Murkina

 

Анастасия Завозова

Таран и Недобитый Скальд

 

Неудачный эксперимент по переселению душ... — и Полина Кузнецова по прозвищу Таран отправляется путешествовать по различным историческим эпохам, попадая из одной своей прошлой жизни в другую. Содрогается старушка Англия, трепещет шведская инквизиция, вампиры в Трансильвании конопатят крышки своих уютных гробиков — против Тарана нет приема!...

 

 

ПРОЛОГ

 

Я открыла один глаз и очень удивилась, когда поняла, что проснулась сама, а не оттого, что возле моей кровати скачет мой старший братец, с маниакальным упорством лупя половником по чугунной сковороде. После того как мы с сожалением отказались от идеи выкупить у государства Царь-колокол, моя семья не придумала другого способа будить меня по утрам.

Я попыталась на глаз определить, который сейчас час. Но глаз решительно отказался что-либо определять и закрылся обратно. Я пошарила рукой под кроватью, пытаясь нащупать там будильник. Будильник этот, с успехом имитировавший грохот колхозного трактора и трэш-металлическую обработку советского гимна, я еще в прошлом году стибрила у бабули. Им мои родные пользовались в особо тяжелых случаях, когда брат отказывался наяривать побудку на сковороде.

Вытащив из-под кровати свои очки, мамулины тапки, дискету с новым вирусом (не забыть бы загнать Васе-хакеру) и кучу браткиных носков (этот поганец, вместо того чтобы их стирать, прячет свое тряпье у меня под кроватью, как какая-нибудь собака), я наконец-то выковыряла из остального хлама будилу. Еще с вечера я любовно завела его и положила пузом вниз для надежности. Сегодня мне ну просто необходимо было проснуться в половине девятого...

Десять утра!!! Я соскребла глазки со лба и посмотрела опять. В кои-то веки бабулин будила не сработал! Дальше я не успевала думать, запаренной выдрой летая по комнате в поисках каких-нибудь предметов одежды. А надо, надо было думать, шевелить тем, что Эйнштейн гордо называл мозгами! Сегодня все решительно указывало на то, что мне надо было забаррикадироваться в шкафу и даже пятки на улицу не высовывать. И братец-то затих аки ангел, и будильник заткнулся, и уверена, что этот день в мамулином астрологическом календаре был ознаменован какой-нибудь бойней планет, не меньше.

Но я даже позавтракать не успела, не то что в календарь заглянуть. Я с ходу форсировала лифт, чуть не проломила дверь в единственном городском автобусе, которым сроду не пользовалась, а потом как хороший комбайн утоптала все клумбы в городском парке, в общем, выбрала наикратчайший путь к НИИЧу. И что бы мне, сыроежке ушастой, остановиться хоть на секунду, почесать репу, поразмыслить... Нет, как танк вперед ломила!

Чуть не выломав дверь в приемной, я наткнулась на скучающую секретаршу. Девушка, похожая на хиппующую мышь в засаде, усиленно скрывавшая свой возраст и столь же усиленно открывавшая грудь, вяло кушала яблоко и с отвращением читала любовный роман. Меня она порадовала сообщением о том, что тестирование еще не начиналось. Один профессор на два часа застрял с молоденькой практиканткой в лифте. Допустим.

В коридорчике перед кабинетом профессора топталось еще человек десять скучающих студентов и свободных художников, как я. Я в кои-то веки порядочно и культурно заняла очередь и отправилась сдавать анкетные данные хипповатой мыши. Поскольку девица умела печатать только двумя пальцами, провозились мы долго. Под конец я даже предложила оплатить ей курсы повышения квалификации с восстановлением начального образования...

Bay! Совсем забыла ввести вас в курс дела. Ну, со мной и не такое бывает. Как это там по правилам этикета? А, сначала надо представиться. Зовут меня Полина. Кузнецова, если вам интересна и фамилия. Для большей части взрослых и учителей — хрестоматийная гадкая девчонка, для знакомых — Полинка Параноидная, или Таран, для братца и кучи родственничков — затрудненный ребенок, для родителей, ясен пень, лучшая дочь на свете.

Все началось с того, что наш НИИЧ (Научно-исследовательский Институт Человека, бредовейшее, кстати, название) замутил грандиозный эксперимент на деньги одной западной лаборатории, занимающейся сходными вопросами. Точнее, на остатки денег, потому что все работники НИИЧа, услышав, что руководство разжилось денежками, организовали жесткий митинг-шантаж с требованиями немедленно выплатить им зарплату за все время существования НИИЧа. Победа им была обеспечена, так как к этому делу бастующие привлекли местных коммунистов, которых руководство боялось еще по старой памяти, и дворничиху тетю Парашу, мощное оружие в борьбе с эксплуататорами. Ах, вы не знаете тети Параши? Жаль, жаль, колоритная личность...

Так вот, зарплату интеллигентам отдали, а на остатки капиталистических субсидий все-таки решили устроить эксперимент по исследованию возможности реинкарнирования и изучению прошлых жизней отдельно взятой души, если таковые обнаружатся. А я как раз этим летом злорадными молитвами моих, к счастью бывших, учителей не поступила в высшее учебное заведение и делать мне было абсолютно нечего. Вот я и записалась в участники эксперимента.

Собеседование с желающими участвовать в эксперименте должно было начаться в девять утра, так что теперь вам, надеюсь, понятно, с чего это я вдруг чуть не снесла с фундамента весь город, торопясь в НИИЧ.

Не буду томить вас подробностями, скажу только, что собеседование и кучу других тестов я прошла легко. Еще бы, я здорова как вол, ем за троих, а если стукну по столу кулаком, с потолка сыпется штукатурка вместе с соседским линолеумом. Таран он и есть таран!

После тестирования всех сомнительных счастливчиков, попавших в число участников эксперимента, собрали в актовом зале НИИЧа, и какая-то тетка, оказавшаяся на самом деле крупным специалистом в области реинкарнаций и всего такого, долго и заунывно вещала нам что-то на сугубо научном языке. Я только и поняла, что нас будут учить впадать в транс по методике индийских йогов. Мол, после того как впадаешь в транс, все чакры мирятся с мантрами и кармами, мозги расслабляются и вспоминают все свои прошлые жизни. Ну, не знаю, сможет ли что-то расслабиться в моей голове, ведь даже мои родители всерьез озадачивались вопросом наличия там хоть чего-нибудь.

 

* * *

 

Всю следующую неделю нас учили методике расслабления и транса. Кое-как, но я въехала в основной принцип и уже не удивлялась, когда тетенька в желтом сари с выражением неземного озарения на личике просила нас представить себя листиком на дереве, ромашкой в поле, лучом света в темном царстве и так далее, у кого на что фантазии хватит. Вообще-то я наивно полагала, что все вот такие ромашки и розочки уже давно растут в соответствующей теплице вместе с наполеонами и добрыми агрономами в белых халатах, а вот поди ж ты! К началу испытаний я уже всерьез начала задумываться, а не бабочка ли я!

Первый же день эксперимента оказался для меня и последним, но обо всем по порядку. Итак, меня вместе с “опытным” специалистом — лаборанткой мединститута и членом общества “Буддисты против нудистов” засунули в крохотную каморку, гордо именовавшуюся экспериментаторской кабиной. Вышеупомянутый спец по реинкарнациям, девушка по имени Аня, непосредственно перед началом эксперимента популярно мне разъяснила в нескольких словах то, что заумная баба в актовом зале НИИЧа выкладывала в течение двух часов. Оказывается, что:

реинкарнация происходит приблизительно через шестьдесят-семьдесят лет после смерти очередного тела;

если в какой-то жизни у тебя случилось несчастье или трагедия, то есть все шансы на то, что тень этого происшествия будет портить тебе все остальные жизни (упал тебе кирпич на голову в веке этак восемнадцатом — все, на все оставшиеся жизни головой скорбная будешь);

и главное, при перемещении в прошлые жизни человек всегда оказывается в самой гуще событий, скажем так, в пиковом моменте жизни, так что Аня попросила меня не орать и не метаться, если вдруг я обнаружу себя где-нибудь на поле боя с шашкой в руках и папахой на затылке. Я обещала.

Ну а дальше началось самое интересное. Для науки, а не для меня. Я, как положено, представила себя бабочкой, расслабила все, что можно, кроме сердца, легких, мозга и заднего кармана (у меня там деньги на шоколадное мороженое были в платочек завернуты) и мысленно спустилась вниз по длинному ряду ступеней. Оказавшись в полной темноте, я начала сообщать Ане все, что вижу.

— Темно, пусто, грязно... Вонь какая-то, чьи-то вопли слышатся. Вроде кого-то пытают... Ой, а не в родной ли школе я оказалась?

— Какой это год? — спросила Аня.

— Не знаю. Ой, там впереди что-то горит!

В мгновение ока окружающий меня мрачный колорит малобюджетного фильма ужасов изменился. Я оказалась в горящем здании, отовсюду сыпалась сажа, пепел, воняло дымом и вдобавок над ухом кто-то истошно орал. Я попыталась оглядеться, но ничего не получалось. А тут в миллиметре от меня грохнулась горящая балка так, что я сама переливчато завопила и выскочила из транса.

— Вот это да! — меланхолично удивилась Аня. — Что случилось?

Я популярно объяснила. Она приподняла брови:

 — Я ведь даже еще не начала работать с тобой. Далее по плану я должна была назвать тебе определенный год... Но, видно, твое сознание само по себе начало перемещаться по прошлым жизням. Ладно, давай попробуем еще раз.

Мы попробовали. На этот раз Аня навскидку назвала мне какой-то год в запредельном прошлом.

— Ну, что там?

— Темно опять... Воняет чем-то... дымом тянет! Мама!

Бум! Я опять очутилась в том же самом горящем помещении! Всюду огонь, дым, треск дерева и чьи-то вопли! Да что же это такое?! От возмущения я вылетела обратно в настоящее и подозрительно уставилась на Аню:

 — Может, мы что-то не так делаем?

— Да хрен его знает! — Аня опять меланхолично почесала за ухом. — Вроде все по плану...

Вроде? Исключительно позитивное заявление из уст... специалиста. Я подозрительно уставилась на задумчиво почесывающуюся лаборантку. Остатки здравого смысла ненавязчиво подсказывали мне, что пора бы и честь знать. Ну, развлеклась, и хватит... Теперь надо вежливо, но быстро отсюда двигать ножками, пока я традиционно во что-нибудь не влипла. Но здравый смысл не в чести у таких резвых и нестандартно мыслящих девушек, как я. Вот я и решила остаться...

— Может, еще раз попробуем? — вылезла я с инициативой.

— Да уж и так раза два пробовали... — отозвалась лаборантка, по задумчиво-отрешенному личику которой можно было запросто подумать, что она решила откатиться в медитацию лет этак на пять. Да, непростое это дело — думать...

— Ну и ладно, что два! — жизнерадостно махнула я рукой. — Это учителям каждая двойка как нарику хорошая доза, а Бог, как известно, троицу любит!

— Ну ладно, — пожала плечами Аня. — Давай еще раз...

И еще раз, и еще раз... Все было бесполезно. Я послушно отключалась, только затем, чтобы увидеть себя в горящем здании, обложенную пеплом как рождественская буженина хлебом. Даже Аня после моего десятого вылета обратно начала проявлять такое ей явно не знакомое чувство, как беспокойство.

— Наверное, первое видение пожара подействовало на тебя слишком сильно, — глубокомысленно заключила лаборантка. — Иди-ка ты домой, сделай побольше упражнений по релаксации, займись йогой, помедитируй, и приходи завтра с утра...

Знаем мы эти упражнения! Сидишь на жестком коврике, вся скрюченная как выжатое белье, и бормочешь: “Мои уши мягкие как стебли лотоса, мои чакры открыты и растопырены...” Но делать было нечего, и я послушно потопала домой — медитировать.

— Я уверена, завтра все будет в порядке! — оптимистично заявила Аня, провожая меня до выхода...

Как бы не так! Несмотря на то что на следующий день к Ане присоединился пожилой профессор в очках на резинке, а я весь предыдущий вечер посвятила индийской йоге, ничего не изменилось. Я болталась по всему временному пространству и видела только пожар, слышала только чей-то вопль и успела нанюхаться дыма под завязочку. Единственным изменением было посетившее меня на мгновение видение какого-то замка, которое, впрочем, через секунду опять сменилось картиной пожара.

Аня бледнела и краснела, понимая, что за проваленный эксперимент ее по головке не погладят, профессор чесал лысину и крякал, оттягивая резинку на очках. Я абсолютно ничего не понимала.

Как водится, по старинному русскому обычаю, пригласили третьего (профессора). Этот был помоложе и неначитаннее.

— Коллеги, — выдал третий профессор, — мне кажется, мы имеем дело с феноменом Лорела!

Профессор с резинкой сделал умное лицо и что-то мекнул. По Аниному лицу было видно, что это ей ни о чем не говорит.

— Джеральд Лорел, англичанин, был подвергнут ретроспективному гипнозу для проведения подобных опытов. Его сознание также постоянно возвращалось к одному и тому же эпизоду одной из его прошлых жизней. Кажется, это происходило во время Гражданской войны в Америке. Он был солдатом, сражался за Юг. Во время военных действий оказался неподалеку от своего дома, но не решился навестить родных, потому что тогда его могли счесть дезертиром. В ту же ночь северяне заняли его дом, убив родителей и жену. Джеральда настолько сильно мучило сознание своей вины, что при погружении в гипноз он постоянно возвращался мыслями к этому происшествию...

— То есть вы думаете, что я тоже пережила что-то подобное? — осмелилась я задать вопрос. — Могла что-то сделать и не сделала или не успела сделать?

— Да, да, — обрадованно кивнул профессор. — Вижу, вы меня поняли.

— А что стало с Лорелом? — спросила Аня. Профессор почесал затылок:

— Кажется, его подвергли сильному регрессивному гипнозу и попросили вернуться в тот вечер, когда он решал, сходить ли ему домой или нет. Ему внушили, что он благополучно добрался до дома и вывез оттуда всю свою семью. После этого он смог вспомнить свои остальные жизни. Сознание вины больше его не мучило.

 

* * *

 

Наверное, вы уже догадались, что со мной было решено проделать примерно то же, что и с тем бедным англичанином: регрессивный гипноз, основательное погружение в глубины подсознания... и так далее.

Меня всю опутали проводками, подключенными, наверное, к доброй сотне датчиков и приборов, которые, в свою очередь, были подключены ко множеству розеток. Эти-то розетки и сыграли роковую роль во всем эксперименте. Ну никто не вспомнил, что накануне электрик дядя Жора и его верная помощница поллитра чинили проводку в здании. Она-то и надоумила дядю Жору проверить все розетки на предмет исправности...

Ох, в общем, только я впала в глубокий гипнотический сон, как в двух розетках замкнуло, да так, что искры посыпались. Еще немного, и я стала бы героиней очередного стишка типа:

Мальчик засунул два пальца в розетку...

То, что осталось, собрали в газетку.

Ну нет, в газетку меня не собирали, но я успела впасть в глубокую кому, да такую, что ее крепости обзавидовались бы все латиноамериканские сценаристы. Но я уже не думала об этом и не видела, как вокруг меня суетились врачи и профессора. Я уже летела куда-то вниз головой, и...

 

Часть первая

ДОЧЬ ТОРГОВЦА

 

...Приземлилась я очень больно и основательно. Как настоящий таран, я очень некрасиво шлепнулась на пузо, уткнувшись лицом в травку. Несколько секунд я в состоянии, близком к оцепенению, лежала, обнюхивая цветочки и размышляя о смысле жизни. Потом осмелела настолько, что приподняла голову и огляделась.

Меня окружал мирный, прямо-таки буколический, пейзажик: зеленая лужайка, величественные деревья, лесные цветы, с которыми я уже успела познакомиться поближе. Ничто не подсказывало мне, где я нахожусь или что произошло. Опыт удался? Может быть, слишком удался?

Сзади послышалось какое-то подозрительное хрюканье. Воображение тут же нарисовало мне громадного лесного кабана с оскаленными клыками. Я вскочила и обернулась.

“Кабан” был под два метра ростом и стоял, привалившись к толстенному вязу. Высокий рыжий парень в веселеньких штанах в голубую и белую полоску пристально рассматривал меня и как-то странно по­хихикивал. Это самое хихиканье я и приняла за хрюканье.

Отсмеявшись, он одернул не менее веселую кожаную безрукавку (честно, Жан Поль Готье отдыхает) и сказал:

— Ну ты и влипла!

Восхитительное начало! Это я уже успела понять.

— Куда? — осторожно поинтересовалась я. — Я что, померла?

— Да нет, — весело ответил парень, — ты сейчас как Ленин — живее всех живых. Только несколько в другом воплощении.

Его беспричинная веселость и улыбка в шестьдесят четыре зуба понемногу начинали меня бесить. А уж сравнение с Лениным никак не сопутствовало поднятию настроения.

— Что ты имеешь в виду? — насупившись, произнесла я.

— Там, в лаборатории, где проходил эксперимент по погружению тебя в регрессивный гипноз, произошло короткое замыкание. В результате твое... назовем его ментальным, тело отделилось от телесной оболочки и отправилось путешествовать по прошлым жизням.

Я задумалась. Почесала репу. Ущипнула себя за руку — вроде не сплю. Ущипнула сильнее, ойкнула и подпрыгнула.

— Какое же я ментальное тело! — пожаловалась я. — Все вполне осязаемое! По-моему, я тут присутствую целиком и полностью.

— Ты? — как-то странно произнес парень.

Тут я впервые удосужилась повнимательнее разглядеть свои руки и одежду. Через несколько секунд я поняла, что моего тут ничего не было. Это были не мои руки, не моя одежда, не мой рост, наконец! А ступни так вообще были размера на два больше. А грудь! Господи! Минус первый размер!!! Последнее обстоятельство меня крайне шокировало! К тому же одета я была более чем неудобно и странно. На мне было что-то вроде длинной туники из темного плотного материала и блузы с высоким воротом. Я решительно отказалась от попыток что-либо понять и вопросительно глянула на парня, который, похоже, был в курсе всего.

— Видишь ли, твое ментальное тело для пущей надежности переместилось в тело той, кем ты была в этой прошлой жизни. Так что, хотя ты мыслишь, разговариваешь и рассуждаешь, как Полина Кузнецова, твое реальное тело лежит в реанимационной лаборатории НИИЧа начала нового тысячелетия.

— Что же мне делать? — последнее я произнесла уже на грани истерики.

— Не бойся, — успокаивающе произнес парень, — выбраться отсюда можно, так что не паникуй. — Он приблизился ко мне, и я, уже ничему не удивляясь, отметила, что он не ходит по земле, а парит над ней в нескольких сантиметрах от поверхности. Он перехватил мой взгляд, ухмыльнулся и опустился на землю:

— Привычка, знаешь ли...

— Так ты что, ангел, что ли? — спросила я, перебрав в уме всех похожих персонажей.

Парень надулся и сердито сплюнул на землю:

 — Ну и народ пошел — никакого образования! Какой же я ангел! Стала бы высшая иерархия с тобой возиться! Я — Помощник твой, личный, персональный, нахожусь в твоем пожизненном пользовании в этой жизни.

— А-а, так ты ангел-хранитель? — догадалась я. Он всплеснул руками и, кажется, выругался:

 — Нет, пора кончать с этой безграмотностью! Ты что, никогда не слышала о Помощниках?

— Нет, — честно призналась я, — только об анге­лах-хранителях.

Он жестом попросил меня сесть и сам воспарил рядом в некоем подобии позы лотоса. Я устроилась на каком-то пеньке и приготовилась слушать.

— Вообще, люди вроде тебя называют нас ангелами-хранителями, но это неверно. Мы не ангелы, — тут он опять хмыкнул. — Кстати, ты хоть представляешь себе, какой жесткий отбор проходят души, претендующие на звание ангела? Туда ж берут только блондинов с прижизненно выросшими крыльями, одинаковым ростом и абсолютной безгрешностью.

— Как в президентский полк! — прошептала я.

— Вот-вот! Это же духовная элита. А мы, Помощники, обыкновенные человеческие души, закончившие свои мытарства и скитания на земле. У каждого человека есть свой Помощник, обязанный помогать ему во всех делах и приглядывать за его душой.

Я нащупала под рукой шишку и угрожающе прицелилась ею в своего Помощника:

 — Ах, помогать во всех делах! А где ты был, когда я в институт поступала?!

Помощник так испуганно отшатнулся, что его рыжие кудри стали дыбом. Отлетев к соседнему вязу, он завопил:

 — Эй, эй, ты что?! А я-то тут при чем? Ты что думаешь, я при тебе неотлучно нахожусь? У меня тоже дела есть! К тому же, — добавил он, постепенно успокаиваясь, — для большей эффективности Помощника следует просить о помощи. Я же не виноват, что ты такая безграмотная!

Я все-таки кинула в него шишкой, но, как и следовало ожидать, промахнулась. Теперь мне стало ясно, почему жизнь моя до сего момента шла наперекосяк. С таким-то помощником...

Парень с опаской подлетел ко мне:

 — Так я продолжу? Только, чур, без шишек. Мое дело маленькое, я — душа подневольная.

— Давай, — милостиво кивнула я.

Парень переменил позу. Теперь его ноги в бело-голубых штанишках были вытянуты, а сам он полулежал на воздухе.

— Я думаю, теологии на сегодня хватит. Поговорим о деле...

Говорил он долго. Пару раз я порывалась запустить в него чем-нибудь тяжелым, но он уже научился маневрировать, так что ни один предмет не попал в цель. Суть его длиннющего спича состояла в следующем: я влипла в кошмарную историю, а именно — на неопределенный период времени застряла в своей прошлой жизни...

— Выбраться-то, конечно, ты отсюда можешь прямо сейчас, — вроде бы обрадовал меня Помощник. — Мне всего-то придется месяц улаживать с высшим начальством вопросы по резкому обратному перемещению...

Я представила себе президентский полк ангелов и поежилась. Затем до меня дошел смысл сказанного:

 — Месяц? — задохнулась я. — Ты же сказал прямо сейчас!!!

Серые глазки моего помощника стали невинно-голубыми:

 — Ой, я так сказал?! Извини, я забыл, что для меня временные рамки ничего не значат. Торопиться-то мне некуда...

Я приуныла. Конечно, этому порхающему мотыльку-тяжеловесу, по какому-то недоразумению ставшему моим Помощником, что месяц, что год — разница небольшая... А что делать мне? Последний во­прос я, кажется, произнесла вслух, потому что По­мощник произнес:

— Есть и второй выход.

— Какой? — с надеждой спросила я.

— Поскольку в одной из твоих прошлых жизней произошло некое событие, которое и привело твою физиологическую деструкцию к полной этической деградации и вызвало в твоем мозгу синусоидные отклонения параноидально-эпилептического характера...

Еще немного — и моя нижняя челюсть застучала бы об пенек. Заметив мой невменяемый взгляд, По­мощник мило извинился:

— Ох, извини! Понимаешь, до тебя я опекал одного врача, нобелевского лауреата, ну и нахватался жаргона... В общем, я хотел сказать, что это событие произвело сильное влияние на тебя, отложилось в твоем подсознании, и именно попытка его вспомнить привела к столь неоднозначному исходу. Так вот, если попытаться выяснить, что это за событие и почему оно повлияло на твое подсознание, то препятствие к твоему возвращению автоматически будет устранено...

— То есть мне надо понять, что случилось в том горящем здании? — уточнила я. — И тогда я смогу вернуться?

Помощник радостно закивал:

— Именно. Но есть одна проблема...

— Что еще?!

— Я не знаю, в какой именно жизни это с тобой случилось, — мило признался он. — У меня недостаточно связей и власти, чтобы достать такие сведения. К тому же ты видела только пожар и больше никаких деталей, которые могли бы подсказать нам хотя бы эпоху...

Это просто какой-то бедлам! Я почувствовала, что голова у меня идет кругом. Все было настолько нереально, что мне начало казаться, что я вижу очень интересный, но несуразный сон.

— А я точно не сплю? — с надеждой спросила я. — Может, сойдемся на маленьком кошмарике, а?

Помощник развел руками:

— Не моя область деятельности, извини. Но я не закончил. Поскольку ты все-таки видела замок, то область поисков сужается. Мы просто посетим все жизни, в которых так или иначе присутствовал замок. Надеюсь, их будет не очень много. И надеюсь, что замок действительно относится к тому пожару, а не был простым случайным видением, — оптимистично добавил он.

— Ну ладно, — обреченно согласилась я. — Что надо делать?

— Найти замок и постараться выяснить, то ли это, что мы ищем. В общем, тебе надо какое-то время пожить одной из своих прошлых жизней. Скучать не придется, обещаю. Как и положено, ты будешь оказываться в самой гуще событий.

— А ты? — спросила я Помощника. — Что будешь делать ты?

— Организационные вопросы, — поморщился он. — Шептать тебе на ушко сведения о твоей жизни, чтобы ты не запуталась, вытаскивать тебя из переделок, переносить из жизни в жизнь, давать отчеты начальству...

Я вздохнула и огляделась по сторонам. Маленькую лужайку, на которой мы сидели, окружала плотная стена деревьев, расступаясь только в том месте, где в их тьме терялась узкая тропинка. Ничто не говорило о том, где мы находимся. Заметив мой взгляд, Помощник ухмыльнулся:

— Гадаешь, где мы?

— Ну хоть это ты знаешь? — огрызнулась я в ответ.

Решительно, спокойствия этого воздушного эмчеэсовца ничто не могло поколебать. Он опять широко улыбнулся и сотворил откуда-то из воздуха толстую тетрадь наподобие бухгалтерского гроссбуха. Листая ее, он бормотал: “Где-то тут у меня было записано...”

— А, вот оно! — оживился мой мотылек. — Ну, во-первых, небольшой экскурс в историю. Итак, ты в Англии двенадцатого века, 1135 год, если хочешь знать. Тебя зовут Ангелика Уэрч, ты младшая дочь богатого торговца шерстью из Оксфорда.

— Так мы в Оксфорде? — возликовала я. — Bay! А на экскурсию меня сводишь? Помощник вздохнул:

— Не перебивай меня, пожалуйста. Мы не на прогулке...

— А че такого-то? — обиделась я. — В кои-то веки оказалась в Англии, и на тебе! — ты отказываешься вести меня на экскурсию. Это по-свински... — начала я митинговать, но, заметив, что мой Помощник начинает багроветь, предусмотрительно заткнулась, пробормотав: — ну не хочешь, не надо... Могли бы на билетах сэкономить...

Помощник стиснул зубы и уткнулся в амбарную книгу:

— Несколько недель назад тебя отправили в Херефорд, погостить у тетки. Херефорд — это город на границе с Уэльсом. Внезапно пришло известие из Оксфорда о несчастном случае с твоим отцом: на него во время грозы свалилось дерево...

— Бедненький, — прошептала я. Помощник покосился на меня, но продолжил как ни в чем не бывало:

— Тебя срочно отправили обратно в Оксфорд. Твоя тетка дала тебе в провожатые двух крепких работников, но по дороге с вами случилось несчастье — на вас напали разбойники. Из-за близости к Уэльсу здесь они часто встречаются...

— А при чем тут Уэльс? — спросила я.

— В Уэльсе не действуют английские законы, — пояснил Помощник, — к тому же там недолюбливают англичан из-за постоянного стремления Англии присоединить эти земли. Поэтому в Уэльсе очень легко скрыться от преследования английских властей, понятно?

Я кивнула. Помощник продолжил рассказ:

 — Двух твоих провожатых убили сразу, ты же спаслась только чудом. Между прочим, этим чудом был твой тогдашний Помощник, — ворчливо добавил он, пытаясь восстановить пиетет по отношению к Помощникам в моих глазах. — Так вот, твоя лошадь оказалась нервной кобылой с критическими днями и от страха понесла тебя прямиком через лесное болото. Разбойники не решились тебя преследовать, поскольку при себе не имели луков и стрел, чтобы снять тебя с лошади или пристрелить бедное животное. Кобылка же чудом, — тут он опять сделал многозначительную паузу, — чудом перенесла тебя через болото и продолжала нестись по лесу, пока ты не свалилась с нее на этом самом месте...

И правда, в метре от меня четко выделялись следы лошадиных копыт, вывороченный дерн и разбросанные комья земли вокруг.

— Так, — кивнула я, более или менее осмыслив произошедшее, — а при чем здесь замок?

— По странному совпадению в нескольких милях отсюда находится замок Бекгейт, где служит твой старший брат Элард. Тут у меня пометка... — Помощник зашелестел страницами. — Вот! Это очень важно — твой брат решил стать солдатом вопреки желанию отца. Тот хотел, чтобы Элард, как его единственный сын, унаследовал его дело. Между ними произошла крупная ссора, и Элард навсегда покинул дом родителей. Так, ну его биография нам неинтересна... — опять шелест страниц. — В общем, в августе 1135 года он находится в замке Бекгейт и служит некоему Джеймсу де Линту, теперешнему хозяину замка.

Я уловила странную интонацию, с которой он произнес слово “теперешнему”.

— А что с бывшим владельцем?

— А бывший владелец замка, граф Джеффри Вустерский, воспользовавшись не совсем стабильной политической ситуацией, сейчас вместе с войском наемников осаждает этот замок, — Помощник хмыкнул и посмотрел на меня.

— Только не говори, что нам надо идти туда! — испугалась я. — Я не сторонница вмешательства в вооруженные конфликты. Нет, я не могу туда идти! И потом, откуда ты знаешь, что я, то есть Ангелика, туда пошла...

Помощник опять вздохнул, спрятал куда-то амбарную книгу и с грустью уставился на меня. Было видно, что он уже начинает жалеть, что является моим Охранником, то есть Помощником. Даже рыжий венчик кудрей над его высоким лбом заметно поник.

Также я со злорадством отметила увядание широкой улыбки. Наконец, взяв себя в руки, он кротко выдавил:

— Я не знаю, что сделала Ангелика Уэрч, но знаю, что тебе надо как-то отсюда выбраться. Замок может стать твоим единственным шансом...

Конечно, дулся он прелестно, но я решила больше не испытывать терпение моего Помощника и перебила его:

— Ладно, ладно, не дуйся! Пойдем куда хочешь. Только если вдруг создастся опасность для моей жизни, ты должен быть та-аким чудом! И потом сводишь меня на экскурсию, — не утерпев, добавила я, поднимаясь с пенька.

Помощник нашел в себе силы проигнорировать мои последние слова. Он выпрямился в воздухе, одернул небесной красоты штанишки и даже попытался сделать вид, что стоит рядом со мной на травке.

— Ну и куда мне идти? — спросила я. — В какой стороне находится этот замок?

Помощник махнул рукой в сторону узкой, еле заметной тропинки, которую я с трудом могла различить в плотной стене деревьев:

— Где-то там.

“Где-то” в создавшейся ситуации звучало восхитительно надежно! Я уже начинала понимать, что таким Помощником меня наградили вовсе не за ангельскую сущность и если я выберусь из всего этого хотя бы инвалидом, можно будет считать, что мне повезло.

С такими вот мыслями я и ступила на тропку, которая должна была привести меня к замку Бекгейт. Дорожка была настолько узкой, что мой Помощник, летевший рядом, постоянно проходил сквозь стволы деревьев и свисающие вниз ветви. Сначала я постоянно оглядывалась по сторонам. Вид здорового леса, не испорченного плохой экологией и туристами, меня поразил до глубины души. “Дожила! — мелькнуло у меня. — В лесу уже как в музее. Что ж дальше-то будет? Не дай бог, попадется чистая речка... То-то местные жители повеселятся!” Я живо представила выражение на лицах людей, увидевших, как великовозрастная дылда (Ангелика была для меня непривычно высокого роста) с опаской трогает поверхность воды и обращается к какому-нибудь местному крестьянину: “Э-э, простите, а когда проводились последние радиационные замеры?”

Я развеселилась, представив себе эту картинку. Но впереди не было видно не только речки, но даже и просвета между деревьями, означавшего хоть какую-нибудь смену фона. Вокруг была только мрачная стена из вековых деревьев и густой зелени, закрывавшей даже небо. Справа картину несколько оживляли штанишки и кудри моего Помощника, но потом и это приелось. Я заскучала и решила поговорить с...

— Кстати! — вдруг осенило меня. — А как тебя зовут?

— Вспомнила, наконец, о правилах вежливости! — беззлобно укорил меня Помощник.

— Да нет, просто поняла, что не знаю, как к тебе обращаться, — честно призналась я. — Так как же все-таки мне тебя называть?

— А как тебе нравится? — игриво пропел Помощ­ник и тотчас же сделал серьезное лицо. — Извини, опекал тут одну... Меня зовут Ула. Так меня звали в моей единственной жизни.

— Ула... — протянула я. — А дальше?

Честно, я не ожидала, что он воспримет мои слова буквально! Откуда ж я знала, что, если спросить пусть даже у бывшего викинга полное имя, все обернется вот так... Тем временем Ула приосанился и начал:

 — Ула Недобитый Скальд, сын Храфна Мохнатые Пятки, сына Торбьерна Скупердяя, брата Одда Толстого Лосося, сына Вестейна Пережравшего Мухоморов В Битве За Поруганную Честь Бабушки...

— Эй, хватит, хватит! — завопила я, видя, что у него в роду еще много всяких Эриков Мохнатых Му­хоморов. — Я же только твое имя спросила! Это что, у вас такой обычай — всех предков перечислять? Типа, чтобы помнили?

Ула терпеливо объяснил:

 — Это чтобы было понятно, откуда ты и кто твоя семья. В мое время не наблюдалось большого разнообразия имен, на одном тинге могли собраться сразу десять Торбьернов или Таральдов...

— А-а, это чтобы не было путаницы, — сообразила я, и опять мое живое воображение подсунуло мне веселенькую картинку: через толпу людей пробивается могучий рыжебородый викинг и орет: “А ну-ка, где тут Торкиль Лопатобородый, тот самый, чей отец Свейн Синемордый, чей брат...” и так далее. Теперь я поняла, откуда пошел старинный обычай поминать в горячем споре всех родственников, особенно по женской линии... — А почему тебя прозвали Недобитым Скальдом?

— Это грустная и долгая история, — потупился мой провожатый. — С детства у меня проявлялось полное отсутствие храбрости, поэтому я не смог стать воином. Не помогали даже мухоморы. Обрабатывать землю я тоже не мог, так как у меня было четыре старших брата, а у нашего отца только один двор. В общем, когда я увидел, как мои братья после смерти отца делят на четверых две коровы...

— Порезали коровок? — жалостливо спросила я.

— Нет, братьев, — невозмутимо отозвался Ула. — После дележки их осталось двое... Так вот, после этого я решил стать скальдом. Я сочинил хвалебную песню в честь хевдинга Харальда и спел ее у него на пиру. Но я был в некотором роде новатором и поэтому начал перечислять имена славных предков хевдинга в начале песни, а не в конце, как положено... В общем, на восьмом колене старый берсеркер Ульм Кривой Рог запустил в меня глиняным горшком и вырубил на десять дней... После этого я получил прозвище Недобитый Скальд.

— Грустная история, — посочувствовала я. — А когда тебя добили совсем?

Серо-голубые глаза бывшего викинга затуманились:

 — Это была прекрасная смерть!

— Неужто ты пал с арфой на поле боя? — подивилась я, оглядывая могучую фигуру Улы. Воображение послушно нарисовало мне умирающего рыжеволосого скальда, затоптанного лошадями и сжимающего в руках арфу, или на чем у них там играли...

Ула нахмурился:

 — Нет, совсем нет. Я пел на тризне по старому Вестейну Бычьему Сердцу. От моего пения стало плохо сперва его брату, потом его сыну... В общем, когда число покойников на тризне достигло пяти, дочь покойного, Мудрая Гудрун, удавила меня моей же струной.

— Мудрая Гудрун, — пробормотала я. Наверное, та русская баба, что коня на скаку остановит и в горящую избу кого угодно внесет, была из той же породы.

Ула пригорюнился, вспомнив, наверное, как трепыхался в мощных объятиях Гудрун. Чтобы разговор не завял, я поспешно сменила тему:

— Ты, кажется, говорил о нестабильной политической ситуации. Что же творится в старой доброй Англии?

Викинг-Помощник почесал рыжую макушку:

 — С историей у меня плоховато, так что подробностей вспомнить не могу. В то время я был далеко отсюда — опекал одного арабского мудреца в Басре...

— Арабского?! — поразилась я — В Басре?! Но ведь у них Аллах, а не...

— Ради бога! — всплеснул руками мой Помощ­ник. — Так ты тоже думаешь, что небо поделено на сферы влияния?!

— Но... — поразилась я, — а что там?

— Много будешь знать — жестко будет спать, — бормотнул мой Помощник, и по его виду я поняла, что он решительно отказывается говорить на эту тему.

— Так что там с политической ситуацией? — напомнила я.

— Король Генрих Первый умрет через несколько месяцев. Прямых наследников, кроме дочери, императрицы Матильды, у него нет. Еще в 1127 году он заставил всех прелатов и баронов присягнуть ей на верность. Видно, предвидел, что не всем понравится, если на престоле воцарится женщина. Но как только он умрет, в Англии разгорится гражданская война между сторонниками императрицы Матильды и сторонниками ее кузена, короля Стефана. Тот высадится в Лондоне, в то время как императрица будет далеко в Нормандии, и коронует себя. Половина баронов и прелатов переметнется на его сторону, нарушив клятву... В общем, война будет вестись несколько лет с переменным успехом.

— И чем все кончится?

— Стефан воцарится на престоле, но Матильда заключит с ним соглашение, по которому Стефан признает наследником престола ее сына, — закончил свое невеселое повествование Ула. — Видишь, женщине всегда было трудно пробиваться в жизни.

— Ничего, Клара Цеткин за всех отомстит, — кровожадно произнесла я. Ула вздрогнул. Наверное, образ Мудрой Гудрун опять встал перед его глазами.

Что ж, в свете будущих событий становится ясно, что осада какого-то захудалого замка на границе с Уэльсом вряд ли взволнует короля или его дочь.

— А почему этот граф, как его там... Вусмертский...

 

— Вустерский, — невозмутимо поправил меня Ула. — Джеффри Вустерский.

— Почему он осаждает замок? — я споткнулась о какую-то корягу, и поэтому Джеффри был помянут нехорошим словом.

— Замок раньше принадлежал ему, — кратко ответил Ула и хотел еще что-то добавить, но тут — о чудо! — я заметила просвет между деревьями и ломанулась вперед как танк. Сзади я слышала легкий свист воздуха — это Ула летел за мной на первой реактивной скорости.

На опушке я притормозила и спикировала в кусты. Оттуда прекрасно была видна вся местность.

— Смотри, рыжий, там люди! — обрадованно тыкала я пальчиком по направлению к группе мрачных мужиков, засевших в лощине вокруг разведенного костерчика.

Скальд высунулся из-за моей спины, прищурился и вдруг взвыл:

— Воткни макушку в коленки!

— Я тебе не акробатка! — засопела я, пытаясь пристроить свою новую голову, значительно утяжеленную кудрями, куда-то в район подола. — Чего издеваешься?

Ула бесплотным паром раскатался рядом и зачем-то прикрыл руками свою голову:

 — Сиди и не высовывайся! — прошипел он. — Если можешь — организованно отползай куда подальше. Это же те самые разбойники, что пришибли двух твоих провожатых. Хочешь, чтоб они и тебя развесили по частям на ближайшем дубу?

— Какие мы нервные! — фыркнула я, пытаясь последовать совету Улы и отползти...

После третьей попытки сдвинуться с места задом вперед я поняла, что это гиблое дело. Даже рак-пенсионер, находясь в глубоком запое вперемежку с последней стадией прогрессирующего маразма, управился бы изящнее. Я же добилась только того, что разбойники похватали свое нехитрое бандитское вооружение (пара ножей и топор без ручки) и со страхом уставились на кусты, в которых я пряталась. По их бледным небритым личикам и закаченным глазам можно было подумать, что в кустах затаилась сидящая на диете беременная медведица.

Я постаралась влипнуть в землю и затихнуть. Может, это сообразительные ребята? Доверчивые? Может, поверят, что в кустах сидит большая, голодная медведица, любимая пища которой — вот такие небритые урки? Я еще и рычать могу... Имитирую звуки голодного желудка моего брата...

Я покосилась на Помощника, бледной кучкой скорчившегося рядом. И вправду, трусоват парнишка. По-моему, он уже сейчас дошел до состояния медвежьей болезни. И это с учетом того, что пацан уже лет девятьсот как помер. Что же с ним творилось при жизни? Небось братки-викинги не успевали его из-под столов вытаскивать. Воображение мое опять развеселилось и нарисовало мне такую картинку: очень живое пиршество в духе горячих скандинавских парней, викинги уже дошли до того состояния, когда рогатые зеленые крокодильчики лезут изо всех щелей, и поэтому голову соседа очень трудно отличить от досок стола. Ну тут, конечно, парни достают заветные топорики, начинают послеобеденную разминку на черепах лучших друзей, а мой рыжик с абсолютно белым лицом ползет под столом, прижимая к пузу заветную арфу, и лепечет себе под нос: “Господи, помоги! Ты же знаешь, не состоял, не привлекался... жертвоприношения аккуратно, по пятницам... Дочка соседа? Чистое баловство по малолетству, Боженька! Пощади идиота неразумного!... Ой, ой, это чей-то, топор?! Ладно, уговорил, женюсь!”

Что могло случиться с Улой дальше, я не досмотрела. Чья-то гадкая волосатая рука просунулась в кусты и хватанула меня за шкирку.

— Смотрите-ка, кого я поймал! — обрадованно прошмыгал немытый бандюган, вытаскивая меня из уютных зарослей.

— Ты поосторожней там! — вякнула я. — Ты мне, что ли, на новое платье заработаешь?

Бандит опять обрадовался и, встряхнув меня, продемонстрировал своим коллегам:

— Она еще и разговаривает!

— А ты что думал, глухонемая от рождения? — огрызнулась я, болтаясь в его волосатой лапе, как французское белье под совковой прищепкой. — Я еще много чего сказать могу! А ты вообще руки мыл, чтоб меня трогать? А когда последний раз анализы сдавал? А как насчет ежегодного медосмотра у дерматолога, стоматолога, офтальмолога, венеролога, отоларинголога...

Урка, кажется, обиделся и просопел:

— Мужики, да она, по-моему, нас козлами назвала!

Ой, я совсем забыла, где нахожусь! Этих вольных стрелков богатством лексикона не проймешь! И вопить: “Милиция!” тоже бесполезно... Хотя, впрочем, как у них тут представители власти называются? Жандармы, копы, фараоны, менты позорные? Да тут пока весь список огласишь, можно раз десять коньки отбросить...

Бандиты тем временем радостно прикрутили меня к дереву и принялись решать, что со мной делать. Поскольку основам рыночного бизнеса разбойников явно не учили, слушать их было довольно скучно.

— Надо ее зарубить и отнять деньги!

— Зарезать и вытащить денежку!

— Подвесить за ноги — деньги сами вывалятся!

— Пощекотать ее ножичком — сама золото отдаст! — это прямо пацифист какой-то.

Я громко и демонстративно зевнула. Как говорила моя двоюродная бабка, если вас хотят убить, постарайтесь получить максимальное удовольствие от оставшейся жизни. Заветы двоюродной бабки были всегда со мной, к тому же бандиты не учли одного — они имели дело не со слабонервной средневековой англичанкой, а с буйной русской девицей родом из города Семипендюринска, Зареченского района... Что, вы не были в Семипендюринске? Обязательно посетите, я буду вашим экскурсоводом... если жива останусь...

На мое громогласное зевание обернулись все четверо. Один неуверенно предположил:

— Че, спать хочешь? — Логика, конечно, на уровне шахты лифта.

— Запомните, девушка может зевать по сотне разных причин и желание спать в этом рейтинге будет на одном из последних мест... — Я смерила бандюганов презрительным взглядом, еще раз зевнула так, что чуть не вывихнула челюсти и пояснила:

— Да вас послушаешь, не только спать захочешь... Ну вот скажите, вам что, обязательно надо меня убить? У вас тут садистские развлечения для узкого семейного круга?

Парни дружно заскребли макушки и запереглядывались. Наконец один выдал:

— А ты че... это... сама, что ли, хочешь нам деньги отдать?

Я хотела всплеснуть руками, но вспомнила, что. они у меня привязаны, и ограничилась выразительным закатыванием глаз:

— Какие деньги, милок?! При нынешних-то це­нах... Да у меня вообще ни копейки... то есть ни фунта стерлингов.

— Врешь! — расстроились мужики.

— Зуб даю! — обиделась я. — То есть честно, вот те крест!

Бандиты опять засовещались. Наконец тот, что добровольно взял на себя обязанности посредника, растерянно спросил:

— Дак че, нам тебя просто так убивать?

— Вы какие-то кровожадные! Заладили: “Убивать, убивать!” Я вот знаю способ бескровного получения денег...

Бандюки заинтересовались и сгрудились вокруг меня.

— Это че, работать, что ли? — предположил самый сообразительный. — Это не пойдет, мы не умеем...

— Не умеем! — поддержали парня коллеги. Я презрительно надула губки:

— Работа — для лохов... Я знаю, как вы можете получить много денег, совсем не работая, но для этого надо сохранить мне жизнь...

Бандит, претендовавший на звание самого умного, опять сморщил мозги в мысленных потугах:

— Ты че, хочешь танцевать на ярмарках, а деньги нам отдавать?

— Только танцевать мне не хватало для полного счастья! Слушайте... у меня тут в этом... в Хренофорде тетка живет, богатая, и папа в Оксфорде частным предпринимателем работает... торгует, в смысле. Отведите меня к кому-нибудь из них, лучше к папе, попросите за меня много денег. Ради меня они ничего не пожалеют...

Урки задумались. Такое сложное дело ребята, наверное, еще ни разу не обделывали. Пока парни напряженно ворочали мозгами, активизировался мой притихший было Помощник.

— Ты что делаешь? — взвыл Ула над моим ухом. — Что ты задумала? Да они сейчас тебя прибьют! Подожди немножко, я что-нибудь придумаю... Я тебя спасу! Работа у меня такая! Куда ты лезешь со своей самодеятельностью?

Куда я лезу? Этот рыжий подосиновик еще смеет лепетать что-то подобное? Да пока он валялся в кустах в виде трясущегося пара, я продлила себе жизнь на целых пять минут. Может, даже на шесть... Интересно, надолго бы хватило этого рыжего мотылька?! Здравый смысл ненавязчиво, но противно так вякнул, что пока его хватило на семнадцать с лишком лет моей безгрешной жизни. Но в родном Семипендюринске меня никто не привязывал к дереву с последующим намерением прирезать и отнять деньги. У нас деньги отнимают сразу, без лишних разговоров...

Я вздохнула и тоскливо глянула на совещающихся бандитов. Да, серьезно мужики взялись за дело, ничего не скажешь. Ишь как лобики-то морщат, бровки важно супят... Небось удивляются, чего это девица так раздобрилась, вывалила им кучу адресов своих богатых родственничков, в общем, стоит только попросить, и денежки на тебя сами свалятся... Вообще-то, определенного плана у меня не было. Так, квакнула что-то наудачу, чтобы пожить хоть еще немножко. Я надеялась, что ребята, кривившиеся сейчас в умственном напряжении, и вправду решат слупить за меня хороший выкуп и потащат по родственникам в поисках какого-нибудь лоха, готового дать хоть что-то за мою жизнь. Не скрою, иногда даже мой собственный братец, вспоминая о том, что я его абсолютно родная сестра, бледнел и пил валерьянку. Стоп! Но сейчас-то я — какая-то там Ангелика! А вдруг девица была образцово-показательной дочерью, сестрой и племянницей и ее возвращению не нарадуется вся ее родня? Звучит сомнительно... Это же моя прошлая жизнь. А я что-то не слышала о том, чтобы гадкие поганки с врожденной любовью к пакостям вдруг поражали всех голубиной кротостью...

— Эй, Полин, ты это... — над ухом опять засопел мой Помощник, — если договоришься с этими самоучками-затейниками о выкупе, то постарайся сделать так, чтобы они повезли тебя по направлению к Лланлин. Это деревня, в полумиле отсюда... Там и встретимся!

“А если не договорюсь?” — мелькнуло у меня, но затем я поняла, что мой Помощник был, кажется, на все сто двадцать процентов уверен в обратном. Значит, придется тут хоть всем скелетом лечь, но убедить мужиков свозить меня в этот... Лланлин.

— Эй, мужики, вы закончили там решать глобальные проблемы? — окликнула я бандитов.

— Молчи, поганка! — вякнул один разговорчивый. — А не то я пощекочу тебя ножичком!

— Да, щекотки я боюсь... — покладисто согласилась я. — Но, может, вы там как-нибудь побыстрее договоритесь, а то у меня ноги затекли...

Бандюки молчаливо, но выразительно продемонстрировали все имеющееся у них в наличии оружие, и я послушно замолкла. Ну ладно, если зацепились мужики языками, то пусть хоть наговорятся. Когда ж им, болезным, еще случай представится...

Наконец парни до чего-то договорились и принялись резво отвязывать меня от дерева.

— Ну что, куда едем? — осведомилась я. — В Хренофорд или в Оксфорд?

— Никакого Оксфорда тебе не будет, девуля! — ощерился самый сообразительный. — Дурачишь ты нас! — И бандюган опять принялся крутить остатками топора прямо перед моим носом.

— Эй, эй, мужики, да вы что! — заволновалась я. — Да я в жизни никого не обманывала, никому лапшу на уши не вешала, кроме учителей, конечно, но вам-то до них далеко... Да я чиста и честна, как кристалл, как горное озеро, как... вожатая пионерского отряда! Ну не хотите в Оксфорд ехать, понимаю, далеко тащиться, ломает, старые кости болят, поехали лучше в Лланлин... У меня там еще одна тетка, а уж как меня любит, аж до посинения...

Разбойники опять призадумались. Я старалась не стучать коленками и делать самые честные и правдивые глаза. Наконец самый сообразительный со вздохом сказал:

 — Опять ведь врет! Я предлагаю отвезти ее к главному, пусть решит, что с ней делать...

