет айаров! Нет, клянусь небом, обладателем путей звездных, я непременно должен помешать тебе распутничать... Распутства-то мы тогда и не предусмотрели!

Джейран отодвинулась от старца подальше.

— Ты задала нам трудную загадку, о красавица, — сказал наконец Хайсагур. Видишь ли, этот мудрец живет в крепости гулей лишь потому, что нуждается в их знаниях. Гули, о Джейран, пришли с востока, и они уже сами не помнят, из Индии или из Китая. Когда-то это было большое и славное племя, управляемое мудрецами, хранившее тайные знания, и всюду были известны люди с расщепленными головами... Но случилось великое сражение, когда круглоголовые победили гулей и вынудили их покинуть родные места. Никакие знания не помогли гулям, и за годы странствий они утратили много из этих знаний, а потом оказалось, что у них слишком мало женщин, и они стали брать жен там, где поселились, но что-то мешало этим женам рожать, и они умирали. Так что люди решили, будто гули просто пожирают тех женщин, и оклеветали их, хотя были случаи, когда женщины рожали от горных гулей, я сам рожден от такой женщины. Вот почему гули не должны заподозрить, что Сабит ибн Хатем вывел тебя из крепости. Ты им очень нужна, понимаешь, о красавица? И если ты исчезнешь, а подозрение падет на него, ему отомстят. В лучшем случае его прогонят из крепости. А ему очень удобно здесь наблюдать звезды, к тому же, я ему помогаю. У гулей, видишь ли, зрение очень острое.

— Что же мне делать, о шейх? — спросила Джейран. — Сама я отсюда не выйду. Я боюсь! Там, в подземелье, полно костяков, и это наверняка кости тех людей, которых съели гули!

— Гули не едят людей! — возразил Хайсагур, несколько смутившись. — Разве что в крайнем случае... Такое бывало... Редко, разумеется... А что за кости? Как они лежали?

— Так, как лежали бы люди, — вспомнив и содрогнувшись, объяснила девушка.

— Ну вот, ты теперь и сама видишь — никто этих людей не ел! — обрадовался Хайсагур. — Иначе кости лежали бы беспорядочной кучей...

Он замолчал, возведя глаза к потолку.

— Ну конечно же, о женщина! Я понял, что ты такое отыскала! Эти люди погибли тысячу лет назад, когда гули ещё не пришли сюда. О Сабит, ты слышишь меня? Она отыскала кости тех несчастных, которые перебили друг друга!

— Ирод Антипа, великий Ирод, — вдруг вполне трезво сказал звездозаконник. — Это кто-то из царей по имени Ирод построил крепость и дворец. Потом крепость осаждали, потому что в ней засели мятежники против Рума. И эти безумцы решили перебить друг друга, лишь бы не сдаться в плен. Они убили своих детей и женщин, а потом и друг друга. И уничтожили все свое имущество, кроме запасов продовольствия, чтобы вошедшие в крепость видели, что не голод их ко всему этому принудил. Вот почему крепость стала проклятым местом. А потом пришли вы и поселились тут. Оставь меня, о несчастный, я сплю.

— Да, и мрачная история этой крепости не прибавила гулям доброй славы, Хайсагур вдруг заглянул в лицо Джейран и понял, что мудрые слова о царе Ироде Антипе, который правил чуть ли не тысячу лет назад, не убедили её, и она сильно подозревает, что кости в подземелье были обглоданы гулями. О Джейран, знаешь ли ты, когда это было? Это было во времена пророка Исы, сына Мариам! Того самого пророка, который на свадьбе превратил воду в вино и оживил глиняных птиц, — об этом-то чуде тебе в детстве рассказывали?

— Я знаю, что франки пришли освобождать его могилу, о шейх, — обиженная таким неуважением к себе, сказала Джейран. У дверей хаммама, когда уличный рассказчик удалялся, чтобы промочить себе глотку, можно было услышать и не такие новости.

— Теперь ты понимаешь, что костяки появились в подземелье задолго до того, как здесь поселились гули?