К главному?! Их что, много?! Мамочки! Вот это я влипла!!! Что же делать? Мне вовсе не улыбалась перспектива познакомиться с каким-то там главным. Подозреваю, что у него куча комплексов, и к тому же воняет изо рта. Этот-то не постесняется прощупать весь мой скелет на предмет наличия запрятанных между ребер денег...

Разбойники между тем принялись шумно решать, как лучше меня транспортировать. Один сердобольный предлагал посадить меня на единственную имевшуюся у них лошадь — ветерана труда со стажем. Второй, извращенец, присоветовал перекинуть меня через седло и еще привязать вдобавок. (Наверное, парень аккуратно посещает все собрания клуба садомазохистов “Кровавая цепь”. Или в их время еще не додумались до такого?..) Третьего, умника-разумника, жаба задавила сажать меня на несчастную лошадь, и он предлагал мне пройтись пешочком. Четвертый...

Мне не довелось услышать, что же предлагал четвертый разбойник. Внезапно откуда-то из-за деревьев раздался громкий голос:

— Никому не двигаться! У меня в кустах десять лучников — малейшее движение, и кого-нибудь из вас украсит их стрела!

— Херефордский шериф! — взвыл один из разбой­ников.

На поляну неспешно выехал мужик на раскормленном жеребце. Даже для четырех бандитов мужик был чересчур хорошо вооружен: при нем был и лук, и меч, и кинжал, и выражение лица как у нашего участкового. В общем, шериф был настроен на жесткий диалог.

Несчастные бандиты жалкой кучкой столпились вокруг меня и, насупившись, ковыряли землю носками сапог. Шериф задумчиво почесал нос рукоятью кинжала и тут приметил меня, красивую, торчавшую из-за разбойничьих спин, как роза из кучи компоста.

— А вы кто? — нахмурился шериф.

— Несчастная жертва! — радостно ответила я. — Они убили двух моих провожатых, а меня взяли в плен!

Шериф нахмурился еще больше и грозно глянул на медленно врастающих в землю бандюков. Тут самый сообразительный понял, что им светит по меньшей мере “вышка”, и догадался перевести стрелки на меня.

— Да врет она! — нагло выдал он. — Она с нами... сообщница наша, вот. Лахудра Кэт, вот кто она!

— Лахудра?! — захлебнулась я. — Это я — лахудра? Ах ты, кобель ободранный, динозавр обдолбанный, холоп смердючий, лошак плешивый!!! Шериф, мое имя — Ангелика Уэрч, я дочь торговца шерстью из Оксфорда!

— Да какой там Оксфорд, какой торговец! — опять вклинился подлый разбойник. — Всем известно, под каким забором ты родилась...

— Под забо-ором?! — этого я не выдержала. Костлявый кулак Ангелики смачно припечатал наглеца между глаз. Урка тихо икнул, скосил глаза к переносице и кучей грязного тряпья осел к моим ногам.

— Вот это да! — Шериф восхищенно открыл рот, но тотчас же вспомнил, что он при исполнении, и, скорчив приличествующую случаю строгую мину, официальным тоном заявил: — Значит так, до выяснения обстоятельств я вынужден задержать всех. Если вы, мисстрис, действительно Ангелика Уэрч, вам нечего бояться...

Лошади у шерифа и его команды оказались порезвее, чем у разбойников, так что в Хренофорд, или как там его, нас доставили достаточно быстро. Я особо и не протестовала. Раз уж Ула отказался вести меня на экскурсию, я ее сама себе устрою. В кои-то веки погляжу на настоящий средневековый город, сувенирчиков прикуплю, благо денежки у Ангелики все-таки были припрятаны. Под сердцем к ребру примотаны.

Но моим радужным мечтам о сувенирчиках и экскурсиях не суждено было осуществиться. Видимо, высшие силы твердо решили изолировать меня от средневекового общества, чтобы избежать ненужных потерь и разрушений. В архитектуре того времени я петрила мало, поэтому была твердо уверена, что ментовка, то есть административные учреждения находятся в центре города, на главной площади. Но нет, надо было лучше учить историю! Город был окружен высокой крепостной стеной с будто вляпанным в нее здоровенным замком. (Топорная, кстати, работа. Никакого изящества, башенок там или черепичной крыши. Все заделано серым камнем, только кое-где выковыряны бойницы.) Вот в этом-то замке и находилось средневековое отделение милиции вкупе с КПЗ, СИЗО, тюрягой, залом суда и эшафотом. Очень практично, все обтяпывается без отрыва от производства. И город мужики караулят, и тут же всяких редисок судят и вешают.

Шериф лично препроводил меня в камеру, при этом уверяя, что моим делом они займутся тотчас же и что он абсолютно уверен, что я не имею к бандюгам никакого отношения. “Но таков порядок, дорогая мисстрис Уэрч...” Обожаю юристов! Они все такие порядочные! Порядочный мой, однако, не забыл приставить к моей камере откормленного качка в тужурке и с мечом наголо. Я немножко построила ему глазки, но делать это через прутья решетки было утомительно, поэтому я бросила это занятие.

За себя я особо не переживала. Вряд ли в Англии, пусть даже средневековой, было принято вешать без суда и следствия. Ничего, скоро разберутся во всем, докажут, что я — Ангелика Уэрч, и выпустят меня отсюда с извинениями. Я надеюсь...

В углу что-то заискрилось как испорченная розетка, и из кирпичей высунулся Ула с мрачным личиком.

— Ну что, опять влипла, попрыгушка? — это мне вместо приветствия. — Че я с тобой делать-то буду?!

— Поздняк метаться! — философски отозвалась я. — Подумаешь, посижу тут пару-тройку денечков...

Дух, кажется захлебнулся. Или поперхнулся. В общем, не знаю, что с ним случилось, но странный горловой звук, который он издал, был очень похож на предсмертное бульканье водолаза, у которого внезапно кончился кислород.

— Какая тут, к чертям собачьим, прости, Господи, пара дней?! — тонко взвыл рыжий. — Нету у тебя этой пары дней! Тебе нужно поспеть в Бекгейт до того, как наемники Вустерского разнесут его, заранее прости, Господи, к чертовой матери! Штурм начнется через два дня, а тебе нужно еще успеть туда добраться!

Я поскребла макушку, потревожив заплесневелые остатки серого вещества в черепе. Та-ак, значит, через два дня от Бекгейта, где служит мой тутошний братец, останутся одни обгорелые кирпичики. Улу, кажется, заклинило на том, чтобы я непременно посмотрела, как этот самый Бекгейт будет полыхать ясным пла­менем.

— А ты уверен, что нам нужен именно Бекгейт? — опять спросила я. — Смотри-ка, мы ведь сейчас тоже находимся в замке... Может, нам нужен именно этот замок?

— Напряги свое абстрактное мышление, ассоциативное воображение, остатки памяти и постарайся вспомнить, какой именно замок ты видела, — посоветовал мне Ула. — Он был одиноко стоящий или вместе с крепостной стеной?

— Как тучка одинок! — призналась я, как следует потревожив остатки памяти. — Значит, мы ошиблись адресом... Слушай, а может, так и должно быть? Может, мне не надо в этот Бекгейт?

— Если бы это была твоя обычная жизнь, я, может быть, и списал бы все на божественное Провидение, — огрызнулся Ула, — но с тех пор как твое ментальное тело отправилось летать по своим прошлым жизням, все пошло наперекосяк. Ты вот в компьютерах разбираешься, понимаешь, что такое — сбой в системе?

Я надулась:

— Это я, что ли, сбой? А в глаз?

Ула предусмотрительно впечатался в стену и оттуда наставительно заявил:

— Так называемый сбой в системе произошел не по твоей вине. Почти. В общем, долго объяснять. Если я скажу, что у чернявеньких из подземной канцелярии была плановая операция под кодовым названием “Маленькая пакость, но приятно!”, ты мне поверишь?

А что мне оставалось делать? Приходилось верить в подобную чушь. Все равно я уже успела понять, что от Улы толковых объяснений не дождешься. Прямо как один чувак из администрации нашего родного Семипендюринска, который постоянно за базар от­вечает. Кажется, пресс-секретарь называется... Тот тоже выйдет к народу, старательно размажет слюни на сгущенке по тарелке с розовой каемкой, а что сказал, чего хотел — непонятно.

Пока я вспоминала родной город, Улик старательно морщил лоб, пытаясь придумать какой-нибудь выход. По удрученному личику Помощника было видно, что выход решительно отказывался находиться. Я предложила:

— Слушай, помнишь, ты говорил, что у меня в Хренофорде тетка живет?

— В Херефорде! — педантично поправил меня Ула.

— Ну и названьице! Прямо-таки город-побратим нашего Херсона, — съязвила я.

— Херсон уже не наш! — опять влез мой педант.

— Ну и х... хрен с ним! Вспомни про тетку! Может, она сможет меня освидетельствовать, то есть признать во мне родню?

— Я уже думал об этом, — вздохнул Ула, но, видишь ли, твоя тетка сразу после того, как отправила тебя домой, тоже уехала. Сейчас она в одном из своих дальних маноров. Манор — это поместье, — пояснил Ула. — Так что теперь до твоей тетки далеко, как до Оксфорда.

Я пожала плечами:

 — Вот видишь, ничего нельзя поделать! Придется мне сидеть тут, пока шериф не пошлет кого-нибудь в Оксфорд. Кстати, я думала, что шерифами милиционеров только на Диком Западе называли. Это такие крутые дядьки со звездой, в шляпе и с кучей гонора...

Ула жалостливо глянул на необразованную меня, но оставил свое мнение о моем культурном и интеллектуальном уровне при себе. Вместо этого он мрачно произнес:

— Вернемся к нашему делу. Выход у тебя один — побег...

— Чего?! — завопила я. — Ты что, рыжий валенок, из меня рецидивистку со стажем хочешь сделать?! Тут люди ко мне со всей душой отнеслись, в отдельном номере устроили, обращались со мной как с законопослушной гражданкой, а я им такую свинью кину? Да если я отсюда сбегу, шериф всю легавку на ноги поставит, но меня не то что в Бекгейте, на приеме у папы римского сыщет!

Ула замахал мощными ручонками, очевидно призывая меня к порядку. И вправду, что-то я разоралась.

Даже качок, поставленный меня стеречь, заинтересовался, что происходит, и попытался просунуть башку между прутьями маленького окошечка в двери.

— Брысь отсюда! — прикрикнула я на сторожа. — Нечего к даме в номер без приглашения нос совать! Понторылой Варьке на толкучке нюхальник открутили!

— Че? — переспросил удивленный охранник.

— Любопытной Варваре на базаре нос оторвали! — пояснила я раздраженно. — Не нервируй меня, сгинь отсюда!

Сторож, видно, решил, что имеет дело с буйнопомешанной, поэтому предпочел со мной не связываться и тихо отлипнуть от окошка. Я повернулась к хихикающему Уле и грозно вопросила:

— Что тут смешного? Ты бы лучше придумал, как мне отсюда выбраться, вместо того чтобы паскудно хихикать!

— Так я и придумал! Я отвлекаю охранника и краду у него ключи... Пока я буду таскать парня по всему замку, ты тихонько отсюда смоешься!

— Гениальный план! — проворчала я. — Первое место на конкурсе похитителей-дилетантов! Как это ты отвлечешь охранника? Да у него гены сторожевой овчарки! Пока я тут сижу, он даже пописать не отошел! Ну как, как ты его отвлечешь?

— Это мое дело, — буркнул Ула и почему-то густо покраснел. Почему — я поняла позже.

— Ладно, предположим, ты как-то отвлечешь этого предка Шварценеггера! Что ты имел в виду под славным словосочетанием “тихо смыться”? Как ты себе это представляешь на практике?

— А что тут сложного? — Ула опять растянулся в воздухе. — Сделаешь личико кирпичом, изобразишь из себя порядочную горожанку, пришедшую в замок по делам... В полдень сменилась охрана, на выходе тебя никто не признает.

Я подозрительно посмотрела на рыжего авантюриста. Как это у него все просто выходит! Легко сказать — сделай морду кирпичом, продефилируй мимо охраны с видом порядочной горожанки! Я еще не видела свое новое личико, тут у них с зеркалами напряженка, но была уверена, что порядочности в нем ни на грош. Если шериф предпочел все-таки задержать меня до выяснения всех обстоятельств, значит, по моей мордашке давно плачет стенд “Их разыскивает милиция” или, как это здесь называется, “Они не понравились шерифу”. В общем, что-то подсказывало мне, что полную законопослушность лучше всего изображать в камере в компании местного Ван Дамма. С другой стороны, я еще ни разу не сбегала из-под ареста. Правда, меня еще ни разу не арестовывали, но с моим бурным темпераментом у меня все еще впереди. А так хоть какой-то опыт буду иметь в подобных делах...

Я опять посмотрела на Улу. Рыжик, скрючив ноги по-турецки, висел в воздухе и старательно заполнял какой-то бланк, от усердия вывалив язык чуть ли не на плечо.

— Эй, скальд, ты там объяснительную пишешь? — поинтересовалась я.

— Заявку оформляю! — пропыхтел Ула, тоскливо выцарапывая какое-то чересчур длинное слово огрызком карандаша. — Этим бюрократам только подавай всякие квитанции...

В ответ на крамольные речи моего помощника прямо из воздуха высунулась светящаяся рука и укоризненно погрозила Уле пальцем. Скальд посинел и забормотал:

 — Да я че... Я ниче... Молодцы, говорю, укрепляют вертикаль власти... С такими, как я, нужен жесткий диалог...

Рука благосклонно мотнулась пару раз, мол, молодец, пацан, соображаешь, и растаяла так же неожиданно, как и появилась.

— Начальство? — понимающе спросила я.

— Ох! — только и вздохнул Ула. Синюшный оттенок постепенно сходил с его скукоженного личика. Когда перестали трястись его руки, скальд опять взялся за несчастный бланк. Политая потом и слезами, бумажка выглядела так, будто ее на спор жевало стадо волкодавов.

Наконец Ула со вздохом поставил последнюю точку и, вертя бланк в руках, огорошил меня вопросом:

— Ты fiithark знаешь?

— Э-э... в смысле рунический алфавит древнегерманских племен? — блеснула я эрудицией. — Нет, этому нас в школе научить не успели. А что?

— Да так, ошибки бы проверила, — пояснил зардевшийся скальд. — Ну да ладно, там разберутся. Ну, что ты решила — бежим?

— Бежим, бежим! — проворчала я. — Но, если что, ты — крайний...

— Мне не привыкать! Сейчас заявку зарегистрирую, и будем действовать... — рыжий проворно испарился.

Интересно, о какой заявке он говорил? На проведение террористических действий в маленькой английской тюрьме? Я опять прилипла к окошку. Качок все так же торчал под дверью. Видимо, сладостное выражение “перерыв на обед” парню изначально было незнакомо. Та-ак, неженатик, значит. Или жена готовить не умеет. Хотя, по-моему, женщины разучились готовить вместе с возникновением движения за женскую эмансипацию. А до этого все умели хоть блинчики свалять, хоть кабанчика разделать...

— Эй! — окликнула я качка, тихо сопевшего в своем уголке. — Ты чего завял, как картошка на корню?

— Че? — недоуменно уставился на меня парень.

— Ниче-о! Спросить кой-чего хотела... У тебя жена есть?

— Нет, — честно ответил качок.

— Один в хате, значит, — позавидовала я.

— С мамой! — потупился пацан.

Я разочарованно отползла от двери. Знаем мы этих мам! Родительница Васи-хакера, дружбана моего, на меня год волком смотрела, пока не уяснила себе, что я вовсе не собираюсь окольцовываться с ее сыном и вытаскивать парня из-под мамашиной юбки. Васе, кстати, это не грозит — пацан навеки обручен с компьютером и прописан в Интернете.

Я завздыхала, представив, как Вася сейчас с трагичной миной варганит на компьютере открыточку для меня. Что-нибудь типа “Выздоравливай!” и фотка перебинтованной мартышки на первом плане. Дизайнер из Васи, кстати, совсем никакой. Да и открытки делать он не любит после того случая с вирусом “Ай лав ю”... Весь Пентагон чуть не ошизел, разыскивая того супер-хакера, который этим вирусом изгадил им всю компьютерную систему. Кто ж знал, что это Вася мне открытку ко дню Святого Валентина ляпал, одновременно ковыряясь в главном компе Пентагона... Ну и нажал не на ту кнопку!

От сентиментальных воспоминаний меня отвлек засиявший в уголке Ула, нагруженный кучей пузырьков и склянок. В руках он держал длиннющий свиток, на котором сверху было написано “Инструкция” и дальше шли аккуратные пронумерованные пункты.

— Значит так, — бормотал рыжий, старательно изучая свиток, — сначала зелье для изменения структуры биополя, затем это... затем в синей склянке, затем для создания иллюзии присутствия...

— В чем дело? — Я тотчас же принялась крутить все пузырьки в руках, вытаскивать пробки, нюхать...

— Не трогай!!! — завопил Ула и шумно спикировал на драгоценные баночки, прикрыв их штанишками. — Для тебя они могут оказаться опасны!

— Ха! Да я на себя концентрированную серную кислоту проливала — и ничего! — похвалилась я славным боевым прошлым. — Химичка аж побелела, когда это увидела.

— Еще бы! — просопел Ула, разматывая инструкцию. — Она же за тебя испугалась...

— А вот и нет! — победно воскликнула я. — Она расстроилась, что на меня кислота не подействовала! Ах, если бы ты знал, милый Ула, сколько учителей мечтали поесть кисельку по случаю моей славной кончины! — Тут я припомнила, что очень скоро кисель и в самом деле может потечь рекой на моих поминках, и пригорюнилась.

Ула, заметив, что я насупилась, постарался меня утешить:

— Не горюй, Полин! Я тебя и не из таких переделок вытаскивал! Помнишь, как вы всем классом вытаскивали у математички из сумки тетради с контрольными, чтобы там что-то подправить?

Я поежилась:

 — Да уж, такое не забывается! Если бы Кровавая Мэри (прозвище нашей математички) и застукала кого-нибудь — переработала бы на паштет с аккуратной надписью “гуманитарный класс”. Ну да не будем больше об этой истинной дочери Фредди Крюгера! Как там у тебя продвигаются дела с моим побегом?

— Да все готово! — хихикнул Ула каким-то изменившимся высоким голосом.

Я повернулась к нему... и почувствовала, что моя челюсть мягко шлепнулась мне на лиф. Я пошарила руками позади себя, нащупала скамью, села и только тогда выдавила:

— Что случилось?

В углу, скромно оправляя юбку и одергивая завернувшиеся кружевные рукава сорочки, стояла кудрявая рыжая девица фигурой и личиком как две капли воды похожая на Улу. Я сначала было подумала, что Ула каким-то образом успел переодеться в женское платье, но затем поняла, что вряд ли он сумел бы за это время отрастить себе весьма внушительных размеров грудь, аккуратно разложенную и украшенную кружевами и батистом.

— Э-э... а... а? — Я попыталась связно сформулировать какой-то вопрос, но почувствовала, что для моих бедных мозгов это уже слишком. Ула понял, то есть девица эта поняла, что я вовсе не пыталась изобразить страдания сумасшедшей мартышки, и игриво ответила... ответил:

 — Я всего лишь поменял себе пол. На двадцать четыре часа. Теперь тебе понятно, как я буду отвлекать стражника? Как по-твоему: он поведется на такую привлекательную девушку, как я? — Ула старательно расправил кружевные рукава сорочки и одернул клетчатую тунику, сшитую наподобие моей.

Я наконец-то разобралась с челюстью, пристроила ее на место и принялась внимательно рассматривать Улу в новом обличье. Ну и ну! Не успела я толком познакомиться с моим Помощником, так сказать в мужском теле, этот трансвестит уже себе где-то бабское надыбал! Интересно, он действительно собирается только охранника поматросить и бросить?

— Ну что? — торопила меня двухметровая девица. Я глубокомысленно изрекла:

— Мудрая Гудрун запала тебе в душу! С такой фигурой, а главное грудью, ты не только коня на скаку остановишь, но и паровой каток одними ребрами сомнешь. Это, конечно, хорошо, но вот обрадуется ли наш качок стольким килограммам счастья? Или ты хочешь сагитировать парня записаться в клуб культуристов?

— Думаешь, крупновата? — дылда озабоченно оглядела себя сверху вниз, пощупала талию... и уменьшилась до моих размеров.

Я прибалдела. Вот бы мне так! Никаких диет — стоит только подумать и вожделенные 90-60-90 уже висят на тебе, радуя глаз прохожего парня. Хотя теперь у Улы, то есть у его женской копии, груди даже и не намечалось — уж очень точно он скопировал диетические формы Ангелики. Рыжая плоскодонка опять принялась себя ощупывать и со вздохом констатировала:

 — Чего-то не хватает! Как же у вас все сложно устроено... Может, лучше мне было не меняться?

— Хотел покорить качка мускулистыми формами? Будете с ним осваивать партерную борьбу! — хмыкнула я. — Ну-ну! Вот, говорят, Жан-Клод Ван Дамм всех своих жен бил, а больше всех любит ту, которая ему сдачи давала. Даже женился на ней во второй раз... Так что у тебя хорошие шансы!

Рыжий, то есть рыжая, обиженно засопела. Я решила перестать издеваться над бедным парнем... девушкой и в течение получаса старательно помогала ему... ей корректировать фигуру:

— Сначала лицо... У тебя нюхальник как у принцессы из датской династии...

— Что, такой же аристократический? — обрадовался Ула.

— Такой же длинный! — спустила я парня с небес на землю. — Ага, чуть поменьше... вот так сойдет. Нет, меньше не надо, а то будешь похож на сестру Майкла Джексона... Губы сделай пухлыми, я сказала пухлыми, а не распухшими. Такое впечатление, что их стадо ос жевало... Во-от. На подбородке ямочка... Ямочка, а не след от гусеницы трактора!!! Ресницы подлиннее, ну не до такой степени! Из них косички плести можно... Ага, ага! Так, с лицом вроде разобрались... Теперь грудь. Милок, то есть милка, где ты видела такое полное отсутствие груди? На меня не надо пальцами показывать!!! У меня, то есть у Ангелики, конечно, не третий размер, но и не совсем прыщи на ребрах. Если поискать — найти можно! Кто искать будет? Не твое дело, геологов найму — говорят, им если зарплату вовремя выплачивать, они даже нефть на Луне отыщут! Значит так, что у нас с грудью? Ты Памелу Андерсон видал? Ага, слюни поползли! Значит, видал — вот и действуй соответственно увиденному... Эй, эй, эй! Стоп, стоп, ты что, на нее в бинокль с двенадцатикратным увеличением пялился?! Сдуйся хоть до четвертого размера, а то в дверь не пролезешь! Ну вот, теперь мужика можно брать гольми руками... Задницу тебе поправлять не будем, она у тебя в общий проект вписывается...

Я утерла пот со лба и глянула на получившуюся совратительницу. Вообще, мутант и урод, каких свет не видывал, но мужики почему-то на таких ведутся. По ходу дела, их идеал — надувная кукла Барби. Нечто подобное стояло сейчас передо мной. Рыжая девица с фарфорово-голубыми глазками в обрамлении густейших ресниц, похожих на свиную щетину (тут мы, по-моему, перестарались), маленьким носиком, все детали которого можно было рассмотреть только под микроскопом, пухлыми губками бантиком (здесь, слава богу, технология была выдержана) и фигурой, которую смело можно было выставлять в витрине какой-нибудь клиники, занимающейся разного рода на­дувательством. В смысле, там, где груди силиконом надувают, бедра обогащенным кислородом накачи­вают...

Девица в очередной раз ощупала себя и несмело хихикнула:

 — По-моему, неплохо вышло! Думаешь, он обратит на меня внимание?

Я вспомнила славные дни, когда еще свободно разгуливала в шикарном, данном мне природой теле, и уверенно ответила:

— Милая! Да он в тебя глазами влипнет! Главное, помни, грудь — это важное стратегическое оружие, и если правильно наставить его на неприятеля, то маленькая победоносная война тебе обеспечена! Дуй губки, зазывно сверкай глазками, обмахивайся ресницами, как веером... Да, и никаких проблесков ума в глазах, мужики и тогда и сейчас считали и считают, что они умнее женщин. Это, конечно, неправда, но нам об этом лучше молчать. Феминистки погорели именно на этом.

Грудастый Ула сосредоточенно кивал, запоминая мои слова. Похоже, он и не ожидал, что быть женщиной так сложно.

— Кстати, — спохватилась я, — а как ты отсюда выберешься? Ты же теперь не бесплотный дух.

— У меня строение призрака, — сообщила девица. — Мое тело может проходить сквозь стены, и в то же время оно осязаемо.

Я осторожно потрогала Улу за нос. Черт его знает, вроде нос как нос, только чересчур холодный и влажный, как у собаки. Ну хоть ясно, что здоров... здорова.

— Я готов к боевым действиям! — объявил Ула стратегически выгодно раскладывая грудь. — Пожалуйста, отвлеки охранника на пару минут. Не думаю, что он найдет соблазнительной девушку, просочившуюся через кирпичную стену прямо у него на глазах!

Я послушно подошла к двери и прижала нос к решетке. Качок все сидел, как привязанный, на боевом посту и грустно таращился в пол перед собой.

— Эй, ты, лютик поникший! — прохрипела я. Пацан вздрогнул и уставился на меня.

— Поди сюда!

— Мне не велено покидать свой пост! — гордо отрезал сторож.

— Ой, какие мы крутые! — обиделась я. — Прямо как яйца! Смотри, пацан, их больше пяти минут варить нельзя — лопаются!

Кажется, развернутым метафорам парня в школе не учили. Моя сентенция про яйца явно не покорила его тонкостью иронии и прозрачностью сарказма. А кто знает, вдруг у парня яйца — болезненная тема?.. Я попробовала зайти с другой стороны:

— Ладно, оставим яйца в покое! Военную тайну хочешь?

— Какую тайну? — На это-то парнишка сразу клю­нул. Небось спит и видит, как бы отличиться, получить повышение и не сторожить больше всяких нервных девиц и бандюгатых мужиков. — Ты что, лазутчица императрицы?

— В натуре! — подтвердила я. — Разве мое досье вам не пересылали... по факсу... с гонцом? Я, конечно, дико извиняюсь, что заставила вас ждать, но я таки не смогла устоять перед искушением провести пару часов в этой шикарной камере. Так сказать, разведка изнутри... часть задания, вы понимаете? Императрица, она такая женщина, ей непременно надо знать все! А если ей надо знать все, то куда она идет? Конечно, к нам, Михейсонам, и говорит моей маме: “Тетя Соня, вы знаете, я таки не смогу заснуть, если не узнаю, как содержат людей в тюрьмах Херефорда!” Моя мама, очень добрая женщина, очень жалостливая, прижимает императрицу к своей большой груди и говорит ей: “Ну конечно, Матильдочка, раз вам так хочется это знать, то Сарочка сбегает и все узнает!” Сарочка — это я, Сарра Михейсон, еще у меня есть братец Исаак, такой умный мальчик, недавно его взяли работать... Вы не поверите, такая смешная работа — под дверями слухать на хате у короля Стефана. Беня так смеялся, когда узнал, шо наш Изя делает... А Беня — это мой жених, тоже очень умный мальчик...

Кажется, немножко переделанная под обстоятельства сцена из спектакля одесской цирковой труппы “Тетя Роза и все” подействовала на парня удручающе. Он побелел, дико завращал глазами и, кажется, ринулся бы по коридору с воплем: “Измена!”, если бы его не окликнули тонким слащавым голоском:

— Шериф!

Парень резво обернулся и усек перед собой воплощенную мечту каждого подростка мужского пола. Перед ним стояла изящно-полногрудая девица и призывно улыбалась. Беня, Сарочка и остальные члены семьи Михейсон тут же вылетели у парня из головы. Он привычно пустил слюни и сказал:

— А?

— Вы — шериф? — не переставая улыбаться, спросил этот ангел, скроенный по меркам “Плейбоя”.

Резкое повышение по службе выбило у парня из мозгов последние остатки логики, дедукции и следственно-причинной связи.

— А я... это... нет, что вы! — с жалостью сознался пацан. — Но я тут тоже не последний человек, знаете ли!

— О, тогда вы-то мне и нужны! — защебетала девица, крепко впиваясь цепкими ручонками в рукав охранника. Тот не протестовал, наоборот, расплылся еще больше.

Краем глаза я заметила, как Ула осторожно шарит у парня в кармане в поисках ключей, не переставая нести всякую чушь. Парню было, похоже, все равно, наверное, думал, что Ула его настойчиво соблазняет.

— А как мне пройти к шерифу? — капризно ныл Ула, осторожно разворачивая парня спиной к моей камере. — Я должна непременно повидать его, у меня важное дело!

Парень принялся что-то с жаром объяснять, но избыток слюней во рту явно мешал ему говорить. поэтому он коротко предложил проводить девушку прямо к шерифу.

  Ах, какой вы кроличек! — сияя всеми тридцатью двумя зубами, девица повисла у парня на шее и незаметно перекинула мне ключи через решетку. Я с трудом поймала их, давясь от хохота. Как все-таки по-разному устроены мужчины и женщины! Если незнакомая девица чуть ли не виснет у мужика на шее, при этом ласково напетюкивая ему полную чушь и явно перехваливая все его мужские достоинства, то мужику и в голову не придет, что девице от него нужно что-то еще, кроме этих самых досто­инств. А теперь, представьте, что будет, если к женщине или к девушке ни с того ни с сего вдруг начнет примазываться и прижиматься незнакомый мужик... Что ему светит? Два фингала, фирменный удар авоськой между ног и закладывающий уши вопль: “Извращенец проклятый!” Мы, женщины, создания нервные, недоверчивые...

Ула со своей жертвой уже удалились на приличное расстояние. Спорю на самое дорогое — цветной картридж к принтеру, парень выберет самый обходной путь до кабинета шерифа, или где он у них тут сидит...

Как я выбралась из замка — не помню. Но, кажется, морду кирпичом мне скроить удалось, потому что охранник на входе даже не обратил на меня внимания. На трясущихся ногах я доплелась до выхода из города, а там припустила бежать со всех ног. Добежав до какого-то полуразрушенного сарайчика, в лучшие дни носившего гордое имя сеновал, я зарылась в кучу основательно пересушенного сена и только тут немного перевела дух. Так, отлично, от бандитов я ушла, от шерифа я ушла. Теперь бы мне в темпе разобраться с этим Блингейтом, и программа минимум была бы выполнена.

Девица, до перемены пола бывшая моим Помощником, изящно просочилась через стену. Волосы у нее были растрепаны, щечки рдели помидорами — небось зацеловала парня до смерти. Она плюхнулась на сено рядом со мной и весело спросила:

 — Ну как?

  Что — ну как?

  Как ты себя чувствуешь в роли сбежавшего заключенного?

Я подумала и сообщила:

 — Хреново. Надо было бежать после кормежки, а то я еще ни разу не ела с того момента, как вперлась в тело этой Ангелики.

  Ничего! — утешила меня девица. — Эта проблема вполне решаема. Тебе надо лишь добраться до Ллан-лина. Там ты сможешь поесть.

  Там что, бесплатная столовая для бомжей? — мрачно осведомилась я.

Девица высунула из воздуха здоровенную книгу, которую я несколько раз до этого видела у Улы. Я, кстати, с трудом увязывала грудастую прелестницу со своим Помощником. Уж очень наши эксперименты с его внешностью изменили парня, то есть девушку.

  Там живет твоя бывшая кормилица, точнее ее сестра! — прервала девица мои азмышления по поводу преображения рыжего холодильника в обложку “Пентхауса”. Я даже вздрогнула, а она продолжала рассказывать. — Она сломала руку, и миссис Бруин, так зовут твою кормилицу, поехала присмотреть за ее домом и детьми. Тебе надо добраться до ее дома...

  Это далеко?

  Да нет, всего лишь лес перейти, —  успокоила меня девица. Кстати, как мне ее теперь-то называть? На Улу она больше не тянула... О! Ульянкой будет!

Я тотчас же решила опробовать на девице новое имя:

 — Эй, ты хочешь быть Ульянкой?

 

— Хочу! — кокетливо потупилась девица.

— Значит, решено, до завтра ты — Ульянка! Кстати, все хочу спросить, ты действительно превратился в женщину, целиком и полностью, я имею в виду? Или тебе как на операции кой-чего убрали, кой-чего накачали, а внутри ты все равно мужик?

Ульянка вытащила соломинку из волос, зевнула и разъяснила:

 — В течение двадцати четырех часов с момента превращения я — женщина до мозга костей. В призрачном варианте.

— Почему в призрачном? — поинтересовалась я.

— Так дешевле... то есть проще. Тело-то у призрака вроде имеется и в то же время нет.

— Как у привидения, — вставила умная я.

Ульянка вдруг выразительно покрутила пальцем у виска и уставилась на меня так, будто я ей сказала, что нынче в моде вывернутое наизнанку белье из шкуры нерпы. Девица вздохнула и сказала:

— С твоей безграмотностью надо бороться! Это ж надо — не уметь отличить призрака от привидения! А все из-за этих американских фильмов, куда им до высоких материй-то!

— Эй, подруга, в чем проблема? — пожала я плечами. — Просвети меня по полной насчет призраков и привидений, и я клятвенно обещаю тебе по возвращении нести в массы истину об этих потусторонних созданиях.

Ульянка гордо выпятила грудь, приосанилась (все-таки что-то от Улы в ней осталось) и спросила меня:

— Ты привидение видела когда-нибудь?

— Нет, — честно ответила я, — ни разу. Если только не считать Людку, ну, вожатую в лагере, которая в простыне запуталась, а вожатый ее еще и между дверями защемил. Она тогда здорово на привидение смахивала, только материлась громко. Кстати, привидения матерятся?

— Нет, им по сценарию не положено, — отозвалась Ульянка. — Они могут только жалобно завывать, иногда просят, чтоб их окрестили или поставили крест на месте, где захоронено их тело. Привидение — это энергетическая субстанция, душа человека, похороненного на неосвященной земле или некрещеного. Самоубийцы, например, или младенца, которого гулящая девица родила и бросила в лесу. А вот с призраком все сложнее. Предположим, что некоего человека убили без суда и следствия или он скоропостижно скончался, а на земле у него остались незавершенные дела. Это может удержать его на земле до тех пор, пока не будет найден его убийца или пока все дела не будут завершены. Поэтому призрак более... материален, что ли. Он выглядит почти как человек, единственное отличие — не отражается в зеркале, ну и еще не испытывает голода, не хочет спать, рядом с ним почти всегда холодно...

— А рядом с тобой — нет, — заметила я.

— Я же не обычный призрак! — пояснила Ульянка. — Просто... э-э-э... — Она запнулась, подыскивая нужное слово.

— Гибрид призрака с Помощником! — уточнила я. — Ладно, хватит с меня всей этой потусторонней философии...

— Еще есть существа, которые никогда по-настоящему не умирают, — не унималась Ульянка. — Вампиры, мощные колдуны, оборотни... Их тоже называют призраками...

— Все, все, достаточно! — повторила я. — Я знаю одно — если здесь со мной что-нибудь случится, то я тоже стану призраком, буду завывать, греметь костями и являться тебе по ночам, пока тебя совесть не замучает.

Ульянка только вздохнула. Кажется, я опять перепутала призрака с привидением. Ну и фиг с ними! Надеюсь, мне все-таки не скоро придется разбираться, кто из них кто... Я рассчитывала еще немножко пожить, хоть и в чужом теле. “Почти чужом!” — напомнила я себе, поднимаясь с кучи сена. Все-таки Ангелика когда-то была мной, то есть я когда-то была Ангеликой, то есть... Тьфу ты! Как сложно во всем разобраться! Призраки, чужие души, перевоплощения... В книжках обычно герои всегда разбирались, куда идти, что делать, если вдруг оказывались в чужом мире. Все были прямо такие умные, сообразительные, знали кучу нужных и ненужных сведений о замках, принцессах, всякой чертовщине и прочей тягомотине. А я мало того что попала не в какой-нибудь игрушечный мир, а в реальное историческое прошлое, причем в разгар гражданской войны, так еще и безграмотна во всех этих феодально-замковых вопросах, как и любая среднестатистическая школьница...

— Что ты там застыла? — торопила меня Ульянка, — Скорей, нам надо к вечеру добраться до Лланлина...

Я вздохнула и поплелась за ней по дороге, ведущей в лес. В Лланлин так в Лланлин, раз уж выпало мне во всем этом участвовать, будем действовать с разма­хом. В конце концов, в старушку Англию попала не какая-нибудь сопливая отличница, любимица учителей и окрестных собак, а я — Полинка Кузнецова, Таран по призванию и определению, подружка Васи-хакера, сестра Лехи-каратиста... В общем, старушка Англия явно доживала последние спокойные денечки!

До Лланлина мы с Ульянкой дошли достаточно быстро. Продравшись через лес, вышли к небольшой, как я и ожидала, экологически чистой речке. Засев в кустах, мы принялись обсуждать план действий.

— Дом сестры матушки Бруин, так ты ее называла, очень приметный, — наставляла меня призрачная Помощница. — Рядом растет большая ветла с раздвоенной макушкой. Расскажи им, что ты сбежала от разбойников, про шерифа молчи...

— Ты что, меня за дуру держишь? — обиделась я. — Думаешь, я к ним приду и скажу: “Схорониться мне надо, люди добрые, из-под ареста бежала. А то за мной солдаты гонятся, все верхами, верхами... Вон, скачут, аспиды!” Значит так, я заваливаю к моей бывшей нянечке, плету, что разбойники подвергли меня пытке голодом, они меня кормят как на убой, я культурно прощаюсь и с восстановленными силами бегу в Бекгейт!

Ульянка опять завздыхала. До перевоплощения Ула тоже был склонен к истерике, чуть что — сразу начинал вопить: “Это опасно, будь осторожна!” Сам пацан в это время отсиживался в кустиках. Поэтому я не удивилась, когда Ульянка мне сказала:

 — Теперь я тебя оставлю, надо слетать с отчетом наверх. Будь осторожна, постарайся не завираться и не говорить лишнего. Твоя цель — Бекгейт, помни это!

Я показала язык испаряющейся рыжей чаровнице и пригорюнилась. Легко сказать — пойди, найди, наври с три короба, но не завирайся... Но делать было нечего, и я высунулась из кустов, прикидывая, с какой стороны лучше войти в Лланлин.

Лес здесь заметно редел, вдалеке на холмах виднелись дома Лланлина. Я чесала нос и раздумывала, идти ли мне напрямки, изображая из себя храбрую, честную, но недалекую девицу, или все-таки тихо вползти в деревеньку, не поднимая лишнего шума. В общем, пока я решала, что делать, шевеля не приученными к долгой работе мозгами, судьбе надоело ждать и она устроила все сама.

К реке неторопливо подошла какая-то женщина, везя на тележке корзины с бельем. Около берега она разгрузила тележку и, подхватив одну из корзин, осторожно взобралась на дощатые мостки. Мощно шлепнув бельем о воду, туземка начала воодушевленно колошматить им о воду, при этом во все горло распевая песню о Мэри, которую бросил матрос. На вид ей было не больше сорока пяти лет, и я даже порадовалась тому, что впервые вижу нормального человека, не обремененного чужими телами, разбойниками и голодным желудком. Судя по ее платью, она была женщиной простой, небогатой, а значит, я по крайней мере могла надеяться на искреннее сочувствие.

Вздохнув, я огляделась. Сидеть в кустах, размышляя о своем поведении, планах на будущее, и слушать урчание в желудке совсем невесело. Мне стало жалко себя, и я решила вылезти из своей импровизированной засады и пойти на контакт с местным населением.

Услышав шорох и шелест кустов, женщина настороженно вскинула голову. Увидев меня, она удивленно вскрикнула и вдруг, кинув белье на мостки, бросилась ко мне, не обращая внимания на то, что ее юбка моментально промокла и покрылась речной грязью. Подбежав ко мне, она неожиданно заключила меня в мощные объятья и как хороший сенбернар обслюнявила мне все лицо. Пока я мучительно соображала, как себя вести в столь неординарной ситуации, женщина тискала меня и тараторила, не умолкая ни на секунду:

 — Мисс Ангелика, козочка моя ненаглядная! Да как же ты тут оказалась, да какими судьбами тебя сюда занесло? Вот не чаяла увидеть, а ведь только вчера говорила я Марджери, что скучаю по своей милой козочке. Да что же случилось?

Я быстро соображала, насколько это позволяли мои затянутые паутиной мозги. Так-так, похоже, сегодня фортуна меня пылко возлюбила и подкинула мне мамашу Бруин прямо под нос. И ходить-то никуда не пришлось...

— Матушка Бруин! — облегченно и обрадованно завопила я. — Как я рада вас встретить здесь!

На лице матушки Бруин вдруг отразилась тревога. Она принялась меня внимательно оглядывать:

— Что же ты делаешь в таком глухом месте одна, без провожатых?

— Ох, матушка Бруин, — захныкала я, — со мной такое приключилось... — и я одним духом вывалила на нее всю историю о разбойниках.

Матушка Бруин всплеснула руками, схватилась за сердце и затем прижала меня к себе так, что я невольно вспомнила рассказ Улы о Мудрой Гудрун. Последовала порция причитаний и всхлипываний, затем я была старательно ощупана с ног до головы на предмет увечий. Из таковых обнаружились только крайняя худоба и сильный голод. Поэтому матушка Бруин резво побросала недостиранное белье в корзину, схватила меня за руку и, толкая впереди себя тележку с такой силой, что та, можно сказать, неслась сама, помчалась в деревню. По пути она не уставала жалеть меня и причитать о том, какой это страх жить рядом с таким глухим лесом...

Я осторожно поддакивала ей, стараясь обходить все ее расспросы о моей семье, то есть семье Ангелики. Правда, известия о том, что на моего здешнего папашу свалилось дерево, матушке Бруин хватило на всю дорогу. Прочувствованный монолог о нелегкой судьбе семейства Уэрч прерывался только всхлипываниями и сопением, похожим на страдания от гайморита утки-кряквы. Слава богу, матушка Бруин вовсе не требовала от меня какой-то реакции на ее вопли, по ходу дела двусторонний диалог даже и не предполагался...

Деревня, к моему удивлению, оказалась достаточно большой. Я насчитала около трех десятков дворов. Народу тоже было много, особенно детей. Пока мы с матушкой Бруин шли к дому ее сестры, нас проводило глазами не менее сотни любопытных взглядов. Я решила, что обеспечила деревню материалом для сплетен на несколько недель, и почувствовала себя прямо-таки благодетельницей.

Двор сестры матушки Бруин был из зажиточных. В загоне рядом паслась лошадь, мычали коровы, по двору разгуливало десятка два кур, в грязи за невысоким заборчиком ковырялись на солнышке две толстых свиньи и штуки три маленьких ребенка, пол которых я определить затруднилась, приняв их сперва за трех поросят. Увидев меня, они настороженно застыли и принялись чесать пятачки. Может, это и впрямь поросята? Сходство просто генетическое!

— Это младшенькие моей Марджери, — пояснила матушка Бруин, награждая племянников подзатыльниками, а самого грязного резво обтирая подолом уже основательно запачканной юбки. Из дома послышался женский голос:

— Что случилось, Диота? Почему ты вернулась так рано? — на крыльцо вышла пухленькая толстушка лет тридцати пяти, в которой я безошибочно признала сестру матушки Бруин.

— Ах, Марджери, такое случилось, — затараторила матушка Бруин, — а ведь только вчера я тебе говорила, как хотела повидать мою козочку, — тут последовала изрядно приукрашенная история о разбойниках, в которой матушка Бруин прямо-таки воспела смелость и удаль своей козочки и подробно описала каждое свое движение сердца при виде меня.

Как только она остановилась и перевела дыхание, во двор вошел коренастый мужик с лохматой бородой и топором в руках. Я успокоилась только тогда, когда поняла, что мужик вовсе не собирается проверять этим топором прочность моего черепа. Просто дрова колол человек, а я придумала невесть что! Так, по возвращении в Россию надо бы озаботиться лечением нервов...

Поскольку матушка Бруин явно вознамерилась повторить всю историю появившемуся мужику, Марджери ловко подхватила меня под руку и завела в дом:

— Ты, наверное, проголодалась, — ласково сказала она, усаживая меня за огромный стол, отполированный по краям многими локтями. Девочка лет десяти, не сводя с меня любопытного взгляда, проворно, как в ресторане, поставила на стол копченое мясо, хлеб, козий сыр, яблоки и кувшин с каким-то напитком, название которого я вспомнила, порывшись в памяти. Эль, самый распространенный напиток в средневековой Англии.

Слава богу, Марджери оказалась спокойнее своей сестры и не стала ничего у меня выведывать в то время, пока я подкреплялась. Я скромно сожрала все, что было на столе и даже не поперхнулась от жадности. Ела-то я за двоих — мое ментальное тело тоже не облачко пара, знаете, как жрать просило!

Пока я объедала скромное английское семейство, в комнату вошли матушка Бруин и тот мужчина, оказавшийся мужем Марджери. Его звали Эдред, он оказался достаточно приветливым и спокойным человеком, хоть и не особенно разговорчивым. Он сел напротив и, поглаживая бороду, задумчиво смотрел на меня и прислушивался к зычному голосу свояченицы, которая опять выскочила во двор, чтобы собрать детей и хоть немного их отмыть. Я насчитала четырех отпрысков Марджери и Эдреда, но, судя по странной возне и сопению в соседней комнате, их могло оказаться гораздо больше.

После ужина в доме состоялся семейный совет, на котором решалось, как удобнее переправить меня в Оксфорд. Эдред предложил было собрать отряд из крепких мужчин и довезти меня до Оксфорда, но в таком случае в деревне оставалось мало защитников, и в случае нападения разбойников жителям пришлось бы несладко. Они перебрали еще много вариантов, но все планы никуда не годились. Да мне и не надо было в Оксфорд (хоть и очень хотелось на экскурсию). Наоборот, всеми способами я старалась навести разговор на моего брата и замок Бекгейт. Наконец матушка Бруин задумчиво произнесла:

 — А ведь твой брат Элард служит неподалеку. В гарнизоне Бекгейта. Может, нам удалось бы послать ему весточку о тебе.

— Из Бекгейта давно не слышно новостей, — нахмурившись, сказал Эдред. — Ходят слухи, что Джеффри Вустерский хочет вернуть то, что принадлежало ему, и собирает войско наемников. Король же при смерти, и для Джеффри сейчас самое удачное время напасть. Может статься, что скоро там будет настоящая бойня.

Я поняла, что Лланлин был в некотором роде отрезан от внешнего мира, и поэтому слухи о начавшейся осаде Бекгейта сюда еще не добрались. Тем лучше для меня: представляю, что бы было, если бы они узнали об осаде — ни о какой бы весточке Эларду и речи бы не шло.

— Точно, — воскликнула я, — мне надо сообщить обо всем Эларду! Ведь они с отцом так и не помирились, поэтому Эларду необходимо съездить домой, повидаться с отцом — вдруг он умрет, так и не простив Эларда. Это было бы ужасно!

Боюсь, актриса из меня вышла никакая, но матушка Бруин тут же захлюпала носом и артистично припомнила и изобразила в лицах все подробности ссоры между Элардом и отцом, а также как перевернулась ее душа, когда Элард ушел из дома, даже не позавтракав.

— Мне надо попасть в Бекгейт, — решительно заявила я. — Я не хочу причинять вам никаких хлопот, поэтому постараюсь уговорить Эларда поехать вместе со мной в Оксфорд. Он обязательно отвезет меня, ведь он мой брат.

Эдред, Марджери и матушка Бруин решительно запротестовали. Они не хотели, чтобы я шла в Бекгейт, мотивируя это тем, что не пристало молодой девушке отправляться одной в такую опасную дорогу (я решительно отказывалась брать провожатых). В общем-то, они были правы. Услужливое воображение нарисовало мне много картин того, что со мной могло приключиться в дороге... Внезапно меня посетила гениальная мысль. Вызвана она была появлением старшего сына Марджери и Эдреда, шестнадцатилетнего худого подростка со спутанными темными кудрями и телячьими светлыми глазами.

— Это мой старший, — с плохо скрываемой гордостью заявил Эдред. — Его зовут Люк.

Я чуть не ляпнула: “Канализационный?”, но вовремя сдержалась, сообразив, что это всего лишь имя. Вид Люка навел меня на одну мысль, которую я тотчас же выложила:

 — А что, если мне отправиться в Бекгейт не под видом девушки? — предложила я. — Если бы мне удалось раздобыть мужскую одежду, я могла бы остричь волосы и вполне сойти за мальчика. (Это с ростом Ангелики и ее размером груди было легче легкого.)

Матушка Бруин и Марджери дружно закудахтали о пристойности и опасности, а Эдред и Люк посмотрели на меня с легким восхищением:

— Впервые вижу столь храбрую и безрассудную девушку, — пробормотал Эдред. — Дитя, но то, что ты предлагаешь, очень опасно.

Опасно? Ха! Да мужик еще не видел меня на ежегодных городских сходках экстремалов “Камикадзе, вперед!” Как круто я съезжала на трехколесном велосипеде “Малыш” по куче песка, перемешанного с цементом! Спросите, что же тут экстремального? Да все дело в том, что песок этот находился на городской стройке, а на любой городской стройке имеется маньяк с обрезом, называющий себя сторожем и мечтающий засветить вам кирпичом в затылок... Поэтому, хоть я и боялась толпы наемников, но опыт в общении с ненормальными мужиками у меня имелся. Так что я убедила Эдреда, что нет другого способа..

Наконец, после долгих сомнений, причитаний и слез матушки Бруин они согласились мне помочь. Эдред собственноручно отстриг мне, то есть Ангелике, волосы (кстати, косы у нее были роскошные — густые и черные как вороново крыло. Вот что значит хорошая экология!), а Марджери вытащила из сундука и подлатала старые штаны, рубаху и тунику Люка. Взамен я оставила им свою одежду и несколько золотых, которые матушка Бруин потом тайком сунула мне обратно.

Было решено, что завтра утром Люк проводит меня до дороги, которая ведет в замок, но я надеялась отделаться от него раньше. Я примерила одежду Люка и, поскольку зеркало в те времена было предметом роскоши, удовольствовалась лужей на заднем дворе, чтобы составить хоть какое-то представление о своей теперешней внешности.

М-да, в семипендюринском клубе трансвеститов “Голубой фламинго” меня без колебаний бы признали за свою. Сейчас, глядя на свое отражение в стоячей грязной воде, я не смогла бы с уверенностью сказать, мальчик я или девица. Я знала только одно — Ангелике крупно не повезло с внешностью, помнится, на рот до ушей, как у Буратино, купилась одна Мальвина...

Спать я решила на сеновале, а не в доме. Там я надеялась обсудить сложившуюся ситуацию с Ульянкой. Мой расчет оказался верен — стоило мне только улечься на пахучем сене, как в углу материализовалась моя Помощница, виновато помаргивая. От нее исходило слабое свечение, так что на сеновале стало относительно светло.

— Ты что, на ночь себе подсветку включаешь? — язвительно поинтересовалась я. — Или у вас тоже нельзя ночью ездить с незажженными фарами?

Ульянка зависла в углу в некой позе кающейся летучей мыши, сцепила руки замком и выдала:

 — Не сердись на меня. Ничего ведь не случилось. Я просто отлучилась, чтобы предоставить отчет начальству о том, что все идет хорошо.

— Могла бы отбить телеграмму, — продолжала вредничать я. — Типа “Приземлились успешно”. Или ты боялась, что, если не вернешься, тебя сочтут коммунисткой?

Ульянка явно решила игнорировать мои словесные выпады. Да я и сама не знала, почему так зла на Помощницу. Просто я всегда думала, что ангелы-хранители, то есть Помощники, должны находиться при своих подопечных неотлучно. А они совсем и не думают так париться, живут в свое удовольствие. То есть жить-то они уже не живут, но, судя по всему, чувствуют себя совсем неплохо.

Ульянка приняла любимую позу Улы — полулежа, и начала меня со всех сторон оглядывать.

— Да, — наконец изрекла она, — не думала, что ты такая авантюристка!

— Ты первый начал, начала то есть, — огрызнулась я. — Один побег из тюряги чего стоит! И вообще, зачем тебе приспичило тащиться в этот замок?! Сходили бы на экскурсию...

При слове “экскурсия” Ульянка привычно позеленела, но сдержалась, только фосфоресцировать стала ярче, как гриб-гнилушка в свои лучшие дни.

— От провожатого своего постарайся отделаться пораньше, — принялась она поучать меня. — До замка я тебя доведу сама. Нам лишние жертвы ни к чему...

Я злобно поглядела на девицу. Чем ближе к Бекгейту, тем труднее до меня доходили шутки. Если только Ульянка шутила...

На этой крайне оптимистичной ноте я и уснула.

Проснулась я от странного кряхтения, которое, по идее, должно было изображать деликатное покашливание. Я вскочила, стряхнула с себя налипшее сено и выглянула за дверь. Там топтался Люк, а за ним прятались все его братья и сестры. Сзади единым фронтом маячили: Эдред в исподней рубахе и штанах, Марджери в простой сорочке и матушка Бруин, уже обильно поливающая слезами вязаную валлийскую шаль. Похоже, в какой-нибудь прошлой жизни маманя Бруин подрабатывала плакальщицей в греческом хоре. Нас, кстати, однажды водили на подобный спектакль. Ну, с греческим хором и мужиками в белых сорочках до колен. Да, скажу я вам, уж что-что, а голосить древние гречанки умели! Ну это-то понятно. Что они там видели, в этой Древней Греции — постоянные войны, мордобои, разборки богов. Мужики у них были горячие: бабу не поделили — война на десять лет, чтоб жизнь малиной не казалась. Вот и приходилось остальным теткам, недостаточно смазливым, чтобы из-за них началась хоть маленькая война, сбиваться в кружки по интересам и визгливо материть своих воюющих мужей...

— Ангелика! — окликнула меня уже основательно размокшая маманя Бруин.

Я вздрогнула и вернулась из Древней Греции в средневековую Англию. Стиснутая в мощных объятиях мамы Бруин, я уныло обозревала окрестности. Начинало светать. Все вокруг было окутано утренним туманом, и в воздухе сквозила сырость. Я поежилась. Хуже всего было то, что идти мне придется босиком, так как изящные кожаные сапожки Ангелики плохо подходили деревенскому мальчику, коего я пыталась изображать, а во всем доме не нашлось даже одной пары старой обуви. Сапоги в то время носили до тех пор, пока они не разваливались.

Я выдержала объятия матушки Бруин и согнулась под тяжестью мешка с припасами, который она приладила мне на спину; попрощалась с Эдредом и Марджери, втихаря сунула смышленой маленькой девчушке те три золотых, которые матушка Бруин сунула мне ранее, и решительно поплелась вслед за Люком по направлению к лесу.

Фортуна и сегодня не была особенно улыбчивой. Погодку могла бы подкинуть и получше. А так, все вокруг чавкало, капало, да еще и туман замазывал все таким толстым слоем, что я с трудом различала фигуру идущего впереди Люка. Оставалось только брести за ним и жалеть себя, что я активно и делала.

Ульянки видно не было. Конечно, она девица с пониманием, сообразила небось, что в таком тумане ее призрачная тушка быстро размокнет, и решила присоединиться ко мне позже. Дрыхнет, наверное, сейчас на облачке, а я тут шлепаю по грязи через туман, мокрая как головастик.

Пока я себя жалела, мы добрались до ельника. Тут Люк немножко порадовал меня, сказав, что дорога на Бекгейт откроется сразу за ним. Я даже затопала быстрее, предвкушая ровную дорожку, и скоро мы и в самом деле вышли на относительно открытую местность. Вдаль уходила широкая протоптанная дорога. На нее-то и указал Люк:

 — Вот эта дорога прямиком приведет нас к Бекгейту... Может, сделаем остановку, мисстрис Уэрч? Вы, наверное, устали...

Сидя на небольшом холмике рядом с Люком и уминая припасы матушки Бруин, я сказала:

— Дальше я пойду одна, Люк. Теперь я не заблужусь, спасибо, что проводил...

— Да что вы, мисстрис, — поперхнулся Люк домашним хлебом, — туда же не менее полдня пути. Отец с меня шкуру спустит...

— Все они так говорят — для профилактики! А на самом деле он будет рад, что ты вернулся живым и невредимым, — отрезала я. — И не спорь со мной. Я уже все решила.

Он все-таки попытался спорить, предлагая себя в качестве охранника (ох, и везет мне на них последнее время!). Когда я исчерпала все доводы, то просто-напросто скрутила его одним приемом карате, который все прошлое лето отрабатывал на мне мой нервный братец. Тут Люк понял, что спорить со мной бесполезно, и жутко расстроился. Чтобы утешить его, я объяснила ему суть приема, и мы расстались почти друзьями...

Стоило Люку скрыться из виду, рядом со мной материализовалась Ульянка. Выглядела она чудесно — как сытая и выспавшаяся обложка мужского журнала. Мы дружно затопали рядом по дороге. Правда, Ульянке весело топать удавалось легче, к тому времени я месила грязь уже несколько часов подряд и мои ноги напоминали солдатские кирзачи после марш-броска по торфяным болотам.

Конечно, без приключений в пути не обошлось. Мужики, воображавшие себя опытными ловеласами, примечали Ульянкину грудь за километр и подползали к ней как голодные студенты к докторской колбасе. Но мы быстро придумали, как отбиваться от непрошеных прилипал. Когда на горизонте показывался мужик с выкаченными на макушку глазами и в улитой слюнями рубахе, Ульянка проворно хватала меня за руку и командовала:

 — Сделай дебильное личико!

Мне и стараться-то особо не надо было. Некий налет дебильности присутствовал на моем личике вплоть до периода полового прозревания. Помнится, когда я была совсем маленькой и сучила ногами в ползунках, весело пуская слюни, все родные при виде меня деликатно интересовались у моей матери, не роняла ли она меня головой о бетонный пол, не было ли родовой травмы, ну, может, она КамАЗ пузом тормозила... Ой, я опять отвлеклась!

Так вот, я послушно корчила рожицу наподобие зайца с оскалом Гуин Плена из заставки “Спокушек!”, благо со ртом Ангелики можно было и самого Гуин Плена без грима показывать, и мы храбро топали навстречу потеющему мужику.

При виде меня количество слюней у мужика сразу убавлялось литра этак на два. Были и такие, что, завидев меня, сразу проходили мимо, сожалея об упущенной возможности приятно провести время. Но находились и истинные храбрецы, снимавшие шляпу и вступавшие с Ульянкой в разговор. Ульянка охотно соглашалась поговорить и плела мужику примерно следующее:

 — Да, добрый сегодня денек, сударь... Солнышко, птички, все присутствует... Куда я иду? В деревню тут неподалеку... Да нет, сударь, это чучело — мой единокровный братец... Что? Говорите, непохож? Конечно, сейчас он в припадке (тут я начинала пускать слюни), а я нет, но когда мы с ним оба бьемся головой об пол, то жуть как похожи... Что ж вы побледнели, сударь? Мы не заразные, у нас вся деревня такая... Как, вы не знаете нашей деревни?! Это ж знаменитое место! Там еще баба мужика топором зарубила, расчленила и засолила в бочке... Правда, моей сестрой можно гордиться? Но она сейчас не практикует, чем-то шерифу не приглянулась, и он ее посадил. А солонину, гад, за милую душу жрал!... Что с вами, вам плохо? Да вы не бойтесь, я вас не зарублю... Топор шериф изъял из хозяйства, а без него у нас дело хуже идет. Братец мой, несмышленыш, еще на людей кидаться не научился. Целит в горло и вечно промазы­вает... Ой, по-моему, вы синеете! Эй, сударь, куда же вы?! Я думала, вы хотели познакомиться поближе...

После такого подробного рассказа о якобы нашем семействе все искатели приключений улепетывали от нас с такой скоростью, что наверняка поставили пару мировых рекордов.

Однажды, правда, мы нарвались на двух парней, которые явно не были расположены ставить мировые рекорды в беге по пересеченной местности. Но и тут нам удалось спастись. Дело в том, что Ульянке подошло время превращаться обратно в Улу... Так вот, когда парни, отпуская плоские шуточки по поводу Ульянкиной красоты, начали подбираться поближе к ней, в воздухе что-то бахнуло, засверкало, и прелестная полногрудая красавица превратилась в здоровенного рыжего мужика с грозно выкаченными глазами... и абсолютно голого. Правда, этого парни уже не видели. Они так резво рванули с места, что, наверное, побили рекорды по скорости всех своих пред­шественников.

Пока я тихо умирала от хохота, согнувшись пополам и держась за живот, Ула, ставший примерно одного цвета с перезрелой клубничкой, малиновым метеором исчез в ближайших кустах. Вышел он оттуда уже при полном параде — в штанишках и безрукавке. Я постепенно перестала икать, и мы продолжили наш путь.

Мощный запас еды, положенный матушкой Бруин, неуклонно таял, и я с тоской думала о том, как и где мне придется его пополнять. К тому же я отмахала столько километров, что мои ноги, казалось, вот-вот объявят сидячую забастовку. Правда, однажды мне повезло — какая-то добродушная тетка провезла меня пару миль на телеге. Но вот я почувствовала, что больше не смогу и шагу ступить, и с воплем свалилась в придорожные кусты.

Ула бело-голубым облачком летал вокруг и ныл:

— Полин, че, устала, да? Ну потерпи, еще чуть-чуть осталось... Ну давай сделаем привал, если хочешь!

Я демонстративно развязала мешок, выцарапала оттуда кусок хлеба с сыром и принялась мрачно его жевать, прикидывая, как бы лучше засветить Уле горбушкой в лоб. Но горбушку мне было жалко, да и Уле эта горбушка — что в лоб, что через лоб. Бесплотный он все-таки.

Пока я ела, Ула пристроился рядом, вытащил откуда-то из воздуха музыкальный инструмент наподобие арфы и, состроив вдохновенную рожицу, пару раз брякнул по струнам.

— Вот, — обрадовалась я. — Музыкальное сопровождение! Ну-ка, скальд, сбацай мне что-нибудь душевное. Типа “Земля в иллюминаторе, земля в иллюминаторе...” — провыла я.

— Это я не умею, — потупился скальд. — У этой драпы слишком сложный стев.

— Чего?!!

— У этой песни слишком сложный припев, — пояснил Недобитый Скальд, перебирая струны своей бренчалки. — За свою недолгую жизнь я не овладел как следует искусством игры... Я пел простые песни о дружеских пирушках и славных битвах, о могучих воинах и прекрасных женщинах. А земли в иллюминаторе я не видел...

— Ну тогда давай что-нибудь живенькое, что умеешь, — благосклонно разрешила я. — Надо же узнать, за дело тебя Мудрая Гудрун придушила или ты просто ей в критический день под горячую руку попался...

Скальд зарделся и пообещал, что споет мне свою лучшую песню. За нее ему даже кинули тяжелую золотую деньгу... в лоб. В общем, я приготовилась к культурному продолжению вечера, а скальд, еще пару раз треснув по струнам для воодушевления, заголосил приятным гнусоватым тенорком:

Слушайте, вы,

Превышние роды,

Родные, не очень,

Все чьи-нибудь чада!

Коль просите, ладно,

Поведаю я

О воинах павших.

Их судьбах, как вспомню...

Чур, уговор, гнилые продукты

Держать при себе

До конца выступленья!

Хоть Недобитый я Скальд,

Но охота

Дожить до конца сей пирушки!

А если кто, сердобольный,

Мне медную денежку кинет,

То благодарственной одой

Того в поколеньях прославлю!

Ближе к делу, воины просят.

Топоры их остры

Ох, снесут черепок мне...

По дороге сельдей мое тело уйдет...

Ох, позор для семьи

И для славного Храфна-папаши!

Так о чем это я?

Ах, о битве...

Вот, кстати, славная бойня

Была на утесе в Нордмёре!

Много мужей сошлось злобных

С топорами острее зубов...

На утесе остались их кости.

А живым только я и уполз...

Подождите ворчать осуждающе

И кидать топоры в мою голову.

Это дед мой,

Торбьерн Скупердяй

Меня сунул в кусты и сказал:

“Запиши, что увидишь, сопливок!

А коль глаз не откроешь, выдумывай!”

Ох, и скор был дедок на расправу!

Ну и жаден старик был чрезмерно —

Не хотел настоящему скальду

Отвалить из большого кармана,

Паутиной, давно затянувшегося...

Ибо дед туда лазил по праздникам,

А какие тут праздники, братья?

Что?.. Знаю, знаю, что лишь

Волк из далекой Исландии,

Он один — мой братан!...

Но продолжим!

Эта битва была сурова,

Уговор был до — первой кишки

Не бросать топоров на землю...

А собрались там славные воины:

Перво-наперво, Свейн Синеухий,

Подвалил и Торстейн Толстобрюхий,

А где Эйрик Мохнатая Пятка,

Там и Ульф Комариная Хватка,

И Вестейн Красномордый Лосось,

Да и Одд Покалеченный Лось,

И дедуля Торбьерн Скупердяй

(Так и не дал деньжат, негодяй!),

Братья Кислые, с фермы у Норда,

Мужики из соседнего фьорда,

Да, и, кажется, Эрик Упырь

Посмотреть лишь приперся...

Вот хмырь!

Без Гуннлауга не было б драки,

Ну того, что сын Ульма Собаки,

Сына Таральда Тура Безрогого,

Внука Йеспера Дурня Убогого...

Пока что песенка Улы мне очень нравилась. Очень колоритно все звучало, по-скандинавски. Но когда пацан, упоенно закатив глаза, начал перечислять всех, кто собрался на большое мочилово в Нордмёре, я насторожилась. Зная, что у Улы слабость кподробному перечислению и он не остановится, пока не назовет всех, кто там был, я перебила страдания скальда:

— Ну-ну, я поняла, народу было много... Пропусти строчек двадцать и пой дальше!

Ула послушно отсчитал на пальцах двадцать строчек и продолжил свое песнопение. От продолжения мне поплохело:

Бьёрн Кабан, тот пришлепал с семейством -

Мы не ждали такого злодейства!

Его женщина — Тучная Лилла —

С ходу трех мужиков завалила!

А племянник, Торгрим Губошлеп

Топором всем закатывал в лоб!

Тут и битве б начаться, да вот

Начал весь собираться народ:

Сигурд с Торкелем, злые, как тролли,

Крови жаждали Старого Олле,

Ну да старого все не любили —

На разминку его и прибили...

Приходили и Трюггви, и Хрольв,

И Халльфред, и Ари, и Эйольв,

И Торфинн, и Хакон, и Стейнар,

И немножко нетрезвый Эйнар,

Волокли и Косматого Моди,

Он уже приложил в морду Броди,

А еще были Кьяр и Торгильс,

Ну, они из-за бабы дрались...

Стоп, стоп, стоп! — завопила я, чувствуя, что от обилия скандинавской экзотики мои грешные мозги начали потихоньку плавиться. — Ты что, хочешь сказать, что еще не перечислил всех, кто там лупился?! Что там еще всяких Эриков, Харальдов, Свеинов и прочих горячих парней выше крыши?!

— Конечно, — невозмутимо кивнул Ула — Я не пропел тебе и четвертушки свитка!

— Четвертинки, то есть четвертушки мне вполне хватит! — открестилась я от продолжения. — В принципе, ничего песнюшка, она у логопедов, наверное б хитом была. Как это ты наловчился так быстро выговаривать все эти имена? Хрюггви, Трольв...

— Трюггви и Хрольв, — педантично поправил меня Ула, растворяя свой музыкальный инструмент в воздухе. — Но неужели тебе совсем не понравилось?!

— Ну что ты! — утешила я скальда. — Все было очень экзотично, особенно пассаж про Тучную Лиллу! Кстати, что это за милый персонаж? Сестрица Мудрой Гудрун?

Ула наморщил лобик, пытаясь припомнить родственные связи девятисотлетней давности:

— Кажется, они были кузинами, — неохотно признал он. — Правда, Гудрун отличалась большим изя­ществом...

— Точно! — поддержала я парня. — Она с ходу мужиков не заваливала, дожидалась пятого покойника...

Ула привычно пригорюнился, вспомнив еще раз обстоятельства своей смерти. Чтобы отвлечь парнишку от грустных мыслей, я спросила, далеко ли еще до Бекгейта.

— До Бекгейта еще километров шесть, — порадовал меня Ула, сверяясь с картой в своей амбарной книге. — Правда, идти придется лесом, но не бойся, я тебя выведу.

Это “выведу” мне сразу не понравилось. Так и вышло — в лесу мы заплутали прямо как какие-нибудь члены туристического клуба “Суслик”, всю зиму тренировавшиеся в городском парке. Пробираясь по узкой тропинке и подвывая от боли, если моя нога натыкалась на сучок или камешек, я ворчала:

— Выведу, выведу!... Куда ты меня затащил?

Ула виновато поблескивал своим свечением.

— Ну хоть освещение бесплатное, — капельку смягчилась я. — Но ты все равно поросенок, хоть и летающий. Кто мне тут обещал комфортную дорогу? А сколько было поту, пафоса и стука костлявым кулаком в волосатую грудь!

— У меня не волосатая грудь! — огрызался Ула, но, вспоминая, что он все-таки виноват, парень менял тон и сопел. — Не понимаю, как это вышло, я же хорошо ориентируюсь в пространстве.

— Хорошо ориентируешься, — хмыкнула я. — А это не ты, случаем, опекал Ивана Сусанина, а? Так прямо и представляю: ночь, луна, дедок Иван решил подзаработать проводником, только вот с Помощником ему не повезло...

Ула только раскрыл рот, чтобы достойно мне ответить, как вдруг впереди послышался какой-то странный треск и шелест листьев. Я сразу представила себе кабана, медведя и саблезубого тигра. Потом вспомнила, что тигры в этих широтах не водятся, и немного успокоилась. Оглядевшись по сторонам, я заметила, что Ула потух и куда-то забился. Только этого мне не хватало! На всякий случай я присела на корточки и накрыла голову руками. Даже не знаю, почему я так сделала — самое ценное у меня явно не в голове... Так я сидела некоторое время, но никто не появился, чтобы сделать из меня завтрак туриста. Осмелев, я поползла вперед, решив, в крайнем случае, симулировать потерю сознания и общую недоразвитость.

Я выползла на тропинку. Никого. Между тем уже основательно стемнело. Я ничего не видела даже в трех шагах от меня (или, правильнее сказать, в трех ползках?). Внезапно я почувствовала, как что-то холодное и острое уперлось мне куда-то чуть пониже поясницы. Я скосила глаза и увидела громадный меч, привольно расположившийся на моей пятой точке. Симулирование недоразвитости отпадало...

— Ты кто? — раздался из кустов хриплый шепот. — Что здесь делаешь?

— Во имя главного компьютера ЦРУ, загаженного русскими студентами-хакерами, уберите меч с моей задницы, и у нас получится конструктивный диалог! — прошипела я любимую присказку Васи-хакера и только потом сообразила, в каком веке нахожусь.

Меч осторожно слез с моего зада. Я тотчас же уселась на землю, чтобы уберечь самую ценную часть тела от дальнейших повреждений. Кусты зашумели, и оттуда вылез молодой парень лет двадцати в легкой боевой кольчуге и с мечом наперевес.

— Мне непонятны твои молитвы, — задумчиво произнес он, — но вижу, что тебя мне опасаться нечего. Отвечай мне, мальчик, кто ты и что здесь делаешь.

— Ох, господин, — запричитала я, припомнив все подходящие фильмы. — Не обижайте бедного сироту. Я и вправду не замышлял ничего плохого. Меня зовут Энджел, я простой слуга. Мне нужно попасть в Бекгейт и передать весточку одному господину.

Парень расхохотался:

 — В Бекгейт?! Ну если ты сможешь пробиться через войско наемников, со всех сторон окружившее замок, то, верно, сумеешь выполнить свое поручение!

— Наемников? — почти натурально простонала я. — Ой, блин... То есть, свят, свят, свят!

— Да разве ты ничего не слышал? Вчера Джеффри Вустерский осадил Бекгейт. У него хорошее войско из датских и английских наемников, которые не прочь поживиться. Штурм последует очень скоро.

Я очень правдиво изобразила уныние на роже. В принципе, особого артистизма и не требовалось — я не испытывала желания знакомиться с наемниками, пусть даже и иностранными.

— Неужели совсем никак нельзя попасть в замок? — жалобно произнесла я. — Хозяйка на меня здорово разозлится, если я не выполню поручения.

— А что у тебя за поручение? — спросил парень. Я решила, что если скажу ему, то вреда никакого не будет.

— Мне нужно передать весточку из дома мастеру Уэрчу.

— Уэрчу? — усмехнулся парень. — Что ж, он остался в замке честно отрабатывать свои денежки. Я предпочел уйти оттуда подобру-поздорову. Замок все равно будет сдан, а у меня жена и сын остались дома.

Я сообразила, что парень дезертировал из замка. Но как он смог выйти, если замок окружен наемниками? Тем временем парень начал кидать жадные взгляды на мой мешок.

— Нет ли у тебя чего пожрать? — наконец спросил он. — Я тут сидел целый день без еды.

Я дала ему кусок хлеба с сыром и вытащила фляжку с элем. Он заглотил все это в один момент, урча, как гиппопотам, сошедший с диеты, и довольно вздохнул. Затем он привалился к дереву и сказал:

— Советую тебе, парень, повернуть обратно. К замку ты и подойти не сумеешь. Если хочешь, можешь пойти со мной. Я рассчитываю за ночь убраться отсюда подальше.

— Я все-таки подожду до утра, — сказала я. — Может, удастся подобраться к замку.

— Да ты, видно, слабоумный, — сплюнул парень. — Ну и черт с тобой! Мне пора идти. Прощай!

Он резко поднялся и зашагал по направлению к дороге. Я осталась сидеть, обдумывая сложившуюся ситуацию. Парень сказал, что попасть в замок невозможно. Но ведь сам он как-то выбрался оттуда. Сомнительно, чтобы он ушел оттуда еще до начала осады. Тогда бы он ушел еще прошлой ночью. Нет, парень скорее всего покинул замок сегодня днем или вечером и отсиживался в кустах до наступления темноты. Значит, из замка можно выбраться незамеченным. А если можно выбраться, значит и пробраться туда незамеченным тоже можно. Осталось только понять, как это сделать. Про замковую архитектуру я знала мало...

Рядом возникло знакомое свечение. Ула с выражением прямо-таки детской наивности на личике рассматривал микроскопическую дырку на своих шта­нишках.

— В кустах продырявил? — съязвила я. — Трус несчастный!

Ула возвел глазки к небу:

 — Так сложились обстоятельства. Важное совещание...

— Совещание! — оскорбленно фыркнула я. — А кто обещал вытаскивать меня из всех переделок? Думаешь, приятно, когда всякие там непонятные личности принимают твою задницу за вражеское лицо?

— Но ты же не пострадала, — спокойно ответил Ула. Воистину, его забота о моей целости и сохранности была трогательной! Интересно, до какого возраста обычно доживали его подопечные?

— Послушай меня, — сказал Ула. — Штурм замка состоится завтра. Тебе необходимо сегодня пробраться в замок.

— Сегодня? — ахнула я. — Но уже темно!

— До замка я тебя доведу, а там разведены костры. Светло как днем, — попытался успокоить меня Ула.

Перспектива блуждания по лесу с таким проводником, как Ула, меня, мягко говоря, не радовала, но делать было нечего. В следующий час я пережила все ощущения поляков, которых Сусанин таскал по бескрайним русским лесам. Здесь, конечно, не Россия, зато проводник хорошо вошел в роль.

Наконец, впереди стало светлее. Я подумала было, что Ула включил дополнительное освещение, но он жестом велел мне остановиться и ползти за ним.

— Изверг, — бормотала я, безуспешно пытаясь изобразить требуемое. Наверное, я была похожа на обкуренную ящерицу, потому что Ула вдруг начал хрюкать и ухмыляться. С трудом я доползла до каких-то кустов. Осторожно раздвинув ветки, я увидела, что мы у цели.

Вокруг и правда было светло как днем от разведенных костров. Слышалось ржание лошадей, смех и разговоры солдат, треск горящих веток. Видны были темные силуэты людей и палаток. Вдали незыблемой стеной высился замок.

В принципе, Бекгейт мало чем отличался от замка в Херефорде. Темный, с узкими окошками, окруженный высокой стеной. Нигде не было видно ни малейшей лазейки, а ведь тот парень как-то выбрался отсюда. Вздохнув, я отползла обратно. Задача представлялась мне безумно трудной, а времени было в обрез.

Ула деликатно замерцал, показывая, что что-то хочет сказать:

— Здесь где-то есть подземный ход, — выдал он великую военную тайну.

— Вот уж удивил так удивил, — хмыкнула я. — Я прямо-таки замерла с открытым от удивления ртом, могу даже повалиться на спину и сказать: “Bay!” А может, ты еще и знаешь, где этот самый ход?

— К сожалению, нет, — ничуть не расстроился Ула, — но мы должны его найти. Это наш единственный шанс.

— Банально! — отрезала я, отползая подальше. Я где-то читала про то, что подземные ходы чаще всего вели туда, где легче всего было скрыться. В нашем случае этим местом был лес. Можно было попробовать использовать Улу в качестве лампочки Ильича и осмотреть окрестности. Вдруг повезет.

Мне и повезло. Не успела я отойти на несколько шагов, как услышала какой-то скрип. Этот звук был не похож на треск веток или шелест листвы. Я поспешно упала на землю рядом с большим рассохшимся дубом и затаилась. К моему громадному удивлению, прямо из ствола дуба вылез мужчина, сгибаясь под тяжестью увесистого мешка. Я услышала легкий стук, как будто опустилась деревянная крышка или что-то в этом роде. Мужчина стоял рядом со мной, так что я даже не осмеливалась дышать. Далекие отблески костров слабо осветили его лицо с довольно правильными чертами. Я заметила, что он молод — не больше двадцати. Он поправил мешок на плече, и я увидела, как у него на пальце сверкнул перстень с большим изумрудом. Юноша огляделся по сторонам, затем, пригибаясь к земле, удалился осторожными быстрыми шагами.

Я выждала несколько минут, но кругом было тихо. Слышны были только звуки ночного леса и далекий шум лагеря. Я подползла к дубу и заглянула внутрь ствола. Ула услужливо включил подсветку, и я смогла разглядеть очертания чего-то похожего на дверь, основательно замаскированную листьями и мхом. Я старательно облапала ее, уничтожая всякие следы камуфляжа. Ничего похожего на кольцо или ручку, за которые можно было бы взяться. Придется ковыряться так.

— Свои ручки, не казенные, — пробормотала я, пытаясь поддеть плиту пальцами. — Не все коту синица в лапах.

Минут через пять плита поддалась. Я осторожно приподняла ее и постаралась заглянуть вниз. Мне показалось, что я вижу длинный ряд ступенек, уходящих вниз, но я была не уверена в этом, так как Ула из предосторожности выключил фары. Однако он тоже попытался просунуть вниз свои рыжие кудряшки, видно считая их неплохим заменителем лампочки.

Я просунула ноги в дыру, нащупала каменные ступеньки и мрачно пошутила:

— Не поминайте лихом, поминайте водкой. Ульяныч, за мной!

И начала спускаться вниз. Ползла я долго, ступеньки были жуть какие высокие и узкие, явно рассчитанные на экстремальный спуск вперед ногами. Наконец они кончились, и я ощутила под ногами холодный каменный пол. Я порадовалась, что после всего мои ноги еще что-то чувствуют, и огляделась. Ула на этот раз был рядом — висел в воздухе в позе десантника с нераскрывшимся парашютом.

— Главное, чтобы меня убили сразу! Я за конвенцию ООН против пыток!

Ула с понтом дела попытался скрючить пальцы в знаке ОК, но вышла почему-то фига. Мне стало грустно, и я решительно шагнула вперед. Помощник поплыл за мной, плавно разводя руками. Наверное, играл сам с собой в ночных бабочек...

Передо мной был длинный темный коридор без всякого намека на освещение. Поэтому идти мне пришлось крайне осторожно, упираясь одной рукой в ледяную каменную стену. Еще я очень боялась наткнуться на часовых, солдат или кого-нибудь в этом роде, потому что абсолютно не знала, что буду им плести, если вообще успею открыть рот. Но, ксчастью, все было тихо.

Наконец я наткнулась еще на одну лестницу, на этот раз ведущую вверх.

— Что там вверху? — спросила я Улу.

— Вход в замок, — прошептал тот. — Тебе надо будет пойти прямо. Выйдешь к караульному помещению. Там будет твой брат.

Я с опаской поднялась по лестнице и осторожно отворила тяжелую дверь. Там тоже стояла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием двух одиноких чадящих факелов. Я притворила за собой дверь и огляделась. Коридор здесь раздваивался. Вперед уходил широкий темный проход, влево — поуже и потемнее. Мне надо было вперед.

Не успела я пройти и нескольких шагов, как услышала чьи-то голоса и шаги, приближавшиеся ко мне. Спрятаться было абсолютно негде, и я рванула обратно. Добежав до двери, я все же побоялась ее открывать, так как ее скрип могли услышать. Вместо этого я юркнула в правый коридор.

И сразу оказалась в полной темноте. Здесь не было факелов, похоже, что сюда вообще редко заходили. Под ногами я чувствовала какую-то грязь и пыль, а когда оперлась рукой о стену, то ощутила, что она покрыта паутиной. В воздухе тоже стоял запах гнили. Я побоялась возвращаться обратно, поэтому решила пройти коридор до конца. Внезапно я увидела впереди тонкую полоску света, расчертившую пол. Свет падал из-под приоткрытой двери. Я так обрадовалась хоть какому-то освещению, что моментально преодолела расстояние до двери и осторожно заглянула в щелку.

Комната была грязноватой и пыльной. В самом центре ее стояла большая кровать под основательно пропылившимся пологом. На кровати спиной ко мне сидела девушка с длинными светлыми волосами. План родился в моей голове мгновенно. То есть даже не план, а так, небольшая идейка. Я просунула голову в дверь, убедилась, что в комнате больше никого нет, и зачем-то постучала.

Девушка вздрогнула и повернула голову. Она была бледная, смазливая и какая-то напуганная. Стервозности в ее лице я не заметила и обрадовалась этому. Напротив, девушка казалась очень изумленной.

— Ты кто? — удивленно просила она. — Почему на тебе мужская одежда?

Вот тебе и вся маскировка! Женщин никогда не проведешь! Я одним духом выложила ей жалостливую историю про разбойников и единственного брата и поняла, что попала по адресу. Девушка оживилась, не стала орать: “Охрана!” и предложила посильную помощь.

— Не могли бы вы одолжить мне какое-нибудь старое платье? — попросила я ее. — Я могла бы передвигаться по замку под видом служанки.

Девушка покачала головой:

— Всех женщин из замка вывезли, как только прослышали о том, что Джеффри Вустерский направляется сюда с войском наемников.

Опаньки! Весь мой план рухнул в одно мгновение!

— Но почему вы здесь остались? — спросила я девушку.

Та как-то замялась и пробормотала:

— Полагаю, меня не брали в расчет...

Было видно, что ей неприятно об этом говорить, поэтому я решила не нарываться. Что ж, придется мне самой на свой страх и риск добираться до караульной и там ловить моего брата, которого я даже не знаю в лицо. Последнее обстоятельство меня крайне беспокоило. Не могла же я прямо промаршировать в караулку и завопить: “Элард!”, обращаясь неизвестно к кому. Да еще при этом надеяться, что Элард узнает в чумазом деревенском ребенке неопределенной половой принадлежности свою единокровную сестру, которую лет пять к тому же не видел. Положение было аховое! В лучшем случае стоило надеяться на выполнение последнего желания...

Я огляделась. Комнатка была маленькой, полутемной и очень холодной. Я чувствовала себя словно засунутой в холодильник и с трудом старалась не стучать зубами очень громко. Как может эта девушка сидеть в таком холоде?

— Чем же я смогу тебе помочь? — спросила девушка.

— Теперь уже ничем, — мужественно ответила я, поворачиваясь кдвери, — но все равно спасибо, мисс...

— Меня зовут Эмма де Линт.

— Де Линт... — Я наморщила лоб, вспоминая, где слышала это имя. — Но ведь владельца замка зовут Джеймс де Линт!

— Я его сестра, — каким-то изменившимся голосом произнесла девушка.

— Но... — начала я.

— Лучше не спрашивай ни о чем, — прервала меня Эмма. — Я желаю тебе удачи, но теперь тебе лучше уйти. Я советую тебе вообще покинуть замок, потому что уже недолго осталось...

Какие-то сплошные загадки! Откуда эта девушка могла знать, что времени и в самом деле остается немного? Штурм ведь действительно начнется завтра... И почему сестра владельца замка сидит в какой-то грязной дыре, вместо того, чтобы быть за сотни миль отсюда?

Уже выходя за дверь, я услышала ее голос:

— Не говори и не спрашивай никого обо мне, прошу тебя, — и уже тише. — Странная девушка!...

Это я-то странная?! Да я по сравнению с ней просто образец ясности и порядка! Сидит себе девица в комнате, похожей на погреб, говорит загадками, как цыганка на Арбате, и меня же еще странной называет?! Хотя, может девица просто закаляется...

Выйдя из комнаты, я почувствовала, что жутко замерзла, прямо-таки заледенела. Мне показалось, что в коридоре было гораздо теплее, чем в комнате Эммы. Да и сама девушка, бледно-блондинистая и напуганная, вызывала стойкие ассоциации с сосулькой. “Тоже мне, фанатка Снегурочки!” — мрачно подумала я, потирая заледеневшие руки.

Передо мной возник слабо фосфоресцирующий Ула.

— Где ты была? — спросил он.

— А ты? — вопросом на вопрос ответила я. — Разве ты не должен находиться при мне неотлучно? Или у тебя опять важное совещание, мотылек ты обюрокраченный?

Ула моргнул и, кажется, обиделся. Ну и пусть! Мне уже начали надоедать его постоянные отлучки. Тоже мне, душехранитель! Похоже, он действовал по принципу “Помоги себе сам, а я отомщу за тебя!”.

— Что надулся? — миролюбиво прошипела я. — Толку-то от тебя никакого! Ну почти — в роли Ульянки ты был неотразим! Лучше скажи, путь свободен или нет?

Он кивнул, все еще выражая крайнюю степень обиды. От его первоначальной веселости не осталось и следа. Еще моя воспитательница в детском саду до того, как ее увезли на “скорой” с сердечным приступом, говорила мне, что я могу и святого довести до белой горячки. Ну, святым Ула, конечно, не был, но в чем-то моя воспитательница была права.

Расценив кивок Улы, как зеленый свет, я пошла по направлению к караулке и скоро добралась туда без всяких приключений. Спрятавшись в нише рядом с ярко освещенной комнатой, откуда доносились громкие мужские голоса, я стала прикидывать, как мне отыскать братца Элардушку, самой не став мертвой тушкой на копье какого-нибудь ревностного стражника. Ула влип в стенку рядом со мной, так что его рыжая голова на манер горгульи трогательно торчала из каменной кладки.

— Через несколько минут твой брат выйдет из караулки и отправится в башенку наверху, на ночное бдение, — наконец подал голос Ула, изо всех сил стараясь выглядеть обиженным. — Постарайся незаметно проследовать за ним.

Легко сказать! Я вспомнила, как ползала по кустам в лесу громче любого туриста, и приуныла. У меня не было никакого желания опять изображать следопыта в домашних условиях. Ну да ладно, может, мне повезет и меня примут за крысу-переростка...

Тем временем из караулки неторопливой походкой вышел высокий темноволосый мужчина и направился по коридору к винтовой лестнице. Я выждала немного и пошлепала за ним, жалея, что я не Ула и не могу, как он, влипнуть в стенку. Подъем по винтовой лестнице тоже не оставил в моей душе теплых воспоминаний. Замку, видно, по штату уборщицы не полагалось, поэтому вся лестница была основательно выпачкана всякой пакостью. Мои босые ноги можно было уже показывать в учебном фильме ужасов для маленьких грязнуль. Хорошо, что хоть мой брат топал как слон средней упитанности и я могла не изображать из себя легкую бабочку, идя следом за ним.

Наконец он вошел в маленькую комнату, в которой кроме узкого окошка и каменной скамьи ничего не было. Я скромно притаилась в углу, готовая в подходящий момент появиться, как какая-нибудь Зита или Гита из индийского фильма про пропавшую сестру.

Так вот, когда Элард удобно устроился на скамеечке, готовясь с удобством провести ночь, я томно прохрипела из своего угла:

— Элард!

Бедный малый подпрыгнул и заоглядывался:

— Кто здесь?

— Это я, Ангелика, — продолжала шептать я из своего угла и для верности добавила: — сестра твоя, балбес!

Братец долго чесал репу, припоминая всех своих родственничков. Тем временем я изящно выползла из своего угла, добавив братику новых впечатлений и седых волос. Да я бы тоже испугалась, если бы на меня из темноты выскочило бесполое существо с всклокоченными патлами и большим мешком на спине (с припасами матушки Бруин расстаться не было сил). Элард испуганно всхлипнул, перекрестился и зажег факел. Осмотрев меня со всех сторон, он признал-таки во мне сестру и радостно обнял. Сразу же последовали вопросы о том, что я здесь делаю, да еще в таком виде. Я в темпе выложила ему уже изрядно мне надоевшую историю о разбойниках.

— Слава богу, ты осталась цела! — еще раз перекрестился Элард. — Но почему ты не осталась у матушки Бруин, почему решила идти сюда? Это же опасно! И как, ради всего святого, ты попала в замок?

Поскольку на первый вопрос ничего вразумительного ответить я не смогла, то сразу перешла ко второму:

— Как попала, как попала... Через подземный ход, конечно!

— Через ход? — удивился Элард. — Но как ты его обнаружила?

Я подробно рассказала брату, как обнаружила подземный ход, гордясь при этом своей сообразительностью. Но Элард внезапно помрачнел и нахмурился:

— Опиши-ка мне получше того человека, который вылез из подземного хода, — попросил он.

Я закрыла глаза, пытаясь припомнить его лицо и фигуру:

 — Он был достаточно высокого роста, очень молод, хорошо сложен. Черты лица правильные, волосы черные или темные, насчет цвета глаз не могу ничего точно сказать, но, мне кажется, они светлые. Одет в хорошую одежду, на руке у него был перстень, кажется с изумрудом, но точно не уверена. Вообще, клевый перец, сразу видно: при капусте и без комплексов... ой, ну, в общем, больше я ничего не помню! — я все никак не могла привыкнуть к особенностям средневековой речи.

— С изумрудом? — еще сильнее помрачнел мой братец. — То, что ты сейчас сказала, очень важно. Это похоже на предательство.

Только этого мне не хватало! Во что я опять вляпалась? Тем временем братец резко сорвался с места, сказав только:

— Жди меня здесь!

Я уныло притулилась на холодной скамье, размышляя о превратностях жизни. Ула опять куда-то исчез, и мне стало грустно и одиноко. К тому же до меня дошло, что программу-минимум я выполнила: в замок влезла, с братом встретилась. Что же будет дальше? Та ли это жизнь, которая нам нужна, или мне с Улой еще придется скитаться по моим прошлым воплощениям, чтобы отыскать тот замок? Я вздохнула, затем значительно сократила число припасов матушки Бруин и улеглась на скамье, завернувшись в теплый плащ брата.

Проснулась я уже на рассвете. Серый утренний свет, словно нехотя, проник через узкое окошко и осветил комнату. Брат сидел у меня в ногах и дремал. Когда я приподнялась на локте, он встрепенулся:

— Уже утро! Скоро придет человек, чтобы сменить меня. Лучше, чтобы тебя здесь не видели.

Я поняла намек и без лишних слов опять залезла в какую-то нишу у двери. Наверное, невозможно сосчитать, сколько часов я провела в скрюченном состоянии в кустах, углах и нишах. Вот и сейчас, скромно притаившись в холодной каменной дыре, неизвестно для чего продолбленной в стене замка, я рассчитывала, что меня никто не заметит. Ула все не появлялся, и я даже начала беспокоиться за моего недотепу-телохранителя в таких умилительных штанишках (все как-то забываю спросить, где он их раздобыл. Неужели там, наверху, такая премилая униформа?).

Наконец наверх поднялся какой-то солдат и сменил моего брата. Я тотчас же была с предосторожностями извлечена из ниши и даже спущена вниз по лестнице. Не подумайте ничего плохого — брат мужественно протащил меня вниз на руках, при этом приседая от тяжести — я все никак не могла расстаться с волшебным мешком матушки Бруин.

При свете дня замок выглядел все так же малопривлекательно: узкие каменные коридоры, грязные стены, увешанные нестираными гобеленами и мощными оленьими рогами, которые, по моему мнению, должны были наводить грусть на любого мужчину. Окна попадались редко, в основном узкие и занавешенные какой-нибудь дрянью (примитивные у них, надо сказать, были понятия о камуфляже!). Сама я, надобно заметить, восхитительно гармонировала с внутренним убранством замка: чумазая, в грязной, местами рваной одежде, с волосами, которым уже не помог бы никакой “Head & Shoulders” и большим мешком, который я прижимала к пузу, как самую большую ценность. На свои ноги я боялась даже посмотреть — не хотелось раньше времени седеть от ужаса.

Элард остановился перед проемом в стене, занавешенным коричневой тканью. Оттуда раздавались мужские голоса.

— Сейчас ты будешь представлена мессиру де Линту, — почтительно прошептал брат. — Ты должна будешь рассказать ему обо всем, что видела этой ночью.

— Ты уверен, что это хорошая идея? Вдруг он велит посадить меня куда-нибудь в темницу как вражеского лазутчика?

— Не бойся, — заверил меня Элард. — Я был у него ночью, рассказал о тебе, и он просил привести тебя к нему утром.

— А почему не сразу ночью? — резонно спросила я. — Я ж ему не прогноз погоды рассказывать буду, а военную тайну.

— Мессир де Линт приказал мне не оставлять поста ни на секунду, поэтому я мог привести тебя, только сменившись утром.

Похоже, хозяин замка отличался крепкими нервами и слоновьей непробиваемостью. Да хоть бы полк солдат вылез из подземного хода — главное, чтобы Элард продолжал сидеть на своей скамеечке!

Комната, в которую мы вошли, представляла собой большой прямоугольный зал с громадным очагом у стены, обязательными рогами на стенах и длинным деревянным столом в центре. На огне жарилась здоровенная тушка какого-то животного, а за столом спокойно сидели трое мужчин. Один из них был одет более пестро, чем остальные, и сжимал в руках какой-то струнный музыкальный инструмент, формой напоминавший массивное свиное рыло. Ну и ну! Обстановка в зале была настолько спокойной, что казалось, будто никто даже и не подозревает о том, что замок со всех сторон окружен и вот-вот начнется его штурм. Менестрель, сладко склонив голову набок и зажмурив один глаз, перебирал струны “рыла”, видно готовясь запеть.

— Это псалтерион, старинный музыкальный инструмент, — раздался знакомый голос Улы, и я вздохнула с облегчением. — Его владелец, странствующий музыкант из Южной Франции, трубадур средней руки.

Наконец-то Ула объявился! Интересно, что за неотложные дела заставляют его все время отлучаться от моей драгоценной персоны?

Увидев нас, мужчина, сидевший во главе стола, привстал и жестом приказал нам сесть рядом. Мило улыбнувшись, он сказал:

— Анри сочинил боевую песню, которую он будет исполнять, если начнется штурм. Эта песня должна будет осрамить незваных гостей.

Оригинальный способ защиты! Я представила себе трясущегося как желе Анри, который под градом стрел скулящим голосом выводит свою песенку, и едва сдержала улыбку. Анри, похоже, такая перспектива совсем не радовала, но он мужественно остановил дрожь в коленках, от которой затрясся весь стол, и начал свое пение:

Срам вам, козлы, глазами глядящие жадно

На целостность древней могучей твердыни!

Древней? Ула мне рассказывал, что замок был выстроен около двадцати лет назад. Правда, грязи тут было и в самом деле многовато даже для столетнего замка.

Много подобных вам лезли сюда кровожадно!

А че добились? Где эти жмурики ныне?

Как вы посмели напасть на людей беззащитных!

Эта строчка у Анри прозвучала очень правдиво и прочувствованно (особенно если учесть его незабываемый аккомпанемент коленками!)

Дети и женщины в страхе в подвалах рыдают!

Но не откроем мы вам потихоньку калитку!

Дело пахнет плагиатом! Или это первая реинкарнация Нани Брегвадзе?

Ваши кишки мы себе на рукав намотаем!

Оч-чень миленький куплетик! Хоть и нескладный... А строчка про детей и женщин в подвалах хорошо бы пошла где-нибудь на Курском вокзале вкупе с традиционным “На хлеб прашу, на водку прашу!”.

Что, испугались? Я слышу, трясутся поджилки! Мы тоже!

Трусы! Мы вас обратим всех в позорное бегство!

Ловким ударом уложим вас всех на носилки,

В битве используем мы все подручные средства!

Без комментариев!

Только трусливый мужик продается за деньги!

Где продается? Я б купила парочку на развес для домашней уборки...

Жалкий наемник, у нас ни шиша не получишь!

Слушайте, гады, мое вдохновенное пенье!

Голос мой громкий трусливые уши оглушит!

Насчет ушей не уверена, может, там были и “души”, но так звучало лучше. Послышался ехидный голос Улы:

— Когда я опекал одного арабского мудреца, мы были приглашены на пир, где пел один отвратительный певец. Мой подопечный изрек: “Слышал я, что от пения совы человек может умереть, но от пения этого человека сдохнет любая сова...”

Я вспомнила, как от пения самого Улы дохли люди, и подумала, что эта фраза с таким же успехом могла относиться к нему самому.

Тем временем Анри закончил свое впечатляющее подвывание и скромно прикрылся ладошкой в ожидании комплиментов (или тухлых помидоров). Все молчали. Тогда Анри робко осмелился спросить:

— Ну что?

— Ну если это смикшировать и выпустить отдельным синглом, то... — ляпнула я не подумав. — Ой, то есть... я хотела сказать, что это звучит... очень устрашающе...

Джеймс де Линт нахмурился и встал из-за стола:

— Можешь идти, Анри. Я позову тебя позже. Ты тоже, Ричард, — кивнул он второму мужчине.

Когда те вышли, де Линт повернулся к нам, и я смогла как следует его разглядеть. Это был крупный, осанистый мужчина лет сорока с красным полным лицом и небольшими серыми глазками. Не таким я себе представляла владельца замка. Но и де Линт вряд ли ожидал, что перед ним вместо симпатичной молодой девушки предстанет чумазое пугало из восьмой части “Хэллоуина”. Он скроил вежливо-неопределенную мину и довольно-таки кисло произнес:

— Это и есть твоя сестра, Уэрч? Да, похоже, она долго скиталась по лесам. Что ж, послушаем, что она может нам рассказать.

Элард ткнул меня в бок. Я послушно повторила рассказ о таинственном незнакомце, выползшем из дерева. Цвет лица де Линта постепенно становился багровым, и я уже предвкушала, что его хватит кондрашка (не подумайте, что я такая кровожадная, просто никогда не видела, как человека хватает кондра-тий.) Но де Линт остался жив и даже выдавил:

— Все это похоже на правду. Но какой это для меня удар! Генри, мой приемный сын! Я воспитывал его как родного!

Вот это новости! Так тот парень — приемный сын владельца замка?! И он решил сбежать из замка? Никакого воспитания и уважения к предкам!

— Но что он мог нести в мешке? — спросил Элард. — Мы же вывезли все ценности из замка еще до начала осады.

— Наверное, какие-то свои пожитки, — отмахнулся де Линт. — О боже! Мой сын оказался трусом и дезертиром! Позор нашему роду!

Де Линт прикрыл лицо руками и изобразил вселенскую скорбь. Почему-то он мне нравился все меньше и меньше. Чем-то напоминал героев мексиканского сериала, у которых очень ненатурально получается убиваться по загубленной невинности какой-нибудь Хуаниты-Долорес.

— Но вы уверены, что он просто сбежал? — осторожно осведомился Элард. — Ведь он мог вступить в сговор с...

— Нет! — зарычал де Линт. — Мой сын не может быть предателем! Он просто испугался и сбежал!

Если хотя бы у половины родителей моего времени была такая глубокая и непоколебимая вера в собственных детей, я думаю, мы могли бы избежать многих проблем. Элард, однако, продолжал настаивать на предательстве:

— Может, мне распорядиться, чтобы поставили стражу у двери в подземный ход? На всякий случай...