Джейран не стала возражать вслух, но по её лицу Хайсагур понял, что ещё раз в то подземелье её не заманить и сокровищами Сулеймана ибн Дауда.

— Так, значит, ты боишься идти через подземелья, где лежат костяки, которые старше города Багдада... — задумчиво произнес он. — О Джейран, если бы это было самое страшное в твоей жизни испытание! Как это было бы хорошо для тебя...

Непонятным образом слова о страшных испытаниях всколыхнули в Джейран воспоминание об аль-Кассаре и его обещании, которое непременно должно было быть сдержано.

— Ради Аллаха, объясни мне, о шейх, что это вы говорили о моем замужестве? — попросила она.

— Ты не должна выходить замуж за хозяина хаммама! — внезапно проснувшись, вставил свое мудрое слово звездозаконник. — Я помешаю тебе выйти замуж за хозяина хаммама! И за мертвеца тоже!

— Не обращай на него внимания, о женщина, события давних времен и последних дней смешались у него в голове, — шепнул Хайсагур. — К тому же, я напоил его крепким вином, чтобы он дал мне отдых от своих воплей и не тащил меня, словно верблюда за повод, наблюдать звезды и созвездия. Сам он ничего не видит, и переспрашивает меня по десять раз, и постоянно забывает записать самое важное, а если записывает — то не туда, а если совершается чудо и он записывает то, что я увидел, туда, куда он собирался, то теряет эту бумагу. Но прежде всего тебе нужно выбраться отсюда. Скажи, крепкие ли у тебя руки?

— Я считалась хорошей банщицей, и целый день растирала и разминала толстых женщин, так что руки у меня не могут быть слабыми, о шейх, — с достоинством отвечала девушка.

— Это радует. А крепкое ли у тебя сердце? Можешь ли ты выдержать испытание диковинным и непонятным, не повредившись в рассудке?

— Я уже выдержала два таких испытания, пока не попала в крепость. И первое — когда меня одурманили банджем, и я заснула на стоянке у костра, а проснулась в райском саду. А второе — когда я открыла кувшин...

— Что это был за кувшин? — с интересом спросил Хайсагур, потому что молчание девушки затянулось.

— Я полагала, что в этом кувшине живет могучий джинн, — Джейран вздохнула, — и ждала от него помощи, а могучего джинна там не оказалось...

— Райский сад и кувшин с джинном, — повторил Хайсагур. — А если ты закроешь глаза здесь, в башне, и откроешь их уже посреди пустыни — ты сильно испугаешься?

— О шейх, а что я буду делать посреди пустыни? — воскликнула Джейран.

— Об этом я позабочусь.

— Я знаю тебя, ты хитрый оборотень!.. — прошептал звездозаконник, клонясь то влево, то вправо. — И люди считают тебя за своего, и гули считают тебя за своего... А ну-ка, расскажи, как это ты исцелил дочку китайского фург... фруг... фагфура!.. Расскажи, как ты вошел в нее, и как её били судороги, и она выкликала бессвязные слова!

— Не слушай старого ишака! — строго сказал девушке Хайсагур. — Он способен только наблюдать звезды и копаться в старых зиджах. Истории, которые он прочитал когда-то, смешались в его старой голове с тем, что происходит вокруг. Он живет в весьма причудливом мире, о Джейран, и беседует с созвездиями, а дела людей проходят мимо него. Даже если он вдруг вздумает бороться за власть, как это случилось двадцать лет назад, — его втравят в такую глупейшую историю, что много воистину умных и одаренных людей из-за него пострадают.

— Кто — старый ишак? — возмутился пьяненький звездозаконник. — А сам ты кто? Вредный и злокозненный оборотень!

— Нет, ты даже не ишак, ты хуже ишака, — совершенно не заботясь о приличиях, отвечал Хайсагур.

— Кто — не ишак? Я — не ишак? Сам ты — не ишак... — с тем Сабит ибн Хатем повалился на бок и, казалось бы, задремал.

— Я выведу тебя отсюда, пока гули в своих поисках не добрались до башни, — сказал Хайсагур. — Доверься мне. И послушайся мудрого совета, о Джейран, — не торопись с замужеством. Тебя ждет воистину удивительная судьба.

— Куда уж удивительнее... — проворчала Джейран и, неожиданно для себя, заговорила пылко и страстно: — А чего мне ждать, о шейх? Мои годы идут, и скоро мне исполнится двадцать лет, и женщины в двадцать лет уже все давно замужем и имеют по двое, а то и по трое детей! А меня как будто прокляла эта Шайтан-звезда, которая подала мне знак в час моего рождения, как будто не было у неё для этого иного времени!

— Шайтан-звезда? — переспросил озадаченный Хайсагур.

— И если аль-Кассар встретится мне и захочет сдержать свое слово, я пойду в его харим! Потому что и я ему это обещала! И мне все равно, жив он или сто лет как помер! Из-за своего замужества я навлекла на себя многие беды — так неужели все это будет напрасно? Из-за него я покинула хаммам и попала в этот Аллахом проклятый рай, откуда сбрасывают убитых людей в поток Черного ущелья!

Хайсагур, не перебивая, слушал, и лишь поэтому Джейран, довольно быстро выкричавшись, замолчала.

— Что касается рая — с раем я разберусь, о красавица, — пообещал тот, кого звездозаконник назвал оборотнем. — Давно уж мне было любопытно, что за странные дела творятся в долине. Но ты мне сейчас ничего не рассказывай, я сам узнаю все, что требуется. Ну так как же, готова ты довериться мне и покинуть крепость горных гулей?

— Она выйдет замуж за покойника, о Хайсагур! — завопил вдруг Сабит ибн Хатем, приподнимаясь на локте. — Нельзя допустить этого, клянусь бегущими звездами... и проклятой Шайтан-звездой... Вообрази, она так называет аль-Гуль...

— И как же ты помешаешь этому, о несчастный? — осведомился Хайсагур.

В ответ звездозаконник зажал кулак левой руки в кулаке правой руки, шевеля стиснутыми пальцами и бормоча, как обезьяна, добывающая ядро из треснувшего ореха. Затем он подвинулся ближе к Джейран — и вдруг дал ей крепчайшую оплеуху, причем его ладонь так прилипла к её щеке, что девушке потребовалось немало силы, чтобы отпихнуть старца.

— О проклятый ученик магов! — не закричал, а прорычал Хайсагур. Лицо его исказилось — и Джейран поняла, что он воистину происходит из рода гулей. — Ты не нашел другого времени, чтобы вспомнить эти штуки!

Он с силой встряхнул старца за плечи.

— Зато она уже не выйдет замуж!.. — с младенческой радостью, сотрясаясь, выкрикнул тот. — Не выйдет ни за каких покойников без моего согласия! Ей назначено стать женой царского сына!

— О бесноватый! — Джейран, отлепив холодную ладонь от щеки, обнаружила, что не ощущает собственного прикосновения к коже, и щека словно пропала куда-то, а на её месте образовался ледяной желвак, тяжелый и бесчувственный, словно камень пустыни в предрассветном мраке. — Ради Аллаха, что я тебе сделала?

— Ты ничего ему не сделала, а вот он и ещё один, подобный разумом ишаку, причинили тебе немало зла из-за своих дурацких споров и разногласий! сказал Хайсагур. — Они до сих пор не понимают, что их стравили, как бойцовых петухов! Они лишили тебя дома и семьи, и это из-за них ты до сих пор не замужем! А ведь у тебя есть отец, и близкие, и немалое имущество! Слушай меня, о Джейран! Сейчас я выведу тебя из крепости, но ты не почувствуешь этого! Я выведу тебя, пока этот бесноватый не затеял ещё какого-нибудь безумства! И я вложу в твою голову некое знание, которое должно будет проснуться в нужный час! Не бойся, слышишь?

Он взял Джейран за плечи, приблизил к ней свою голову с бледными наростами по обе стороны лба, нахмурил брови и уставился ей в глаза взглядом, вытягивающим душу из тела.

Она хотела зажмуриться — и не смогла.. .

* * *

— Ну и что же ты ощущаешь, о Мамед?