— Нет! — опять рявкнул де Линт и добавил уже спокойнее: — У меня есть продуманный план обороны, мне нужен каждый солдат. Если мне удастся освободить от постов хотя бы пять человек, я сам распоряжусь об охране подземного хода.

Странно все как-то! Подземный ход в лесу можно легко обнаружить. По сути, он является самым слабым местом в обороне и его должен стеречь по меньшей мере взвод амбалов. Однако я проникла в ход, не встретив на своем пути ни одного стражника, да и, похоже, их туда никто не собирался ставить. Кажется, де Линт не имеет ни малейшего представления о ведении обороны. Элард, по-моему, был солидарен со мной, но предпочел промолчать и не нарываться.

— Ладно, Уэрч, иди, займи свой пост, — сказал де Линт. — По моим предположениям, штурм начнется не ранее завтрашнего утра, так что сегодня можете особо не напрягаться.

М-да, дядя явно не суворовец! Штурм должен был начаться через несколько часов!

Элард встал, явно удивленный и разочарованный.

— Я думаю, твоя сестра не должна показываться среди солдат, — резонно заметил де Линт. — Она может посидеть в библиотеке до вечера. Там растоплен ка­мин.

— Благодарю вас, мессир, — поклонился Элард. — Если позволите, я сам отведу ее туда.

— Отведи, отведи, — махнул рукой Джеймс де Линт и повернулся к жарящейся тушке, дав нам понять, что разговор окончен. Мне показалось, что он был слегка раздражен нашим появлением.

Элард шел понурый. Как только мы отошли на приличное расстояние от зала, я дернула его за рукав и зашептала:

— Что бы там ни говорил твой де Линт, я точно знаю, что штурм начнется сегодня, причем уже очень скоро! 

Элард резко остановился:

— Знаешь? Но откуда?

— Не могу объяснить, — замялась я, — но ты должен мне верить!

Элард пристально посмотрел на меня:

— Ты какая-то странная, но, если честно, мне и самому кажется, что штурм вот-вот начнется. Пойду, расскажу все моим друзьям, а ты сиди в библиотеке и никуда не выходи! Если что-то случится — лезь в окно, там невысоко.

Я вспомнила размер окон и очень усомнилась в том, что я смогу просунуть туда даже голову. Однако я надеялась, что в критической ситуации Ула все-таки придет мне на помощь. Надежда эта, правда, была очень слабой, если учесть необъяснимую любовь Улы к отчетам и совещаниям.

В библиотеке было очень тепло. Объяснялось это тем, что комнатка была маленькой и мощный камин прогревал ее всю. На полках в беспорядке лежали рукописные книги. Переплеты некоторых были отделаны драгоценными камнями. Я сообразила, сколько может одна такая инкунабула стоить в моем времени, и присвистнула. У меня даже появилось естественное желание притырить одну штучку, чтобы выгодно ее загнать, если я все же попаду домой хотя бы в здравом уме.

— Даже и не думай! — раздался голосок Улы, и мой Помощник красиво нарисовался в углу. — Ты не сможешь протащить книжку с собой!

— Ты что, мои мысли читаешь? — спросила я.

— Нет, я заметил жадный блеск в глазах.

— Это отблеск пламени камина, — попыталась отвертеться я и перешла в наступление. — Кстати, полагаю, мне не стоит спрашивать, где это ты шлялся всю ночь?

Ула промурлыкал:

— Тон ревнивой жены совсем тебе не идет!

— Зато мне кажется, что я буду прекрасно гармонировать со скалкой в руке, — угрожающе произнесла я, подыскивая книгу потяжелее, — да и твоя рожица тоже...

Ула побледнел и как-то истончился. Теперь через него прекрасно просматривались библиотечные стены и груды книг на заднем плане. Я расстроилась. Совсем забыла, что он бесплотный дух.

— Ладно, не кипятись, — миролюбиво произнес Ула, стараясь все же держаться от меня подальше. — Я тут кое-что выяснил...

— Что именно? — спросила я, на некоторое время оставляя идею о мщении.

— Это не та жизнь, которая нам нужна. Тут у тебя все будет гладко.

— Слава богу! — возрадовалась я. — Значит, мы идем на экскурсию? Чур, я катаюсь на американских горках! Или у них этого еще нет?

Ула горестно покачал головой, прижимая амбарную книгу к пупку. Возведя глазки к затянутому паутиной потолку, он пожаловался какому-то пауку:

— О Небо! Зачем я связался с этой женщиной?!

— Девушкой, — оскорбленно поправилая. — Так ты что, не хочешь меня вести на экскурсию?

— Нет, — честно ответил Ула.

— Ну так и сказал бы раньше! А то сколько поту! — обиделась я. — Тогда эвакуируй меня отсюда поскорее, а то вид грязного замка наводит на меня тоску!

— Коридор откроется часа через три, — опять порадовал меня мой Помощник. — Я вытащу тебя отсюда, когда начнется штурм. Пока посиди здесь.

Вот весело-то! Никакой организованности! Я уныло присела на низкую скамеечку рядом с камином и спрятала ноги в тень, чтобы не расстраиваться еще больше. Сидеть тут и ждать начала штурма — не самая веселая перспектива!

Ула опять приобрел более или менее видные очертания тела и примостился рядом на толстом фолианте.

— Какой-то странный этот де Линт! — пожаловалась я. — Можно подумать, он совсем не хочет защищать замок... Кстати, ты не рассказывал мне, почему этот замок раньше принадлежал Джеффри Вустерскому, а теперь перешел к де Линту.

Ула подглядел что-то в своей амбарной книге и рассказал мне такую историю:

 — Бекгейт был построен с далеким расчетом. Он стоит на самой границе с Уэльсом и при случае может служить отличной опорой для нападающих англичан. В то же время замок является своеобразной пограничной вышкой, с которой можно наблюдать за перемещениями валлийцев, если они сами захотят пробраться на английскую территорию. Сначала замок был пожалован в качестве подарка одному из фаворитов короля, графу Джеффри Вустерскому, богатому феодалу. Но затем, в результате дворцовых интриг, Джеффри впал в немилость. Злые языки нашептали королю, что Джеффри хочет войти в сговор с валлийцами и захватить приграничные территории. Король решил перестраховаться и доверил управление замком одному из своих вассалов, Юдо де Линту.

— Юдо? Но владельца замка зовут Джеймс, — сказала я.

— Джеймс сын Юдо, — ответил Ула. — Сам Юдо скончался от свирепствовавшей в тех краях лихорадки вскоре после того, как вступил во владение замком.

— Вот оно что! — протянула я. — А что насчет сестры этого де Линта?

— Сестры? — нахмурился Ула. — Знаешь, здесь что-то странное. Я проверял — никакой девушки в замке быть не должно.

— То есть как? — не поняла я.

— По моим сведениям, во время штурма в замке не должно быть ни одной девушки — всех вывезли за несколько часов до начала осады. Так что я не знаю, кто та девушка, которую ты встретила.

— Она сказала, что она сестра Джеймса де Линта, — напомнила я.

Ула опять принялся листать свой гроссбух.

— Черт! — вырвалось у него. — Прости, Господи! Я совсем забыл взять сведения об остальной семье де Линта. Пока отстоишь в этой очереди, все на свете забудешь... Слушай, я тут отлучусь ненадолго, возьму нужные сведения и тут же прилечу обратно! — И, даже не слушая моих возражений, он испарился как некачественный дезодорант.

Я вздохнула и протянула руки к огню. Кто все-таки та девушка? Мое воображение заработало с учетверенной силой. Тайная жена или любовница Джеймса? Я вспомнила, как она замялась при слове “сестра”. Служанка, которой известна какая-нибудь тайна? Маловероятно. Сестра де Линта? Но зачем тогда ей оставаться в замке. Я склонялась к первой версии. Но почему Ула сказал, что в замке не должно быть ни одной женщины? Ну я не в счет, это понятно. Сейчас я бы сама затруднилась сказать, из какой я песочницы. Но эта девушка... Почему Ула ничего о ней не знает? Хотя чувствуется, что он безалаберен до жути — мог и ошибиться.

Я встала и походила по комнате, чтобы размяться. Взяла в руки старинную книжку и начала смотреть картинки — по-латыни все равно не понимала. Неужели они не писали книг по-английски? Тут я поняла, что читаю какую-то церковную книгу, вроде молитвенника. По сравнению с другими книгами он был старый и потрепанный. Похоже, им часто пользовались. Я убедилась в том, что это молитвенник, разобрав слова на одной из первых страниц: “Agnus del...” Насколько я помнила, это было начало одной из католических молитв. Я зевнула и положила молитвенник на место. Затем полистала еще пару книг. Открыв одну из них на самой первой странице, я заметила, что на ней написано уже изрядно выцветшими чернилами: “Книга сия принадлежит мне, Юдо де Линту. Куплена у лондонского торговца в год 1120”. Я заинтересовалась и стала открывать другие книги в поисках подобных надписей. Почти на всех я обнаружила записи о том, что принадлежат они Юдо де Линту. На некоторых, правда, такая надпись была аккуратно перечеркнута и под ней мелким убористым почерком было приписано: “После смерти отца моего, последовавшей в феврале года 1123, владельцем сей книги являюсь я, его сын, Джеймс де Линт”. Охота ж ему была писать такую длиннющую надпись!

Мне опять попался в руки молитвенник. Открыв его, я заметила, что надпись на первой странице изрядно поблекла, поэтому мне пришлось подойти к огню, чтобы разглядеть, что там было написано. Изящным почерком со многими завитушками там было выведено: “Сей молитвенник достался мне, Эмме де Линт, в дар от настоятельницы бенедиктинской обители в Хартфорде, близ Линкольна в год 1122”.

Я села на скамеечку и призадумалась, сжимая молитвенник в руке. Значит, какая-то Эмма де Линт все же существует. Но сестра ли это Джеймса? Мне до сих пор не верилось в то, что та девушка действительно была сестрой де Линта, иначе ее бы вывезли из замка в первую очередь.

Она сказала: “Меня в расчет не брали..” О ней что забыли? Или не знали, что она находится в замке? Может быть, эта девушка преследует в замке какие-то свои цели и поэтому назвалась чужим именем?

Я нахмурилась. Что-то в этой девушке не давало мне покоя. Что-то с ней было не так. Я пыталась поймать ускользающие воспоминания, но никак не могла вспомнить, что неправильного было в комнате или в самой девушке. Я помнила только ужасный холод... Закрыв глаза, я постаралась представить себе обстановку в комнате. Кровать под пыльным пологом, скамья в углу, еще, кажется, там был большой деревянный сундук, и на стене висело пыльное темное зеркало... Зеркало! Я нахмурила брови. Что-то не так было именно с зеркалом. Но что? Ощущение было настолько слабым, что я не могла вспомнить, что же мне не понравилось...

Я решила, что лучше всего будет попытаться самой что-то выяснить у девушки, не дожидаясь Улы. Надо было опять сходить в ту комнату, где я видела ее. Образ девушки ясно встал у меня перед глазами. Она, тощая и напуганная, ничего особенного собой не представляла, но волосы у нее были воистину роскошные: они спадали тяжелой волной ей на спину, и две густые пряди, обрамляя лицо, почти полностью закрывали лиф платья. Знала бы я тогда, зачем это нужно...

Внезапно дверь отворилась, и в комнату вошел сам Джеймс де Линт. Я насторожилась. Чего это ему тут понадобилось? На его красном лице сияла добродушная улыбочка, но меня почему-то пробрал страх. Я скривила личико в некотором подобии ответной улыбки

— Тебе не скучно здесь? — осведомился он самым что ни на есть светским тоном.

— Нет, все в порядке... э-э, мессир, — ответила я, подавив страстное желание сделать книксен, но решив все-таки не пугать бедного лорда. А то еще поймет что-нибудь превратно...

Де Линт сложил руки на брюшке и с умилением поглядел на меня. Я чувствовала, что должна что-нибудь сказать, и пробормотала:

— Вы так спокойны, мессир. А как же надвигающийся штурм крепости?

— О, я все держу под контролем, — отмахнулся он. — До завтра мы можем быть спокойны.

— Вы уверены?

— Абсолютно! — рассмеялся он. — Я кое-что понимаю в этом!

Такую неоправданную веселость я обычно привыкла наблюдать у наших политиков перед очередным кризисом. Стоило им сказать, что у них все схвачено, и — пожалуйста! — можно было смело прогнозировать какой-нибудь черный вторник в течение ближайшей недели. Именно поэтому спокойствие Джеймса де Линта мне очень не понравилось. Внезапная догадка посетила мой бедный мозг столь неожиданно, что я вздрогнула. Предположение было столь странным и невероятным, что я отказалась поверить в него... Однако, полагаю, я все же несколько изменилась в лице, и поскольку в школьном театре мне всегда доверяли роли неодушевленных предметов, которые разбивались или ломались в первом же акте, хорошей актрисой меня назвать было сложно

Я поспешно отвернулась, молясь, чтобы де Линт ничего не заметил. Но он все же спросил:

— Что с вами? Вы побледнели.

— Да просто... мышь увидела, — промямлила я, изо всех сил стараясь выглядеть сзади так, чтобы можно было подумать, что спереди я очень испугалась. (На самом деле, скорее можно было ожидать, что мышь заработает сердечный приступ, завидя меня, чем то, что я хотя бы немножко испугаюсь.)

Я поспешно схватила какую-то книгу и открыла ее на первой странице. Книга оказалась большой семейной библией, и когда я различила, что написано на первой странице, то вздрогнула от неожиданности... и совсем позабыла, что стою спиной к де Линту...

Очнулась я в абсолютно некомфортньгх условиях. Я аккуратно лежала личиком в холодной луже, а за шиворот с потолка мне капали не менее ледяные капли. Вокруг была почти абсолютная темнота, если не считать тоненького луча света, который равнодушно пробивался через узкое оконце, как будто говоря: “Извините, мне за это не платят!” Решив не паниковать раньше времени, я умыла лицо водой из лужи, вытерлась полой рубахи и огляделась.

Насколько я понимала, я очутилась в каком-то подвале, который, по идее, должен был изображать подземелье. Сидение на сыром земляном полу не добавляло мне здоровья, поэтому я пошарила вокруг себя руками и нащупала мешок матушки Бруин, заботливо положенный рядом. Я вытащила оттуда оставшиеся припасы и, к моему удивлению, обнаружила, что там, на дне, лежит еще какая-то книга. Неужели я смогла что-то притырить из библиотеки, даже находясь в бессознательном состоянии? Поскольку у меня в голове слегка гудело, я так и не смогла вспомнить, каким образом книга оказалась в моем мешке. Чем же это меня так огрели? Неужто одним из тех тяжеленных фолиантов? Да, в таком случае, правду говорят, что образование — страшная сила.

Я сложила мешок в несколько раз, подсунула его под свой многострадальный зад и доела оставшуюся еду. Тут, к моему великому облегчению, в углу замерцал мягкий свет, и моему взору предстал Ула, красивый, как фонарь на Тверской. На его мощном скандинавском лице было написано искреннее беспокойство и сострадание.

Я язвительно процитировала:

Но тут немножко просветлело —

Явилась ты из темноты.

Так ты, родная, тут сидела,

Мой гений чистой красоты?

Ула только склонил голову набок, прислушиваясь:

 — Вижу, ты совсем не пострадала, — констатировал он. — А что это за глумление над Пушкиным?

— Народное творчество, — ответила я. — И перестань изображать мою школьную учительницу литературы. Думаешь, если бы она была нормальным человеком, мы сочиняли бы такое? А ты еще не слышал нашу подборку садистских стишков, посвященных “Войне и миру”...

Ула деликатно кашлянул:

— Надеюсь, что ваша учительница литературы тоже ее не слышала...

— Ну мы ж не звери какие, — утешила я Улу. — Давай ближе к делу. Ты собираешься меня вытаскивать отсюда?

— Само собой, — покивал Ула. — Но как тебя угораздило вообще попасть сюда?

За шиворот мне звонко шлепнулась капля. Я вздрогнула и чихнула. Так и воспаление легких подхватить недолго.

— Пока мой... гм, Помощник где-то летал, нехороший дядя оглоушил меня тяжелой книгой, продолжив славно начатое дело моей учительницы по литературе и навсегда внушив мне отвращение к серьезной словесности.

Ула расплылся в улыбке:

— Мне нравится твое чувство юмора, особенно в тяжелых ситуациях.

— А мне твое, — в тон ему ответила я, — причем в тех же самых ситуациях.

Ула, кажется, не понял намека или же предпочел никак не реагировать на мое замечание:

— Почему де Линт решил тебя устранить? Неужели ты догадалась?..

— Конечно, — кивнула я. — И не смогла сдержать при этом естественных эмоций. Но я до сих пор не могу понять, зачем ему это?

— Скоро узнаешь, — ответил Ула. — А сейчас мне надо вытащить тебя из этого подвала... Остается только придумать, как это сделать.

Он уселся в воздухе, скрестив ноги в неподражаемых штанишках, и глубоко задумался. Я вздохнула и покорно уселась на мешок в ожидании, пока Ула разродится гениальным планом по моему спасению. Поскольку теперь в подвале стало посветлее, я смогла разглядеть неизвестно каким образом очутившуюся у меня книгу. Это был тот самый молитвенник, некогда принадлежавший Эмме де Линт. Кажется, я держала его в руке, когда вошел де Линт, и уронила в раскрытый мешок, стоявший рядом. В связи с этим я вспомнила надпись в семейной библии де Линтов, но не решилась приставать к Уле с вопросами. Бедняга, судя по его напряженному личику, редко утруждал себя умственной деятельностью.

Я решила оглядеться и заодно размяться, поэтому принялась ходить по подвалу, который на время стал моей тюремной камерой. Наконец мне удалось разглядеть дверь, а в ней нечто похожее на зарешеченное окошко. Я посмотрела сквозь него, но ничего не увидела. За дверью все тонуло в темноте и полной тишине. Очень похоже на Владивосток во время топливного кризиса...

Ула настолько притих в своем углу, что я даже вздрогнула от неожиданности, когда он резко засиял ярким, переливающимся светом.

— Неужели ты что-то надумал? — поинтересовалась я, стараясь, чтобы в моем голосе не было слышно и тени ехидства. Я не знала, до какой степени можно злить личного Помощника.

— Ага! — торжествующе кивнул Ула. — Сейчас вернусь! — и он исчез. В камере все опять погрузилось во тьму.

Я не успела даже разозлиться. Впрочем, злиться в данной ситуации было бесполезно. Оставалось только ждать и надеяться, что Ула обернется раньше, чем меня начнут пытать... Иначе ему придется подыскивать себе новый объект для опеки.

Время шло. Я томительно переминалась под дверью с ноги на ногу, продумывая всяческие нереальные планы по спасению. Можно было устроить пожар, если б были спички, позвать кого-нибудь и заманить его в мое логово обещанием выдать великую военную тайну... Нет, план с вызовом на сцену Сарры Михейсон мы уже однажды задействовали, а я, как че­ловек немножко творческий, не любила повторов. В общем, через полчаса у меня остался только один план, и я надеялась, что он сработает. Я могла, спеть какую-нибудь песню... Правда, я сомневалась, что после моего пения в замке останется хоть кто-то в здравом рассудке. В школе с уроков пения меня стали выгонять после того, как третья учительница музыки навсегда прописалась в желтом домике. На утренниках в детских садах (а их я сменила немало) мне всегда доверяли озвучивать партию Бабы Яги или Буки, а зрителей заранее просили запастись валерьянкой...

В общем, я уже открыла рот, чтобы спеть любимую песню моей второй учительницы по музыке, в которой, в частности, были такие слова:

Как бесконечные звездные дали,

Мы бы на яркость людей проверяли...

Жаль, учительница вышла из строя раньше, чем я успела узнать, как проверяют людей на яркость и где был придуман такой изощренный способ пыток. Так вот, только я хотела порадовать всех своим школьным репертуаром, как окошко в двери засветилось, и Ула просунулся сквозь нее по пояс. Что ж, в этот раз обойдется без жертв...

В двери заскрежетал ключ. Я вздрогнула, но, увидев, что в дверях стоит Элард, облегченно вздохнула. Как это Ула смог привести его?

— Скорей, Ангелика! — прошептал Элард, нервно оглядываясь. — Здесь творится какая-то чертовщина, и я чувствую, что нам надо убираться отсюда подобру-поздорову. Мне придется решиться оставить замок, хотя у меня есть обязательства перед де Линтом. Что-то идет не так с этой осадой, к тому же я понял, что не хочу умирать. Мне надо успеть помириться с отцом, поэтому мы прямо сейчас уйдем отсюда.

— Можешь не испытывать никаких угрызений совести из-за того, что бросаешь замок, — ответила я, выходя из подвала. — Его владелец уже давно решил его бросить.

Мы уже успели пройти несколько шагов по темному коридору, поэтому Элард удивленно остановился. Чувствуя немой вопрос, я продолжила:

 — Я точно не знаю почему, но де Линт хочет сдать замок. Не удивлюсь, если он его уже покинул через тот самый подземный ход, который никем не охраняется. Я была для него очень опасна, ведь я пришла прямо к нему с рассказами про то, как его приемный сын и самое доверенное лицо посреди ночи покидает замок. Если бы это услышали другие, то они могли бы сопоставить факты и прийти к очевидному выводу... Поэтому де Линт всячески оттягивал тот момент, когда я предстану пред его светлыми очами. Но я до сих пор не могу понять, зачем он оставляет замок...

Мы уже минут десять пробирались по темному коридору. Я не видела выражения лица Эларда, но почувствовала, как он нервно сжимает мою ладонь.

— Ты скорее всего права... — наконец выдавил он. — Я тоже подозревал нечто подобное, но не мог поверить. Де Линт — прекрасный стратег, но защита замка была спланирована крайне неумело. Мы потеряли кучу времени... Идем скорее, надо предупредить остальных солдат и бежать отсюда, пока ход еще не обнаружили наемники Вустерского.

Мы прибавили ходу. Элард уверенно шел в темноте, сворачивал где надо, поднимался по ступеням... Было видно, что он хорошо ориентируется в системе замковых подвалов.

— Де Линт — заядлый игрок в кости, — сказал Элард, когда мы одолевали очередной подъем по лестнице. — Я заметил, что в замке стали пропадать ценные вещи после каждой его игры. Он много проиг­рывал... Ты, наверное, тоже заметила, в какое запустение пришел замок. Де Линт держал очень мало прислуги, так как им нечем было платить...

— Но вряд ли он мог проиграть в кости сам замок, — резонно возразила я. — Скорее всего, он хочет просто красиво уйти, рассчитывая на то, что все погибнут при осаде и некому будет рассказать про его подвиги. А он после будет плакаться, что в замке остались все его ценности, и поэтому он гол как сокол. — Я выпалила эту длинную несуразную фразу одним духом, стараясь поспеть за братом.

— Не думаю, что он очень беден, — возразил Элард. — Думаю, он припрятал кое-какие ценности. Ведь его сын что-то нес в мешке... Наверное, ты права. Де Линт и его приемный сын сбежали, чтобы избежать позора. Потом они рассказывали бы, что чудом спаслись...

Но мне это объяснение казалось неполным. Чего-то недоставало... я не верила, что де Линт может вот так позорно сдать замок из-за проигрыша в кости. Но особенно размышлять мне было некогда. Элард несся вперед, стискивая мою руку, а я бежала за ним, спотыкаясь и проклиная все на свете.

— Как ты нашел меня? — спросила я брата, когда мы чуть сбавили темп.

Элард пожал плечами, а так как при этом он и не подумал выпустить мою руку, то я на несколько секунд взлетела над полом:

 — Со мной произошло что-то странное, — наконец ответил он. — Я сидел в караулке, и вдруг какая-то неведомая сила потянула меня к выходу. Мне словно кто-то нашептывал в ухо, где ты находишься. Я бежал сюда как сумасшедший, даже не помню, как в моей руке очутился ключ от темницы. Но как только я очутился перед дверью комнаты, где ты была заперта, все прекратилось. Я больше не чувствовал, что на меня влияет какая-то сила... Наверное, ангел Господень указал мне верный путь!

Я услышала, как Ула за моей спиной прошипел какое-то ругательство, помянув при этом мохнатые уши какого-то своего родственника. Я усмехнулась.

Наконец мы вышли к караулке. Элард повернулся ко мне и сказал:

 — Беги к двери, ведущей в подземный ход, и жди меня там. Я только предупрежу моих друзей, и мы уйдем все вместе.

— У вас осталось полчаса! — предупредил меня Ула, когда я завернула за угол и начала спускаться по лестнице. Помощничек опять материализовался рядом, гордо поблескивая. — Ну что, здорово я придумал, как спасти тебя?

Я кивнула. Тут возразить было нечего.

— Это ты был той силой, что гнала его до дверей моей камеры?

— Ну уж нет, — фыркнул Ула. — Это было делом его Помощника. Я переговорил с этим салагой, и тот согласился воздействовать на своего подопечного. Легкая работенка!

Я не нашлась что ему ответить. В конце концов он все же вытащил меня оттуда, да и времени на препирательства совсем не оставалось. Мы подошли к двери, за которой начинался подземный ход. Я огляделась по сторонам. Со времени моего прихода здесь ничего не изменилось. Вокруг было все так же грязно и темно. Два факела в стене, похоже, никто не менял уже некоторое время, и они почти догорели. Точнее сказать, они уже тлели в своих подставках. Дым заполнял весь коридор подобно искусственному туману в фильмах с дешевыми спецэффектами. Я посмотрела направо и подумала про таинственную девушку в заброшенной комнате. Ну уж кем-кем, а Эммой де Линт она быть никак не могла. Я вспомнила запись в семейной библии де Линтов. На первой странице, по обычаю, были записаны имена всех членов семьи. Первым шел Юдо де Линт, затем его жена, Хильтруда, и двое детей, Джеймс и Эмма. Имена Юдо, его жены и Эммы были аккуратно перечеркнуты, и около имен отца и дочери знакомым убористым почерком было написано: “Скончались от эпидемии в феврале года 1123”. Эмма де Линт к этому времени была уже двенадцать лет как мертва и никак не могла находиться в той комнате. Но кто же тогда была та девушка?

Я вспомнила, что Ула обещал раздобыть побольше сведений о семье де Линта и о людях в замке, и уже повернулась к нему, чтобы спросить об этом, но вдруг услышала чьи-то шаги в коридоре.

— Элард! — облегченно выдохнула я и сделала шаг вперед. Но когда я увидела, кто выплыл из темноты, то поперхнулась от неожиданности.

Передо мной стоял сам Джеймс де Линт, одетый по-дорожному и с небольшим мешком на спине. Одно меня, правда, порадовало — похоже, он не меньше моего был удивлен моим появлением.

— Ну надо же! — прошипел он, оглядывая меня. — Как ты смогла выбраться из подземелья, девка?

— Тут вам не Тверская, — обиделась я. — А за оскорбление могут и штраф содрать, если я на вас телегу мусорам накатаю.

Пока де Линт переваривал это послание из двадцатого века, я оглядывалась в поисках путей к отступлению. За моей спиной находилась дверь в подземный ход, но чтобы открыть ее, мне надо было повернуться спиной к де Линту, а этого мне, наученной горьким опытом, делать совсем не хотелось. К тому же дверь была не из тех, что поддаются с первого раза... Мне ничего не оставалось, как тянуть время до прихода Эларда.

— Тебе не уйти отсюда живой, — ласково пообещал де Линт, заметив мои маневры. — Ты слишком много знаешь, девка!

— У вас какой-то ограниченный словарный запас, — заметила я. — Вам следует брать уроки русского мата, я знаю одного человека, который умеет общаться только на нем. И вообще, кто занимался вашим культурным воспитанием? Где ваши манеры? Что, не рулишь в ситуации? Ну девушка я, понял? С нами полагается о погоде не меньше пяти минут базарить, а уж потом предлагать извращенные развлечения! И потом, с чего вы взяли, что я — мазохистка?

Де Линт, похоже, ничего не понял из моей болтовни и, не тратя времени на пустые разговоры, вытащил из “широкой штанины” большой и красивый ножик. Мои коленки слегка задрожали, и я огляделась в поисках спасительных кудряшек Улы. Мой Помощ­ник, как ни странно, был здесь и даже попытался спасти меня уже известным ему способом. Кажется, он попробовал вступить в контакт с Помощником де Линта...

Поскольку в этой жизни я была не совсем обычным человеком, а лишь заблудшим ментальным телом, то мне довелось увидеть Охранника де Линта, и особой радости мне это не доставило. За спиной де Линта показалось страшненькое костлявое существо в черной одежде с личиком, давно просившим косметической операции. Я отметила полное отсутствие зубов в щелястом рту и осмысленного выражения в ярко-красных глазках. Существо только неодобрительно взглянуло на Улу, и беспомощная тушка моего Помощника улеглась в красивой обморочной позе у стены. Тварь тотчас же исчезла, а де Линт, воспользовавшись моим замешательством, кинулся на меня с ножом. Я увернулась в самый последний момент, оставив де Линта влипшим в дверь вместе со своим ножом и куском материи, выдранным из моего рукава.

— Да и физподготовка у вас на нуле, — пролепетала я. — Я знаю одного человека...

Тут я хотела поведать ему о моей бывшей учительнице физкультуры, о которой в школе до сих пор рассказывали страшные истории, где она фигурировала под именем “Бабы с веслом и на лыжах” на манер Зеленого Черепа в Красной Простыне. Де Линт почему-то не захотел слушать и, прорычав: “Я тебя все равно зарежу!” — ломанулся вперед.

Может, его милое пожелание и исполнилось бы, если б в это самое время из правого коридора не послышался женский голос:

— Хочешь повторить то, что сделал когда-то, Джеймс?

Де Линт икнул и замер в довольно глупой позе с ножом во вскинутой руке. Из чада и дыма изящно выплыла маленькая женская фигурка, в которой я незамедлительно признала девушку, называвшую себя Эммой де Линт. Откуда-то сразу потянуло холодом, словно сквозняк прошел по коридору. Порыв ветра разметал пышные пряди волос, закрывавшие спереди лиф платья девушки, и я увидела огромную кровавую рану на ее груди...

Я все-таки сохранила некие остатки чувствительности и даже хотела упасть в обморок, но самое выгодное место уже занял Ула, поэтому я просто попятилась назад и уткнулась в стену, рядом с которой в глубоком обмороке валялся скальд. Кажется, он даже решил прийти в себя и задрыгал ножками.

Девушка тем временем шла или, точнее сказать, летела по направлению к де Линту. Тот хрипел и седел прямо на глазах. Нет, по-моему, я все-таки увижу, как человека хватает кондрашка.

— Хотел сбежать от нас, Джеймс? — мягко так, ненавязчиво поинтересовалась девушка у булькающего де Линта. Тот начал усиленно креститься и лепетать что-то религиозное. Девушка покачала головой:

— После того, что ты сделал со мной и отцом, тебе это не поможет.

В дыму показался высокий пожилой мужчина. Его лицо было страшноватого синюшного оттенка. Увидев его, де Линт отполз в уголок и заскулил что-то о помиловании.

— Ты задушил подушкой собственного отца ради обладания замком, — продолжила девушка с прокурорским упоением, — зарезал меня, свою сестру, потому что я видела все это, и теперь ты просишь о пощаде?! Наши тени никогда не оставят тебя...

Теперь понятно, почему я так мерзла рядом с этой девушкой. Ведь Ульянка рассказывала мне о том, что рядом с призраком обычному человеку всегда холодно.

“Меня не брали в расчет...” Конечно, ведь Эмма умерла двенадцать лет назад!

“Я проверял — никакой девушки в замке быть не должно”.

Зеркало... Теперь я вспомнила, что с ним было не так. Она просто не отражалась в нем. Все так, как и говорила Ульянка. Только такая идиотка, как я, не могла сразу сообразить, в чем дело — ведь налицо были все признаки классического призрака...

Она удивилась, когда увидела меня. Потому что я увидела ее.

Девушка и в самом деле была сестрой де Линта. Сестрой, умершей двенадцать лет назад и вернувшейся, чтобы отомстить брату за свое убийство. Я что-то читала о жестоких нравах средневековья, но чтобы все было настолько запущено!... Ну и маньяк этот де Линт, чтоб ему в аду черти пузо вилами чесали!

Ула тем временем очнулся, и, посмотрев на драматическую сцену, разыгравшуюся в коридоре, простонал:

— Совсем забыл тебя предупредить... Слишком поздно получил нужные сведения...

Ну хоть у нас с Улой все как всегда, хоть и запущено, но мило и привычно!

Де Линт тоже обрел способность членораздельно изъясняться и провыл:

— Двенадцать лет я вижу вас! Пощадите! Я искуплю свою вину! Я больше не хочу-у!

— А больше и не будет! — нежно пообещал призрак Эммы. — Мы пришли, чтобы забрать тебя с собой...

— Пора! — шепнул мне Ула, и я почувствовала, что взлетаю вверх, как Винни-Пух на зонтике. В данном случае в роли зонтика выступил Ула.

Мы просочились сквозь каменные стены и воспарили над замком. Ула крепко держал меня за руки, и, как бы я ни просила полетать, не отпускал.

— Коридор откроется минут через десять, — сказал Ула. — Но я решил, что тебе лучше всего будет покинуть тело Ангелики именно сейчас. Штурм вот-вот начнется.

Я посмотрела вниз, на башни замка и обеспокоенно спросила:

— А как же Элард? Что случится дальше?

— Он и еще несколько солдат покинут замок за несколько минут до начала штурма. Во время штурма в замке начнется страшный пожар — крепость выгорит дотла. Останутся одни голые каменные стены. Вустерский предпочтет оставить замок. Будет считаться, что прежний владелец замка, Джеймс де Линт, погиб при пожаре. — сообщил Ула, даже не подглядывая в амбарную книгу.

— Неужели он и вправду убил своих отца и сестру ради того, чтобы стать владельцем замка? Ну прямо триллер! — кровожадно вздохнула я. — Но почему ты ничего об этом не знал?

— Видишь ли, после того как человек встает на путь зла, он... скажем так, переходит в другой департамент, где служат те милые создания, одно из которых ты видела за спиной де Линта. Все сведения о его делишках с этого момента поступают туда, а нам предоставляется лишь официальная версия. Истину знают только в верхах...

Все это что-то мне напоминало. Что-то очень знакомое...

— Привидения отца и сестры являлись де Линту со времени убийства, — продолжил Ула. — Жить в замке стало невыносимо, к тому же де Линт был почти разорен постоянными проигрышами. Осада замка войском Джеффри Вустерского стала для него своего рода спасением. Появилась возможность покинуть замок под благовидным предлогом.

Я еще раз поглядела вниз. Из узких окон замка уже вырывались клубы дыма и сполохи пламени, слышались крики людей и звон оружия.

— Жаль! — вздохнула я.

— Кого? — спросил Ула. — Неужели де Линта?

— Нет, конечно! — отмахнулась я. — Он просто агрессивный козел! Жаль замок. Ведь сгорит своего рода памятник архитектуры... Ну не смотри на меня как больная канарейка, я тоже умею ценить прекрасное, особенно если это прекрасное безо всяких там музейных консервантов!

Ула ничего не ответил, только ухмыльнулся. Воздух прямо перед нами внезапно сгустился, образовав некоторое подобие облака нежно-молочного цвета. Туда-то и запихал меня Ула, словно белье в стиральную машину. Передо мной мелькнули веселые штанишки Улы, затем все потемнело, закружилось, и...

 

Часть вторая

ВЕДЬМА

 

... И я каракатицей распласталась на каменном холодном полу. Неужели я всегда буду приземляться с таким треском и так некомфортно?! Да, таран он и есть таран...

Впереди я заметила кучку соломы. С оханьем я доползла до нее и уселась, прислонившись к стене. В прошлых жизнях я, видимо, не была очень оригинальной в выборе мест обитания. Вот и сейчас я опять оказалась в подземелье или какой-то темнице. Правда, это уже был не сырой земляной подвал, как в замке де Линта, а вполне стандартное каменное помещение с зарешеченным окошком, невысоким потолком и тяжелой дверью.

— С днем рождения! — раздалось из угла. Помещение осветилось неярким светом, и Ула вынырнул из светящегося облака с неизменной амбарной книгой под мышкой. Как и прежде, он излучал радость и улыбался во весь рот. Одежда на нем тоже не изменилась. Я поймала себя на мысли, что все время забываю спросить его о происхождении столь оригинальной униформы. Но и сейчас, похоже, было не самое удобное время...

— Привет, залетный! — не менее весело поприветствовала его я. — Ну и где мы теперь?

Ула лег в воздухе на пузо и раскрыл свой талмуд.

— Швеция, конец шестнадцатого века, а если быть точным — 1583 год. Ты находишься в городской тюрьме города Мальме...

— В тюрьме?! — завопила я. — Мамочки, я что — рецидивистка?!

— Нет, — успокоил меня Ула, — ты всего лишь деревенская ведьма. А это помещение — КПЗ для ведьм. Скоро тебя переведут в здание суда инквизиции. Оно располагается напротив. По идее, ты должна была сидеть там, но в их подземельях сегодня не хватает мест...

Сообщение о том, что я не рецидивистка и не маньячка, меня немного успокоило. Но тут же я вспомнила страшные рассказы про изобретательность инквизиции по части пыток... Мое сердце зачесалось где-то в пятках. Чтобы отвлечься от малоприятных мыслей, я спросила:

— А почему там не хватает мест?

— Видишь ли, вчера была Вальпургиева ночь... — пояснил Ула. — Считается, что именно в этот день все ведьмы собираются на шабаш. Поэтому вчера ночью стражи инквизиции погуляли на славу. Правда, большинство захваченных женщин — простые крестьянки, у которых нелады с соседями. Если у коровы вдруг пропало молоко или в печи не поднялся хлеб, то виновата в этом не нерадивая хозяйка, а какая-нибудь соседка, чаще всего та, на которую все мужики пялятся в церкви... Примерно также вышло и с тобой.

Я завертелась на соломе, пытаясь разглядеть себя, что без зеркала сделать было очень непросто. На мне была блуза из грубого полотна с широкими рукавами и темная пышная юбка с высоким лифом на шнуровке, так что о своей новой фигуре я смогла получить лишь относительное представление. Однако было понятно, что она разительно отличается от фигуры Ангелики. Та была длинной плоской дылдой, теперь же мне удалось компенсировать хотя бы размер груди. Об остальном говорить было сложно.

— И что же я такого натворила, что очутилась здесь? — спросила я.

— О, причин для твоего пребывания здесь предостаточно! — оживился Ула и начал перечислять. — Во-первых, ты красива, во-вторых, ты рыжая...

— В смысле, крайняя? — не поняла я. — Коза отпущения, что ли?

— В смысле цвета волос! У тебя рыжие волосы...

Я удивилась:

— А это-то при чем?

Ула вздохнул:

— Рыжие волосы всегда считались признаком ведьмы. Не перебивай меня, пожалуйста. — Я покорно кивнула. — Ты умеешь читать и писать, и еще... у тебя есть способности к ясновидению. Несколько раз ты помогала находить пропавшие предметы. Вот, собственно, и все.

— Все?! — опять завопила я. — Ты хочешь сказать, что я тут сижу только из-за красивых глаз?

— Это, конечно, утрированно, но в целом верно, — согласился Ула.

Я со вздохом прислонилась к стене. Ну я и влипла! Хоть в какой-нибудь бы жизни проснуться герцогиней в роскошной постели, а не порхать, как Ленин, по тюрьмам да по ссылкам.

— И долго мне тут сидеть? — спросила я Улу. — И вообще, как я смогу найти здесь какой-нибудь замок, если через несколько дней меня сожгут на костре за ведьмовство?

— Потерпи, всему свое время, — загадочно ответил Ула. — Мы здесь неспроста оказались.

Я поджала под себя ноги и постаралась засунуть кисти рук в рукава блузы. От каменных стен тянуло холодом, а систему центрального отопления в то время, кажется, еще не изобрели. Оставалось только сидеть и ждать, пока что-нибудь произойдет. Ула, судя по всему, опять поленился собрать все сведения в небесных архивах... Говорят, что собака со временем становится похожей на своего хозяина. Перефразируя это высказывание, можно было бы сказать, что каждый Помощник со временем становится похожим на своего подопечного. Постепенно я обнаруживала, что характер Улы очень похож на мой, и это не прибавляло мне оптимизма и хорошего настроения.

— Там в твоей книге есть еще что-нибудь интересное про меня? — безо всякой надежды спросила я.

— Немножко, — ответил Ула. — В основном о твоем происхождении. Хочешь послушать?

Вопрос был явно риторическим, но я вежливо произнесла:

 — С удовольствием.

— Тебя зовут Анна Рёд Иварсдоттер Ольбю, — выдал Ула, на мой взгляд, самую важную информацию.

— Bay! — неуверенно произнесла я. — Это имя или считалочка?

— На самом деле все расшифровывается очень просто. Анна — это имя, данное тебе при крещении, Рёд — второе имя. Оно означает “рыжая”, и этим именем тебя и называли дома.

— Похоже на собачью кличку, — пробормотала я. Ула невозмутимо продолжал:

 — Иварсдоттер значит “дочь Ивара”. Это тебе вместо фамилии. Традиционное прибавление к имени у бедняков. А Ольбю — это название хутора, откуда ты родом. Хутор этот очень бедный — четырнадцать детей и клочок земли.

Н-да! Четырнадцать братьев и сестер, собачья кличка вместо имени и обвинение в ведьмовстве — жизнь просто прекрасна!

— Ты говорил, что я грамотна, — вспомнила я. — Это что еще за насмешка судьбы? Только не говори, что я с детства испытывала страсть к образованию!

— Вовсе нет, — усмехнулся Ула. — Просто твоя бабка со стороны матери была грамотной и от нечего делать научила тебя читать и писать. К старости ее ноги ослабели, и она целыми днями просиживала у окна в своей комнате. А тебя, как самую непослушную, частенько оставляли присматривать за бабкой. Бабуля была ушлой старушкой и убедила тебя, что если ты обучишься грамоте, то сможешь многого добиться. Так что твоя грамотность объясняется скорее твоим тщеславием, нежели стремлением к учебе...

— Очаровательно! — проворчала я, постукивая зубами от холода. — Пока что я добилась только внеочередного места на костре... Ну да ладно, хоть согреюсь.

Тяжелая дверь внезапно заскрипела всеми своими досками и начала медленно отворяться. Ула тотчас же потух и ввинтился в пол, как крот-землеройка со стажем.

В темницу вошел грязноватый детина неопределенного возраста и социального положения. С первого взгляда становилось ясно, что слова типа “мыло” и “расческа” наводят на него тоску. В руках этот победитель конкурса “Ненавижу Мойдодыра!” держал большую грязную тряпку гигантских размеров. Без лишних слов он подошел ко мне и начал обматывать меня этой дрянью.

— Она же экологически не чистая! — возмутилась я и получила кусок тряпки в рот. Вообще-то я славилась тем, что всегда высказывалась невпопад и не вовремя. Но, как говорится, слово не воробей — то­пором не вырубишь..

Тем временем детина методично обмотал меня этой нестираной гадостью по самое “не балуйся”, взвалил получившийся кулек себе на плечо и потопал к выходу.

Я уже успела выплюнуть импровизированный кляп изо рта и всю дорогу развлекалась тем, что, вспомнив всякие приключенческие романы, пыталась покусать моего носильщика. Не знаю, как там в романах дюжие детины падали от тренированного укуса слабосильных девиц, а мой похититель даже не почесался. Я только обслюнявила ему часть рубашки, но этим, по-моему, только поддержала его немытый имидж.

Поскольку всю дорогу я, как перепившая летучая мышь, висела вниз головой на весьма сомнительном насесте, то не смогла понять, что происходит и куда меня вообще тащат. Я подозревала, что это был своеобразный способ перевозки, а точнее — переноски преступников.

Наконец меня куда-то занесли и самым неделикатным образом свалили на пол. Тряпка закрывала мне глаза, и я ничего не видела. Однако услышала звон монет, чей-то тихий голос и скрип закрываемой двери. Меня, опять же, без лишних церемоний прислонили к стене, придав мне таким образом сидячее положение. Чья-то рука наконец-то сняла с моего лица грязную пакость, и я увидела, что нахожусь в маленькой полутемной комнатушке. Всю обстановку составлял единственный стул, на котором сидел пожилой мужчина. Припомнив уроки истории, я поняла, что дядя явно принадлежал к богатому сословию. Об этом говорила его одежда (шикарный материал — бархат, парча, никакой синтетики) и обилие драгоценностей. Видно, инквизитор — должность прибыльная.

Оглядев меня с головы до тряпки, мужчина покашлял и спросил неожиданно глубоким и звучным голосом:

— Как тебя зовут, девушка?

Вопрос оказался для меня трудным. Я спешно постаралась припомнить свое имя. Анна... как там звали моего отца? Кошмар? Удар? Нет, кажется, Увар или Ивар, да, точно — Ивар! Значит, я Анна Иваровна?

Но Ула говорил как-то по-другому... Пауза явно затянулась, и я в отчаянии выпалила:

— Рёд! — и проглотила рвущееся наружу: “Ко мне!”

Мужчина приподнял брови:

— Я вижу, что ты рыжая, но как твое имя?

— Да зовут меня так, — объяснила я, стараясь быть убедительной. — Дома меня все называли Рёд.

— Понятно, — кивнул мужчина, — но я все же хотел бы знать твое полное имя.

Надо же! Никогда нигде не читала, что инквизиторы такие обходительные люди. Я думала, что для начала знакомства они запихивают ведьму во все возможные пыточные приспособления, а затем узнают имя, чтобы написать его на могилке... Но как же мне выговорить мое имя? Слава богу, над ухом раздался, наконец, жаркий шепот Улы, и я послушно повторила вслед за ним:

— Анна Рёд Иварсдоттер Ольбю.

— Хорошо, Анна-Рёд, — кивнул мужчина. — Ты должна называть меня господин барон. Слушай меня внимательно. Ты хочешь избежать смерти на костре?

По идее, я должна была хотеть, поэтому оживленно закивала головой и спросила:

— А что, теперь самому можно выбрать вид смерти? Тогда я предпочла бы что-нибудь изысканное вроде чаши с ядом или шелковой петли...

— Ты еще в состоянии шутить? Это хорошо, — обрадовался барон. — Значит, ты мне подойдешь.

“Что, хотите примерить?” — чуть не ляпнула я игриво, но сдержалась и вопросительно глянула на барона.

— Я освобожу тебя, если ты согласишься сделать для меня кое-что...

Ну, так и знала, это маньяк или извращенец! А с виду такой интеллигентный мужчина. А может, он и не барон вовсе, а маркиз какой-нибудь с красивой фамилией де Сад или де Огород... Я решила потянуть время и наивно поинтересовалась:

— О чем это вы говорите?

— Ты будешь работать на меня, — пояснил барон. — Я устрою твою жизнь, если ты выполнишь одно мое очень сложное поручение. Возможно, тебе придется рисковать жизнью, но, по крайней мере, ты проживешь немного дольше... Так что выбирай. Или ты работаешь на меня, или умираешь здесь.

Оп-ля! Как все закручено! Что же это за работа такая? Надеюсь, мне не придется стать членом какой-нибудь дружной шведской семьи...

— А что за работу вы мне предлагаете, господин барон? — спросила я. — Если это что-то непристойное, то...

— Нет-нет, — перебил меня барон. — Все абсолютно пристойно, но твоя жизнь может быть подвергнута большой опасности. Ну так что, ты согласна или нет?

— Соглашайся! — засипел Ула мне в ухо. — Другого выхода у тебя нет.

— Хорошо, я согласна, — покорно ответила я. Барон сдержанно порадовался и сказал:

— Тогда нам нужно как можно скорее покинуть это место. Все подробности я объясню тебе позже. Вот, накинь эту шаль на голову и следуй за мной, — барон протянул мне плотную черную шаль, и я послушно изобразила из себя Гюльчатай.

Мы миновали длинный коридор и вышли в небольшой дворик. На улице была уже глубокая ночь. Я завертела головой, пытаясь получить хоть какое-нибудь представление о городе, но фонарей, по-моему, в то время еще не изобрели. Вокруг стояла типичная средневековая тишина, нарушаемая лишь стуком копыт по мостовой. И никаких тебе гудков автомобилей, неоновых огней и воплей милицейских сирен. Жили же люди...

К нам подъехала карета, запряженная парой лошадей. Поскольку я продолжала стоять на мостовой, оглядываясь по сторонам, то барон не стал особо со мной церемониться. От его мощного пинка я ласточкой влетела в карету... Злопамятность была неотъемлемой чертой моего многогранного поганого характера, поэтому, когда барон стал влезать в карету сам, я как бы нечаянно выставила вперед ножку... Дед проехался рыльцем по полу и головой открыл вторую дверь кареты. Карета содрогнулась, и я испугалась, как бы она не сломалась под весом мощной аристократической тушки.

— Ой, мамочки! — пропела я. — Никак ушиблись, ваша светлость?

Барон уже поднял руку, чтоб звучно закатать мне в лоб, но я увернулась, и его кулак близко познакомился с обшивкой кареты. От обилия впечатлений мужик запыхтел, как американский паровой каток при встрече с русскими дорогами. Однако барон оказался сообразительным и вовремя понял, что со мной лучше не связываться. Он уселся на сиденье напротив и злобно зыркнул на меня.

— Еще одна такая выходка, и окажешься там, откуда я тебя вытащил! — пригрозил он мне.

Ха! Еще одна такая выходка с его стороны, и он окажется там, откуда уже никого не вытаскивают. Но это высказывание я предпочла оставить при себе вкупе с целой головой и личиком, не тронутым синяками и ушибами.

Я решила сменить тему и невинно поинтересовалась:

— Так что же мне предстоит делать?

— Объясню, когда приедем домой, — буркнул барон. — Я нанял не только тебя.

О, так мне предстоит работать в паре или в группе? Это уже хуже. За дикую нелюбовь к стадному коллективизму меня не переваривали все учителя и почти все одноклассники еще в школе. Правда, после того как я значительно проредила прическу нашей старосте, объясняя, что овец в нашем классе и без меня хватает, меня оставили в покое. Я надеялась, что здесь мне не придется вспоминать прежние навыки...

— Тогда можно узнать, почему вы выбрали именно меня для выполнения вашей работы? — поинтересовалась я.

— Только потому, что тебя не успели внести в списки, — ответил барон. — Мне нужен был человек, которого никто не будет искать. Посуди сама, дома тебя уже считают мертвой, а в суде инквизиции о тебе и слыхом не слыхивали. Тебя просто кинули в городскую тюрьму, рассчитывая на то, что при следующем обходе тебя внесут в списки заключенных или переведут в подземелья инквизиции. Но они не успели...

Ловко! Этак меня и прибить можно безо всяких последствий. Зароют где-нибудь втихаря и даже цветочка сверху не поставят.

Я вздохнула и привольно разлеглась на сиденье кареты. Ну хоть посплю как человек... Засыпая, я мельком подумала про Улу. Что на этот раз отвлекло его от своих прямых обязанностей?..

Мы очень долго добирались до места. Кажется, мы тряслись в карете около двух дней или вроде того. Я жутко устала от постоянной тряски и поэтому проспала почти весь остаток пути.

Проснулась я от мощного толчка в плечо. Оказывается, барон вмазал мне своей тростью, чтобы дать понять, что мы добрались до места. Я подавила искушение подставить ему ножку при выходе, боясь за сохранность аристократического, а заодно и своего черепа.

Приехали мы отнюдь не во дворец. Перед нами был обычный крестьянский хутор. Похоже, барона здесь ждали, потому что ворота открьшись почти мгновенно. Кто-то подбежал к карете и начал распрягать лошадей. Я резво побежала к воротам.

Барон медленно выполз из кареты, сохраняя достоинство и равновесие. Пока он обретал землю под ногами и не обращал на меня внимания, я попыталась оценить обстановку на предмет ведения здесь подрывной деятельности, партизанской борьбы и отступления в глубь лесов. К сожалению, хутор был по всему периметру огорожен высоким забором, делавшим побег с моими оценками по физкультуре делом почти невозможным. Зато в грязи, являвшейся естественным земляным покрытием двора, можно было утопить чемпиона по борьбе сумо, и это обнадеживало.

Чертыхаясь, ко мне приблизился барон.

— Иди за мной, — коротко бросил он, и я послушно зашлепала за ним.

Мы вошли в маленькую комнату, освещенную единственной свечой. Из угла раздавался громкий храп и сопенье. Похоже, спящий занял единственную лавку, так что барон не стал особо с ним церемониться и, применив свой излюбленный запрещенный прием тростью, освободил себе место. На свет выползло нестриженое и немытое существо мужского пола. (В моем времени такой имидж называется “программист”.) Пока что это был студент...

Но об этом я узнала позже. Парень потянулся, зевнул и вытаращился на меня. Затем он осклабился и выдал:

— Да, красотка, вижу, предстоящая работа будет нескучной.

Программист и есть! Где его учили ухаживать? В оздоровительном лагере для жертв аборта и сессии? Я презрительно глянула на новоявленного героя-любовника и кинула:

— Доживи сначала.

Тот заржал. По-моему, он не понял, что я серьезно...

Барон треснул своей палкой по столу и рыкнул:

— Тихо! Сейчас отправляйтесь спать, а утром я объясню, что вам предстоит делать.

Подобное отношение напомнило мне известное развлечение любителей садистского юмора. Такой шутник звонит кому-нибудь часа в три ночи и, когда трубку поднимает человек в состоянии разъяренной амебы (в том смысле, что не соображает, но шевелится), вежливо говорит: “Ой, простите, вы уже, наверное, легли спать... Я, пожалуй, перезвоню утром”. Затем садист наслаждается длиннейшим матерным опусом и воображаемым выражением физиономии жертвы. Примерно такое же личико стало у разбуженного мальчика, но он промолчал. Что ж, видно, его знакомство с палкой барона было более продол­жительным...

От ужина я отказалась, так как ужасно хотела спать. Поэтому я сразу заползла на чердак, где меня устроили на ночь. Но не успела я заснуть, как услышала, что по лестнице кто-то карабкается. Когда в чердачном проеме показалась немытая рожа “программиста”, церемониться я не стала. Как только он, ухмыляясь, нарисовался целиком, я метким ударом пяткой ниже пояса отправила его считать лестничные перекладины. Помнится, этому приему меня обучила подруга. Для справки, он называется “женская логика”.

Позже, когда в доме затихли вопли типа: “Кто-то ломится в дверь! Грета, встань у окна и пугай воров, не зря же я на тебе женился!” — я вновь услышала знакомый скрип покалеченной лестницы. Я спешно начала припоминать другой прием под названием “для тех, кто не понимает женской логики”. Студент и впрямь оказался камикадзе... Уже потом, когда я услышала его сдавленный хрип под лестницей, а Грету в очередной раз послали отпугивать воров, мне показалось, что в зубах несчастного студента был зажат белый платок.

В третий раз заскрипела лестница, и я всерьез решила, что мозговое содержимое черепушки студента серьезно пострадало в результате моих приемов. Но когда на этот раз в проеме нарисовалось что-то смахивающее на белую простыню, а вслед за ней сине-фиолетовое личико студента, я удосужилась спросить:

— Не спится, милый?

— Дура, — прошепелявил несчастный. — Я же поговорить с тобой хотел...

— Ну так бы сразу и сказал, — пожала плечами я. — О чем же ты хотел со мной поговорить? Погода хреновая, дороги мерзкие или доллар опять упал ниже плинтуса?

— Че, правда? — заинтересовался студент. — А как там индекс Доу-Джонса?

Я икнула и плюхнулась в груду сена. Почувствовала, что ноги отнялись вместе с даром речи. Охая, парень вполз внутрь и деловито принялся обматываться простыней на манер бронежилета. Наконец я обрела возможность членораздельно выражаться и выдавила:

— Ты откуда про индекс знаешь?

— Оттуда же, откуда и ты, — просто ответил сту­дент. — А ты что, тоже согласилась на исследования по реинкарнации?

Я кивнула. В голове не осталось места для самых простых мыслей и рефлексов, но я надеялась, что смогу какое-то время кивать на манер советской неваляшки.

— Я тоже, — вздохнул студент. — И вот застрял здесь. Я так обрадовался, когда у тебя за спиной на несколько секунд показался твой Помощник. Поговорить с тобой хотел по-человечески, а ты меня... с лестницы... — кажется, он всхлипнул.

Я быстро приходила в себя. Ну и дела! Что же все это значит? Неужели эти исследования не так безопасны, как мне до сих пор казалось? Я-то искренне считала себя единственной и притом случайной жертвой несчастного случая, вызванного неумеренным трудолюбием электрика дяди Жоры и его любимой поллитры. Я внимательно посмотрела на парня, но не смогла вспомнить его среди участников эксперимента, а зрительная память у меня развита очень хорошо. Нет, его точно не было в НИИЧе. Как же он тогда попал сюда?

— Как ты здесь оказался? — спросила я.

— Исследования и эксперименты по этому вопросу впервые начались у нас, в Оксфорде...

— Ой, а я там чуть не побывала в одной из своих прошлых жизней! — радостно перебила его я, и только потом до меня дошло, что он сказал. — В Оксфорде? Но это же в Англии! Хочешь сказать, что ты англичанин?!

— Ну не совсем, моя мама — шотландка, — потупился студик. — Но я родился в Лондоне.

Ничего себе! Неужели кто-то решил создать в прошлом интернациональный санаторий для заблудших душ? И сколько их скитается здесь?

— Продолжай! — потребовала я.

История бедного невезучего студиозуса оказалась крайне грустной и душещипательной. Так же как и я, он постоянно видел один и тот же эпизод из своей прошлой жизни и согласился на ретроспективный гипноз, чтобы прояснить ситуацию. Дальше он ничего не помнил. Его Помощник объяснил, что гипноз слишком сильно подействовал на его ментальное тело и оно решило отправиться в свободный несанкционированный полет по своим прошлым жизням. Судя по рассказу студента, его Помощник оказался еще большим балбесом и трусом, чем мой. В первой же жизни они нарвались на страхолюдинку в черном балахончике, наподобие той, что мы с Улой видели за спиной де Линта. Помощник студента, разумеется, выпал в осадок ровной кучкой. Эта кучка чем-то приглянулась девушке в черном, поэтому она без лишних слов подхватила ее в объятия и унесла куда подальше. Скоммуниздила, в общем, небесный инвентарь. Бедный англичанин остался один в незнакомой стране без пятичасового чая, зонтика и Хранителя. Порыдав и подергав растительность на голове и других частях тела, студент, однако, быстро сориентировался и научился даже находить места, где открываются проходы в другие эпохи.

— Но я так и не смог найти дорогу обратно, в мою эпоху, — вздохнул он. — Здесь, в Швеции, я сначала учился в пасторской школе, но так как у меня не было Помощника, чтобы подсказывать мне, как себя вести, из школы меня вышвырнули в первый же день. Я долго скитался по стране, искал коридор, чтобы уйти куда-нибудь в другую эпоху, но почему-то не нашел. Тут-то меня и нашел этот барон и предложил работу. Я согласился, а что мне еще оставалось делать? Я так обрадовался, когда увидел тебя... Такое счастливое совпадение!

В углу, скромно похрюкивая, засветился Ула:

 — Ну, не такое уж это и совпадение, — заметил он елейным голоском, явно намекая на свое участие в этом деле. — На самом деле, все очень просто. Отсутствие одного из Помощников заметили наверху, а поскольку перепоручить его подопечного было некому, то операцию по его спасению поручили нам...

— Ты хочешь сказать, — тихо шипя от ярости, спросила я, — что нам больше делать нечего? И что мы здесь только потому, что этот натовец без присмотра остался?

Англичанин обиженно засопел:

— Хочу заметить, что не одобряю агрессии НАТО и вообще являюсь членом общества “Мир тебе, планета!”...

— Ага, и вечный покой, — съязвила я.

Ула успокаивающе замахал руками и заулыбался:

— Все в порядке, Поляночка, не кипятись!

— Ты меня еще Лужком назови, лосось балтийский! — взревела я и грозно выпрямилась во весь рост.

Мальчики присели и резко побледнели. Ула вообще свернулся в аккуратный рулончик и сам себя поставил в угол. Англичанин, кажется, упал без чувств, став одного цвета с простыней. Уж он-то испытал на себе, какова я в гневе! Полюбовавшись произведенным эффектом, я милостиво попинала обморочную тушку англичанина, таким образом приведя его в чувство. Ула предпочел развернуться сам.

— Так вот, о чем я говорил... — дрожащим голосом продолжил Ула, нервно вертя в руках свою амбарную книгу. — Я хотел сказать, что ты была не права, когда предположила, что мы находимся здесь только ради Джеральда...

— Тебя что, зовут Джеральд? — я ткнула припадочного в бок.

Из-под простыни донеслось тихое завывание:

— Джеральд Лорел к вашим услугам, ми-и-сс!

Я ловко подхватила отвалившуюся челюсть. За время моего пребывания здесь я научилась это делать довольно сноровисто. Джеральд Лорел, тот самый англичанин, про которого мне рассказывали в НИИЧе! Но, мама родная, сколько же он тогда тут находится, если в моем времени его именем уже успели обозвать какой-то феномен! В моей бедной головке закопошились и загундели самые отвратительные мысли. Я почему-то сразу вспомнила рассказ про какого-то человека, который вышел из дома на пять минут, а вернулся домой глубоким стариком, потому что на самом деле прошло не пять минут, а сорок лет. А что, если меня дома уже закопали в могилку под причитания родственников и тихую радость всех моих бывших учителей? По спине поползли мурашки... да какие там мурашки, тараканы, танковые гусеницы! Я было подумала грохнуться в красивый громкий обморок, достойный истинного тарана, но не решилась в третий раз будить бедную Грету.

Ула тем временем продолжал свое повествование:

 — Так вот, мы находимся здесь не ради Джеральда, скорее, это Джеральд находится здесь из-за нас. Специально для него был открыт коридор, через который он попал в Швецию конца шестнадцатого века. И если он сможет помочь тебе, то ему вне очереди организуют перемещение обратно, в двадцатый век.

Так, стоп! Там что, еще и очередь есть? Тогда я хочу быть малым дитем, инвалидом, ветераном Великой Отечественной войны и Цусимского сражения, пенсионеркой, многодетной мамашей на худой конец! И вообще, женщин надо пропускать вперед! Я уже открыла рот, чтобы помитинговать, но остановилась. Бедный Джеральд тут сидит целую вечность, а я могу и подождать. Все же я робко поинтересовалась:

 — А можно организовать перемещение на двоих? Ну, пожалуйста! Обещаю, буду вести себя как тургеневская барышня, как практикантка пединститута, как... как мышка под метлой!

— Нет, — скорбно покачал кудряшками Ула. — Перемещение организуется строго для одного человека, к тому же прямиком в Англию. Но я обещаю, что долго мы здесь не задержимся. В среду я записан на прием к Архангелу Михаилу...

Я бессильно повалилась на сено. Если я не сойду с ума в скором времени, то пойду работать психиатром. Теперь мне становятся понятны переживания и проблемы невротиков. Да я им уже своя в доску. С умершими душами общалась, чернявых уродцев за спинами у всяких плохих дядек видала, в мальчика переодевалась (ну, в этом я своя не для невротиков, а для других веселых дядек и тетенек), в замок лазила, в подземелье сидела... Что, и это все? Маловато что-то. Нет, надо накушаться приключений под завязку, чтоб плохо стало. Решено, развлекаюсь здесь по полной программе, возвращаюсь обратно в Россию и становлюсь сторонницей пропаганды здорового образа жизни и защиты пенсионеров от хамства банковских работников.

— Ладно, уговорили, — вяло произнесла я. — С утра обдумаем план действий на свежую голову, а сейчас все брысь отсюда! Я спать хочу.

Джеральд послушно уполз, на прощание растроганно хлюпнув:

— Я так рад, что вы пришли меня спасать!

Наивный чукотский юноша! Хотя, вернее сказать, английский...

Ула нерешительно потоптался в углу и робко спросил:

— Тебе свет на ночь оставлять, а?

Утром я проснулась с тяжелой головой и соломой во рту и волосах. Отплевавшись, я с опаской выглянула наружу и попробовала лестницу на прочность. Надо сказать, что сделана она была на совесть, но после двух падений Джеральда выглядела как-то печально. Будь я, конечно, в своем теле или теле Ангелики, я бы слезла вниз безо всяких проблем. Но Рёд была полнокровной шведской девицей с тяжеленными косами весом, наверное, в несколько килограммов и грудью размером с два приличных арбуза. Так что предстоящий спуск мог стать настоящим испытанием для лестницы. Но она выдержала, правда заскрипела страшно.

Спустившись на землю, я осмотрелась, и, ориентируясь на запах пищи, отправилась на поиски кухни. Наконец я вошла в теплое задымленное помещение, весь периметр которого занимали громадный стол и очаг. За столом сидел студент с синюшным личиком и упоительно чавкал. У очага хлопотала женщина в испачканном мукой платье. Когда я вошла, она повернулась ко мне, и я задрожала как осенний листик.

Наверное, это и была та самая Грета, которую всю ночь посылали пугать воров. Что ж, если раньше я удивлялась столь неординарному решению и наивно полагала, что Грета всего лишь умело орудует домашней утварью и поэтому страшна в близком бою, то теперь поняла, что Грета убивала одним своим видом. Описать ее внешность беспристрастно не представляется возможным. Однако все это напомнило мне известный анекдот: “Чтой-то, Петровна, твой сын на такой страшной бабе женился?” — “Да ниче, Никитишна, все нормально. Будет зато кому дом охранять!” То-то мне показалось, что я не слышала собачьего лая во дворе...

Зато Грета оказалась доброй. Она погладила меня по голове, сунула миску с кашей размером с хорошее корыто, и я зачавкала в унисон со студентом.

После завтрака состоялся военный совет под председательством барона, на котором он конкретно разъяснил нам наши действия. Оказалось, нам предстояла веселая работка. Мы с Джеральдом должны были затесаться в одну аристократическую семейку и вести там жуткую подрывную деятельность. Шпионить, подслушивать, вынюхивать, насыпать перец в тапочки, завязывать узлом гардины, бить фарфор, мазать полы подсолнечным маслом... В общем, те, кто учились в среднестатистической советской школе, и без меня знают все методы ведения шпионской борьбы. Но самое смешное было в том, что барон хотел, чтобы мы затесались туда под видом... аристократов! Оказывается, барон был поражен моим правильным выговором и манерами, а Джеральд был дважды студентом, так что интеллигентности ему было не занимать.

— Сначала я хотел, чтобы вы отправились туда под видом слуг, — сообщил барон, — но подумал, что слугам будет труднее действовать незамеченными. Другое дело, если вы будете изображать из себя аристократов с громкими титулами. Вас тогда никто ни в чем не заподозрит.

Не знаю, как из Джеральда, а из меня аристократка, как из выдры чемпионка по прыжкам с трамплина. Но меня здорово позабавила возможность провести несколько дней в образе какой-нибудь графини, а Джеральд аж светился от предвкушения приключений, хорошей еды и нормальных условий обитания.

— Но как мы сможем устроить так, чтобы нам предложили погостить в доме? — спросил Джеральд.

Барон популярно объяснил. План в общем-то был неплох, учитывая разукрашенную физиономию Джеральда.

— К тому же, — добавил барон, многозначительно поглядывая на меня, — граф Маленберг является большим поклонником женского пола, и если бы вы видели графиню, то поняли бы почему.

Так этот граф еще и бабник! Вот весело! Ну ничего, мы еще заставим его полюбить законную жену. Думаю, после встречи со мной он где-нибудь с год будет прятаться под юбкой жены, дрожа от вполне понятного ужаса.

— А почему нам надо шпионить именно за этой семьей? — спросила я, но вразумительного ответа так и не получила. Барон бормотнул что-то о старых счетах и показал мне палку.

Оставшееся время барон потратил на инструктаж. Нас обучили куче бесполезных вещей, нужных только для того, чтобы сойти за своих в аристократической малине. Вся затея до сих пор казалась мне весьма опасной авантюрой, но барон был так уверен в успехе предприятия, что я предпочла оставить свои соображения при себе.

Вечером на хутор доставили одежду, в которой нам предстояло изображать из себя аристократов. Увидев свое платье, я чуть не умерла со смеху. Это была эпоха громадных кружевных воротников и широченных подолов на каркасах. Я с трудом представила, как буду передвигаться во всем этом. Ко всему прилагалась куча нижнего белья с кружавчиками. Грета упаковывала меня во все это около часа. Когда я наконец была полностью одета, то позавидовала выносливости тогдашних аристократок. Я едва могла двигаться, широкая юбка и десять слоев нижнего белья ужасно стесняли движения, зато на накрахмаленном кружевном воротнике, обрамлявшем мою голову как громадное блюдо, можно было удобно пристроить голову. Особо потрудиться пришлось с упаковкой груди. Как я уже упоминала, Рёд была грудастой девицей, поэтому лиф аристократического платья, рассчитанный скорее на размер Ангелики, затрещал, с трудом вместив в себя такое богатство. Наконец, Грета закончила с прической и принесла зеркало, чтобы я смогла на себя полюбоваться.

Увидев свое отражение в зеркале, я выразилась не по-аристократически, но крайне точно:

— Охренительно!

Рёд действительно была красавицей. Теперь я поняла, почему соседки так поспешили настучать на нее инквизиции. Как и положено ведьме, она была зеленоглазой, рыжеволосой девушкой с идеально правильными чертами лица. Не до конца упакованная грудь довершала великолепное впечатление. Я оглядела себя со всех сторон и признала, что действительно выгляжу как настоящая аристократка. Ну что ж, авантюра еще может оказаться удачной!

Когда я вышла из своей комнаты в новом наряде, мужики, включая и Улу, который скромно выветрился из комнаты, пока я переодевалась, разинули рты и на некоторое время застыли в восхищенном молчании. Я довершила дело, изящно покрутившись перед ними. Наконец Джеральд выдавил:

— Какая ты красавица!

Не могу сказать, что мне было неприятно это слышать, но я лишь скромно потупила глазки. Оживился даже барон и молодцеватым козлом совершил несколько пируэтов по комнате. Затем он поцеловал мне ручку и хихикнул:

— Очаровательно!

Выехали мы под вечер. До резиденции Маленбергов было около двух часов езды. Мы ехали в той же карете, в которой барон привез меня сюда. На козлах сидел кучер с внешностью раскаявшегося разбойника. Я подозревала, что барон приказал ему не спускать с нас глаз.

В карете было тепло и уютно. Правда, большую часть занимал подол моего платья, и мы с Джеральдом помучились, освобождая себе места, но все же расселись.

В карете тотчас же появился Ула и без зазрения совести пристроился на моем подоле. Выглядел он прелестно, и, судя по всему, опять был в хорошем расположении духа. Джеральд обрадовался появлению моего душехранителя как ребенок. Похоже, он искренне верил, что только Ула мог вернуть его обратно к маме и пудингам.

— Ты знаешь, куда мы едем? — спросил Джеральд Улу.

— Именно поэтому я и появился, — ответил Ула. — Чтобы рассказать вам об этом месте. Поместье графа Маленберга находится в округе Бохуслен, неподалеку от места, именуемого Свартеборг — Черный замок.

— А почему оно так называется? — спросил Дже­ральд, а я насторожилась. Еще один замок. Кто знает, может, это то, что мне нужно.

— С этим местом связана одна легенда. — Ула уткнулся в неизменную книжку и забубнил. — Давным-давно, когда Северная Европа состояла из множества мелких государств, эта область называлась Ранрике и принадлежала королю Ране. Король этот, надо сказать, был бабником, каких мало. Несмотря на то что у него была невеста, королева Худа, он тайком встречался с королевой Конунгхэлла. Когда королева Худа узнала об этом, то ей это, конечно, не понравилось. Более того, она разозлилась настолько, что подожгла замок Ране — Ранеборг по-шведски, а поджигая, назвала этот замок Свартеборгом — Черным замком. Когда король Ране вернулся с охоты, то имел сомнительное удовольствие лицезреть развалины собственной крепости. Горячий шведский парень, Ране ворвался в замок королевы Худа и порубил там одиннадцать человек, включая саму королеву.

— Оу! — Джеральд издал типично английское удивленное восклицание. — Как жестоко!

Я покосилась на него, но промолчала. Тоже мне пацифист!

Ула продолжил “выразительное” чтение:

 — Над могилами убитых, которые находятся в местечке Танумс Хеде, положено одиннадцать камней, по числу убитых. А на месте Свартеборга построена церковь, но, несмотря на все это, место пользуется дурной славой. Говорят, там до сих пор бродят призраки убитых. Поэтому будьте осторожны, когда там окажетесь.

С этими словами Ула эффектно испарился. Ему бы в театре играть, цены б ему не было. Полный зал собирал бы... и корзины тухлых помидоров.

— Так вот куда мы с вами едем, достопочтенный барон Валленхельм, — сказала я Джеральду. — Знакомиться с призраками.

Барон и баронесса Валленхельм, именно так мы с Джеральдом теперь гордо именовались. Джеральд окончательно вошел в роль и капризно крикнул из окна кареты:

— Поезжай быстрее, Ларсен!

Кучер, кажется, пожелал долгих лет жизни его матери и бабке, но подстегнул лошадей.

— И почему барон нанял нас шпионить за этой графской семьей? — вот уже в который раз повторил Джеральд. — Ах, если бы мы знали, что конкретно надо искать! Нужно ли нам уличить графа в адюльтере, или, может, обнаружить, что он маньяк и садист, или не платит налоги в казну, или, может, графиня жестоко избивает мужа, или...

— Хватит, хватит, — оборвала я полет его фантазии. — Разберемся на месте, в чем там дело. Меня беспокоит другое: почему барон нанял именно нас? Уж не потому ли, что нас обоих не хватятся в случае смерти? Знаешь, мне кажется, что там нечто более серьезное, чем походы графа налево.

Как всегда, я оказалась права, но большой радости это мне не принесло...

— Не забудь громко охать и стонать, когда приедем в усадьбу Маленбергов, — напомнила я Джеральду. — Мы непременно должны их разжалобить. Иначе этот кучер с лицом разбойника с большой дороги накапает на нас барону, а тот своей палкой сделает из нас настенное панно. И не забудь, тебя зовут Якоб, а меня Магдалена (ну и дурацкое, кстати, имя!).

Джеральд покорно закивал и еще раз прорепетировал свои стоны.

— Неплохо, — сухо сказала я. Нечего его поощрять. — Только поосторожнее, не перестарайся. Нам нужно, чтобы звучали стоны смертельно раненного человека, а ты зазывно охаешь, как главная героиня четвертой части “Эммануэль”. Надеешься соблазнить графа?

Джеральд надулся, но послушно простонал еще раз, при этом скривив личико в безмерном страдании. Вышла рожица человека, сидящего в кресле дантиста. Надо ли говорить, как это било на жалость?..

В репетициях прошло около часа. Наконец, кучер крикнул:

— Впереди усадьба Маленбергов!

Джеральд скрючился на сиденье кареты и заохал, потом изобразил обморок. Ну конечно, до наших нищих ему далеко, но в Голливуде, я думаю, сошло бы.

Карета подъехала к крыльцу громадного поместья, весьма неумело стилизованного под старинный замок. На крыльцо и во двор высыпала прислуга, затем вышел высокий мужчина в кружевном камзольчике наподобие того, в который был одет Джеральд. Я сообразила, что это и есть сам хозяин поместья граф Маленберг.

Кто-то услужливо открыл дверцу кареты. Я глубоко вздохнула и шагнула вперед. Точнее, сперва показалась моя красиво уложенная грудь, а затем я выплыла из кареты во всем великолепии. Личико графа, ранее скукоженное в выражении крайней меланхолии, резво развернулось, и он бросился ко мне, предлагая помощь.

В дальнейшем разговоре участвовали трое: я, граф и моя грудь.

— О, какое счастье! — игриво пропела я. — Наконец-то мы приехали в приличный дом, где живут люди, равные нам по кругу! Я вижу, вы благородный и великодушный человек! Умоляю вас помочь нам! — я жалобно вцепилась в руку графа и не менее просительно напирала грудью.

Граф наконец-то сориентировался, какое счастье ему подвалило, закрыл рот, убрал свои зенки с моей груди, вежливо попрыгал и произнес:

 — Я окажу любую помощь столь прелестной даме. Позвольте представиться, граф Аксель Маленберг к вашим услугам! Что я могу для вас сделать?

Я изобразила безумную радость на лице, опять подперла его отвисающую челюсть своей грудью и томно прошептала:

— О граф, я — баронесса Магдалена Валленхельм. — Из кареты послышались жуткие стоны, похожие на вой. Видимо, на этот раз Джеральд взял за основу фильм “Оборотни-4. Для тех, кому не надоело”. Я испугалась, что он переиграет, и опять взяла инициативу на себя, то есть на грудь. — Там в карете находится мой бедный муж, барон Якоб Валленхельм. Он смертельно ранен и нуждается в докторе. Я умоляю приютить нас хотя бы на несколько часов.

При слове “муж” Маленберг слегка скуксился, но, услышав, что тот в недееспособном состоянии, воспрянул духом и с жаром заверил нас, что его поместье в нашем полном распоряжении. На крыльцо выплыла женщина в кружевах и парче, в которой я признала саму графиню. При ее появлении пыл графа слегка угас, но он бодренько постарался не обращать на жену внимания.

Если при виде Греты я лишь задрожала, то, завидя графиню, смогла весьма натурально обмякнуть кучей кружева и материи на руках у графа к его великому удовольствию. Он со всеми предосторожностями занес меня как ценный фарфор в гостиную и разложил на диванчике. Судя по доносившемуся шипению графини, я сообразила, что она предпочла бы, чтоб меня отсюда вынесли, и лучше вперед ногами. Но граф цыкнул на ретивую жену и подсел ко мне, галантно сунув под нос нюхательные соли. От такой гадости я чуть не подпрыгнула, но сдержалась, поклявшись больше никогда не падать в обморок.

— О, простите меня, граф, — нежно пролепетала я. — Мне столько пришлось пережить!

Граф, судя по всему, уже с трудом вникал в смысл моих слов и только блаженно улыбался. Моя грудь, страшное оружие индивидуального пользования, но массового поражения, била наповал. Зато жена графа, стоявшая позади своего резвого муженька, готова была медленно расплавить меня взглядом. Личико ее скручивалось и корежилось в праведном негодовании. По красоте графиню могла переплюнуть, пожалуй, лишь чернявая красноглазая кикимора, изредка появляющаяся за спинами всяких нехороших людей.

— Что же с вами случилось? — выдавила графиня.

Я резво сплела уже отточенную до мелочей историю про разбойников. (Это просто какая-то средневековая палочка-выручалочка!).

— Мой муж, он... дрался как лев! — всхлипнула я, закатывая глаза. — Но, видите, серьезно пострадал. О, умоляю вас приютить нас хотя бы на пару дней, пока Якобу не станет лучше!

Графиня оживилась, услышав, что мы хотим пробыть здесь всего два дня, но, как я и ожидала, граф серьезно обеспокоился состоянием моего мужа:

— На пару дней?! — вскричал он, не убирая глаз с моей груди. — О, баронесса, но ваш муж очень плох, его нельзя никуда перевозить в таком состоянии. Нет, нет, я не отпущу вас раньше, чем через месяц! Ваш муж должен окончательно поправиться! Вы должны остаться, баронесса. Прошу вас, располагайте этим домом и мной, как вам вздумается.

С этими словами граф галантно обслюнявил мою руку, а графиня чуть не опустила на череп мужа пузырек с нюхательными солями. Я немножко повыпендривалась для виду, но затем, скромно потупив глаза, согласилась принять предложение графа. Графиня мысленно уже расчленила меня, подвесила за ноги над муравьиной кучей, постригла наголо и замуровала заживо в сельском монастыре ордена мо­нашек-самоистязательниц. Я решила не сеять раздор в дружной семье и пошла проведать “умирающего мужа”.

Избитый супруг выглядел неприлично здоровым. У него открылся заплывший глаз, и он им мне весело подмаргивал со своего предполагаемого смертного одра. Я услышала шелест, наверное, десятка юбок возле закрытой двери и взвыла, всей своей массой кидаясь на грудь Джеральду:

— О, Якоб, посмотри на меня, не покидай меня! — и шепотом: — Перестань моргать, как взволнованный паралитик! Ты умирать должен, а не рожи корчить! Ну-ка, быстро умер!

Поскольку я и мое платье придавили Джеральда как паровой каток деревенскую дорогу, тот почти натурально захрипел и обмяк.

— Якоб, очнись! — почти испуганно завопила я, освобождая от кружев нос и рот Джеральда. Тот глотнул воздуха, поперхнулся, но задышал и выразительной мимикой показал, что хочет мне что-то сообщить. Я нагнулась пониже и услышала булькающий шепот:

— Здесь что-то неладно. Все слуги перепуганы до смерти. Они подсунули серебро мне под подушку и крест под кровать, а на меня вылили не менее литра святой воды.

Я уже успела почувствовать, что белье на кровати Джеральда сыровато, но подумала, что причина более деликатного свойства.

— Ты не узнал, в чем дело? — спросила я.

— Нет, — просипел Джеральд, — но они что-то говорили о том, что ты рыжая и это плохо.

Я сползла с кровати, дав Джеральду возможность вздохнуть полной грудью. Да что им всем так не нравится мой натуральный цвет волос?! По-моему, вполне естественный и красивый цвет! Я же не хожу с бритой лысиной, выкрашенной зеленкой, как это делала в школе...

Я нагнулась и заглянула под кровать Джеральда. Так и есть, на полу лежал серебряный крест, размерами напоминающий творения Церетели, облитый к тому же, наверное, бочкой святой воды. Приподняв перину, я увидела несколько серебряных монет и ложек, уложенных рядком.

— Тьфу ты, гадость! — шепотом выругалась я. — Они что, хотят тебя обвинить в клептомании? Или проверяют, настоящий ты барон или нет. Как в сказке про принцессу на горошине... Но знаешь, на таком складе металлолома любая принцесса станет травмированным трупом.

Джеральд громко застонал и заворочался на постели, так что ложки под периной забренчали.

— Есть охота! — выдал он самую распространенную мужскую просьбу и пожаловался: — Тут умирающим почему-то не дают есть.

— Считается, что умирающим это не нужно, — сурово сказала я и добавила: — и не вздумай тут заказывать обед на трех персон и строить глазки служан­кам. Они все равно примут это за нервный тик и предсмертный бред.

Джеральд надулся и демонстративно сглотнул слюну. Вышел звук, похожий на утробное рычание недокормленного бронтозавра. Я испугалась, что такими интригующими звуками он привлечет к себе повышенное внимание, поэтому пришлось пообещать, что принесу ему что-нибудь поесть, когда в доме все лягут спать. Поскольку сама я хотела есть не менее Джеральда, то решила, что дипломатическое время, необходимое для нанесения визита, истекло и мне пора отправляться на разведку в свою комнату. К тому же меня раздражала необходимость разговаривать шепо­том.

Мне отвели комнату, смежную со спальней симулирующего Джеральда. Когда я вошла, то толпа слуг посыпалась оттуда как перепуганные тараканы из-за буфета. Одна наиболее храбрая девушка задержалась у порога и трагическим аденоидным шепотом сообщила мне:

— Не откдывайте окод, бадодесса, особедо дочью! И молитесь!

Пока я с открытым ртом переводила то, что она сказала, девица испарилась. Почему это я не должна открывать окон ночью, да еще и молиться при этом? Я тщательно обследовала комнату на предмет всяких серебряных и защитных вещичек и была приятно поражена качеством работы. Слуги, наверное, перетаскали все фамильное серебро Маленбергов и сперли всю святую воду из церкви, чтобы украсить мою комнату. Тут прямо какой-то кружок дизайнеров-оформистов с религиозно-мистическим уклоном. А как симметрично они натыкали серебряных вилочек по всему периметру подоконника да еще и зубчиками вверх. Прямо душа радуется! Наверно, не менее часа ковырялись, народные умельцы хреновы... Я представила, что будет, если ко мне в комнату зайдет граф или графиня и обнаружат, что весь их столовый прибор авангардно украшает мою комнату. Да графиня из меня сделает живую мишень и закидает этими самыми вилочками. (Живое воображение меня опять не подвело и резво нарисовало картинку с разъяренной графиней на заднем плане, несущейся за мной. В руках у нее был громадный тесак... Конечно, мое воображение право, как всегда — не стоило ожидать, что мадам Маленберг ограничится миниатюрными вилками и ложками...)

Я села на сырую кровать, предварительно стряхнув с нее две серебряные монеты с изображением креста. Передо мной стоял стол, уставленный многочисленными блюдами с едой. При виде такого количества халявного угощения я приободрилась и, выковыряв из столешницы вилку с ножом, принялась за еду. Половина блюд были рыбными, чего и следовало ожидать, находясь в Швеции. Я нагло распатронила осетра, а лосося оставила страдающему Джеральду. Воспоминание о голодном студенте испортило мне аппетит, и я безо всякого удовольствия съела кусочек мяса, запив его вином. Одновременно я прикидывала, как доставить провиант Джеральду. А, ладно, свалю еду в скатерть, в животе все равно все перемешается. По комнате разлился мягкий свет, и передо мной предстал Ула, красивый, как источник постоянного напряжения. Я с удивлением отметила перемены в одежде — он был замотан в симпатичную белую тряпочку из струящегося шелка.

— Оу! — сказала я, подражая Джеральду. — Что, наверху сменился дежурный модельер? Или Борюська Моисеев ненароком помер (не хотелось бы, конечно!) и нанялся вам униформу шить?

Ула удивленно оглядел свой наряд и пожал плечами:

— Ни то, ни другое. Это официальный наряд По­мощников. Сегодня на оперативке высшие чины сидели — вот и пришлось надеть. А что, тебе не нравится?

— Нет, что ты, — вежливо ответила я, — смотрится очень... эротично. И мне нравятся твои голые коленки. У мужчин редко бывают красивые коленки, так что можешь всегда щеголять в таком прикиде, доставишь мне эстетическое удовольствие. — Умудренная жизнью бабушка моей подруги, прошедшая ухе огонь, воду, медные трубы и сто метров канализации, учила меня, что не надо акцентировать внимание на том, как мужчина одет. Иначе можно развить у него комплексы. “Лучше похвали его уши”, — поучительно изрекала бабуля, выпуская клубы дыма из коротенькой трубки и прикладываясь к рюмке с дорогим французским коньяком. Поскольку уши Улы были скрыты за трогательными колечками кудрей, я похвалила первое, что попалось мне на глаза, — его блестящие коленки.

Ула слегка обалдел от таких комплиментов, одернул юбочку и подлетел ко мне с ответной речью:

— Ты все-таки очень хорошая, — пряча глазки и заливаясь ярким румянцем, признался он, — особенно когда не хочешь бросить в меня чем-нибудь тяжелым.

Я энергично закивала головой, дожевывая булочку:

— Мама всегда говорила, что я похожа на ангела, когда сплю зубами к стеночке. Но покончим с сантиментами и перейдем к делу. Ты, наверное, хочешь сообщить мне что-то новое и интересное?

— Ну-у почти, — пококетничал Ула и тотчас же перешел на серьезный тон. — Я принес тебе кое-что. Это должно помочь тебе в этой жизни, потому что здесь тебя ожидает большая опасность. Я посовещался с начальством, и они одобрили мою идею...

— Постой, постой! Какая еще опасность? — завопила я. — Ну-ка быстро колись!

Рыжик затравленно оглядел комнату:

— Чем колоться? Это что новая пытка?

— Ты прямо как нерусский, — попеняла ему я. — В смысле, рассказывай все, что знаешь, иначе я прибегну к жесткому диалогу посредством ножа и вилки. Все равно этого добра у меня хватает.

— Не могу, — понурился Ула. — Рассказывать запрещено, иначе нарушится естественный ход вещей. Но у меня есть то, что тебе поможет, — он вытащил откуда-то из складочек юбки маленький пузырек зеленого стекла и протянул мне.

— И что мне с этим делать? — растерянно спросила я, вертя склянку в руках. — Это что, новый психотропный препарат? Я должна вколоть его графу, чтобы тот рассказал мне обо всех своих грехах, вплоть до того, как он оплевал сутану священника в воскресной школе?

— Нет-нет, ты должна выпить это сама, — порадовал меня Ула. — Это зелье поможет тебе вернуть некоторые качества, которые были присущи Ред. Я имею в виду ясновидение и кое-что другое. Так у тебя будет больше шансов избежать опасности.

Я выдернула пробку и понюхала жидкость. Ну, это конечно не “Мадам Клико”, но пахнет весьма интригующе. У нас в кабинете химии так пахла серная кислота, безбожно разбавленная хлорированной водой из-под крана.

— Мне точно надо это пить? — жалобно спросила я. — Я ведь и так не подарок, а если выпью это, то раздолбаю подчистую все поместье, сделаю графа седым красивым бальзамированным без наркоза трупом, а графиня проведет остаток дней в женском монастыре кармелиток, вышивая крестиком и проводя теологические беседы с провинившимися монашками. Неужели тебе их не жалко?

Ула изящно дернул плечиком:

— Знаешь, если ты это не выпьешь, то боюсь, что графиня сделает из тебя коврик для вытирания ног с эксклюзивной вышивкой люрексом из твоих чудных волос.

Я поежилась:

— Да ты просто гестаповец какой-то! Это ж надо такое придумать... Видно, придется пить эту гадость, — и, зажмурившись, я глотнула настойки из пузырька...

Вы когда-нибудь пили ёрш на школьной дискотеке, разбавленный контрабандной жидкостью для мытья окон из подсобки уборщицы и неприкосновенным запасом брюквенного самогона, который учитель ОБЖ заныкал для популярного объяснения последствий алкогольного отравления? Нет? Я тоже. Вот уж не думала, что доведется попробовать...

После того как я пригладила вставшие дыбом волосы и убедилась, что глаза мои до сих пор находятся там, где нужно, а не висят, укоризненно помаргивая, на литом чугунном подсвечнике, я смогла, наконец, перевести дух и без сил распласталась на кровати. Надо мной склонилось перепуганное личико моего Помощника, бело-зеленое, выгодно оттеняющее его хламиду.

— Да это ударяет крепче прокисшего советского детского питания, восемьдесят копеек банка, — прохрипела я, когда смогла вразумительно изъясняться. И с чего это я вспомнила золотое детство? И вообще, детское питание я очень любила. Оно необычайно оригинально смотрелось на стенах кухни и мамином халате, полностью удовлетворяя мои запросы по декору и цветовому решению обоев...

Зелень не сходила с личика моего несчастного экспериментатора. Он побелел в последний раз, закатил небесно-серые глазки и тихо упал в глубокий обморок. Несколько долгих секунд я неподвижно созерцала великолепные коленки Улы, смотревшиеся на столе как некое экзотическое блюдо, затем схватила со стола бокал с вином и облила бессознательную рожицу и кудри небесного работника. Как и следовало ожидать, вино прошло сквозь Улу, но, видно, лежать на мокром ему стало неинтересно, и он заморгал длинными ресницами.

— Что с тобой? — участливо спросила я, наливая вина уже себе. — Не смог перенести вида моих страданий? А я так страстно и красиво билась в конвульсиях, думала — тебе понравилось.

Но с Улой действительно случилось что-то серьезное, потому что, едва открыв рот, он простонал:

— Я труп, я покойник...

— Правильно, — покивала я, — а сколько пальцев у меня на руке? Какое сегодня число? А кто является гарантом Конституции Российской Федерации?

Ула дико глянул на меня и опять завыл:

— Я тру-уп! Мамочки! Ну все, теперь всю оставшуюся смерть буду стоять на регистрации грешников! Не-ет, это было бы слишком хорошо! Меня пошлют охранять попсового певца Ваню Безбашенного, и я сойду с ума в страшных мучениях, как двадцать восемь моих предшественников!

Определенно он бредил. Для профилактики я еще раз полила его вином и спросила:

— Ты можешь объяснить толком, что такого случилось, что ты истерично бьешься и причитаешь на моем обеденном столе?

— Я перепутал снадобья! — навзрыд заплакал Ула. — Это не зелье для восстановления памяти. Оно не действует так сильно на человека, это отвар для пробуждения сверхъестественных способностей самого высшего толка, — и мой рыженький разревелся еще громче.

Я поискала на столе валерьянку, но не нашла и, подумав, завыла вместе с ним. Однако, сложив в голове два и два, я приободрилась и затормошила своего Помощника, поливающего воздушными слезками рыбу в соусе:

— Эй, послушай-ка, а что ты мне там впарил? Да не реви ты как бекас в сезон весеннего цветения камышей! Отвечай членораздельно, что за дрянь я выпила?

— Отвар для приобретения сверхъестественных способностей, — послушно всхлипнул Ула. — Теперь ты точно снесешь эту усадьбу с лица земли, ты вообще можешь теперь делать, что хочешь, хоть по небу летать... Ой! — и он испуганно зажал рот ладошками.

Я прямо-таки почувствовала, как загорелись мои гааза. Что это он лепечет такое интересное?

— Ну-ка, ну-ка поподробнее! — заинтересовалась я — — Что я теперь умею? А могу расчленять взглядом, как моя бывшая учительница химии?

— Мне нельзя теперь тебе ничего рассказывать, — Ула совсем побледнел и съежился на столе, притулившись на лососе, которого я собиралась скормить Джеральду. — К тому же эти способности у тебя будут проявляться только в состоянии аффекта или сильной концентрации воли... Но и этого будет достаточно, чтобы сотворить в Швеции, например, татаро-монгольское нашествие или социалистическую революцию.

Я оживилась. Вот это новости! Теперь даже графиня Маленберг мне не помеха, будь у нее хоть бензопила в руках. Хотя, смотря какая бензопила... Если американская, канадская или вьетнамская, то такую пилу я на зубчики раскидаю, а если это наша бензопила “Дружба”, то исход битвы предугадать будет трудно. Я погрузилась в глубокие раздумья. Итак, по недогляду и клинической рассеянности моего Помощника я стала этакой супергерлой космического масштаба с неограниченными возможностями в состоянии бешенства. Вкупе с грудью Рёд из меня получилось мощное оружие, работающее по принципу макаки с гранатой, то есть действующее неожиданно. Интересно, смогу я теперь кого-нибудь покусать?

Ула на столике заворочался и шмыгнул носом, давя на жалость.

— Возьми платок, — рассеянно посоветовала я моему растяпе, протягивая ему пучок кружев и батиста, выдернутых из-за лифа. Ула испуганно глянул на платочек и тихонечко и деликатно высморкался... в занавеску. Никакого воспитания!

— Что же мне делать? — опять захныкал он. — Меня будут сильно ругать наверху!...

— Дави на жалость и вали все на вышестоящие чины, — посоветовала я. — Жалуйся на беспорядок в лабораториях, отсутствие необходимых для работы условий, несоблюдение правил рабочего кодекса и невыплаты профсоюзного минимума на содержание ку­рилок. Вот увидишь, пока они разгребутся с этими проблемами, ты успеешь раз сто уйти на пенсию по выслуге лет. А кстати, что это ты там говорил про Ваню Безбашенного? Мол, тебя в наказание пошлют его охранять.

Ула испуганно вздрогнул, огляделся по сторонам и перекрестился:

 — Не дай бог! Знаешь ли ты, что певец Ваня Безбашенный — самое страшное имя для Помощника?! — Ула понизил голос и нагнулся ко мне. — От его пения сошли с ума уже двадцать восемь Хранителей, и один святой ангел поседел и слег с подагрой. Все они сейчас отдыхают в специально созданном психиатрическом санатории. Этот Ваня сожрал, выражаясь фигурально, семилетнюю квоту на Помощников в России. И поэтому теперь, когда кто-то из Помощников провинится, его туг же шлют охранять Ваню Безбашенного. Больше месяца не выдерживает никто...

Я от всего сердца посочувствовала Уле и его кол­легам. Ваня Безбашенный был тем типом поп-певца, который я называла “глухарь сахарный”. Голос у него был сладко-писклявый и весьма далекий от колоратурного сопрано. Я, кстати, всегда интересовалась, где же ставят такие голоса. Наверное, в венском хоре... Ну или в крайнем случае в урюпинской музыкальной школе на базе фабрики по производству игрушек-пи­щалок. В добавление к голосу, достойному гиены, тексты Ваниных песен тоже не отличались смысловой наполненностью. В общем, стандартный мальчик-зайчик, каких сейчас много развелось на отечественной эстраде...

Ула засветился ярким светом, отвлекая меня от грустных мыслей.

— Мне пора уходить, — сообщил он, воспарив в воздухе. — Надо отчитаться перед начальством... Прошу тебя, будь осторожнее, пока я не вернусь. Если я вернусь, — трагично добавил он и растаял.

За окном уже основательно стемнело. Я встала и хотела задернуть шторы, как мне посоветовала аденоидная горничная, но тут в дверь постучали. Вошла горничная с водой для умывания, как и положено, бледная и перепуганная. Она помогла мне выпутаться из платья и переодеться в ночную рубашку. Такой сервис мне очень понравился. Попутно я пыталась выспросить у девахи, что же явилось причиной столь массовой истерии. Но думаю, здесь и гестапо было бы бессильно. Девица молчала и тряслась всем телом. Рот она раскрыла только чтобы прошептать полузадушенным шепотом:

 — Не открывайте окон, заприте дверь изнутри! Серебро должно помочь, — и тотчас же выскочила из комнаты.

Я залезла на кровать и задумалась. Чего могли бояться слуги? Судя по количеству серебра и святой воды, выбор для предположений у меня был широкий. Черти, вампиры, оборотни, злые эльфы, местная нечисть, а также ведьмы, колдуны и прочие милые люди и нелюди. Хотя вампиров можно отмести — я не видела традиционного чеснока и роз. Но, может быть, они ограничились только серебром и святой водой... Я нахмурилась. Конечно, фильмов ужасов я пересмотрела немереное количество, но кто сказал, что они являются пособием по борьбе с нечистой силой. И вообще, все происходящее нравилось мне меньше и меньше. Я-то думала, что мы с Джеральдом всего-навсего доведем Маленбергов до белого каления, немножко попортим им дом и ковровые покрытия, перекокаем весь фарфор и отвалим. А тут что-то странное творится. Да к тому же слуги выполнили за меня часть подрывной работы — погнули все столовое серебро и утыкали им мою комнату. Надо будет продолжить в том же духе — например, написать на стене крупными буквами: “ГРАФ — ДУРАК!” Нет, это как-то неоригинально... Ладно, пойду-ка я к Джеральду, пока он с голодухи не продал великую шпионскую тайну. Вместе с ним и обсудим дальнейшие методы работы.

Я быстренько сгребла еду в одно большое блюдо, шлепнула сверху злополучного лосося, политого горькими слезами Улы, замотала все это в скатерть, подошла к двери и прислушалась. Похоже, все в доме уже легли, так как было тихо. Я отворила дверь и высунула голову наружу. Да, так и есть, темно и тихо. Эти графья, кстати, экономят на свечках — я совсем ничего не видела. Ощупью я добралась до двери Джеральда и толкнула ее своим тюком. Как и следовало ожидать, дверь была заперта. Что же мне теперь делать? Я попробовала поскрестись, затем постучалась, потом постучалась еще раз... Бесполезно. Что ж мне теперь тут торчать, как собачке из английского анекдота? “Всю ночь на улице за неимением ключа!”. Внезапно меня осенило, и я страстно прошептала в замочную скважину: “ЕДА!!!”. Такой прыти я от него не ожидала, Джеральд открыл дверь мгновенно и вцепился в тюк, как голодающий Поволжья в гуманитарную помощь. Я и моргнуть не успела, как он уже сожрал лосося и довольно перевел дух. И нет, чтобы поблагодарить меня, тут же начал качать права:

— Чего ты так долго? Я думал, мои кишки слипнутся от голода!

— Рот бы у тебя слипся, — проворчала я. — А где волшебное слово?

Джеральд замялся, видно в детстве не читал историй про пионеров. Кинув взгляд на кучу еды, он выдал:

— А че так мало?

Слов нет, одни эмоции. Я хотела было популярно растолковать ему, что если бы я притащила ему все свое угощение, то на следующий день слуги, убирая блюда, заподозрили бы что-то неладное. Еще бы, хрупкая баронесса (ну, с натяжкой, конечно, но все равно) и жрет как лошадь. Но я промолчала. Потому что нет более бесполезного занятия, чем объяснять что-то голодному мужчине. Вместо этого я присела на краешек кровати и, как идеальная жена, подождала, пока Джеральд доест все. Когда он опустошил все блюдо, я решила прибегнуть к более доходчивому способу объяснения и, показав ему массивный подсвечник, прошипела:

— Вот почему!

Тот сразу понял и тихонько спрятался в угол, обсасывая куриную косточку.

— У меня вся комната утыкана серебряными вилками и ножами, — сообщила я. — Слуги сказали мне, чтобы я ни в коем случае не открывала окон. Здесь творится что-то непонятное. Может, нам повезет, и мы увидим настоящего вампира?

Джеральд почмокал косточкой и выдал:

 — Мне не нравится твой юмор. Что мы будем делать, если и в самом деле увидим вампира? Или если он нас укусит?

Понятно, очередная доверчивая жертва ужастиков.

— Что делать, что делать! — огрызнулась я. — Ходи с грязной шеей, пусть вампир получит заражение крови и сдохнет в мучениях и без первой помощи.

— Не смешно! — с достоинством ответствовал Джеральд. (Англичанин, что с него возьмешь!) — Что, будем действовать по плану или внесем коррективы согласно сложившейся ситуации?

— Тебе бы в Государственной Думе заседать, — умилилась я, — Подойдешь по всем статьям — никакого чувства юмора и превосходное владение штампами.

Джеральд, наивная английская душа, принял это за комплимент. Я продолжила:

 — Действуем по плану. Пока я отвлекаю графиню, сходящую с ума от ревности, и графа, сходящего с ума по совсем другой причине, ты обшариваешь комнаты в поисках компромата и делаешь разные бяки. Только, пожалуйста, не порть мебель и картины, мы ж не вандалы какие. Наш главный девиз: “Не испугать, но удивить!”. Вот и удиви графиню мышкой в тапочке, а графа — кактусом в постели. Или тут кактусы не растут?..

Джеральд согласно закивал и с хрустом разгрыз косточку. Воистину, путь к сердцу мужчины лежит через его желудок, а путь к его мозгу через черепную коробку. Я надеялась, что Джеральд все понял и мне не придется в дальнейшем прибегать к помощи подсвечника. И вообще, вид Джеральда наводил на меня тоску. Никогда мне не стать хорошей женой, если мой будущий муж (интересно, кстати, поглядеть на этого несчастного сумасшедшего) будет целыми днями просить есть. Нет, готовить-то я умею, это у нас семейное, а если подумать и выпендриться, то и наследственно-генетическое, но если мне придется делать это по конвейерно-безостановочному способу, то долго я не продержусь.

Я вздохнула, собрала посуду и, проинструктировав напоследок Джеральда, отправилась к себе. Едва войдя в комнату, я почувствовала, что там что-то не так. Я явственно ощущала чье-то присутствие, впрочем, не надо было быть Следопытом, чтобы это понять. В тишине раздавалось чье-то некультурное сопение. Я поудобнее перехватила блюдо на манер бумеранга и грозно вопросила:

— Кто здесь?

Сопение усилилось, но таинственный посетитель не захотел себя обнаруживать и скромно притаился где-то. Я опять повторила:

— Кто тут?

Нормального языка незнакомец явно не понимал. Я перешла к лирическому стихотворному взыванию:

— Если красная девица, будешь ты моя сестрица! Если молодец ты дивный, выходи скорей, противный!...

Вот тут-то он и появился. На фоне занавески замаячила чья-то длинная фигура в балахоне. Я взвизгнула и швырнула в него блюдом. Попала. Фигура опять отвалилась в темноту, взвыв от боли. Я лишь мельком подумала о том, что в комнате слишком темно, как рядом со мной ярким светом вспыхнули свечи в массивном подсвечнике. Ура, мои сверхспособности работают, хотя в первый момент я слегка прибалдела. Но не растерялась и, вооружившись подсвечником, пошла на как раз начавшего распрямляться ночного гостя. Не успел он подняться с пола, как я, коротко взвизгнув во второй раз для поднятия боевого духа, запустила в него подсвечником. Попала, конечно, хоть и низковато. Куда-то в район резинки для трусов. Незнакомец завизжал и, сбивая огонь руками и прикрывая самое ценное, пулей вылетел из комнаты. Торжествуя победу, я провыла песнь победителя:

С неба звездочка упала

Прямо милому в штаны!

Ничего, что все сгорело,

Лишь бы не было войны!

... Уже затаптывая огоньки на полу, я сообразила, кем был ночной посетитель. Что ж, задачу барона мы выполняем на все сто. Ведь я устроила бег с препятствиями для самого графа Маленберга. А чего это он делал в моей комнате?..

Соображала я хорошо, но медленно. В этом отношении я была не просто тормозом, а стоп-краном. Так вот, проснувшись на следующее утро, я сообразила, зачем приходил граф. В таком случае, я повела себя как верная жена и отважная женщина. Вот интересно-то, что граф будет плести жене по поводу своих ранений! Пока я раздумывала над этим, в дверь постучали. Вошла аденоидная горничная с обновкой. На груди у нее висел здоровенный крест, вроде нательных крестов новых русских.

— Оружие? — спросила я девицу, указывая на крест. Та закивала и, поставив воду для умывания на стол, прогнусавила:

— Я помогу вам одедься для тедкви! Дадо потодапливаться, годпода уде годовы!

Я с трудом перевела ее сообщение. Церковь? Мне надо идти в церковь? Порывшись в памяти, я вспомнила обычай ходить в церковь по воскресеньям. А это про­исходит до завтрака или после? Если после, то я согласна... Оказалось, что в церковь надо идти прямо сейчас. Я расстроилась, и безо всякой охоты слезла с кровати. Барон потрудился купить мне несколько платьев, поэтому горничная, порывшись в дорожном сундуке, вытащила черное платье из тяжелого плотного материала. Я представила, что мне придется вышагивать в этом весь день, и приуныла еще больше. После запаковки меня в тонну материи горничная протянула мне нечто, похожее на кружевной носовой платок нестандартных размеров и к тому же черного цвета. Я с трудом сообразила, что этим надо было покрыть голову. Ну ладно, голову я покрыла, а чем прикажете маскировать грудь неземной красоты? Я поискала какую-нибудь шаль, но не нашла ничего, кроме все тех же носовых платков, а их на грудь Рёд требовалось не менее килограмма. Меня поторапливала горничная, поэтому, плюнув на приличия, я выскочила из комнаты.

Выплыв во двор, я со злорадством отметила разноцветный фингал под глазом у графа и его не совсем уверенную походку. Зато графиня глядела на меня почти дружелюбно, если только я правильно поняла выражение ее лица.

— Доброе утро, баронесса, — пропела графиня, подходя ко мне. — Сегодня такой чудесный день! К сожалению, мой муж не может полностью оценить всю его прелесть. Представляете, вчера ночью он сильно поранился...

— Ах, не будем об этом, Матильда, дорогая, — перебил ее граф и, лучезарно улыбаясь, враскоряку подошел ко мне. Его походка напомнила мне незабываемый способ передвижения моей, теперь уже, к счастью, бывшей, учительницы по физкультуре. По школе ходила легенда, что, когда наша Физкульт-Баба-С-Веслом-И-На-Лыжах каталась на этих самых лыжах, по лыжне мчался лось и на полном ходу проскочил между ее ног... Теперь, я надеюсь, вы представляете себе походку моей бывшей учительницы и сочувствуете мукам бедного графа, у которого между ног проскочил не лось, а подсвечник в тяжелом стиле (не знаю, как эта прелесть называется, но на подсвечнике была куча херувимчиков с ярко выраженной степенью дебилизма на лицах и пучки роз, похожих на кочаны капусты).

— Моя дорогая баронесса, надеюсь, вы хорошо спали ночью? — от размышлений и воспоминаний меня оторвала графиня, радостная, будто ей кто в карман высморкался. Похоже, граф не оставил своих поползновений. Да, точно, опять выложил глаза на мою грудь. Я умильно улыбнулась графу. Уси-пуси, так мы еще и мазохисты?! Ну подсвечников-то на его век хватит...

В церковь мы поехали в карете. Аристократы, куда ж деться. Надо соблюдать субординацию... До церкви мы добрались без происшествий, да и сама служба не произвела на меня впечатления. Вначале, правда, было весело. Старый-престарый дедуля, которого, казалось, специально для этой цели вырыли из могилки, где он мирно почивал лет тридцать, развлекал себя и остальных игрой на не менее дряхлом клавесине, хотя нет, по-моему, это называется орган. Со стороны это было похоже на изнасилование музейного экспоната музейным же экспонатом. Затем к хрипу бедного инструмента нескладно подключились дети, изображавшие хор. Я поразилась тому, под каким углом они выгибали шеи и растопыривали глаза (другим словом просто не выразить это страшное зрелище), чтобы одновременно глядеть в ноты и на меня. Затем веселье кончилось. Оказывается, нам предстояло еще выслушать проповедь. Молодой священник, краснея и местами переходя на блеянье, принялся икать что-то о необходимости милосердия и незлобивости. Говорить ему было очень трудно, так как для того, чтобы заглянуть в листы с проповедью, лежащие перед ним, ему приходилось убирать глаза с моей груди. Я же откровенно развлекалась и строила ему глазки, как заправская ведьма. Где-то я читала, что для ведьмы нет большего кайфа, чем соблазнить священника. Но и это занятие мне вскоре наскучило, и я принялась осторожно разглядывать толпу. Я обратила внимание на то, что много женщин было в глубоком трауре, как будто по деревне пронеслась эпидемия.

Наконец все закончилось, и мы пошли к выходу. Я выходила последней и слегка замешкалась у входа, запутавшись в юбке. Тут же ко мне подскочила баба в трауре и, цапнув за локоть, зашептала жарко:

— Уезжайте отсюда, госпожа. Вы такая же, как наши бедняжки. Уезжайте, это плохие люди, — и отскочила обратно в толпу.

Графиня обернулась и окликнула меня. Я с неохотой пошла к выходу, досадуя на то, что не успела задержать тетку. “Наши бедняжки?” Что бы это могло значить? Плохие люди? Ну это, ясное дело, граф и графиня. Этим-то грамот за примерное поведение в школе не выдавали. Мне, впрочем, тоже, так что силы равны.

Уже подходя к карете, я заметила вдалеке развалины какого-то дома и поинтересовалась у графа:

 — А что это за живописные руины там виднеются? — Живописными эти обгорелые кирпичи назвать было сложно, но я изо всех сил старалась поддержать беседу, так как к графине опять вернулось плохое расположение духа.

— О, это развалины дома одного из арендаторов, — мило улыбнувшись, ответил мне граф. — Дом сгорел очень давно, еще во времена моего деда. Сколько себя помню, эти развалины всегда были там. Однако вы правы, милая баронесса, выглядят они очень живописно и поэтично. Если хотите, мы можем прогуляться и полюбоваться ими с более близкого расстояния.

Графиня напряглась и начала жевать тонкую перчатку. Я удивленно уставилась на графа. Воистину, если существовал на свете клуб мазохистов и любителей неприятностей, граф стал бы его председателем или почетным членом. Графиня Маленберг готова была удавить своего мужа его же собственными кишками. Граф же, словно ничего не замечая, молодящимся козлом летал вокруг меня...

Графа громко окликнул какой-то слуга, прибежавший со стороны поместья. На лице парня были написаны дикий ужас и смятение. По-моему, вчера слуги, которых мне удалось повидать, выглядели поспокойнее. Я перепугалась, не переусердствовал ли Джеральд в нашем плане удивления графьев и не сделал ли из дома со всеми средневековыми удобствами колхозный сарай.

Парень подбежал, поклонился и выпалил:

 — Вам надо поторопиться домой, господа. Приехала мать ее сиятельства графини, достопочтенная вдовствующая маркграфиня, — и он невнятно бормотнул фамилию. Мне послышалось нечто вроде “Бульдог”. Уточнять мне не захотелось.

Личико графа мгновенно погрустнело. Такое лицо можно наблюдать у ребенка, когда ему обещали дать конфетку, а вместо этого отправили есть манную кашу с комками. Графиня, напротив, оживилась, предвкушая страшную месть.

Маркграфиня Бульдог и вправду не была образцовой тещей. Этакая злобствующая кочерга в кружевах с проницательным взглядом и кодексом поведения зятьев собственного составления. Меня она удостоила холодным взглядом и приподнятой бровью. Я расценила это как теплое и дружелюбное приветствие с ее стороны, так как на зятя она вообще не глянула, да и дочь еле поцеловала.

В столовой во время завтрака в основном стояло гробовое молчание. Маркграфиня привезла с собой двух младших дочерей, девиц на выданье, очень полнокровных и оживленных молодых кобылок, но даже они хранили спокойствие под взглядом мамаши. Граф вообще сник и старался сделать вид, что его здесь нет. Графиня, садистски наслаждаясь происходящим, ябедничала маме на ушко. Наконец, маркграфиня прервала молчание и спросила меня голосом, не предвещающим ничего хорошего (таким голосом обычно учителя говорят “К доске пойдет...”):

— Кто ваш отец, баронесса Валленхельм?

Я вздрогнула. Родословную и гинекологическое древо я не заучивала, но нашла, как вывернуться:

 — Маркиз Карлмарксштадт! — Что, съела, бабуся? Спорю, в ваше время политподготовки еще не было! Маркграфиня нахмурилась:

— Не слышала о таком. Он не норвежец, случаем?

— Нет, что вы, — бодро ответила я. — Чистокровный ариец, то есть немец.

— Ах, немец, — кисло протянула теща графа и потеряла ко мне всякий интерес, переключившись на грехи зятя.

Под предлогом беспокойства о состоянии бедного мужа я смылась из столовой, к тому времени уже напоминавшей камеру пыток. Поднимаясь по лестнице, я размышляла о новом счастье, подвалившем нам с Джеральдом в лице графской тещи. Спорю на самое дорогое, через день тут будет твориться такое, что и не снилось “дедам” в нашей армии. Маркграфиня точно сделает из дома одну большую гауптвахту, и не удивлюсь, если меня приговорят к расстрелу.

Джеральд выглядел неприлично здоровым и лоснящимся от избытка сил и еды, переполнявшей его желудок. Когда я вошла, он приветственно помахал мне громадной бараньей ногой:

— Доброе утречко!

— Хотелось, чтобы это было так, — привычно огрызнулась я. — Мы здорово влипли.

— Мне больше не дадут еды? — огорчился Дже­ральд. Кто про что, а этот троглодит про сосиски...

— Да при чем тут твоя еда, — отмахнулась я, присаживаясь на кровать. — Кстати, а кто тебя так щедро ею снабдил? Что, в доме завелся добренький барабашка?

Джеральд смачно вгрызся в остатки баранины и, чавкая так, что стены тряслись, сообщил:

— Вовсе нет. Еду мне принес Ларсен.

— Кто?

— Ну Ларсен. Тот бандюга, который у нас под кучера замаскирован, — пояснил Джеральд, переходя к паштету. — Он спер все это на кухне. А почему ты сказала, что мы влипли, если у нас еду никто не собирается отнимать?

— Потому что к графу приехала теща, и если б ты ее видел, то понял бы, что живыми нам отсюда не выбраться. В крайнем случае, по частям или скелетами.

Джеральд подавился паштетом и уставился на меня испуганными глазами:

— Ка... какая теща?

— Самая настоящая теща, самая тещинская теща, — мрачно ответила я, переходя к метафорам и словотворчеству. — И эта грозная женщина решительно настроена на полном и бесповоротном завоевании дома. Я думаю, крепость будет захвачена к вечеру, когда бабуля Бульдог выведет из строя графа.

Джеральд грустно икнул и оставил паштет в покое:

— Что же нам делать?

— Выход один — нейтрализовать тещу. А пока мы не придумаем, как это сделать, шпионско-подрывная деятельность на время прекращается, понятно? Кстати, ты успел хоть что-нибудь сделать, пока я таскалась с графьями в церковь?

— Конечно, — оживился Джеральд. — Я пересыпал перцем подштанники графа, натер чесноком постельное белье в спальнях и положил в любимую фарфоровую вазу графини дохлую мышь.

— Какая гадость! — обрадовалась я. — Вижу, все будет чики-пики. Ну ладно, барон, лежи, стони, а я пошла на разведку, пока сама мамаша Бульдог не объявила на нас охоту. Как бы нам и ее чем-нибудь удивить?..

В гостиной боевые действия уже начались. Бабуля Бульдог активно приставала к графу с вопросами о супружеской верности. По лицу графа было видно, что он лучше предпочел бы, чтоб она его утюгом через марлю прогладила. Графиня торжествовала и пожирала сладости. Я скромно присела в уголке и сделала вид, что углубилась в чтение. Мое появление спасло графа от сердечного приступа, так как бабуля переключилась на меня.

— Как себя чувствует ваш муж, баронесса? — поинтересовалась злобствующая, то есть вдовствующая, маркграфиня.

— К сожалению, он еще очень плох, — грустно ответила я, стараясь выглядеть как памятник Вечной Скорби. — Но за ним очень хорошо ухаживают. И я безмерно благодарна доброте графа и графини за то, что они согласились приютить нас.

Две младшие дочки бабули Бульдог, я назвала их Бульдожки, вдруг пристали ко мне с вопросами о том, что сейчас носят в столице. В Москве, по-моему, вошли в моду сапоги-кирзачи кислотной расцветки. Я уже собиралась им это сообщить, как сообразила, что они имеют в виду средневековый Стокгольм. Я напустила на себя туманный и загадочный вид, окинула их одежки взглядом прогрессивной столичной модницы и процедила сквозь зубы, что они выглядят неплохо для провинции. Бульдожки обрадовались и нейтрализовались играть в карты. Бабуля Бульдог тут же захотела тоже поиграть, и по охватившему ее волнению я поняла, что карты она любит больше, чем садистские упражнения. Тут-то меня и осенило, как можно оторвать бабулю на продолжительное время от реальности. Видя, что они собираются играть в какую-то местную игру, я невинно сообщила:

 — Представляете, сейчас в Стокгольме в моду входит одна карточная игра... — я сделала паузу, и увидела, что бабуля навострила уши, — одна игра из варварской России.

— Откуда? — не поверила ушам бабуля Бульдог. — Из этой страны медведей? Какой кошмар! — заинтересованно произнесла она. Я поняла, что мамаша клюнула на удочку, и продолжила:

 — Да, представьте себе! Она очень проста, однако весьма заразительна. Говорят, очень популярна при дворце...

Рядом со мной возник Ула, на его бледном лице был прямо-таки масляными красками выписан ужас:

 — Что ты несешь?! — взвыл он. — Только-только закончилась Ливонская война. Отношения с Россией напряженные...

Ха! Подумаешь, война! Карты-то тут при чем?! И я храбро продолжала вешать лапшу на уши благородному обществу:

— Игру переняли во время последней войны. Это явилось символом перемирия и добрососедских отношений! — сзади меня раздалось шуршание материи и стон. Я скосила глаза. Ула опять лежал в обмороке от такой чуши. Я и сама почувствовала, что загнула что-то лишнее, но граф, воспользовавшись передышкой, предпочел улизнуть, а Бульдожки и их мама, похоже, ничего не соображали в политике.

— Ну так что же? — нетерпеливо спросила мамаша Бульдог. — Как называется эта кошмарная игра?

— О! — хихикнула я. — Боюсь, она называется не совсем пристойно!

— О-о! — восторженно взвыли Бульдожки.

— Какой ужас! — умирая от любопытства, завопила бабуля Бульдог. — Как же она называется?

— “Дурак”, ваша светлость! — вымолвила я.

— Отвратительно! — радостно выдохнула графская теща. Бульдожки в полном восторге дрыгали ногами. — Но как же, дорогая баронесса, в нее играют?

В общем, тянуть мы не стали, и я в пять минут научила графиню, бабулю Бульдог и Бульдожек играть в переводного дурака. В первом коне дурой осталась графиня. Бульдожки залились радостно-глупым смехом, а их мамаша выдала:

— Так эта игра еще и правдива!

Графиня разъярилась и во втором коне оставила маму с полными руками карт. Бульдожки неистовствовали и задыхались от хохота. Бабуля Бульдог пришла в воинствующее состояние и кинулась в третий кон. Вот тут-то нас и прервали. Сзади меня тактично захрипела аденоидная горничная:

 — Пдошу пдощения, бадодесса, но, по-боему, башему мужу тдало хуже. Он как-то стданно дедгаедся и подбигивает...

Вот урод! Ведь клятвенно обещал мне не клянчить еду у горничных! Ну я ему сейчас закатаю пяткой в лоб, чтоб отбить аппетит! Я извинилась перед милыми дамами и вышла из комнаты под вопли бабули Бульдог, которая требовала произвести замену и звала зятя.

Войдя в комнату Джеральда, я увидела своего мнимого муженька в состоянии, близком к параноидальной нирване. Он слегка подергивался всем телом и попеременно моргал глазами.

— Якоб! — грозно позвала я мужа. Ноль внимания, правда подергивание стало слабее. Я наклонилась над Джеральдом и обнюхала его. Нет, напиться он вроде не успел. Тогда на всякий случай я попыталась найти у него пульс, а поскольку мои знания в оказании первой помощи ограничивались девизом “Не убий!”, то сделать это было крайне трудно. Еще мне мешала истерично всхлипывающая горничная. Наконец, пульс обнаружился. Надо же, это ниже локтя... надо будет запомнить.

— Можед, пдосить господ подлать за доктодом? — прогундела аденоидная.

— Да нет, — выдавила я, заслоняя Джеральда. Обнаруженный пульс был очень слабым, но я решила не рисковать. — Мой муж просто потерял сознание от боли, но теперь ему будет лучше...

Тут в комнату незаметно просочился Ларсен, который, похоже, успел скорешиться с Джеральдом. Отослав под каким-то предлогом ревущую девицу, он подошел ко мне, и, отпихнув меня от кровати, склонился над моргающим Джеральдом. Несколько минут он внимательно осматривал бесчувственную тушку, затем повернулся ко мне:

— Ему что-то вкололи, вот, посмотри сюда.

Я послушно нагнулась над кроватью. В самом деле, у Джеральда на шее виднелось небольшое синее пятнышко с явным следом от иголки. Нет, шприцы, кажется еще не изобрели... Хотя если наркоманы уже есть, то и шприцы найдутся.

— Как они могли это сделать? — тупо спросила я Ларсена.

— Очень просто, обмазали ядом обычную швейную иголку.

— Ядом?! —  взвизгнула я. — Откуда... откуда ты знаешь, что это яд?

— Одно время я работал в доме, где разбирались в таких вещах, — коротко ответил Ларсен, — и могу с уверенностью сказать, что если не предпринять никаких мер, то к вечеру он умрет.

Я рухнула на кровать рядом с помирающим Дже­ральдом. Я не имела никакого представления о ядах и противоядиях и поэтому растерялась. Что делают в таких случаях? Где-то в моей многострадальной голове заворошилось смутное воспоминание о том, что рану надо надрезать и высосать яд. Ну уж нет, я могу не рассчитать сил и высосать из Джеральда всю кровь вместе с ядом. Что же делать? Я растерянно уставилась на бандитскую рожу Ларсена. Тот сказал:

 — Я знаю выход. По крайней мере, мы можем попытаться спасти его, но надо действовать быстро. Нам придется незаметно увезти парня отсюда. Мы отвезем его к тем людям, у которых я когда-то работал. Они знают все о ядах, и если уж они не смогут спасти его, тогда никто не сможет.

Я вцепилась в Ларсена мертвой хваткой:

 — Делай все, что считаешь нужным. Я поеду с тобой, но... как мы сможем незаметно вытащить его отсюда?

— Это легко, — ответил Ларсен, что-то прикидывая в уме, — гораздо труднее будет сделать так, чтобы его никто не хватился. Я думаю, надо будет привлечь к делу несколько слуг.

— Слуг? — спросила я. — Ты уверен в том, что это надежно? Они не предадут нас?

Ларсен отрицательно мотнул головой:

— Если б ты знала, что здесь происходит, ты бы не задавала таких вопросов. Я знаю несколько надежных ребят, которые скорей умрут, чем проболтаются о чем-то графу или графине, и, поверь, у них есть на то причины.

— Да что здесь происходит? — завопила я. — Почему я ничего не знаю? Расскажи, в чем дело!

— Позже, — отрезал Ларсен, — сейчас нет времени. Иди и скажи хозяевам, что тебе надо ненадолго уехать, а я позабочусь об остальном.

Я послушно встала и пошла к выходу, внутренне радуясь, что хоть кто-то взял на себя все трудности. Приятно перевалить все на плечи знающего человека. Теперь Ларсен казался мне более симпатичным, и я очень надеялась на то, что он поможет спасти этого несчастного неудачника Джеральда. Вот уж кому хронически не везло. Сперва бедный парень вляпался во всю эту историю с переселением душ, затем потерял Помощника, потом встретился со мной и я два раза спустила его с лестницы, и, наконец, его напичкали ядом так, что он скоро коньки отбросит. По сравнению с ним мне просто крупно везет.

В гостиной продолжалась карточная битва. Бабуля Бульдог вошла в раж и победоносно хихикала всякий раз, когда оставляла в дураках зятя. Бульдожки уже изнемогали от беспричинного веселья, и даже графиня сменила злое выражение лица на более заинтересованное. Поэтому, когда я сказала, что мне необходимо отлучиться на пару часов, чтобы навестить раненого слугу, которого мы оставили на хуторе неподалеку, на меня никто и внимания не обратил. Графиня, правда, спросила:

— А что там с вашим мужем? Я слышала, ему стало хуже.

— О, все в порядке, — бодренько ответила я, — он всего лишь потерял сознание на пару минут, но теперь ему лучше.

Графиня рассеянно кивнула и опять углубилась в игру. Я повернулась, чтобы уйти, и тут заметила небрежно брошенное на кресло вышивание графини. Оно не было закончено, однако я отметила, что иголка в нем отсутствует. Графиня всегда с маниакальным постоянством втыкала иголку в ткань, но сейчас там торчал только кончик нитки. Я заинтересовалась и, сделав вид, что выронила платок, нагнулась и осмотрела пол. Иголка спокойно валялась рядом, но я заметила, что кончик ее был чем-то вымазан. Я изобразила на личике полную беспечность и небрежно подняла с пола платок, а вместе с ним и иголку. Кажется, никто ничего не заметил, и я поспешно вышла из гостиной.

В спальне Джеральда Ларсен развернул бурную деятельность. Джеральда там уже не было. Также я заметила отсутствие большого ковра, лежавшего на полу. Зато теперь в спальне, кроме Ларсена, находились тощий деревенский парень, сложением и внешностью чем-то напоминавший Джеральда, и женщина средних лет в темном платье и чепце. Ларсен с самой серьезной миной проводил инструктаж парня:

 — Главное, никуда не выходи и запри дверь. Если мы не вернемся до вечера, постарайся не засыпать. Из слуг тебя никто не побеспокоит, фру Йонасдоттер проследит за этим.

Женщина важно кивнула и добавила:

 — Я не могу поручиться за господских слуг. Их всего несколько человек, но, думаю, они так же опасны, как и господа. Надо остерегаться жены управляющего, она приехала сюда вместе с графиней. Но мы сделаем все возможное. Надо, наконец, остановить это чудовище.

Я хотела спросить, о каком чудовище говорила фру Йонасдоттер, но Ларсен не дал мне и слова вставить.

— Монс, — он кивком головы указал на парня, — будет лежать в постели и изображать господина барона. Заодно мы сможем узнать, кто пытался его отравить. Наверняка этот человек придет снова.

— Скорее всего, это граф, — сказала я. — Графиня и все остальные были со мной в гостиной.

— Вы забываете о господских слугах, — напомнила мне фру Йонасдоттер, — они могли выполнить поручение хозяев, особенно эта ведьма, жена управляющего.

— Я нашла иголку, — вспомнила я и продемонстрировала платок. — Наверное, ее не успели спрятать и просто кинули рядом с вышиванием графини.

— Хорошо, госпожа, — кивнул Ларсен. Я заметила, что при слугах он обращается ко мне на вы. — Идите, соберитесь в дорогу. Карета уже ждет вас.

Собиралась я недолго. Только накинула плащ на плечи и ненадежнее завернула иголку в платок. Интересно, куда Ларсен собрался везти бедного Джеральда? Небось, к каким-нибудь местным коновалам. Что там Ларсен говорил о них? “Если они не смогут его спасти, то никто не сможет”. Да уж, учитывая то, что времени у нас оставалось в обрез, кроме этих айболитов, никто не успеет попрактиковаться в спасении несчастного английского студента. Но попробовать стоило.

Погода на улице была самая что ни на есть мерзкая. Дул сильный, пронизывающий ветер, и, судя по громадным тучам на небе, вот-вот должен был начаться дождь. Ну неужели Джеральда не могли отравить в хорошую солнечную погоду? Я покосилась на Ларсена. Тот с самым невозмутимым видом сидел на козлах и зевал, почесывая кнутом за ухом. Я вздохнула и залезла в карету. Напротив меня на сиденье был уложен свернутый рулончиком ковер из спальни Джеральда. Оттуда торчала сине-зеленая несчастная рожица студента. Я чуть не прослезилась от жалости.

Рядом со мной возник мрачный Ула. По его невеселому личику я поняла, что он получил хорошую вздрючку от начальства за то, что не уберег вверенный ему объект.

— Много они понимают, — неизвестно кому пожаловался мой Помощник. — Как же, уследишь за вами обоими. Один жрет постоянно, так что я слюной захлебываюсь, а вторая вообще разговаривает только с помощью тяжелых предметов.

— Это ты про меня, что ли, рыженький? — невинно спросила я. — Что, начальство премии лишило за безалаберность?

— Пистонов вставило, — ругнулся Ула. — Мол, вместо того, чтобы улучшать твои знания в русско-шведской истории, надо было караулить этого обжору. Откуда ж я знал, что кто-то захочет наширять его ядом., — Видимо, его заметили, когда он лазил по комнатам, — я придержала подолом сползавшую тушку Джеральда. — Не удивлюсь, если этот лох не имеет ни малейшего представления о конспирации. Кстати, что там слышно про его исчезнувшего Помощника?

Красивое личико Улы перекосилось еще больше. От волнения он даже перешел на нормальный человеческий язык:

— Этот слабонервный придурок всплыл в одном из измерений в невменяемом состоянии. На все расспросы он отвечает идиотским хихиканьем или трехэтажным матом. Попытки перевоспитать его ни к чему ни привели.

— А по морде били? — деловито осведомилась я. — Иногда помогает.

Ула даже немножко обиделся:

— Что мы, звери, что ли? У нас свои, истинно христианские, методы.

Я решила не уточнять, что это за методы. Помнится, члены святой инквизиции тоже пользовались истинно христианскими методами...

Карету так тряхануло на ухабе, что я чуть не слетела с сиденья. Голова Джеральда ритмично застучала о дверцу кареты. Вот блин, если парень останется дебилом, придется искать ему невесту. Я осторожно засунула черепушку студента обратно в ковер и тут заметила, что Ула опять исчез. Я заскучала и высунулась в окно. Ничего интересного, одни ветки и деревья — мы уже с час как покинули поместье, а пейзаж за окном так и не менялся. У меня вообще создавалось впечатление, что мы плутаем по бесконечному лесу. Внезапно карета остановилась и в окне возникла сюрреалистически красивая рожа Ларсена.

— Вылезай! — порадовал меня он.

— Мы же только недавно выехали, — возмутилась я, — и потом, где эти твои доктора? Кругом темный лес.

Ларсен невозмутимо вытащил стонущего Джеральда и перекинул его себе через плечи на манер коромысла. Только после этого он удосужился мне ответить:

 — Дальше карета не проедет. Придется идти пеш­ком. Это недалеко, — и потопал вперед с бедным студентом на плечах. Я сперва растерялась и застыла с открытым ртом у кареты, но, видя, что Ларсен и не собирается сбавлять темп, ломанулась за ним. Сделать это в средневековых юбках было ой как непросто. Кружева нижних юбок так и норовили поближе познакомиться со всеми кустами и ветками, а плащу так приглянулся можжевельник, что он вцепился в него всеми нитками... В общем, когда я, запыхавшаяся и вздрюченная до невозможности, наконец догнала Ларсена, об меня можно было спички зажигать, такая я была злая. Ларсен же невозмутимо топал вперед, лишь изредка вскидывая на плечах сползающее тельце Джеральда. Я почти с ненавистью глянула на перекошенное страдающее лицо студента и отвернулась. Только лишних жертв нам сейчас не хватало. Я решила подумать о чем-нибудь другом и вспомнила, что хотела расспросить Ларсена о том, что он узнал от слуг:

 — Ларсен! — окликнула я кучера. Усилившееся пыхтение означало, что он внимательно слушает. — Что же все-таки творится в поместье? Почему все слуги так перепутаны?

— Они уверены, что в округе появился оборотень, — преспокойно ответил Ларсен. Я так и подпрыгнула:

— Оборотень? Ой, Ларсен, миленький, че, правда? Настоящий?

— Не знаю, — все также спокойно ответил кучер, — его никто не видел, но в округе за последние несколько недель пропало десять молодых девушек. Одна из них, жена кузнеца, была на сносях, а оборотни особенно охотятся за беременными.

Я отодрала юбку от какого-то настырного кустарника и спросила:

— А почему люди так уверены, что это оборотень, если его никто не видел? Может, за девушек кто-то просто хочет бабла срубить по-быстрому.

— Чо?

— Ну выкуп за них потребовать, — объяснила я.

— Чаво? — Ларсен явно не понимал. Наверное, Джеральд, полумертвым грузом висящий на его плечах, затруднял его мыслительный процесс.

— Ой, ну как тебе объяснить, — задумалась я. — Ну вот смотри, кто-то их похитил, а потом потребует денег за их возвращение.

Ларсен минут пять переваривал мое сообщение, затем остановился, чтобы перевести дух, и безо всяких церемоний свалил Джеральда на землю. Я его понимала. За последнее время Джеральд так отожрался, что размерами напоминал уже не студента, а примерно министра продовольствия и сельского хозяйства, у которого закрома Родины находятся за щеками.

— Все эти девушки были из бедных семей, — прогудел, отдуваясь Ларсен. — У их родни и гроша лишнего не наберется, чтобы заплатить. Стал бы этот похититель ради гроша так стараться.

— Ну не скажи, — пробормотала я. — Десять девушек — десять грошей, а это уже денежка.

Ларсен явно не был знаком с философией Раскольникова, поэтому отрицательно замотал головой:

 — Жители уверены, что это оборотень. Мужчины несколько раз обходили округу с ружьями, заряженными серебряными пулями, и один из них клянется, что видел страшного человека на четвереньках неподалеку от церкви.

Ишь ты, лишнего гроша у них в доме не найдется, а ружья серебром заряжают. Или у них прямые поставки из графского дома?

— А что же тот мужик не выстрелил в него? — спросила я, с сочувствием наблюдая, как Ларсен снова взваливает ковер с Джеральдом на плечи. — А то, знаешь, мерещиться может всякое, смотря что пить.

— Он и выстрелил, но не попал. А тот человек или животное, уж не знаю, как называть, взял да и ушел под землю. Провалился и сгинул, — мрачно-торжественно заключил Ларсен. — Оборотень и есть.

Да тут прямо клуб любителей страшных историй на ночь “Для тех, кто не закусывает”. У меня была куча объяснений причин, по которым эти девушки могли исчезнуть. От банального загула до скрытой формы протеста против мужского произвола. Видала я, кстати, этого кузнеца. Оборотень и то по сравнению с ним Леонардо Ди Каприо. От такого красавца не то что сбежать, харакири хочется сделать, причем без предварительной тренировки.

— Все равно я не понимаю, при чем здесь Маленберги. Ведь именно графа считают оборотнем, не так ли?

— Как только пропали первые три девушки, деревенские жители перевешали всех подозрительных типов в округе. Но поскольку девушки не перестали пропадать, люди стали подозревать графа, — пояснил Лар­сен. — Он вообще издавна пользуется дурной славой.

Классный образ мышления! Наверное, у местных где-нибудь есть старая-престарая заповедь, оставленная еще первыми поселенцами: “Если чё не так, граф — крайний”. Хотя их подозрения, возможно, не так и беспочвенны. Всадил же кто-то Джеральду в шею отравленную иглу...

— И давно начали пропадать эти девушки?

— Да где-то месяца два-три назад, — не совсем уверенно ответил Ларсен, — я не уточнял. Но вот уже три недели никаких похищений в округе не было, хотя это-то можно объяснить...

Тут нашу беседу прервал Джеральд. Он громко застонал и засучил ногами.

— Эй, эй, — забеспокоилась я. — По-моему, он кончается.

Ларсен перекинул кулек себе на руки и вгляделся в синюшное лицо несчастного студента:

 — Подыхает, — коротко резюмировал он. — Ну ничего, уже скоро будем на месте. Недалеко осталось, — и кучер, перехватив поудобнее полутрупик Джеральда, ринулся вперед, через бурелом, ломая ветки и оставляя за собой широкую просеку. Разумеется, ни о каком продолжении разговора не могло быть и речи, поэтому я не узнала самого важного...

Я оставила всю кружевную оторочку нижней юбки на кустах и вдобавок запыхалась так, что думала умру прямо на дороге в самой неэстетичной позе личиком в прошлогодней листве. Но вот Ларсен сбавил темп, и мы вылетели на миленькую полянку прямо в самой чаще леса. Тут стоял небольшой домик, и на крыльце его сидел некто, окутанный клубами дыма.

Мы подошли поближе. Ларсен вдруг оробел и плелся совсем маленьким шажками. Наконец мы приблизились, и я разглядела, что на крыльце сидит бабулька бандитского вида и дымит трубкой как паровоз. Она хитро прищурилась, увидев нас, и, пыхнув трубкой еще раз, ткнула Ларсена в живот:

— Что, опять за старое взялся? Небось на какого-нибудь бандита работаешь.

— Нет, бабушка, — покраснел Ларсен и в один момент превратился из престарелого работника с большой дороги в провинившегося школьника. — У нас тут это... Человеку помочь надо. Отравили его.

— А что мне за это будет? — деловито спросила бабка, сморкаясь в полосатый носок.

У нас с Ларсеном отвисли челюсти. А бабка тем временем продолжила:

 — Пусть вон красотка твоя дров мне нарубит, а то мы с дедом второй день печку не топили...

От такой наглости я сначала оторопела, а потом, разъярившись, завопила:

— Ах, тебе дров надо, кочерга ты лысая! А в сопатку тебе топором ни разу не попадали...

Закончить фразу мне не удалось. Бабка так и не узнала, что точно я собиралась с ней сделать, потому что вдруг раздался страшный грохот. Рядом с бабкиной избушкой мощно рухнули две вековые ели, а топор, свистя и вертясь, наподобие бумеранга, пролетел в сантиметре от бабкиного длинного носа и воткнулся в дверной косяк... Когда бабуся выползла из-под крыльца, она была уже на все согласная. Мои сверхъестественные способности опять подействовали, но я никак не могла к этому привыкнуть. Что уж тут говорить о Ларсене, который высыпал Джеральда из ковра, и сам обморочно упал рядом, закрывая голову руками.

— Прости, товарка, не признала, — бабка сноровисто отвинтила крышку у небольшой фляжки и вбулькала в себя все ее содержимое. После этого она повеселела и спросила меня: — В Бресарпс была в этом году? Ух и шабаш был в этот раз! Я так плясала! Правда, Чертовку Марту заловили инквизиторы, но ее дух был с нами! А как она горела...

— Короче, бабка, — перебила я ностальгирующую старушку, — ты будешь оживлять моего мужа, или мне тебе дрова еще и порубить? (Топор в дверном косяке угрожающе зашевелился).

— Не, не, — бабка шустро растолкала Ларсена, и они вместе принялись затаскивать Джеральда в избушку. Втащив его на порог, бабка зычно гаркнула, обращаясь к кому-то в доме: — Эй ты, хрен с горы, поруби дрова! Нам тут с неба упало...

Из дома проворно выскочил трухлявый дед и, ничему не удивляясь, принялся бодро выковыривать топор из дверного косяка. Бабка кивнула мне:

— Заходи, подруга, не стой! Оживим мы твоего благоверного. Но... оно тебе надо?

— Оно мне надо, — сурово ответила я и, пригнувшись, вошла в избушку.

Внутри все было как полагается. Пучки трав повсюду вперемежку с сушеными лягушками, куча пузырьков и фляжек, черная кошка на подоконнике и метла в углу (явно обкатанная, то есть облётанная). В общем, дизайн был строго выдержан в одном стиле.

Я скромно присела на лавку у окна, стараясь не мешать процессу. Джеральда уже разложили на столе, и бабка внимательно ощупывала моего задохлика. Тот стонал и, похоже, всерьез собрался умирать.

— Чем травили, знаешь? — осведомилась бабка.

Я протянула ей иголку, завернутую в платочек. Бабуля обнюхала ее и оживилась:

— О! Настойка из ааронова посоха! Давненько мне не встречался этот яд. Ну что ж, сейчас приготовим противоядие... Только вот мне нужны медвежьи уши.

— Издеваешься, бабка, — протянула я, — Как это я у живого медведя уши резать буду?

Бабка как-то странно на меня уставилась и, поковырявшись в носу, спросила:

— А ты что, товарка, в травах не разбираешься?

— Не моя специализация, — гордо отрезала я. — А вот топоры кидать по движущимся мишеням у меня хорошо получается...

Доморощенная ведьма поняла намек и занялась своими травками. Мне, конечно, не хотелось быть такой бестактной, но иначе бабушку было просто не расшевелить. Джеральд уже с полчаса томным хрипом деликатно намекал на свою предстоящую кончину, а бабуля даже и не начинала его лечить. Однако времени у нас было маловато. Я плохо знала нравы того времени, но подозревала, что если заявлюсь в усадьбу на ночь глядя в компании одного лишь кучера и мужа в ковре, то опущу доброе имя баронессы Валленхельм ниже плинтуса. Так что нам надо было торопиться.

Слава богу, бабушка наконец подорвалась готовить пойло для Джеральда. На печи забулькали отвратно пахнущие отвары в горшочках, а сама лекарка начала резво растирать в ступке какое-то растение. Попутно она пытала Ларсена расспросами о его нынешней беспутной жизни.

— Не сделала я из тебя человека! — сокрушалась бабуля, тыкая пестиком в ступку. — Опять ведь работаешь на какого-нибудь душегуба? Не отвечай, по глазам вижу. Даже знаю, кто это. Бароном себя называет. Ну барон из него, как из Припадочной Греты ворожея. Богат он, конечно, сказочно, а вот откуда у него титул появился... Хотя, коли денежки есть, все купить можно.

Ларсен сокрушенно кивнул и поклялся бабке, что непременно завяжет после этого дела. Мол, у него перед бароном какие-то обязательства. Я же, начиная с этой минуты, сидела тихо-тихо, как правительство перед дефолтом, внимательно прислушиваясь к словам бабуси. Загадочная личность барона меня занимала давно. Вернее, даже не личность, а его причастность ко всему делу с Маленбергами и их оборотнем. Уж не ради ли этого мутировавшего псевдозверя мы с Джеральдом строим из себя невесть кого и вынюхиваем страшную военную тайну аристократической семьи? Словно подтверждая мои размышления, бабка загадочно произнесла:

 — Уж он-то все купит, только бы Маленбергов со свету сжить... Чего ради дитяти любимого не сделаешь, — и таинственно замолчала прямо как какая-нибудь престарелая героиня мексиканских сериалов, которая начинает рассказывать семейную тайну в начале первой серии, а потом вспоминает, что это секрет, и замолкает на весь сериал. Одна моя школьная знакомая очень любила смотреть вот такие сериалы, и сколько помню, ее всегда посещало дикое желание прибить вот такую конспираторшу чем-нибудь тяже­лым. Примерно такое же ощущение посетило и меня. Я беспокойно заерзала на лавке и огляделась в поисках подходящего горшка или посудины, когда поняла, что продолжать свои загадочные вышешывания бабушка не намерена. Более того, она заявила, что ей нужны полная тишина и соответствующая атмосфера для проведения каких-то там колдовских обрядов по исцелению Джеральда, и попросила нас покинуть помещение.

На воздухе Ларсен с трухлявым дедом тут же скооперировались и принялись делить булькающее содержимое чьей-то фляжки. Я стала лишней и тактично отошла за угол дома. Присев там на поваленную ель, я изобразила на личике меланхолию и томление. Делать-то все равно было нечего. Мимоходом я вспомнила, что Джеральд должен был помочь мне в этой жизни, чтобы в награду его смогли послать домой. Пока что проку от него было как от козла молока, но я начинала понимать политику начальства Улы. Теперь я уже готова была умолять, чтобы Джеральда отправили куда-нибудь подальше, только бы он больше не путался у меня под ногами. Пусть летит в Англию, на Марс, в совхоз Ильича, только подальше от меня. Иначе, если, конечно, Джеральда за все время не сумеют добить враги, я порешу его сама. И вообще, мне все меньше нравилось все происходящее. В жизни Ангелики все было проще: я нашла замок, пару призраков, сумасшедшего убийцу и меня отправили сюда. А тут ни более-менее приличного замка, ни хоть какой-нибудь ясности в происходящем. Ула откровенно саботировал слаженную работу небесного департамента.

Стоило мне подумать о рыженьком лентяе, непонятно каким образом ставшем моим Помощником, как Ула возник рядом со мной, искрясь как неисправная розетка и распространяя вокруг себя стойкий запах алкоголя.

Я принюхалась. Все-таки Ула бесплотный дух... Нет, точно запах исходил от него. Прибавьте к этому красный нос, косящие глазки и беспричинное пьяное хихиканье, искажавшее его строго официальную физию. Я была поражена. Шокирована. Челюсть долго стучала о мой подол. Наконец, я подобрала ее и смогла достаточно твердо выговорить:

 — Ула! — Клянусь, тон был похуже, чем у жены, выбирающей скалку покрепче в соответствии со временем прихода загулявшего мужа. Так вот я рявкнула: — УЛА, ТЫ НАПИЛСЯ!!!

— Т-к точ-чно! — Ула пьяно хихикнул и испуганно прикрыл ротик ладошками, как бы затыкая внутрь безудержное хрюканье.

Я порадовалась тому, что сижу и опираюсь о стену дома. Нет, вы только подумайте! Что же теперь делать бедной девушке, если даже ее Помощник, будучи абсолютно бесплотным духом, умудряется нализаться, как свинья перед поминками. Я еще раз глянула на Улу. Он уже развалился на воздухе и подмигивал мне, собирая глаза в кучку. Я решила не паниковать, а воспользоваться случаем и прорепетировать роль той самой жены со скалкой.

— Ну и где же умудрился так набраться? — зловещим голосом спросила я.

— Н-ни в коем разе! — Ула попытался помахать пальцем, но шлепнул себя по носу и оставил безнадежные попытки. — Всего-то с к-корешами хлебнули кагора для п-первого причастия. Чу-чуть, че спереть у-успели у сторож-жа...

— Кагора, значит? — переспросила я, старясь сохранять спокойствие.

— У-угу, — кивнул малыш. — Ты, эт-то, не ругайся, пжалста. У нас п-повод был. Ч-чувака п-пристроили в Помощники... — язык у него заплетался все сильнее — наступала вторая фаза опьянения. Не договорив, он всхрапнул и плотной кучей, по консистенции напоминавшей утренний туман, свалился на землю. Я осторожно потрогала пьяную тушку. Теперь Ула приобрел ощутимые очертания. Очень интересно. Так вот как алкоголь влияет на мертвые души (хотя, возможно, слово “мертвые” здесь не совсем подходило). Надо будет запомнить. Я грозно сдвинула брови и глянула на храпящего Улу. Попинала его носком башмака. Никакой реакции. Я осторожно высунула голову из-за угла дома. Так и есть, Ларсен и дедок уже успели поделить содержимое фляжки и теперь собирались петь песни. Причем дед настаивал на народной балладе, а Ларсен предлагал ознакомить его с репертуаром разбойничьей шайки. Я поборола сильное желание познакомить их со знаменитой “Муркой” и вернулась кУле.

Что же мне делать? Положение, в котором я очутилась, было не из веселых. Мой кучер напился, карета стояла в нескольких километрах отсюда, мой Помощ­ник тоже напился, мой так называемый муж подозрительно затих и не подавал признаков жизни... Я обхватила голову руками. Необходимо было срочно что-то придумать. В добавление ко всему день клонился к вечеру, и у меня появилась реальная возможность застрять здесь очень надолго.

Моя крайне нетренированная репа думать отказывалась. Я не могла тащить на закорках полудохлого мужа и пьяного кучера, к тому же совсем не зная дороги. Ну ладно, Джеральда на себе еще как-нибудь вытащу, в конце концов, моя двоюродная бабка победила в социалистическом соревновании по переноске мешков с зерном, приуроченном к какому-то там коммунистическому сабантую. Но что же мне было делать с Ларсеном? Сейчас он мог переплюнуть самого Сусанина и завести меня туда, куда пресловутый Макар не только не гонял телят, но и по пьяному делу не забирался. Тьфу ты, ну и образное сравнение я подобрала! Нет, спасти меня могло только чудо. И это чудо не преминуло явиться.

Из воздуха. Мощная на вид девушка с короткой стрижкой времен этак двадцатых годов. Изо рта у нее торчала папироса, руки были уперты в бока, а вид был самый что ни на есть грозный.

— Нажрался? — она коротко кивнула в сторону сопящего Улы.

Я только утвердительно кивнула. Она пососала папироску и выдала:

 — Что с мужиков возьмешь? Все поголовно козлы и алкаши. Ладно, не расстраивайся, сейчас что-нибудь сообразим. Кстати, позволь представиться — Мэри Джейн, новая Помощница этого придурка Джеральда Лорела. Ну и намучилась ты с ним, наверное.

Я скромно кивнула и осведомилась:

 — А что случилось с его бывшим Помощником? Я слышала, он в невменяемом состоянии...

— Был, — коротко ответила Мэри Джейн. — Впрочем, именно из-за него все Помощники сегодня перепились. Ты слышала о позоре рода человеческого, называющем себя Ваней Безбашенным?

— Слышала, а что? — заинтересовалась я. Во сне Ула хихикнул, услышав это имя. Раньше, насколько я помню, оно вызывало у него несварение желудка и преждевременное поседение.

Мэри Джейн пнула ногой Улу и продолжила:

 — Бывшего Помощника Джеральда удалось привести в чувство, но говорит и соображает он по-прежнему с трудом. А тут как раз сошел с ума очередной Помощник Вани Безбашенного...

Я начала догадываться, что произошло:

 — Не хочешь литы сказать, что бывший Помощник Джеральда стал новым Помощником Вани?

— Точно, — кивнула Мэри Джейн. — Причем пожизненным, потому что он не способен воспринимать музыку и вообще какие-либо звуки. По-моему, он оглох. Теперь ты понимаешь, почему большинство Помощников сегодня пьяны в стельку?

Я понимала. Ваня Безбашенный вызывал судороги даже у меня, а его пение я бы рекомендовала в качестве эффективной пытки в каком-нибудь пионерлагере для трудных детей. Немудрено, что Ула так напился. Ох, а что сейчас в мире творится! Не удивлюсь, если этот день станет самым катастрофичным в истории. Еще бы, сразу столько Помощников вышло из строя...

Тем временем Мэри Джейн безуспешно пинала отключившегося Улу, пытаясь таким традиционным средством привести его в чувство. Затем она перешла к щекотке и строгому осуждению морального облика моего рыжика. Никакого эффекта. Ула дрых с выражением полного блаженства на мордочке.

— Бесполезно, — отирая пот со лба, Мэри Джейн была вынуждена признать свое поражение. — Ладно, фиг с ним. Придется мне самой вас отсюда вытаскивать. Посиди тут пока, я слетаю проведать этого недоделка Джеральда.

— А за что ты его уже так не любишь? — спросила я. — Он вроде ничего пацан, особенно когда молчит и лежит неподвижно.

Мэри Джейн гордо приосанилась:

— Я суфражистка! И не намерена отступать от моих принципов даже после смерти!

Замутив такую мораль, Мэри Джейн красиво растворилась в воздухе, оставив меня мягко говоря в недоумении. Что есть суфражистка? Ну не лесбиянка точно, а что у нас там рядом стоит?

— Феминистка! — страшно прошипел Ула, приоткрывая один глаз. Хмелек с Улы сразу слетел. Видно, во все времена ох как боялись мужики феминисток. — И пошлет же боженька такую дуру в напарницы! Она ж меня теперь со свету белого сживет, с неба синего!

— Не все коту синица в лапах! — Я откровенно злорадствовала. — А то ты совсем обленился! Управы на тебя нет! Вот я Мэри Джейн на тебя нажалуюсь!!!

— За что, матушка?! — завопил Ула, исходя пьяными слезами. — Не погуби душу! Все, что хочешь, сделаю, только не отдавай меня на растерзание бабе страшной! — в припадке раскаяния он попытался облизать мой подол, видимо перепутав себя с русским холопом. У него даже стиль речи изменился. Бред — третья стадия опьянения.

Обрабатывать Улу надо было теплым и пьяненьким. Поэтому я не мешкала. Уперев руки в боки и вспомнив все фильмы и книги про средневековую Русь, я выдала:

 — Пошто делом моим не занимаешься, смерд псячий... то есть пес смердячий? Ух, запорю! Сколько мы уже сидим в этой варварской стране, а ты, холоп поганый, только водку жрешь!

— Кагор, матушка, — вякнул Ула, не поднимая головы. — А с делом твоим заморочки, прости Господи! Мешает мне кто-то, сила зело темная, вельми страшная! Но я живота не пожалею, помогу тебе, матушка. Только не выдавай меня страшной бабе, понеже она еще страшней той силы темной.

— Вот, давно бы так! — довольно произнесла я. — А теперь вон, проспись, смердятина!

— Слушаюсь, матушка! — Ула истаял алкогольным перегаром.

Я перевела дух. Дурдом! Что ждет меня в конце этого виртуального путешествия, если таковой когда-нибудь наступит? Я буду распевать матерные частушки объединенных народов Северной Америки? Я чувствовала, что постепенно перестаю различать грань между... Между чем? Реальностью и бредом? Да тут реальностью и не пахнет. Между бредом и... бредятиной. Наверное, так. Ну да ладно, мне главное отсюда выбраться, а ориентироваться в бредовой жизни я умею. Недаром всю сознательную жизнь жила в России... Мне б вот только кто б объяснил, как люди в Швеции живут, потому что с межнациональными коммуникациями у меня напряженка.

Истошный визг прервал мои философские размышления по главному российскому вопросу “Что делать?”. Вой страшный раздавался из избушки, а затем оттуда вылетела вздрюченная бабка с бутылкой в руке. Дед и Ларсен как раз допевали сентиментальную балладу об утопившейся из-за любви девушке... Кстати, что это они все топились? Так вот, когда бабка выскочила на крыльцо подобно урагану, размахивая пол-литровой бутылью, я сначала подумала, что она хочет присоединиться к уже чуть тепленьким джентльменам. Но бабка резво засветила деду по голове и страшно взвыла:

 — Ты что делаешь, аспид пеньковый?! (Не уверена, что там был именно “аспид пеньковый”, но это наиболее адекватная замена) — Ты зачем напоил-то его, скелет заспиртованный?! (Опять же не уверена, что там был именно “скелет заспиртованный”.) Как же он теперь увезет-то отсюдова эту бесовку с муженьком ее припадочным?

Дед привычно, не выпуская из рук драгоценной фляжки, заполз под крыльцо и там окопался. Бабуся поширяла для верности палкой под крыльцом и повернулась к Ларсену. Тому уже было все что можно по колено. Ведьма сунула ему в рот горлышко бутылки, и кучер послушно к нему присосался... Когда его жуткие вопли перестали гнуть деревья к земле, добрая бабушка радостно объявила:

 — Похмелили малого! Теперь можешь ехать куда угодно! — и, повернувшись ко мне, сообщила: — Оживила я твоего мужа. Забирай и иди куда подальше, буду признательна, если больше не встретимся.

— Спасибо и на том, — не менее радостно ответствовала я. — Только окажи последнюю услугу, дай мне немного той чудодейственной жидкости, которая Ларсена от похмелки избавила.

— Забирай! Только сгинь отсюда, — бабка сунула мне бутыль с остатками. — И, это, если будешь в Бресарпс в следующем году, сделай вид, что меня не знаешь.

Я знать не знала, что такое Бресарпс, но не могла опустить марку и ответила уверенным тоном:

— Расчухала, не тупая. Все будет окей, бабуля. Главное, ситуацию мы разрулили, все телеги прогнали, все будет чики-пики.

— Чур! Чур! — взвыла бабка. — Заклятия читаешь! — и стрелой метнулась в избушку. Оттуда выкатился Джеральд, уже в состоянии, близком к общечеловеческому, таща за собой ковер. За ним следовала Мэри Джейн, грозная как памятник Кларе Цеткин. Напугала она Джеральда хорошенько.

Ларсен, трезвенький как стекло, проворно обернул Джеральда ковром и опять взвалил его себе на плечи. Студент не протестовал, даже попытался устроиться поудобнее. Мы сделали бабуле ручкой и в темпе покинули лесной лазарет.

В лесу стало еще неуютней. Мы шли почти в полной темноте.

— Скорее бы добраться до кареты! — уже в который раз вздохнула я. — Ларсен, ты уверен, что запомнил место, где ее оставил? А лошади? Вдруг они отвязались?

— Не беспокойся, — пропыхтел Ларсен. — Все с ними в порядке. Я тоже хочу добраться до кареты побыстрее. В темноте опасно вот так разгуливать.

Джеральд подал голос:

— Что со мной случилось?

— А мы это у тебя хотели спросить! — фыркнула я. — Как это вышло, куреныш ты зажравшийся, что тебя отравили настойкой какого-то там абрамова посоха?

Мэри Джейн одобрительно хмыкнула, а Ларсен поправил:

— Ааронова.

— Че?

— Настойка была из ааронова посоха, — упорно повторил Ларсен.

— Ой, какая разница! — недовольно поморщилась я. — Абрамова, ааронова... Студент, ты что затих там? Не сопи, а выкладывай, кто в тебя иголку воткнул?

— Не помню, — простонал оскфордский тупица. — Мне Ларсен принес пообедать. Я съел паштет, баранью ногу, два кусочка селедки... или три? Нет, кажется два... Ой! — голова у него дернулась. Мэри Джейн раздобыла где-то дубинку... — Вот, а потом я решил поспать, и уже задремывал, когда кто-то вошел в комнату. Мне показалось, что это была ты... А дальше я ничего не помню.

Не знаю, доводилось ли вам когда-нибудь испытывать состояние тихой бессильной ярости, но состояние это не из лучших. Я не убила Джеральда на месте только потому, что плохо видела в темноте. Однако я горько пожалела, что не спустила его с лестницы в третий раз. Уже отмучился бы бедняга. Тут Ларсен невольно спас студента, задав вопрос:

— А почему тебе показалось, что это была Рёд?

— Я... кажется, услышал шелест платья по полу, — неуверенно ответил Джеральд. — Вообще у меня создалось впечатление, что это была женщина.

Я воспрянула духом. Придурок не так безнадежен, как казался! Значит, женщина. Это уже кое-что.

— Ты точно больше ничего не помнишь? — настойчиво спросила я. — Хоть как она выглядела или цвет ее платья, хоть что-нибудь!

Казалось, я прямо-таки слышала, как напряженно Джеральд ворочает мозгами. Наконец, он вздохнул:

— Нет, извини, больше ничего не помню.

— Среди слуг, преданных господам, есть только две женщины, — вмешался Ларсен. — Это жена управляющего, о которой ты уже слышала, и домоправительница. Жена управляющего приехала сюда вместе с графиней, а домоправительница служила еще отцу графа.

Видела я эту домоправительницу. Лесная ведьма по сравнению с ней просто милая деревенская дурочка. Фру Бригитта, так звали домоправительницу, могла взглядом не только расчленять, как моя бывшая училка химии, но и замораживать трупы. В общем, домашняя холодильная установка. Жену управляющего я еще не видела, но желания познакомиться уже не испытывала. Господи, куда я попала?!

Наверное, нет смысла подробно рассказывать, как мы добрались до усадьбы Маленбергов. За это время я выучила все шведские ругательства и подарила лесу килограмм кружева с нижних юбок. В карете я, правда, немного отдохнула, но поспать мне не удалось, так как на Джеральда вдруг напал словесный понос, и он во что бы то ни стало захотел поделиться со мной ощущениями умирающего человека. Пока я не пообещала выкинуть его из кареты на полном ходу, он не заткнулся.

Вообще, судя по всему происходящему, фортуна повернулась к нам не только спиной, но и чем похуже. Эх, где ты, мой миленький астрологический календарик! Наверное, весь этот месяц был крайне неблагоприятен для мошенничества. Особенно это подтвердилось по приезде в усадьбу.

Видимо, у графьев была гостевая неделя. Стоило нам въехать во двор, как слуги сообщили нам, что к Маленбергам в гости пожаловали два молодых человека. Тоже аристократы, ясен пень. Все мои мечты об отдыхе приказали долго жить. Я должна была спуститься в гостиную и раскланяться с новоприбывшими.

Но сначала я поднялась наверх под тем предлогом, что мне надо было переменить платье. Платье и в самом деле нужно было снять. При одном взгляде на его подол в голову лезли всяческие нехорошие мысли.

Облачаясь в миленькое зеленое платье, я расспрашивала горничную о новых гостях. Робость и заикание у большей части слуг уже прошли, и девица с удовольствием поделилась со мной кухонными сплетнями. Вообще, я заметила, что слуги заметно приободрились, когда мы с Джеральдом невольно возглавили народную борьбу с оборотнем в графском облике. В нас видели чуть ли не спасителей человечества. Мне совсем не улыбалась такая перспектива, но я решила не разочаровывать местный наивняк. Эх, знали бы они, с кем связались...

Так вот, девица Сигни сообщила мне, что приезд сюда молодых людей аристократического замеса не был случайным, а являлся частью матримониальных планов бабули Бульдог. За этих двух невинных лохов мамаша хотела выдать своих Бульдожек. Услышав это, я заранее пожалела парнишек, попавших в логово Бульдогов. Бедняжки вряд ли догадываются, какая участь им уготована.

Переодевшись, я отпустила горничную и забежала к Джеральду. Тот уже развалился на своем старом месте и лежал, довольный как ублаженный поросенок. Тощий парень, ранее изображавший Джеральда, живописно докладывал Ларсену обстановку:

— Значит, лежу я. Вдруг слышу — в двери ключ скрипит. Я свечу погасил и р-раз — под одеяло! Слышу, вошел кто-то. Женщина, ей-богу! Платье по полу шелестело и шаги мягкие, неслышные. Как она наклонится надо мной, я весь обмер! Ну, думаю, пришел мне конец!

— Ты разглядел эту женщину? — перебил его Ларсен. — Видел ее лицо?

— Нет, — понурился парень. — Я ж свечу потушил. А когда она надо мной наклонилась, вообще глаза закрыл. Испугался, вдруг она мне тоже что-нибудь в шею воткнет. Ну я заворочался, простонал что-то, она и ушла.

— И это все? — грозно переспросил Ларсен.

— Все, — испуганно прошептал парень.

Я не стала дожидаться суровой расправы и выскользнула из комнаты. Опять неизвестная женщина! Господи, ну почему мы не додумались спрятать в спальне Джеральда какую-нибудь служанку? Она бы, даже умирая от страха, уж точно опознала бы нашу отравительницу. Кстати, эта фанатка Борджиа работает весьма кустарно. Оставляет иголки с отравой где попало, возвращается на место преступления как в дешевом детективе. Определенно, ей не хватает опыта. Наверное, не часто практиковалась.

Вот с такими мыслями я спустилась в гостиную, горя желанием встретиться с двумя камикадзе, желающими познакомиться поближе с семейством Буль­догов. Камикадзе оказались степенными молчаливыми шведами, слишком юными, чтобы погибнуть от Бульдожкиных зубок во цвете лет.

Увидев меня, графиня слегка скукожила свое “прелестное” личико, но нашла в себе силы мило меня поприветствовать. Граф привычно выложил зенки мне на грудь, правда, бабуля Бульдог глядела благосклоннее. В общем, тихий семейный вечер.

Меня представили потенциальным женихам. Титула первого самоубийцы я не запомнила, что-то очень денежное и почетное. Звали его Эрик, а фамилию я опять пропустила мимо ушей. Впрочем, Эрик тоже вряд ли запомнил, кто я и как меня зовут, потому что при виде моего роскошного бюста впал в традиционный ступор. Со вторым аристократом дела обстояли сложнее. Во-первых, я почему-то запомнила его титул (маркграф), имя — Карл Юхан и фамилию — Ульфельдт, что для меня было крайне нехарактерно. Во-вторых, он решительно отказался глядеть на мою грудь, а вытаращился мне прямо в лицо. Нет, там, конечно, тоже было на что поглядеть, но я не ожидала такого прокола. Видно, парнишка любит шнурковатых вешалок. Тут я ничем не могла помочь. Тело Ангелики осталось за пределами досягаемости.

Я скромно присела на диванчик рядом с бабулей Бульдог. Эрик Денежный Мешок тотчас же подсел ко мне и начал оказывать недвусмысленные знаки внимания. Это весьма огорчило бабулю Бульдог. Из боязни потерять с трудом завоеванное расположение графской тещи, я неделикатно отшила ухажера и отошла в угол. Бабуля Бульдог возрадовалась и засадила Эрика играть в карты с Бульдожками.

Второй самоубийца продолжал хранить угрюмое молчание, лишь изредка глядел мне прямо в глаза. Вот такие прямые взгляды я ненавижу больше всего, поэтому к Карлу Юхану мне пришлось повернуться, честно говоря, задом. Но даже в этой позиции я продолжала ощущать его пристальный взгляд.

Вечер обещал быть скучным. Граф забито молчал, только изредка косясь на мою грудь, графиня, зевая, вышивала крестиком какую-то сюрреалистическую картину, лицезрение которой привело бы в восторг любого психиатра. Бабуля, она же мама Бульдог с потомством и Эриком играли в карты. Я выжидала момент, когда можно будет подняться и уйти. Вдруг графиня спросила меня:

— Как себя чувствует ваш муж, баронесса? — при слове “муж” Карл Юхан почему-то вздрогнул.

— О, ему уже гораздо лучше! — сообщила я. — Его раны заживают очень быстро.

Графиня приподняла брови и быстро сделала несколько стежков:

— Но мне показалось, что сегодня утром ему было очень плохо. Горничная сказала...

— Глупая девица! — категорично заявила я. — Мой муж только потерял сознание на несколько минут.

— Ах, вот как, — протянула графиня и опять зарылась в свое вышивание.

Карл Юхан угрюмо мерил комнату шагами. Слава богу, что мама Бульдог увлеклась игрой и сняла тотальное наблюдение за молодым маркграфом. Глядя на его мрачное лицо, я все больше убеждалась, что ни одной из Бульдожек не затащить его к алтарю. При одном взгляде на этих милых, постоянно смеющихся девушек Карла Юхана пробирала очень заметная дрожь.

Наконец, он перестал кружить по комнате и подсел ко мне. Я развернула веер и сделала вид, что не замечаю его пристального взгляда. Швед оказался настырным и, в свою очередь, сделал вид, что не заметил, что я сделала вид, что не заметила его поползновений.

— Вы давно замужем, баронесса? Давно ли я замужем? Третий день, если быть честной. Но честной я быть не собиралась.

— Третий год, — ответила я, потупив глазки.

Маркграф принялся теребить пуговицу на камзоле. Я с интересом наблюдала, что из этого выйдет.

— Простите мою нескромность, но... вы счастливы? — Пуговица доживала свои последние минуты. Я так загляделась, что не сразу ответила:

— Да, очень. А вам какое дело?

Бэмс! Пуговка приказала долго жить, навсегда распрощавшись с камзолом. Маркграф внезапно замол­чал. Я заметила, что графиня прислушивается к нашему разговору, хоть и пытается изобразить полное погружение в прелести вышивания. Карл Юхан угрюмо сопел рядом, так и не пытаясь возобновить прерванную беседу. Я зевнула и поднялась с диванчика. Карл Юхан вскочил тоже.

— Уже уходите, баронесса? — это граф робко подал голос из своего угла. Надо отдать должное дрессировке мамы Бульдог. Из прожженного бабника она из зятя чуть ли не импотента сделала. Теперь бедный граф со скорбно-философской физиономией прятался в глубоком кресле у камина и даже не помышлял о подвигах. Заслышав, что граф осмелился заговорить со мной, мамаша Бульдог так зыркнула на него из-за карт, что тот мгновенно стал похож на мышку, помирающую от разрыва сердца.

Воспользовавшись тем, что члены дружной семьи Маленбергов вернулись к своим домашним разборкам и перетиркам, я тихонечко удалилась, провожаемая взорами Карла Юхана и Эрика. Да, не вовремя барон собрался мстить графской семейке. С этакой кучей свидетелей продолжать паскудство в доме было бы полным идиотизмом. К тому же барон не отдавал никаких распоряжений насчет гостей. Надо ли нам удивлять их кактусами и дохлыми мышами или нет? Хотя мамашу Бульдог, наверное, ничем не удивишь. Бабуля навела бы порядок даже у нас в школе, а там подрывная борьба ведется по жестким правилам...

— Эй! — раздалось неожиданное сипение у меня прямо над ухом. Я подпрыгнула всей массой бархата и кружева, произведя маленькое землетрясение. Когда полы перестали дрожать, я накинулась на вьшезшего из темного угла Ларсена:

— Заикой меня хочешь оставить? Смотри, тогда придется мне жениха искать, а это задача весьма сложная.

Ларсен заговорщицки огляделся по сторонам и прошептал:

— Дура, я предупредить тебя пришел, чтоб ты ночью спать не ложилась. Вот что хочешь делай, а не засыпай.

Вот такие нефиговые пироги! Мало того что какой-то неграмотный алкаш с сомнительной репутацией называет меня дурой, так еще этот самый алканавт мне и спать запрещает. Я, разумеется, не могла стерпеть такое и ринулась в бой:

 — С чего это мне нельзя поспать мои законные восемь часов? Я не могу всю ночь просидеть у окна, любуясь на полную луну. И потом, за дуру отвечать придется...

— Да выслушай ты, — чуть не взвыл Ларсен. — Ты правильно сказала, сегодня полнолуние. Если этот оборотень и в самом деле бродит где-то поблизости, лучше поостеречься.

— Ты заразился от слуг! — поставила я категоричный диагноз. — Нет тут никакого оборотня, просто кому-то жить скучно, вот он и замутил всю эту байду.

Последних моих слов Ларсен явно не понял, но сделал умное лицо. Я постоянно забывала, в каком веке нахожусь, и поэтому вплетала в речь шведской аристократки народную лексику. Звучало преуморительно. Любой лингвист прослезился бы и переквалифицировался в пародисты.

— Ты лучше слушай, что тебе говорят, — опять забубнил свое Ларсен. — Не ложись сегодня спать. Оборотня не боишься, так людей поостерегись.

Это звучало уже серьезней. В самом деле, если любой оборотень поседеет после встречи со мной, то я ничего не могу сказать о маньяке с наклонностями отравителя. Их даже психиатры понять не могут. Маньяков, я имею в виду. Так что с этой точки зрения предложение Ларсена обретало смысл.

— Ладно, чувак, заметано... То есть все понятно, постараюсь не спать, — я дружески хлопнула кучера по плечу, так что тот присел, а затем быстро исчез.

Я вошла в свою комнату. На кровати тусклым светом мерцал Ула. По зеленому личику и несанкционированно разъезжающимся глазам я поняла, что мой Хранитель находится в четвертой, самой тяжкой стадии опьянения. А именно: мается с похмелки. Я злорадно похихикала, Ула ответил мне тяжким стоном.

— Что, болит головенка-то? — осведомилась я. — Пить надо меньше.

— О-ох! — взвыл Ула. — Ой, помру!

Настало время использовать заветное средство бабульки из леса. Но перед тем как облегчить страдания Улы, я, как истинная дочь Евы (не доказано, конечно, но приятно), решила пошантажировать страдальца.

— А хочешь, облегчу твои страдания? — как бы между делом поинтересовалась я.

По его громкому бульканью и подвыванию я поняла, что хочет. И даже очень.

— Есть тут у меня одно средство... — задумчиво протянула я. — Мертвого поднимет. В принципе, нам это как раз и нужно. Но...

— Что “но-о”? — еле внятно проблеял Ула.

— Что мне за это будет? — поинтересовалась я точь-в-точь как ведьма из леса.

По лицу Улы было видно, что он охотно бы завязал мне уши бантом на темечке, но, к счастью, этого он сейчас сделать не мог. Он даже шевелился с трудом, вызывая стойкие ассоциации с жуком из детского стишка, который “упал и встать не может” и ждет, “кто ему поможет”. Ула всегда был сообразительным и понял, что сейчас помочь ему могу только я. Поэтому бедный Помощник просипел:

— Что хочешь. Проси, что хочешь, только сделай что-нибудь!

— Поклянись! — я растягивала удовольствие.

Ула начал синеть. Я так и не поняла, было ли это последствием похмелья или он хотел побагроветь от гнева. Наконец он выдавил:

— Честное слово Помощника! Мамой клянусь и пенсионной надбавкой!

— Вот и ладушки! — порадовалась я и протянула ему бабкину бутылку.

Ула тотчас же жадно приложился к ней и... Некоторое время все части его тела существовали отдельно друг от друга, причем глаза вылезли вперед метра на два. Рыжие волосы, раньше разлетающиеся красивым намеком на кудри, свились в потрясающий совковый перманент и встали перпендикулярно к голове. Остатки тела какое-то время со свистом летали по комнате, то сворачиваясь в трубочку, то разворачиваясь... Я так и присела. Одно дело видеть пьяным твоего собственного Хранителя, но похмелять его совсем другое удовольствие. Когда наконец Ула сконструировался вновь, его было не узнать. Эффект был такой же, как если бы примерный заяц-семьянин пошел в мощный загул и похмелялся бы ацетоном. Мало того, что чудо-средство бандитской старухи приделало Уле суперкудри, какие ни в одной рекламе не увидишь, так еще и глаза у него увеличились в полтора раза безо всякого хирургического вмешательства.

Дар речи к Уле вернулся тоже не сразу. Зато когда вернулся...

— Чувиха беспонтовая! Что за фуфло ты мне впарила?! Ты мне лупари нафиг на затылок вляпала!

— Фуфло?! — взвыла я. — Это суперпуперсредство для похмелки! Опробовано на людях!... У них, правда, глаза после этого на месте остаются. Но такой ты мне больше нравишься.

— Какой? — подозрительно нахмурился Ула.

— Пучеглазенький! — бесстыдно захихикала я. Ула испуганно потыкал пальцами в глаза, пощупал веки и надул губы:

 — Кого ты из меня сделала? Такое ощущение, что я годами страдал от запора...

— Крайне непоэтичное сравнение! — обиделась я. — И потом ты сам просил, чтобы я тебя опохмелила.

— Я?

— Ты! Ты! — переходила я в наступление. — Бился тут в конвульсиях, клацал зубами как контуженный бобер, мамой клялся, что все для меня сделаешь.

— Моя мама давно ушла в сады Фрейи, — попытался отвертеться этот хитрюга.

— А еще ты пенсионную надбавку при этом поминал, — добила я малыша.

На это Уле ответить было нечего. Он грустно поник свежезаваренными кудрями и выдохнул:

— Ладно, я согласен. Что ты хочешь от меня?

Можете не верить, но опохмеленный недоангел зрелище весьма грустное и пошлое, как выразился бы Чехов. Бедный малый (Ула, а не Чехов) висел передо мной в воздухе как авангардный набросок невесты с картины “Неравный брак”. Ему б еще свечку в руки и венец мученика на торчащие кудри... Я собрала всю волю в кулак, ибо миловать балбеса не входило в мои планы, и сказала:

— Рассказывай, все, что знаешь о том, что тут про­исходит. И не забудь прояснить ситуацию с моим отвалом отсюда. Мне уже порядком надоело в этом частном дурдоме для буйнопомешанных шизофреников и озабоченных маньяков. Клянусь незапятнанной честью Клары Цеткин, у меня на груди уже мозоль образовалась оттого, что все кому не лень раскладывают свои зенки на ней!

Ула рассеянно посочувствовал, видимо, обдумывая, как выкрутиться из сложившейся ситуации. Еще бы, я же потребовала от него раскрытия великой бюрократической тайны! Наконец он неохотно раскрыл пухлые губки:

 — Извини, фигня вышла. В общем, в архиве посеяли папку с записями о Маленбергах, так что у нас нет даже официальных сведений об этой семейке. Правда, ходят слухи, что папка была похищена, но эта версия не находит поддержки в верхах. Это означало бы признание несовершенства нашей системы безопасности “Ладан и Святая Вода”...

Супер! Значит, и здесь мне придется выкручиваться самой! Я мужественно задавила ростки паники в тонкой девичьей душе и мрачно выдавила:

— Продолжай.

— С отвалом тоже проблемы, — признался Ула, на всякий случай отлетая подальше. — Сейчас все силы брошены на создание коридора по перемещению Джеральда в Англию...

— Ну хоть одна хорошая новость! — обрадовалась я. — Скоро ли я обольюсь счастливыми слезами по случаю его отправки на историческую родину?

— Скоро, скоро, — поспешил порадовать меня Ула. — Отправим, проводим, все в лучшем виде, не сомневайся. А тебе пока придется подождать, но ты не сердись, ладно? — он заискивающе глянул в мои ясные глаза.

— Если я рассержусь, то ты об этом первым узнаешь, — пообещала я. — А что там с моим замком? Или ты псевдоготический сарай Маленбергов прикажешь считать замком? Это же деревенские потуги на красивую жизнь.

Ула выложил на лбу рядок морщин, означавших погружение в глубокое раздумье:

— Единственный намек на замок здесь — это название местности. Свартеборг — Черный замок. Кстати, он располагался как раз на том месте, где сейчас стоит церковь. Поскольку у меня очень мало сведений о здешних местах, я бы предложил тебе завтра обследовать церковь и окрестности...

— То есть ты хочешь сказать, — перебила его я, — что если неприятности не идут к нам, пора самим пойти к ним навстречу?

— Именно, — ничуть не смутившись, закивал Ула. — Предлагаю тебе действовать самой. Все равно коридор откроется только через несколько дней, а я даже еще толком не знаю, та ли это жизнь, которая нам нужна...

Я тяжело плюхнулась на кровать кучей бархата и батиста. К вечеру этого сумасшедшего дня от меня только и осталось, что куча тряпок. К тому же я не обедала и осталась без ужина по вине этого малахольного англичанина, который уже, наверное, нажрался всем тем, что послал ему добренький Ларсен с кухни. Остаться без обеда и ужина — испытание крайне тяжкое и неприятное, поэтому я начала обдумывать вероятность марш-броска в кладовку с последующим ее опустошением. Тут, к несчастью, я заметила заботливо накрытый столик, скромно стоящий у окошка. (Почему к несчастью, узнаете позже) Я возрадовалась, как голодная гиена при виде падали, и накинулась на еду. Ула грустно сглотнул слюну и примостился рядом, подперев щеку ладошкой.

— Присоединяйся, — прочавкала я.

— Не имею возможности, — вздохнул бесплотный дух.

Я пожала плечами и отхлебнула вина (чтоб у меня язык в трубочку скатался!). Интересно, а как Ула изыскал возможность напиться? Чтобы не молчать, я решила подыскать какую-нибудь тему для разговора:

— Ты не знаешь, что такое Бресарпс? — вспомнила я старую ведьму.

— Ах, это... — Ула грустно созерцал кучку пирож­ных. — Это такое место в Скандинавии, вроде Лысой горы в Малороссии. Все ведьмы собираются там на шабаш. Вообще-то полностью оно называется Бресарпс Баккар — Холмы Бресарпс.

Теперь понятно, почему старушка не испытывала желания видеть меня в Бресарпс. Я создала бы... как это лучше выразиться... конкуренцию деревенским колдуньям. Живое воображение тут же нарисовало меня на метле, окруженную топорами на изготовку и вопящую: “Хай, туса!!!”

Я вздохнула. Вполне возможно, я вообще никогда не выберусь отсюда, так что на закате лет можно будет слетать и в Бресарпс — проверить старушек на закалку и выносливость. А что, устрою там танец с топорами или народную игру “Лови топор! Что молчишь? Поймал?” Да, широкая у меня будет перспектива для развлечений...

Ула деликатно покашлял, показывая, что хочет что-то сказать.

— Чего изволишь, дух?

Дух изволил осведомиться:

— Ларсен говорил тебе, чтоб ты не ложилась спать?

— Говорил, говорил, — пробурчала я. — Вот вставлю себе спички в глаза и всю ночь буду лезгинку отплясывать. С выходом и ножом в зубах. А Джеральда посажу играть на ложках.

— Почему на ложках? — заинтересовался мой По­мощник.

— Добавлю русской экзотики, — отрезала я. — Пусть слуги потом говорят, что в доме завелся танцующий барабашка с грузинскими корнями и русской душой. Или еще чего-нибудь покруче придумаю, — я потерла руками глаза и зевнула. — Вот елки, спать, как назло, хочется. Позвать, что ли, Мэри Джейн поболтать. Пусть расскажет про нелегкие будни суфражисток.

Ула заметно побледнел:

— Ты... хочешь позвать эту?.. Эту бабу с папиросой? Эту морально неудовлетворенную стерву с комплексом Розы Люксембург на фоне маниакально-депрессивного психоза и ярко выраженных садистических наклонностей?!

Я покивала важно:

 — Ее, ее родимую. Только вот про Розу Люксембург ты загнул. По-моему, у нее был какой-то Карл. Какой, правда, не знаю. Ну Маркс, наверное. Больше вроде некому.

Ула истончился, погасил подсветку и забился в темный угол. Оттуда он принялся митинговать дрожащим голосом:

— Ты же обещала ее не звать! Смотри, уйду от тебя! Дадут тебе какого-нибудь средневекового домостроевца, он тебя научит любить и уважать простых парней!

Я слегка испугалась. Любить домостроевца не входило в мои планы.

— Да ладно, горячий скандинавский пацан, пошутила я! Выползай из уголка-то. Так и быть, не буду звать Мэри Джейн, своими силами обойдусь!

Ула, слегка вибрируя от пережитого ужаса, вылетел из угла, но приближаться побоялся. Он тихонько застыл у двери с укоризненно-испуганным выражением на личике. Точно такое выражение лица было у одной школьной практикантки, когда мы прислонили к двери швабру с намотанным на нее мусором (в прямом смысле этого слова) и бедной девушке “посчастливилось” открыть дверь. Помнится, тогда практикантка, отвопившись, сменила тему и послала всех... за жур­налом. Я решила последовать ее примеру и тоже сменила тему. Вполне миролюбиво я произнесла:

 — Ну не хочешь говорить о Мэри Джейн и не надо! Давай лучше поговорим об оборотне. Как раз ночь на дворе. Вот ты считаешь, что все это правда или плод безудержной фантазии суеверного крестьянства?

Ула, как ни странно, начал поддерживать крестьян:

— Оборотень вполне может существовать, — профессорским тоном забубнил он. — В средние века, когда люди были в большем единении с природой, человеку было свойственно испытывать желание слиться с окружающей средой. Это способствовало пробуждению животных инстинктов в душах, не искушенных прелестями цивилизации...

Я замахала ручками, призывая лектора остановиться:

— Браво, мэтр, браво! Но, пожалуйста, ближе к делу.

— А если ближе, то фиг его знает, — неожиданно отступил Ула. — Все может быть. Я даже живого вампира видал, а оборотень тот же вампир, но с другими заморочками.

— Подумаешь, вампира! — фыркнула я. — А я химозу из второй школы видала, что, выкусил?

— Что, любопытный экземпляр? — приподнял бровки Ула.

— Ага, к счастью, вымирающий. Питается кровью невинно убиенных младенцев и закусывает концентрированной серной кислотой, — просветила я духа. — Но давай вернемся к оборотню. Если ты считаешь, что он может существовать, то кто он? Граф, графиня, кто-то из слуг? Лично я ставлю на графа. Он имел все шансы воткнуть Джеральду иголку в шею. Это, конечно, дело благое, но с точки зрения морали не совсем... принятое.

— А я думаю, что это кто-то из слуг, — не согласился со мной Ула. — Граф сам вряд ли бы стал марать ручки грязными делами. Другое дело поручить все преданному слуге...

Я зевнула так, что за ушами свело. Нет, пытка бессонницей — страшное дело. Уже сейчас я все готова была отдать за часок хорошего оздоровляющего сна. Как мне показалось, начал действовать закон подлости. Если все бубнят тебе на ухо: “Не спи! Не спи!” — обязательно вырубишься. Я еще раз зевнула и перебралась на кровать.

— Эй, не вздумай заснуть! — всполошился Ула. — Спать никак нельзя!

Я придержала пальцами слипающиеся веки. Спать в самом деле было нельзя, но так хотелось... Я незаметно постаралась доползти до подушки и укрыться там. Но Ула гундящей совестью тут же материализовался рядом:

— Ну че ты дрыхнешь? — заныл он. — Ну че это такое? Ты же не хотела спать, собиралась лезгинку отплясывать...

Уже в полусне я удивлялась сама себе, идиотка набитая! Ведь мне и правда сначала не хотелось спать. Я честно собиралась посумерничать с Джеральдом и немножко поудивлять графьев во мраке ночи, но сейчас удивился только Ула. Хотя скоро его оскорбленные вопли сменились странным попискиванием. Я не сильна в зоологии, но, по-моему, примерно так какие-нибудь ушастые летучие мыши сообщают о надвигающейся опасности.

— Происки врагов! — возопил он, рея над моей кроватью. Я уже отключалась, так что дальнейшее помнила смутно. Кажется, Ула вопил что-то о подсыпанном снотворном... Я еще раз обругала себя идиоткой и гиеной и надолго выключилась из общего ритма жизни...

По старой, давно сложившейся традиции, я, импровизированная спящая красавица, проснулась вовсе не от сопения аденоидного принца над комфортным гробом-полулюксом. Как водится, я опять лежала на холодном каменном полу, мордой вниз и мозгами наружу. Голова болела страшно. Я с трудом оторвала свой ноющий чугунок от спасительно прохладного пола и огляделась. Было даже не темно, откуда-то весело-вредно пробивался свет, по подвалу разгуливал миленький сквознячок, а в углу кто-то истошно всхлипывал хором. Этот-то хор меня и насторожил. Присмотревшись, я заметила большую шевелящуюся кучу тряпок в углу и несколько пар поблескивающих глаз.

— Здравствуй, глюк! — выдавила я. Вой усилился. Кто-то жалобно вякнул:

— Гляньте, очнулась!

Я обрадовалась. Гуманоиды, братья по разуму! С удвоенными силами я поползла на голоса. По мере приближения я отметила, что подвал, где мы сидели, был длинным и узким, а народу в нем гораздо больше, чем показалось мне вначале. Наконец обнаружилось, что подвал набит девицами, разной степени зачуханности и завывающими на разные голоса.

— Ты кто, милая? — раздался опять тот же голос самой смелой подпольщицы. — Богатая, видно...

— Богатая? Из аристократов? — оживилась какая-то кучка тряпок с правильным выговором. — Кто вы, назовите ваше имя? — на полусвет явилось длинноносое аристократическое лицо, правда со следами плебейской грязи.

— Меня зовут баронесса Магдалена Валленхельм, — просипела я. — А кто вы? Где я нахожусь?

Вытье усилилось. Под бэк-вокал этого импровизированного греческого хора длинноносая радостно сообщила:

 — Как приятно встретить человека своего круга! Позвольте представиться — баронесса София Рюккель! К сожалению, не могу ответить на ваш первый вопрос — я и сама не знаю, где мы.

На свет выползало все больше девиц. Когда они все перестали мелькать и шевелиться, я пересчитала их. Десять. Я была одиннадцатой. Все девицы, как я уже упоминала, были грязными и зареванными. Лишь какое-то подобие бодрости сохраняла длинноносая София, но и она украдкой утирала слезы. Я сразу отметила одну странность во внешности девиц. Если всех этих детей подземелья отмыть, то они могли бы вполне сойти за родных сестер. Все девахи как на подбор были зеленоглазыми, грудастыми и вроде бы рыжими (точно сказать, конечно, не могу)... Да это же я, только неудачно клонированная! Во имя главного компьютера НАТО, сдохшего от вируса “Аленушка”! Я тоже зеленоглазая, рыжая дура с большой грудью!!! Я взвыла. Хор слаженно поддержал. Наревевшись, я почувствовала, что мои мозги готовы работать, и принялась резво обдумывать сложившуюся ситуацию.

Ну, то что именно этих грязнулек считают невинными жертвами кровожадного оборотня, я сообразила сразу. Только вот оборотень этот какой-то странный. Или, может, он блокадный. Еду в кладовку на черный день складывает. К тому же этот кладовщик-недоучка не отличается любовью к разнообразию, а собирает абсолютно одинаковых девиц. Может, он и правда хочет совершить революцию в клонировании? Какая там овечка Долли, когда тут сразу десять овец собрались под одной крышей и блеют.

— Давно вы тут? — спросила я девиц.

Десять голосов забубнили одновременно. Наконец путем сопоставлений и переругиваний мы установили, что первая девица пропала около трех месяцев назад, а предпоследняя (ею, кстати, оказалась София) — две или три недели назад. Кроме все той же Софии, девчонки были рабоче-крестьянского происхождения. Итак, вот что мы имели: девять штук простых девиц, плюс одна натуральная аристократка, одна липовая. Возраст — от шестнадцати до двадцати трех. Внешность — почти одинаковая, степень зареванности и запачканности варьируется от грязной до очень грязной, плюс одна беременная баба (жена кузнеца) в никаком состоянии. Состояние духа у всех девиц было одинаково плачевное. Поэтому я как самая бодренькая взяла командование на себя.

— Не реветь! — перво-наперво распорядилась я. — Нам надо обдумать, как отсюда выбраться!

— Да как же отсюда выберешься? — всхлипнула София. — Дверей-то нет. Вообще-то есть одна в углу, но она снаружи чем-то приперта или заколочена. Только вон дырка в потолке, нам через нее еду спускают. А так до нее не добраться. Пробовали уже.

Я посмотрела наверх. В самом деле, свет пробивался через дыру в потолке, в данный момент прикрытую какой-то тряпкой. Дыра была достаточно большой, чтобы через нее мог пролезть человек, но вот только потолок был высоко.

— А стучать, кричать, мычать, выть пробовали? — спросила я, уже зная ответ.

Меня заверили, что испробовано было все, вплоть до хорового пения неприличных частушек. Как положено, безрезультатно.

— Ну ничего, — бодренько произнесла я. — Мы что-нибудь придумаем. Обязательно придумаем. А пока скажите хоть, как вас всех зовут, чтобы мне не вопить в экстренной ситуации: “Эй, ты, слева! Да не ты, а та, что сбоку у правой стены!”

Девицы оживились и забормотали:

— Барбру... — самая грязная, сидит тут дольше всех.

— Грета...

— Лизбет...

— Ульва... — эта постоянно причитала и подвывала.

— Инга...

— Клара...

— Анна Мария Монсдаттер из Роннебю...

— Анна Мария Ольсдаттер из Варнабю... — Нет, мало того, что все девицы похожи друг на друга, так что в глазах двоится, у них и имена еще одинаковые!

— Лилли... — это беременная жена кузнеца. Она заметно приободрилась и даже подползла ближе. Вообще, эта стая дохлых куриц ожила с моим приходом и теперь возлагала на меня надежды на спасение. Похоже, куда бы я ни пришла, везде меня будут воспринимать как спасительницу, освободительницу и защитницу слабых. Планида у меня такая. Податься, что ли, в большую политику по возвращении в Россию?.. Там ума большого не надо, только чувство юмора и непрошибаемость. Эх, составлю конкуренцию Жириновскому...

— Что ты думаешь предпринять? — Это длинноносая красавица София вопросительно уставилась на меня.

Я вздохнула, посмотрела на дыру в потолке и спросила:

— А как вам приносят еду?

— Спускают на веревке в корзинах. — Это, кажется, Лилли подала голос.

— На веревке... — В моей голове забрезжила какая-то слабая идейка. Я закрыла глаза и сосредоточилась. Веревка, веревка... Внезапно на меня снизошло прямо-таки озарение, и мою воспаленную черепушку посетила МЫСЛЬ. Ну ничего гениального, но попробовать стоит.

— Когда приносят еду? — спросила я.

— Обычно вечером, когда темнеет, — ответила София. — А что?

— Есть один план, — уклончиво ответила я, — но я не совсем уверена в успехе. В любом случае надо подождать до вечера.

Девицы возрадовались, будто им кто показал портрет голого Ди Каприо. Хотя в те времена этот слезоточивый сопливец еще не родился. То есть не реинкарнировался. Слава богу!

Девицы шумно перемещались с места на место. Ишь, сразу заулыбались, затарахтели, овцы! Нет, они точно принимают меня за новую Жанну Д'Арк! Думают, сейчас я с воплем кинусь на баррикады и потребую права частной собственности на землю и участия женщин во всеобщих выборах... Нет, кажется, Жанна Д'Арк требовала чего-то другого и бросалась отнюдь не на баррикады... Ну да фиг с ней! Знаю, она все равно была бы рада.

Девицы принялись забрасывать меня расспросами о своих родственниках в местных деревнях и селах. Я мало что знала, но сказала, что их всех считают погибшими от рук (или зубов?) оборотня.

— Оборотня! — фыркнула София. — Чушь! Меня похитил обычный человек. Мужчина. Я его видела.

— Оборотни и выглядят как обычные люди, — провыла Ульва. Уж ее-то постоянное хныканье ни с чем не спутаешь. — А в полнолуние они превращаются в страшных волков!...

— Подожди, подожди, — перебила я Ульву, которая, похоже, опять хотела изобразить древнегреческий хор. Я повернулась к Софии. — Ты видела того, кто тебя похитил? Как это произошло? Кто этот человек?

София сдвинула брови, размышляя:

— Я видела его в имении Маленбергов. Кажется, он там работает, но кем, сказать не могу. Он схватил меня, когда я гуляла в саду, и сильно ударил по голове. Я успела рассмотреть его лицо перед тем как потерять сознание.

— А как ты оказалась в саду? — не поняла я.

— Я же жила у Маленбергов! — На лице Софии было написано крайнее удивление тем, что я не знаю такого простого и общеизвестного факта. — Я приезжала навестить графиню. Разве ты ничего обо мне не слышала?

Я покачала головой:

 — Я прожила у Маленбергов несколько дней, но о тебе ни разу не упоминали. Интересно, почему... Скорее всего они оба замешаны в этом деле. Или все это проделывает граф, а графиня ему потакает из-за большой и светлой любви. Но с какой целью они все это делают?..

— Они чудовища! — опять завела свою волынку Ульва. — А в полнолуние они превратятся в волков и растерзают нас!... Я не хочу умирать так рано!

Все дружно на нее зашипели. И вправду Ульва своими воплями наводила еще большую тоску. Тоже мне Кассандра деревенского масштаба, блин!

— Тебя, пожалуй, не растерзают! — буркнула я. — Соплей многовато... Что ты вопишь: съедят, растерзают?! Если бы это был настоящий оборотень, он не складывал бы вас аккуратно в кладовку, а растерзал бы на месте. Нет, я склонна думать, что все это — дело рук маньяка.

— Кого? — раздался почтительный шепот.

— Ну дегенерата припадочного... Ой, то есть сумасшедшего человека.

София энергично закивала:

 — Я тоже так думаю! Это дело рук безумца, поэтому нам просто необходимо выбраться отсюда.

Я промолчала, но внутренне подивилась. Неужели эта стая подбитых уток три месяца меня ждала, чтобы начать действовать? Да если бы меня вдруг схватили и запихнули в вонючий погреб без права переписки и общения с родственниками да еще в компании с кучей придурковатых баб, ох, чтоб я сделала! Хотя, в принципе, все так и вышло. Я сижу ведь в погребе, без права переписки... с фантастическим планом спасения, который легко может провалиться. Но все равно, я еще что-нибудь придумаю. Вопрос в том, сколько у меня времени. На помощь извне я абсолютно не рассчитывала. Джеральда, муженька моего задолбанного, уж, наверное, отправили в Англию. Слава богу! На Улу рассчитывать было нечего. Небось летает где-нибудь, переживает, орет дурным голосом, как мартовский кот на скользкой крыше, а сделать ничего не может. Ну уж пусть у меня лучше такой Помощник будет, чем вообще никакого, как у Джеральда (хотя теперь у него Мэри Джейн, но это сомнительная радость).

Вообще ощущалась острая нехватка рыцаря на белом коне и желательно с автоматом. Нет, конечно, я знала, что к двадцатому веку их поистребляли всякие там суфражистки и чересчур самостоятельные бабы, но я не думала, что их истребление началось так рано. Шестнадцатый век, а на горизонте ни одного мало-мальски впечатляющего склада коллекционного металлолома верхом на арабском скакуне турецкого ширпотреба. Ау! Я здесь и меня можно спасти!... Нет ответа. Я пригорюнилась, подперла шеку ладошкой. Ну точь-в-точь Василиса Прекрасная в ожидании какого-нибудь красного молодца, который, вместо того чтобы к ней ехать, свернул налево.

София, видно, думала о чем-то схожем, потому что вздохнула и произнесла:

 — Эх, если б мой отец знал, где я. Тот мерзавец, что нас похитил, горько пожалел бы об этом. Отец убил бы его!

Я заинтересовалась:

— Что, твой папа владеет восточными единоборствами? Четыре пояса и кровавое кимоно? Или денег много?

Из всего, что я ляпнула, София поняла только последний вопрос и гордо выпятила грудь:

 — Мой отец очень могущественный человек. Ему подвластно почти все. Ему ничего не стоит снарядить целый отряд на мои поиски. Не сомневаюсь, что именно это он и сделал.

— А как зовут твоего отца?

— Как? — ужаснулась София. — Ты не знаешь его имени?! Он один из самых влиятельных людей в Швеции! Ты же ведь тоже вращаешься в свете.

— Э... я долго путешествовала, — промямлила я. — Только недавно вернулась. Так как же его зовут?

— Барон Рюккель, конечно! — обиделась София. — Если я баронесса Рюккель, то несложно догадаться, как зовут моего отца. Я очень люблю его. Правда, о его существовании я узнала совсем недавно...

Все заинтересовались и подползли ближе к Софии. Похоже, нас ожидала интригующая история из жизни высшего общества. Ну а поскольку, как известно, девушкам из этого самого общества трудно избежать одиночества, София прямо-таки возжелала порадовать нас историей своей жизни:

— До совершеннолетия я воспитывалась в монастыре. Я совсем не знала, кто мои родители, однако настоятельница сказала мне, что за мое обучение и проживание внесен щедрый залог. Правда, настоятельница почему-то думала, что мои родители незнатного происхождения, и всегда подчеркивала это. Каково же было ее удивление, когда в день моего совершеннолетия к монастырю подкатила богатая карета с баронской короной на дверце! — София победно оглядела нас. — Оттуда вышел мой отец и сказал, что приехал за мной. С тех пор я ни в чем не знала отказа. В столице у нас шикарный особняк, и отец не жалеет средств на наряды и балы...

Дальше я ее не слушала. В моей резко поумневшей голове вдруг зашевелилась вторая МЫСЛЬ. Я сидела, как мышь под метлой, боясь даже шевельнуться, чтобы не спугнуть редкую гостью. Меж тем колесики в моем мозгу медленно крутились, сопоставляли, прикидывали...

Тем временем судьбоносный вечер лениво и равнодушно приперся-таки в нашу вонючую темницу. Девицы взволнованно закопошились, готовясь, наверное, к вселенской битве воинствующих деревенских амазонок с придурочными псевдооборотнями. Я проводила последний инструктаж:

 — Значит, так, когда я крикну: “Девки, навались!”, — кинетесь и навалитесь на то, что будет размазано по полу. Хотя я надеюсь обойтись без жертв... И смотрите, не перепутайте ничего и не размажьте меня по полу, как масло на бутерброде в столовой общепита!

Что такое столовая общепита, девахи явно не знали, но решили, что я страшно выругалась, и клятвенно пообещали быть осмотрительными.

Решающий момент наконец настал. Рядом с дырой послышалось какое-то сопение и возня, крышка приоткрылась, и вниз поползла чугунная кастрюля гигантских размеров на веревке. Все было выдержано в традициях лучших приключенческих фильмов. Когда кастрюля поравнялась с моими шаловливыми ручонками, я осторожно схватилась за нее и внезапно резко дернула на себя... Раздался грохот, и в дыру со свистом свалилось тело. Я успела вовремя отскочить и завопила страшно:

 — Девки, налетай!... навались, то есть!

Что тут было!!! Страшная кодла немытых баб с всклокоченными волосами вылетела из своего угла как стадо феминизированных канюков и придавила упавшую тушку круче парового катка. Когда вся эта куча-мала чересчур активизировалась и хотела предать тушку страшному суду Клары Цеткин, я прикрикнула:

— Ладно, помяли мужика и хватит. Потом дам поиграться, как используем его по назначению!

— Прямо по назначению? — Бабы не верили своему счастью.

— Конечно, выведаем у него все про похитителя нашего, душегуба... А вы что подумали?

— А-а. — несколько разочаровались бабы и сползли с несчастной тушки.

Мы связали отключенного тюремщика всем, чем могли. Особенно свирепствовала Барбру, которая, как я уже говорила, сидела тут дольше всех. Она порывалась связать его остатками своего белья и вязаными чулками, три месяца не стиранными. Мы с трудом ее отговорили от этой великолепной затеи. Мужик-то нам живой был нужен и в своем уме... Зато я разрешила бабам нашлепать его по щекам, чтобы привести в чувство. Когда несчастный стал похож на гибрид баклажана и боксерской груши, он понял, что в его интересах было воскреснуть:

— Что случилось? — прошепелявил он. (Кажется, Лизбет или Инга выковыряли у него зуб на память). — Что вы со мной сделали?

— Мы еще не то сделаем, собака ты вшивая! — Это все Барбру со своими грязными панталонами.

Барбру уняли. Я приступила к допросу, предварительно ощупав мужика на предмет целости и сохранности. Из повреждений: нехватка трех зубов (елы-палы, а их-то когда успели вытащить?!), синее лицо, как картина “голубого” периода Пикассо (голубого в смысле цвета), и множество синяков и ссадин на теле. В целом без переломов и вывихов. То, что надо!

— Значит так, холопья душонка, отвечай как на духу, зачем нас тут держат?

Этот камикадзе попытался выпендриваться. Наверное, голова у него была сильно повреждена:

— Ничего я вам не скажу! Немедленно меня развяжите!

Я прямо-таки офонарела от такой свободолюбивой заявы и крикнула:

— Барбру, газы!!!

Счастливая девка возникла рядом со страшной миной, угрожающе тряся своим бельишком и чулками. Я философски заметила:

— До солдатских портянок далеко, но на крайний случай сгодятся... Так ты будешь говорить, макака, или умрешь смертью храбрых?

От лицезрения стоячих узорчатых чулок Барбру мужик чуть не скопытился и покорно закивал:

— Все скажу, только не мучьте больше! И уберите эту дуру с ее тряпьем подальше...

— Разговорчики! — строго прикрикнула я. — Ну-ка отвечай, зачем ты нас здесь держишь?

Не успел калека и рта раскрыть, как на него налетела София с диким воплем:

— Я его узнала! Узнала! Это он меня похитил! Это он дал мне по голове и притащил сюда! Он работает в усадьбе Маленбергов!

— Точно! — сказала какая-то Анна Мария. — Это господский управляющий, Петерсен, вошь лизоблюдная!

Я восхитилась великолепным сравнением и продолжила допрос:

— Значит, у графьев работаешь... Ну-ка отвечай, кто из них велел тебе нас похитить?

— Ой, не могу! — опять начал отпираться Петерсен. — Убьют меня тогда... Да скоро вы и сами все узнаете. Сюда придут...

Я переполошилась. Времени, похоже, было в обрез, а нам надо было непременно свалить отсюда до прихода хозяев Петерсена. Я со злостью ткнула ему кулаком в откормленную морду и скомандовала:

— Вот что, бабоньки. Выбираться нам отсюда надо поскорее. Скоро сюда придут люди похуже этой паскудной собаки.

— А как? — последовал резонный вопрос. Я глянула наверх. Через дыру в потолке пробивался неяркий вечерний свет. Я спросила Петерсена:

— Где мы находимся? — и видя, что он молчит, ткнула, не глядя, куда-то кулаком.

— Старый дом Ингвара, — фальцетом пропищал “язык”.

Девицы ахнули:

— Это же совсем рядом с церковью!

— Эти сгоревшие развалины!...

— Эта куча обугленных камней рядом с церковью? — не поверила я своим ушам. — Какая наглость!

— Так как же нам выбраться? — София вернулась к самому главному.

— С помощью Петерсена, разумеется, — подмигнула я. — Он вытащит нас отсюда.

— Как?!

— Помогите мне поднять его!

Общими усилиями мы поставили Петерсена на ноги и освободили нижнюю часть его тела от пут. Управляющий был крепким мужиком высокого роста, и это было нам на руку.

— Присядь! — велела я ему.

Он, кряхтя, опустился на корточки:

— Что ты придумала, ведьма?

— Спасибо за комплимент, — кокетливо улыбнулась я и повернулась к притихшим в ожидании де­вицам. — Кто из вас самая сильная?

Самой сильной оказалась Анна Мария из Роннебю. Она была высоченной мощной девицей с крепкими кулаками и ногами-колоннами.

— Садись на него! — сказала я.

— Чо? — вытаращила глаза Анна Мария.

— Чо слышала! Садись на шею этому борову!

Анна Мария осторожно взгромоздилась на плечи Петерсена, слегка придавив его. Впечатление было такое, будто статуя Петра работы Церетели залезла на маленькую фарфоровую статуэтку. По сравнению с Анной Марией Петерсен казался тараканом-тяже­ловесом.

— Поднимайся! — велела я Петерсену.

— С ней на шее?! — не поверил своим ушами несчастный.

— С ней, с ней!

Поняв, что я задумала, бабы радостно завизжали и заулюлюкали. Постанывая, Петерсен выпрямился. Как я и ожидала, Анна Мария почти поравнялась с дырой в потолке. Смышленая девушка ухватилась за ее край, подтянулась, упираясь ногами в завывающего управляющего, и выползла на свободу!

Бабы запрыгали от радости и принялись дружно седлать Петерсена. Мужик был уже в невменяемом состоянии. Еще бы, такую тяжесть не всякий тяжелоатлет выжмет! А если эта тяжесть еще и норовит пнуть тебя, укусить!...

Второй вылезла Барбру, напоследок все-таки сунув Петерсену под нос свои чулки. Мужик позеленел и чуть не оставил глаза на этих самых чулках. Победоносно хихикая, Барбру вылезла в дыру, хватаясь за мощные руки Анны Марии.

Без каких-либо проблем мы переправили наверх Лизбет, Грету, Клару, вторую Анну Марию, Ингу и Ульву. Затем со всякими предосторожностями усадили на Петерсена беременную Лилли, и девицы, ухватившись за нее всем скопом, вытянули ее наверх. При этом Лилли постоянно визжала, так что Петерсен, наверное, сто раз пожалел, что предыдущие девицы не оторвали ему уши на сувениры. С Лилли мы провозились очень долго, поэтому и не успели вылезти сами...

София проявила истинно аристократическое великодушие и сказала, что полезет последней. Я уже собиралась осчастливить Петерсена своими пудами кружева, как в углу подвала раздалось какое-то скрежетание. Я уже упомянула, что в углу подвала находилась замшелая дверь, крепко-накрепко запертая снаружи. У Петерсена ключа от нее мы не нашли, хоть и обыскали его не хуже гестаповок. И вот сейчас, к нашему ужасу, кто-то открывал эту дверь ключом...

Я завопила:

— Девушки! Кто-то открывает дверь! Бегите в деревню и приведите людей на помощь!

Два раза повторять не пришлось. Наверху послышался топот, как от мелкой популяции слоноподобных, и девицы вымелись наружу. Воспользовавшись тем, что я отвлеклась, гад Петерсен свалил меня на землю. Я подумала и врезала ему промеж ног.

Петерсен взвыл и мило отключился в уголке. Дверь наконец поддалась, и в подвал влетела... графиня Маленберг собственной персоной! Видок у нее был еще тот! Она и в обычной-то жизни наповал сражала неземным гуманоидным личиком, достойным фильма ужасов по Стивену Кингу, а теперь-то!... Выпученные глаза горят, волосы стоят торчком, плоская грудь вздымается! В общем, если вы не любите Пикассо, вы вряд ли оцените всю прелесть этой картинки.

Увидев, что в темнице остались только две девушки, графиня чуть поумерила свою прыть, раскрыла рот, сделала глаза еще больше и, задыхаясь прошипела:

— Но, черт возьми, как?..

— Элементарно, Ватсон, — храбро вякнула я. — Метод дедукции и нестандартное мышление...

Графиня сменила естественный зеленый цвет лица на симпатичный красный с беленькими пятнышками и завопила:

— Ты у меня получишь, ведьма!

— Ой, ну что вы, не надо комплиментов! Лучше похвалите мой гениальный ум! Я ведь догадалась, что только вы могли организовать похищения девушек, — хотела похвастаться я, но графиня не стала слушать и заорала с надрывом:

— Взять их!!!

В дыру вломились какие-то сомнительные мужики, непонятно какой степени немытости. С ними было две бабы. Одну из них, Холодильную Установку, я узнала сразу. Такое не забывается. Вторая была помоложе, со смазливеньким личиком, испорченным нелюбовью к ближнему. Завидев хладную истерзанную тушу Петерсена в углу, она взвыла:

 — Ханс! — и кинулась к нему. Я догадалась, что это была та самая жена управляющего, которую фру Йонасдоттер называла не иначе как ведьмой. Пока эта ведьма прилежно билась на груди у пострадавшего муженька, немытые мужики не терялись и, старательно пыхтя, обматывали нас с Софией веревками. (Вот интересно, почему все разбойники так не любят мыться? Может, чтобы казаться страшнее? Чтобы люди падали от одного запаха? Непонятно.)

София заревела и отдавила ногу одному из мужи­ков. У того аж искры из глаз посыпались. Я в это время ловко распистонила вывеску второму урке. Но силы были слишком неравны. Нас с Софией повязали под злобное хихиканье графини. Напоследок я укусила за нос одного бандюка, а София взвыла сиреной “скорой помощи”, и нас поволокли к выходу.

Поскольку София не переставала реветь, я попыталась ее успокоить;

 — Ничего, я что-нибудь придумаю! Вдруг чудо случится или еще что... Видишь, сколько у нас шансов?!

София не хотела успокаиваться и, немножко передохнув, завелась с новой силой. В конце концов ей заткнули рот грязной тряпкой. Я благоразумно помалкивала, лишь изредка и как бы невзначай задевая моего несуна пятками. Опять я здорово влипла. Теперь мои надежды на спасение улетали одна за другой, издевательски помахивая крылышками. Сомневаюсь, что графиня Маленберг устроит всего лишь словесную дуэль или мило укорит меня за то, что я строила глазки ее прыткому муженьку. Ну нет! Графиня не была бы графиней, если бы:

не распилила бы меня на части тупым кухонным ножом, а голову повесила в спальне в качестве украшения;

не остригла бы налысо и не закопала в землю по самое не балуйся;

не вытянула бы мне уши на манер заячьих и устроила на меня охоту.

В общем, возможностей куча и одна приятней другой. А судя по горящим глазкам графини, она предвкушала жестокую расправу. Я немножко попуталась, потом вспомнила про свои сверхъестественные способности и приободрилась. Может, еще удастся погибнуть смертью храбрых...

Рядом наконец-то нарисовался Ула с опечаленным личиком и молитвенно сложенными ручками:

— Я что-нибудь придумаю! — залепетал он. — Ты только не волнуйся, пожалуйста! Я тебя вытащу, честное мертвецкое!

— Ну так думай быстрее! — огрызнулась я. — Иначе тебе всю жизнь придется стоять на регистрации грешников!

— Что ты там бормочешь? — завелась графиня.

— Тебя нахваливаю! — ответила я.

Графиня, по-моему, юмора не поняла и гордо отвернулась. Меж тем нас притащили на милую лесную полянку, общий пасторальный колорит которой несколько портили одиннадцать столбов с кучами хвороста у подножий. Так нас хотели сжечь! Эта чокнутая инквизиторша думает, что мы ведьмы?! Раньше я полагала, что графиня похитила девушек потому, что ее муж отдавал предпочтение именно рыжеволосым пышногрудым бабам и у графини на этой почве отскочила пара винтов в голове. Но я не думала, что она хотела всех сжечь и тем самым успокоить свою ревность. Оригинальный способ устранения соперниц, надо сказать!

Нас с Софией привязали к столбам, и графиня начала бесноваться:

— Бесстыжие девки! Вы хотели украсть моего мужа! Я знала, я видела! Королева Худа сказала мне: одиннадцать было убито, одиннадцать мне отдай и будешь владеть своим мужем! Рыжая королева Конунгхэлла должна быть повержена! Но вы, грязные распутницы, освободили их!

Ой, прямо Шекспир! Жаль, что зал не полон. Истинные театралы получили бы удовольствие. Стоп! Что она там бормочет про королеву Худа и королеву Конунгхэлла? Это же из легенды, которую рассказывал Ула! Королева Худа была невестой короля Ране, но тот изменил ей с королевой Конунгхэлла! Тогда королева Худа сожгла замок Ране, а Ране в ярости убил ее и еще десять человек. Одиннадцать девушек взамен одиннадцати убитых! Ох, как все запущено! Да любой психиатр заплясал бы от радости, услышав о такой мании. Только вот плясать ему придется, скорее всего, на моей могиле...

Графиня тем временем продолжала импровизированный “панегирик”:

— Беспутные девки! Рыжие ведьмы! Шлюхи! Грудастые уродины! Жирные распутницы!

Я решила, что мне пора вмешаться, и не осталась в долгу:

 — Три мосла и кружка крови! Доска — два соска! Три метра сухостоя! Спина, спина и сразу ноги! Плоскодонка! Вобла сушеная! Замухрышка бесноватая!

— Чтоб тебе в аду гореть! — завыла графиня.

— Чтоб тебе всю жизнь “Войну и мир” ксерокопировать!

Графиня остановилась, перевела дух. В их счастливые времена Толстой еще не родился, поэтому мое пожелание было неактуально. Но графиня уразумела, что словесная перепалка со мной дело гиблое, и решила от слов перейти к делу. Отойдя в сторонку, она принялась запаливать факел. Но поскольку не графья печи топят, то эффектно зажечь с первого раза смолистое дерево у нее не вышло. Немытые бандюки бросились на помощь неудачливой инквизиторше. Тут-то активизировался мой Ула.

С независимым и гордым видом он промаршировал к графине и что-то квакнул... Елки, что тут началось! Из-за плеча графини выросла громадная величественная фигура женщины в черном с бледным лицом и разметанными по плечам угольно-черными волосами. Надо сказать, справедливости ради, что красоты она была неописуемой. Чтоб вам было понятно, скажу, что Клавка Рубероид, то есть Шиффер по сравнению с ней была так... победительница конкурса красоты деревенских дурочек. Женщина только глянула на моего рыженького, и тот резко побледнел и сжался в куриный пупок. Тем временем из-за плеча одного из мужиков выскочил какой-то мелкий ошалелый упырь и без лишних разговоров заехал Уле в мордашку по самые ноздри. Из последних сил мой неудачливый воитель пустился наутек и спрятался, где бы вы думали? За лифом моего платья, предварительно сжавшись в размерах. В другой раз я сама напистонила бы Уле по самое не балуйся, но тут случай был особенный и лучшего окопа было не найти.

Женщина обвела всех презрительным взором, скривила губы и исчезла. Ула стучал зубами в рюшечках декольте.

— Кто была эта женщина? — тихо спросила его я.

— К-королева Худа, — провыл малыш, корчась от пережитого ужаса. Я вздохнула. Ула был окончательно дестабилизирован. Еще немного, и я буду похожа на идеал советской женщины: “В одной руке сетка, в другой — Светка, впереди план, на груди дохлый Ула!”

Между тем графиня напыхтела все-таки себе хреновенький факел и, обрадовавшись, бодренько замахала им, выкрикивая всякие нехорошие слова.

Я окончательно разозлилась. Последний раз я так сильно злилась, когда на выпускном вечере помяла парик учительнице литературы... Поэтому, когда графиня подскочила ко мне со своей гигантской спичкой, я усилием воли отбросила ее к сосне вместе с так называемым факелом. Пока удивленная тетенька корчилась в маленьком импровизированном пожарчике, я попыталась разорвать веревки. Фигушки! Сила моя действовала спонтанно, и я совсем не могла ею управлять.

Тем временем пришибленную пироманку спасли, сделали ей новый факел, и, что бы вы думали, она опять поскакала ко мне! А зря! Видно, мама Бульдог не говорила ей, что спички — дурам не игрушка. Рядом с прыгающей графиней Маленберг шарахнула молния, да такая, что она превратилась из белой изнеженной аристократки в местный вариант Анжелы Дэвис. Она (графиня, а не Анжела) пощупала стоящий торчком скальп и издала страшный вопль.

Я опять попыталась освободиться. Бесполезно! Сил не хватало... Кто у них тут веревки вьет? Придушу!

Ула уже пришел в себя и, высунувшись из-за моего лифа, невозмутимо обозревал окрестности, приставив к глазам руку козырьком. Я зашипела:

— Перестань изображать из себя генерала Гурко верхом на Шипкинском перевале! А не то сейчас вздохну поглубже — и полетишь отсюда, как... как воробей перезрелый!

— Помощь едет! — спокойно ответствовал Ула, махнув ручкой по направлению к церкви.

В самом деле, вдали виднелся одинокий всадник, во весь опор несущийся по направлению к нам. Бандюки тоже его заметили и мрачно почесали пупки, готовясь к схватке. Холодильная Установка и жена управляющего с маниакальным упорством пытались зажечь новый факел для графини, а сама “виновница торжества” обскребала пепел с рожи и пока что пыталась испепелить меня взглядом.

— Я все равно тебя сожгу! — шипела она. Ну, что я говорила! Шекспир да и только! А какие страсти!

— Поосторожней, девуля! — посоветовала я похожей на закопченный чайник графине. — А то я тебе не только череп выверну, но и голову загоню в грудную клетку — будешь как через решетку на мир... зырить! — и я мрачно рассмеялась. Ула подхалимски похихикал.

Всадник был уже близко. Я пригляделась и узнала в нем... барона! Вау, он сам сподобился проверить, что творится с его диверсантами.

— Папа! — вдруг громко заорала София. — Отец! Я здесь, спаси меня!

Барон пришпорил бедного коняшку. Все просто. Еще когда София залепетала о том, что ее папа барон, я подумала о моем хозяине. А вспомнив слова лесной ведьмы, что барон готов сжить Маленбергов со свету из-за любимого дитяти, я сопоставила факты и поняла, зачем барон нанял нас с Джеральдом... Ну что ж. Я почти выполнила задачу — вот она, София, единственная дочь барона, живая и сопливая.

Мужики отвлеклись на барона. Тот грозно махал своей палкой и грозил старинным мушкетом, а немытики пытались стащить его с коня. София выла, графиня ругалась, Петерсен стонал — да это просто праздник какой-то! С музыкой и народными песнями! Но несмотря на то что барон храбро отвлекал основную часть карательного отряда, остальные сгруппировались и пошли на меня свиньей — графиня с очередным факелом впереди и две помощницы по бокам.

Положение становилось опасным. Биться сразу с тремя, вооруженными и сумасшедшими, будучи перевязанной как новогодний подарок, мне было несподручно. Я шарахнула в них слабенькой молнией, но промахнулась и скорее поддала жару, нежели отвадила инквизиторок. Бабы неумолимо надвигались, воинственно клацая зубами...

И тут, как в кино, пришла помощь. Со стороны церкви бежали, крича и улюлюкая, толпы разгневанных деревенских жителей с топорами, вилами, косами, в общем, со всем, что под руку попало. Я заметила в толпе разъяренного, как бык, кузнеца, его жену, науськивающую муженька, фру Йонасдоттер и слуг из усадьбы, большую Анну Марию, маленькую Анну Марию, Барбру с чулками, водруженными как знамя на вилы и всех-всех-всех замечательных людей... Но главное, впереди, на белом коне несся грозный рыцарь! Без доспехов, правда, но все равно выглядел он колоритно!

Бабы с факелом остановились и начали организованно отползать к лесу. Мужики уже почти стащили барона с лошади, но тут прекрасный рыцарь прямо на скаку схватил одного урку и так приложил о близлежащее дерево, что мужик навеки стал его большой веткой. Барон резво затоптал остальных и поскакал к ревущей дочери.

Спаситель на коне приблизился, и я узнала... Карла Юхана! Он скатился с лошади и принялся страстно рвать веревки руками. Между делом он признавался в любви. Очень романтично получалось:

— Баронесса, я не мыслю жизни без вас... чертова веревка! Будьте моей, прошу вас... да поддавайся же ты наконец, зараза! Давайте убежим вместе, иначе... черт, придется перегрызать зубами!

— Возьмите нож, милый маркграф! — томно прошептала я.

Карл Юхан приостановил терзания веревок и отнял нож у Холодильной Установки, которая наматывала круги по полянке, а за ней с воплями бегала фру Йонасдоттер, припоминая ей какую-то тухлую свинину и заныканные полкроны... Нож разрезал веревки, уже основательно измочаленные зубами маркграфа, очень быстро, и я благодарно свалилась в объятия рыцаря. Парнишку немножко заело от счастья, и он, не переставая, бубнил:

— Я люблю вас, баронесса! Очень люблю... полюбил с первого взгляда! Ваши глаза... О-о!

— Ближе к делу, драгоценный маркграф! — страстно провыла я, устав от повторов.

Маркграф чего-то не понял и полез целоваться. Я кокетливо отпихнула его мощной ладошкой и прощебетала:

— Только после свадьбы, зайчик мои прыткий!

— У-у! — ошалел от счастья Карл Юхан — Я добьюсь разрешения на ваш развод с бароном у самого...

— Ну-у, зачем такие сложности, пуся моя благородная? — покачала я головкой. — Я ведь теперь вдова... Мой муж скончался, вас это устроит? — Я была уверена, что к этому времени Джеральда и след уже простыл.

Карл Юхан чуть не задохнулся от радости:

— Да, он исчез из усадьбы, но... вы уверены?!

— АБСОЛЮТНО! — заорала я так, что с сосен шишки посыпались. — Мир праху его!

Осчастливленный Карл Юхан перехватил меня поудобнее, усадил на своего коня и вскочил в седло сзади. Я оглянулась на отдаляющуюся поляну. Деревенские жители уже переловили всех несостоявшихся инквизиторов, запалили костерчики и весело привязывали мстителей к столбам, благо все было подготовлено. Одного мужика привязали вместе с приросшим к нему деревом...

Я заметила моих девчонок. Они выстроились на краю поляны и радостно махали мне платками на прощание. Фру Йонасдоттер махала чепцом домоправительницы, который она приватизировала у Холодильной Установки. Все законно...

А Карл Юхан все бубнил что-то про любовь. Я собиралась уже достойно ему ответить, как вдруг почувствовала, что падаю с коня и взлетаю куда-то вверх. Я растерянно глянула вниз. Счастливая Рёд в объятиях мужественного красавца со сногсшибательными скулами неслась на коне подальше от Свартеборга, а я взлетала все выше с Улой в качестве рулевого.

— Слава богу! — вытер пот со лба мой Помощ­ник. — Разрулили, как ты скажешь, ситуацию. Теперь можно лететь по назначению. Следующая жизнь будет той, которая нам нужна. Я все рассчитал точно...

— Хвала Святой Пятнице! — возрадовалась и я. — Но тут я висела почти на волоске. Хорошо, что подоспели барон и Карл Юхан...

Ула скромно заморгал:

— Ну, не буду сам себя нахваливать...

— Это все ты? — ахнула я. — Поговорил с их Помощниками?! Ах ты мой лососик скандинавский! Ула зарделся:

— Это моя работа! Не стоит благодарностей, моя русская селедочка!

Я посмотрела вниз, на счастливых Рёд и Карла Юхана.

— Они поженятся? — требовательно спросила я.

— Конечно, — кивнул Ула, — и проживут вместе много лет и умрут в один день. Все будет идеально. Вот так обычная деревенская ведьма станет маркграфиней Ульфельдт. Не хочу акцентировать на этом внимание, но тогдашний помощник Рёд был...

— Клевым чуваком, я знаю!

Мы медленно летели над лесом. А вот и веселая полянка с живописными огненными вкраплениями.

— Бедная графиня! — вздохнула я лицемерно. — Сойти с ума из-за такой чуши! А что, эта королева Конунгхэлла действительно была рыжей?

— Как этот огонь, моя сладкая! — Ула задумчиво поплевал вниз. — Только вот она не сходила с ума... Ее душой завладела королева Худа...

Я хотела удивиться, но почувствовала, что уже устала это делать, и просто приняла сообщение Улы как должное.

— Кстати, что там с Джеральдом? — вдруг вспомнила я. — Отправили благополучно?

— В лучшем виде! — подмигнул Ула. — Вместе с его Помощницей, что самое главное. Надеюсь, мы больше не встретимся...

— Я тоже на это надеюсь!

Воздух перед нами начал медленно сгущаться и вертеться. Наконец он расслоился в симпатичный коридорчик цвета кофе с молоком. Ула галантно пихнул меня туда, послал воздушный поцелуйчик, и...

 

Часть третья

КНЯГИНЯ

 

... И я со свистом влетела во что-то мягкое. Не веря своей, пардон, заднице, я пошарила вокруг себя руками и обнаружила, что лежу на мягкой перине. Я осторожно открыла глаза и огляделась. Вот это да! Исполнилась моя мечта — я приземлилась на высокую кровать с балдахином, стоящую в шикарной комнате. Повсюду музейная мебель, гобелены на стенах, дорогие ковры на полу, — в общем, в этой жизни поживу как человек. Я довольно запрыгала на кровати. Да тут перин двадцать наложено, не меньше! Вот это жизнь!!!

Ула высветился рядом с какой-то картиной, изображавшей мрачного мужика в кафтане с длиннющими усами. Личико его было печально. Я сразу насторожилась и спросила:

— Что это ты глядишь так грустно?

Ула вздохнул:

— Радоваться нечему. Здесь тебя поджидает такая страшная опасность, что я не уверен, что мы выживем.

— Да ладно! — беспечно ответила я. — Если мы королеву Худа перебороли, то на всех остальных нам просто наплевать.

Помощничек, однако, замрачнел еще больше.

— Ты не знаешь, о чем говоришь, — укорил он меня. — Вероятно, мне придется действовать по экстренному плану помощи.

— Что за план? — заинтересовалась я. До сих пор Ула не проявлял особой активности в охранении моей скромной особы, а тут вдруг посерьезнел как перед экзаменом. Небось навставляли ему наверху как следует, вот он и старается. Не подумайте, что я обвиняю Улу в чем-то, но на настоящего Помощника он раньше тянул с трудом и, как правило, начинал шевелиться в самый последний момент, когда из меня хотели вырезать аппликацию тупым ножиком или зажарить меня целиком.

Ула сделал вид, что не расслышал моего вопроса, и с деловым видом уткнулся в свою амбарную книгу. Я решила не настаивать. По опыту знаю, за время пребывания здесь успею еще раз десять испугаться до полусмерти, а уж удивиться!...

— Ну не хочешь говорить — не надо! — жизнерадостно произнесла я. — Тогда посвяти меня в интригующие подробности моей нынешней жизни. И рассказывай все до мелочей. Ведь, насколько я понимаю, это именно та жизнь, которую мы так долго искали. С замком, пожаром, в общем, всем джентльменским набором приключений...

— Да, да, — рассеянно пробормотал Ула и зашуршал страницами. — Ага, вот где это... Итак, сейчас восемнадцатый век, 1768 год. Мы находимся в... Австро-Венгрии. Территориальное устройство этой державы крайне сложное из-за постоянных переделов и местных стычек, так что буду объяснять все, пользуясь современными тебе понятиями.

— Я вся внимание!

— Ты находишься в замке Басор, это на территории современной Венгрии, на самой границе с современной же Румынией, а точнее... — Рыжий выдержал значительную театральную паузу и драматически вы-шептал: — А точнее на границе с местностью, называемой венграми Эрдили, румынами Ардеал, а всеми остальными... Трансильванией!

Я реагировала надлежаще бурно:

— Драный валенок мне в зад! Я могу рассчитывать на знакомство с реальным вампиром?

Ула недовольно покачал кудряшками:

— Все шутишь! Насмотрелась этих дурацких фильмов про вампиров, где в конце полный идиот с незавершенным детсадовским образованием вдруг одним махом мочалит стаю вампиров. Да любой вампир сильнее обычного человека в несколько раз! Когда я видел вампира, а было это только раз, я хватанул своего подопечного за воротник и утащил его куда подальше от гадкого места! Так что будь серьезнее!

— Буду, буду! — поспешно пообещала я. — Так что там дальше? Кто я теперь?

— Ты княгиня Павла де Сабеле, — сообщил Ула. — Единственная наследница княжеского титула и громадного состояния. Родители твои умерли несколько лет назад, и ты живешь у своего опекуна и дальнего родственника графа Басора.

Я восхитилась:

— В кои-то веки я — и аристократка! Причем настоящая, пробу ставить негде! Значит, я княгиня Павла... Су-упер! Давай дальше!

— Граф Басор поселил тебя в своем замке с тонким расчетом. У графа два сына-близнеца, Шандор и Золтан. Он хочет женить тебя на ком-то их них, чтобы не упустить из рук твое громадное состояние.

Я хмыкнула:

— Не на ту напал, папаша! Да через два дня моего пребывания здесь этот граф будет мечтать о другой невесте для своего сына. Уж я-то их удивлю! Еще что-нибудь интересное есть? Кто еще живет в замке?

— Из господ больше никого.

— Это что же получается? — нахмурилась я. — В здоровенном замке живут всего четыре человека?! А общество тут есть какое-нибудь?

— В основном местные помещики, да и тех немного. Замок стоит в очень уединенном месте. Вокруг сплошной дремучий лес, болота, ну и пара деревень, принадлежащих графу.

— Невесело! — подытожила я. — Кстати, совсем забыла спросить про жену графа! Она умерла?

— Исчезла, — кратко ответил Ула.

Я заинтересовалась и слезла с кровати.

— Ну-ка, ну-ка, поподробнее!

— А подробностей-то и нет! — порадовал меня Ула. — Графиня Жужа Басор бесследно исчезла четыре года назад прямо перед твоим приездом. Точнее, в ночь твоего приезда. По слухам, она сбежала с цыганским табором, останавливавшимся здесь в ту ночь. Но это только слухи...

— И реальных сведений о ее исчезновении у тебя конечно же нет? — сказала догадливая я.

— Нету! — ничуть не смутился Ула. — Да и не надо. Потому что тебе предстоит это выяснить.

— Что выяснить?

— Всю правду об исчезновении графини! — Ула ловко отлетел в угол, прикрываясь гроссбухом как щитом.

Я произнесла с угрозой:

— МНЕ?

— Тебе, тебе, — пропищал малыш из своего окопа. — И не сердись. Тебе эти сведения ой как нужны! Могу только сказать, если ты узнаешь, что случилось с графиней, то узнаешь, что случилось в этой жизни с тобой, а если ты узнаешь, что случилось в этой жизни с тобой, то...

— Вернусь домой, знаю! — горестно вздохнула я, давя на жалость. Ула сочувственно скрючил личико, но пальцем не шевельнул, поганец, чтоб облегчить мои страдания и хоть намекнуть, где следовало искать саму графиню или ее хладный труп.

Чтобы развеяться, я прошлась по комнате, придирчиво ощупывая мебель и гобелены. На стене, кроме уже упомянутого дядьки с бычьей мордой, висела еще какая-то бледная девица, то есть портрет ее висел, а не она сама, слава богу! Открыв дверь в соседнюю комнатку, я обнаружила там гардеробную с кучей шикарных платьев. Ур-ра, дурацкие воротники отменили! Теперь все как-то легче, воздушнее, много кружев, шелка. Ой, а это что за гадость?! Фу, напудренный парик! Ну так и знала, полного и совершенного кайфа не бывает. Ну уж нет, это гнездо для вшей я на себя не напялю. Я княгиня или нет?!

Ула с интересом наблюдал за моими манипуляциями с париком. Наконец я выкинула дурацкую нашлепку в окно и повернулась к Помощнику:

— Ладно, ради возможности перемерить все эти платья, пожалуй, поищу эту графиню, как ее там... Пчелку?

— Жужу! — постно промямлил Ула.

— Такое имя не делает чести ее предкам, — отрезала я. — Они бы ее еще Сосипатрой назвали! Вообще, родители редко думают, когда детям имя выбирают. Все в честь бабушки, дедушки, двоюродной тети... А то, что на эту двоюродную тетю все пионеры пальцами показывали в ее босоногое детство, мало кто и вспомнит!

Ула покивал с понтом дела:

— Один мой знакомый опекает женщину, которую зовут Ватерпещенко.

— Как зовут?! — не поверила я ушам.

— Ватерпещенко, — повторил Ула. — Ее угораздило родиться в век космонавтики. Родители — весьма тяжелый случай — назвали девочку соответственно в честь любимой космонавтки.

— Что-то я не припомню космонавтку с таким именем!

— А это сокращение! — просветил меня Ула. — Означает “Валентина Терешкова — первая женщина-космонавт”. Как тебе это нравится?

— Никак не нравится! Бедная женщина, — посочувствовала я жертве родительской фантазии.

В дверь внезапно постучали. Ула погас и влип в картинную раму. Я крикнула:

— Войдите!

Вплыла служанка с готовой улыбкой на личике:

 — Доброе утро, госпожа княгиня! Я принесла вам завтрак и воду для умывания!

Ну что тут скажешь — молодец девка! Интересно, как Павла встречала утром слуг — швырялась тумбочками или мирно сидела в углу и ждала, пока ее обслужат? Судя по благостной физиономии служанки, Павла вовсе не была Салтычихой. Ну что ж, аборигенов придется брать миром и хорошими манерами. Поэтому я сумрачно буркнула:

— Поставь все куда надо!

 Девица плюхнула поднос на стол, а кувшин около умывальника и спросила:

 — Одеваться сразу изволите или после завтрака?

Последний раз я ела в прошлой жизни, при этом в меня впихнули слоновью дозу снотворного на радость всем обитателям усадьбы Маленберг. Наверное, уже пора проголодаться, и я чопорно сказала:

— После.

— Что это вы сегодня в хорошем настроении! — радостно заметила девица.

Я ловко прихватила начавшую падать челюсть и спросила:

— С чего это ты взяла?

— Так как же, госпожа княгиня! — малость опешила девица. — Вы ж обычно каждое утро в меня пудреницей кидать изволили, “деревней тупорылой” называли, а сегодня вы добренькая такая!

Вот такие нефиговые пироги! Значит, я все-таки буйная! Блин, не угадаешь ничего с этими аристократами!

— Это все ты! — попыталась я перевести стрелку. — Если я злюсь, чего тогда улыбаешься?

Девица прибалдела окончательно:

— Так вы ж сами мне улыбаться велели! Сказали, что если еще раз увидите мою кислую зареванную рожу, то изобьете сапогом!

Господи, кем я была! Надо было срочно спасать положение, и я милостиво кивнула:

— Можешь считать, что на меня снизошло озарение. Пока живи.

Девица порадовалась и принялась убирать постель. Я молча жевала свой завтрак, размышляя о том, какой же все-таки поганкой была Павла. Не удивлюсь, если меня считают местной мамой Бульдог. Впредь надо быть поосторожней. Но как мне вести себя с графом и потенциальными женихами? Выскочить из-за угла, хлопнуть графа по загривку так, что у него глаза на лоб полезут, и проорать: “Здорово, старый хрен! Еще не сдох, кобель припадочный?!” Ну нет, это как-то не по-аристократски. К тому же, если рассуждать логически, буйная со слугами Павла с господами должна вести себя мирно и пришибленно. Ладно, по первости разведу сюси-пуси, а там посмотрим кто кого...

— Какое платьице изволите надеть? — пропела служанка. Блин, а как ее звать-то? Не спрашивать же у нее имя, в самом деле. А то эта идиотка понесется по замку с воплями, что я с катушек съехала.

— Все равно какое, — ответила я. — Можно то миленькое с фиолетовыми лентами.

Глаза у девицы уже навсегда прописались на лбу:

— Но вы же ненавидите это платье!

Да что ж это такое! И шагу нельзя сделать, чтобы не ошибиться! Похоже, эта Павла не только была мелкой тиранкой и пакостницей, но и со вкусом у нее была напряженка. Надо было как-то выкручиваться, поэтому я капризно затопала ногами и заныла:

— А сегодня я его люблю!!! Подать мне фиолетовое платье! Немедленно!

— Сейчас, сейчас, госпожа, — заторопилась служанка и пробормотала почти осчастливленно: — Вот узнаю мою госпожу!

Дурдом!!! Я тайком утерла пот со лба. Раньше мне, как правило, приходилось попадать в незнакомое окружение, так что я могла плести все, что вздумается. Здесь же мою... гм... предыдущую реинкарнацию знали как облупленную, так что мне придется постоянно следить за собой. Надо будет расспросить Улу насчет моих привычек поподробнее, а то, не дай бог, упекут меня под замок как опаснопомешанную еще до финиша.

Мобильная горничная тем временем резво притащила платье, кучу белья, зеркало и набор разных ко­робочек.

— Вот только паричок ваш сыскать никак не могу, — озабоченно произнесла она, оглядывая тумбочку. — Куда ж это он запропастился?

— Я его в окно выкинула, надоел! — беззаботно ответила я. — Нам только вшей культивировать не хватало для полного счастья!

Девица издала такой звук, будто она подавилась целым персиком:

— А-а... у-у... Дык господин граф его специально для вас аж в самой Франции заказывал! Огромные деньги платил...

Я уже устала мысленно материться. Ну откуда же я могла знать, что этот накрахмаленный инкубатор для всяких веселых насекомых может чего-нибудь стоить?!

— Ну и ладно, что платил, — надула я губы. — У меня от него голова потеет. И вообще, что ты мне постоянно противоречишь?

— Ой, молчу, молчу... Оно и хорошо, что выкинули... — Горничная оказалась легко обучаемой и покладистой.

Она сноровисто натянула на меня ворох нижних юбок, фижмы там всякие, панталончики, сверху симпатичное платьице. Тут проблем вроде не возникло. Начались они, когда девица вытащила на свет божий кучу коробочек и баночек с краской, при виде которой любой индеец прыгал бы до небес от радости. Я же к таковым себя не причисляла и подозрительно уставилась на горничную:

— Что это за боевая раскраска?

— Дак мирная вроде, — опешила девка. — Это белила да притирания, всегда я вам на личико намазываю...

Не удивлюсь, если под таким слоем замазки мое личико покроется прыщами в три слоя. Я ринулась к зеркалу. Ну так и есть! Ну не совсем так, но зрелище все равно удручающее. Я похватала со стола все коробочки и метко покидала их в окно с воем:

— Завшивела, опрыщавела! Чтоб я этой гадости больше не видела!!! Тут не Париж!

Дрожащая девка натренированно укрылась за тумбочкой и испуганно голосила оттуда:

— Ой, госпожа, граф меня убьет! Он за эти белила во Франции столько денег отдал! Ой, бедная я, бедная!

Я разъяренно запустила в нее пуховкой:

— Не вой! А графу скажи, что я сама ему всю морду в белилах обваляю, если возникать будет!

— Будет, будет! — закивала служанка, собирая с пола остатки замазки и пряча их в карман. — Вы уж, если что, будьте добреньки, скажите, что я ни при чем. Мне ведь все равно достанется... Так что ж вы, краситься совсем не будете?

— Не буду! — отрезала я. — Лучше приготовь мне огуречный лосьон на спирту...

Девица пришибленно закивала и приступила к моей прическе. Безжалостно дергая мои кудри, она тихо всхлипывала, давя на жалость, я же рассматривала свое новое личико в зеркале. М-да, белила и замазка впрок не пошли. И вообще с таким авангардным личиком я могла стать музой разве что Малевичу. Бледная, худая, с резкими чертами лица и кожей, попорченной подрывной деятельностью французской побелки. Представляю, на что Павла была похожа, когда полностью замазывалась и надевала парик. Господи, ее в темноте-то не пугались? Вообще-то и сейчас я выглядела не лучше. Но все равно по замку надо будет ходить поосторожнее — обойдемся без лишних жертв. Хотя так хочется повыскакивать из-за угла!

Девица в темпе закончила дергать мои кудри (тоже ничего особенного — похоже на жесткую черную проволоку, причем лежалую). Я со страхом взглянула на прическу — нагромождение локонов под потолок, для верности закрепленное хлебными корками и палками. Жуть! Стивен Кинг поседел бы от ужаса! Ну вы себе представьте — девица с рожей, похожей на “Черный квадрат” Малевича, расцвеченный прыщами и с огромной проволочной байдой на голове, смахивающей одновременно на кучу компоста и неоготический замок! С башенками!!!

Я уже открыла рот, чтобы взвыть пьяной сиреной, как сообразила, что это такая мода. Ну вообще-то, если быть оптимисткой и мыслить позитивно, вполне, вполне... Жан Поль Готье слезами и соплями счастья улился бы, если бы увидел это... произведение готического искусства. Ведь правду сказал какой-то ботаник эпохи просвещения: “Женщина была бы в отчаянии, если бы природа создала ее такой, какой ее делает мода”. Только сейчас я осознала всю правдивость этих слов... Я решительно отвернулась от зеркала, почесала нос и спросила девицу:

— Что господин граф?

— С утра уехали охотиться.

— А женихи мои хреновы? Ой, любезные, я хотела сказать...

— Вы изволите говорить о молодых господах? — переспросила она.

— А что, в доме есть еще мои женихи? Да тут просто какое-то торжество полиандрии! — в кои-то веки я употребила это слово правильно.

— Чаво?

— Слово такое умное, — пояснила я, — можешь на кухне использовать, разрешаю. Означает парадоксальную ситуацию, когда много-много мужиков хотят жениться на одной бабе. Естественно, встает вопрос, а чем так хороша эта самая баба. Ответ: а) деньгами, б) деньгами и в) она еще и готовить умеет.

Сомневаюсь, что служанка поняла что-то из моей прочувствованной тирады, но она послушно записала слово куском угля для чернения бровей на переднике и сказала:

 — Господин Шандор завтракает, а господин Золтан уже позавтракал и уехал на верховую прогулку.

Понятно, путь свободен. Я отпустила бедную служанку, ей, пожалуй, хватит впечатлений, и еще раз с омерзением погляделась в зеркало. Представляю, сколько у меня денег, чтобы кто-то захотел на мне жениться, да еще и в таких количествах. Ула не замедлил появиться сзади и съязвил:

— Богиня, да и только! Слава богу, что вшей не успели развести...

— Не сыпь мне соль на раны, — пробурчала я. — А не то я тебе покажу кузькину мать, бабушку и сестру!

Ула послушно перевел разговор на другое:

— Послушай, некоторое время меня не будет... Срочное дело, понимаешь. В общем, я вернусь завтра, будь тут поосторожнее. Желательно, чтобы ты окопалась в комнате и сказалась больной...

— Что?! — завопила я. — Ты же сам говорил, что любая мелкая нечисть тут только и мечтает, чтобы съесть или завязать меня узлом! И ты бросаешь меня в такой опасности, перебежчик, дезертир, предатель мотыльковый! Ну все — я тебе отомщу! Уйду в монастырь, вот будешь всю жизнь вместе со мной псалмы распевать!!!

Ула, этот поганец, и ухом не повел, и кудряшкой не пошевелил в ответ на мои угрозы. Нет, он у меня точно дождется — уйду в монастырь! Пока что я запустила в него подушкой, от которой он ловко увернулся. Научился лавировать, гад. Надо менять стратегию борьбы.

Ула повторил заунывно:

— Ну так я вернусь завтра. Подождешь?

— Подождем! — угрюмо ответила я. А что мне еще оставалось делать. Этого бесплотного ведь руками не удержишь, подвязкой не удушишь. Я подперла щеку кулачком и молчаливо наблюдала, как мой Помощник тает в воздухе, как пары застоявшегося ацетона. Наконец он полностью растворился, а я решила развеяться.

Самым лучшим способом развеяться я сочла осмотр замка. Мало ли, может, пакость какую-то совершить можно будет. Надо же имидж поддерживать, к тому же всякие мелкие пакости здорово поднимают настроение. Поэтому я решительно прошагала к двери, открыла ее и осторожно выползла в коридор, опасаясь зацепиться прической за дверной косяк. То-то смеху будет, если я повисну на гвозде!

Коридор оказался длинным и унылым. С одной стороны ряд дверей, с другой — стена весьма некстати украшена как будто проковырянными в толстой кладке узкими окошками. Я посмотрела по сторонам. Куда ни глянь — конца не видно. Я для начала свернула налево, дошла до самого конца коридора и обнаружила лестницу, ведущую вниз. Лестница — это хорошо, это всегда пригодится. Прежде чем спуститься вниз, я посмотрела по сторонам и вдруг заметила весьма странную дверь. Все двери в коридоре были чистенькие, вообще все вокруг блестело и сияло, а эта дверь, мало того, что была покрыта толстым слоем вековой грязи, так еще сверху на эту грязь был привешен ржавый амбарный замок. Видно, тетя Ася слишком рано уехала... А может, ее тут и замуровали? Хорошо бы!...

Я заинтересовалась и подошла ближе. Как следует осмотрела замок и дверь, подергала проржавевшую ручку. Оставив бесплодные попытки проникнуть в тайну двери, я вытерла руки об веер из перьев, который тут же пришел в негодность и скукожился.

Воодушевленная тем, что нашла загадку на свою голову, я бодро спустилась по лестнице и вошла в длинный мрачный зал, увешанный, как положено, портретами угрюмых мужиков в кафтанах и бледных баб. Мебель в зале была тяжеловесная и резная под стать общему дизайну. На стенах кроме портретов — гобелены с изображением сцен охоты, на полу тканые ковры. У дальней стены был камин, над ним висела традиционная рогатая голова, уныло глядящая в пол. Над ней не хватало только вывески: “Возвращается как-то муж из командировки...”

Я грустно толкнула первую попавшуюся дверь. Вид рогов, висящих безо всякого практического применения, как я уже упоминала выше, наводил на меня грусть и меланхолию. Оказалось, что в поисках избавления от печали я попала в библиотеку. Книг там было много, и все дорогие. Представляю, сколько бы они стоили в нашем времени. Я побродила по библиотеке, полистала кой-какие книжки. Особенно меня привлекла одна подборочка книг на немецком и французском языках. Этих языков я не знала, но по отдельным понятным словам и живописным картинкам поняла, что книги посвящены черной магии, каббалистике и прочим сходным темам. Порывшись на полке, я вытащила тоненькую книжку, написанную на венгерском. Вертя ее в руках, я внезапно подумала о том, что не знаю этого языка, как ранее не знала и шведского. Однако и тогда и сейчас я прекрасно говорила на них и понимала эти языки. Что ж это раньше мне в голову такая мысль не приходила? Наверное, знание языка было единственным, что я получала от своего очередного воплощения. И, впрочем, тут же забывала. Сейчас я не могла вспомнить ничего по-шведски, кроме одного ругательства, которое на облагороженный русский переводилось примерно так: “Сам дурак!”, не говоря уж об английском, который я знала в школьном объеме (к слову, школьный объем — это счет до десяти и три матерных слова). С венгерским, наверное, будет то же самое, если я вернусь в Россию полноценным человеком, а не идиоткой, которая “в инвалидной коляске сидит, глазом единственным в небо глядит, чешет беспалою ручкой протез, мучит красотку болезнь диатез”...

Я поспешно раскрыла книгу, чтобы отвлечься от грустных мыслей. Жутковатое сочинение оказалось целиком и полностью посвящено вампирам, их определению, ловле и нейтрализации. Приводились различные случаи, когда вампир нападал на человека, множество легенд, а также горячая десятка способов борьбы с кровососами. Из таковых были: традиционный чеснок, крест, святая вода, белые розы и колючки от них в волосах, серебряная пуля, порядком поднадоевшая мне в прошлой жизни, осиновый кол, а также вбивание железного гвоздя в череп предполагаемого вампира или закапывание его лицом вниз, чтобы он не смог выбраться из могилы. Самым действенным способом определения вампиров автор посчитал следующий:

“Пусть на чистокровную молодую кобылку посадят невинного мальчика и оную пару отведут на кладбище, где захоронен предполагаемый кровопийца. Лошадь с сидящим на ней мальчиком следует медленно вести между могилами, и у коей могилы лошадь споткнется, либо шарахнется назад, в той и находится вампир”.

Весело! Вдруг лошадь просто так споткнется. Ну, из чистой вредности, или ребенок ей наподдаст. И что тогда? Разроют трупачок какого-нибудь невинного крестьянина, утыкают его гвоздями, осиновыми колами, перевернут личиком вниз, обложат чесноком — и спи спокойно, дорогой товарищ?! Лежи и нюхай дары природы до дня Страшного суда.

Я пролистала еще несколько страниц. Было видно, что книга пользовалась спросом — все страницы засалены и потрепаны, ага, а вот и крошки от пирожного намертво склеили две последние страницы. Я попыталась разодрать их, но безуспешно...

— Я вижу, моя дорогая княгиня, вы тоже заинтересовались? — раздался сзади сладенький тонкий го­лосок.

Я аж подпрыгнула на месте и выронила из рук злосчастную книжицу. Чья-то унизанная кольцами наманикюренная ручка галантно подняла вампирское чтиво с пола и протянула мне. Я почему-то уставилась в пол и некоторое время восхищенно созерцала элегантные белые чулочки, обтягивавшие до колена худые кривоватые ножки. “Не повезло девке!” — мелькнуло у меня в голове, и только потом я сообразила, что в те времена такова