— Погоди, не торопи меня, о Саид, иначе я до Страшного суда не пойму, что я такое ощущаю, клянусь Аллахом!

— Нет ли покалывания в висках? Не охватывает ли тебя жар, или, напротив, холод? Не поселилась ли у тебя в руках или в ногах тяжесть, о Мамед? Или нет, погоди, — не поселилась ли легкость в твоей голове?

— Помолчи, о несчастный, не сбивай меня с толку! Когда ты так говоришь, я ощущаю все сразу — и покалывание в висках, и тяжесть в голове!

— Не вопи так, о Мамед, иначе и я завоплю, и мы уподобимся двум ишакам, узревшим шайтана! Давай сюда ожерелье, я посмотрю, не остался ли где клочок того волоска, который лишило его силы.

— Вы и так подобны оба двум ишакам...

— Ты что-то сказала, о Ясмин?

— Нет, о Саид, я лишь вздохнула. Дай мне ожерелье, мои пальцы тоньше твоих, и если там остался клочок волоска, я выну его.

— Возьми и рассмотри его как можно внимательнее. Похоже, что этому ожерелью недостает чего-то, чего у нас нет, о Мамед. Ведь мы размотали седой волос, и сожгли его, и по очереди надевали ожерелье, а с нами ничего не сделалось. Оно не дало нам никакой силы! Постой, о Мамед! Ясмин, давай сюда ожерелье! Мамед, неси мою палку!

— Что ты собираешься делать с палкой, о Саид?

— Я хочу сломать её, о сын греха! Я понял — сила ожерелья проявляется не в ощущениях, а в действиях! Я хочу проверить, какая сила мне потребуется, чтобы сломать палку!

— Оставь палку в покое, о враг Аллаха! Я выбрал для тебя самую лучшую палку, и прикрепил к ней кольцо и ременную петлю, чтобы тебе было удобно опираться при ходьбе, а ты собрался её ломать! С чем же ты будешь передвигаться, ради Аллаха? Или ты думаешь, что это проклятое ожерелье исцелит тебя?

— Он прав, о Саид, не надо портить такую хорошую палку. Попробуй лучше совершить нечто, требующее воистину огромной силы. Упрись руками в стену и попробуй сдвинуть её.

— Вот совет, достойный женщины! А если я её сдвину? Прочие стены пошатнутся, крыша хана рухнет нам на голову, и мы предстанем перед ликом Аллаха, как недостойные глупцы! И Аллах спросит нас, неужели не нашли мы себе лучшего применения, как от глупости своей толкать стены? Лучше бы ты прощупала ещё раз ожерелье, о Ясмин, вместо того, чтобы вмешиваться в беседу мужчин.

— Выходит, я недостаточно умна, чтобы вмешиваться в твои беседы с Мамедом, о Саид? Клянусь Аллахом, я не хуже тебя смогу называть собеседника упрямым ишаком и призывать на его голову бедствия! А ничего иного в ваших беседах не содержится, и чтобы участвовать в них, великого ума не требуется!

— Что я слышу, о Аллах?! Женщина возразила мужчине, своему хозяину и повелителю? Не вас ли пророк называл ущербными разумом?

— Может, во времена пророка женщины и были ущербны разумом, о Саид! Но с тех времен истинные мужи повывелись, а женщины поумнели!

— О Ясмин! О Саид! Прекратите же пререкаться! Нас услышит весь хан! Сбегутся правоверные, позовут уличную стражу! Что о нас подумают? За кого нас примут?

— Он считает, что я недостаточно умна, о почтенный Мамед! Пусть пойдет и поищет себе женщину из тех бесстыдниц, которые называют себя проповедницами и не стесняются выступать с поучениями перед правоверными! И пусть заставит её сготовить к обеду харису, не говоря уж о цыплятах, фаршированных фисташками!

— О Аллах, она все свела к горшкам и сковородкам! Раз ты такая умница, о Ясмин, что же ты не разгадаешь тайну этого проклятого ожерелья?

— А разве ты хоть раз дал мне как следует разглядеть его, о Саид? Разве ты дал мне оценить камни, их размер, вес и качество шлифовки? Разве я хоть раз поглядела сквозь эти камни на свет?

— Клянусь Аллахом, эта женщина вообразила себя ювелиром! Ну, вот оно, это ожерелье, трогай его, щупай его, пробуй его на зуб! Смотри сквозь него на небо и считай звезды! Ну, что же ты молчишь, о женщина?

— Оставь её в покое, о Саид, пусть рассмотрит ожерелье. А у нас ещё есть в кувшинах рейхари и настойка из фиников.

— Хватит с меня, о Мамед, из-за этой негодницы лучшее вино потеряет для меня вкус! Ты только посмотри — она отгородилась от нас своим изаром и звякает ожерельем, словно проповедница — четками! Ну, что, о Ясмин, чем ты нас порадуешь? Что это ты делаешь?

— Я надела на шею ожерелье, о Саид, потому что носить его подобает мне, а не тебе.

— О Аллах!

— И попробуй только прикоснись ко мне, чтобы снять его!

— А если я прикоснусь к тебе?

— Я не советую тебе делать этого, о Саид, потому что я сейчас сама не осознаю своей силы, клянусь Аллахом! Я могу случайно сломать тебе руку или ногу.

— О Аллах, нам только этого недоставало... Почему же это проклятое ожерелье отказалось служить мужам и покорилось ущербной разумом женщине? Можешь ты объяснить мне это, о Мамед?

— О Ясмин, мы с Саидом не понимаем, как это произошло. Ради Аллаха, ты не шутишь с нами?

— О почтенный Мамед, на вежливый вопрос у меня всегда найдется вежливый ответ. Да будет тебе известно, что камни бывают мужские и женские, как среди животных бывают самцы и самки. Когда делали это ожерелье, оно предназначалось женщине, и мастер взял камни женского пола. Поэтому оно и служит только женщине, усиливая то её качество, в котором она нуждается, и то её чувство, которое она проявляет. Когда меня охватила злость на Саида, то в моих плечах и руках проснулась мощь, и руки сами приподнялись, готовые бить, хватать и бросать. Вот и все объяснение, о почтенный Мамед.

— Видишь, как просто все разъяснилось, о Саид?

— Вижу, да поразит меня Аллах... Выходит, зря мы гонялись за этим ожерельем? Зря я ставил ловушки и раскидывал сети? Я лишился книги и ничего не приобрел, о Мамед...

— Ты потерял больше, чем думаешь, о Саид, потому что теперь и я покину тебя. Ты был мне хорошим хозяином, ты даже купил мне шелковый изар медового цвета, как у жены мясника, но теперь мы должны расстаться.

— Расстаться? Клянусь Аллахом, я не отпущу тебя! Что это ты затеяла, о женщина?

— Ты хочешь знать, что я затеяла? Сперва проспись от вина своего, и выпей сабух, который вы, люди пьющие, называете утренним напитком милостей, и пусть он тебя протрезвит! А потом я буду говорить с тобой, о Саид.

— Ты видишь, она не сразу покинет нас, она ещё побудет с нами, о Саид! Может быть, мы уговорим её остаться? О Ясмин, чем тебе было худо с Саидом? Разве он бил тебя? Разве принуждал к сожительству со своими сотрапезниками? А если ты не хочешь быть с ним — то я всегда буду рад   принять тебя!

— Если бы я была обычной женщиной, то охотно согласилась бы пойти к тебе, о почтенный Мамед. Мужчина с таким кротким нравом — воистину находка и приобретение. Но я расскажу тебе, каковы мои обстоятельства, и ты поймешь, почему я покидаю вас обоих. А Саиду пусть станет стыдно от моего рассказа! Гляди, как он повесил голову! Как он трет лоб! Клянусь Аллахом, он не раз и не два покраснеет от стыда!

История невольницы Ясмин

Я не всегда была невольницей, о почтенный Мамед. Я родилась в семье богатого купца, а у него был брат, мой дядя, тоже купец. И они оба отличались красотой, и взяли себе в жены красивейших девушек, и сперва у моего дяди родился сын, а потом у моего отца родилась я. А это было весной, когда расцветают все цветы, и мой отец, когда его спросили об имени для меня, сказал:

— Это дитя — прекраснейший цветок моего сада, так пусть девочку зовут Захр-аль-Бустан!

И я выросла, и красота моя стала совершенной, и мне стали искать жениха, и оказалось, что по красоте мне больше всего подходит сын моего дяди. И когда нам было по четырнадцать лет, нас поженили, и я родила ему двоих сыновей, а потом опять сделалась беременна, и опытные женщины по приметам определили, что я ношу дочь.

Не отворачивайся, о Саид! Я расскажу всю свою историю почтенному Мамеду, а ты, если пожелаешь, прибавишь к ней. А если не пожелаешь — значит, я была права, и место тебе — за кувшином, среди пьяных певиц и лживых сотрапезников!

И мой муж стал купцом, и ездил с товарами, и покупал, и продавал, но он в своих странствиях очень тосковал по мне, и однажды оказалось, что он должен поехать в некий город на длительное время. И он, не желая разлуки, взял меня с собой, и снял для нас дом, и то уезжал, то приезжал.

А я любила посещать хаммам, и сын моего дяди не препятствовал мне в этом, а ведь многие считают, что посещение женщиной хаммама достойно порицания, и не дают женам денег на это. Они говорят, будто им не известно, посещал ли хаммам пророк Мухаммад!

И с хаммама начались мои бедствия, ибо там увидела меня старуха по имени аз-Завахи, жившая в царском дворце. И она сделала так, что меня привели в покои молодого царевича. А ему тогда было четырнадцать лет, как мне, когда я стала женой, и он был обладал всеми качествами красоты: миловидностью лица, гладкостью кожи, красивым видом носа, нежностью глаз, прелестью уст, остроумием языка, стройностью стана и привлекательностью черт, а завершением его красоты были волосы.

И царевич, увидев меня, полюбил меня сильной любовью, но я не могла принадлежать ему, потому что уже не была девственна и носила ребенка от своего мужа.

И я известила его об этом, и он огорчился, и меня отвели домой, и царевич прислал мне тайно богатые дары.

А я была молода, неопытна, и страдания царевича запали мне в душу. Когда же он прислал мне письмо, полное мучительной тоски, то мне показалось, будто я нашла выход из этого положения. И я нашла способ посетить его и сказала ему:

— О царевич, я не могу принадлежать тебе, но очень скоро я рожу дочь, которая вырастет и будет во всем подобна мне, и станет красавицей своего времени, ибо её отец — сын моего дяди, и насколько я превосхожу красотой других женщин, он превосходит красотой других мужчин. И если тебе угодно, мы заключим договор, чтобы моя дочь стала твоей служанкой и во всем тебе угождала. И я сама приведу её к тебе, о царевич, когда ей исполнится четырнадцать лет, если это будет угодно Аллаху.

Царевич же ответил мне на это, что моя дочь станет его женой, и мы заключили договор, и написали его китайской тушью на атласе. А я, почтенный Мамед, происхожу из такой семьи купцов, где неисполнение данного слова — позор. И имей это в виду, когда услышишь о моих дальнейших приключениях.

Как оказалось, у царевича, по воле Аллаха, был некий враг, которому пришелся не по нраву наш договор. И враг этот подкупил одного из царских евнухов, и узнал обо мне, и подослал разбойников, которые похитили меня и продали бедуину, а бедуин увез меня в пустыню, к своему становищу, и он ждал моего избавления от бремени, чтобы сделать меня своей второй женой.

И я родила дочь, о Мамед, я родила прекраснейшую в мире дочь!

Женщины, которые приняли её, обрезали ей пуповину, и насурьмили ей глаза, и показали её мне, и я увидела на её лице родинку, похищающую души. А потом её положили возле меня, и я заснула, а когда проснулась — это был уже совсем другой ребенок, тоже девочка, но обычная, и я не назвала бы её красивой. Я закричала громким криком, сбежались женщины, и я показала им ребенка, и они развели руками, и сказали: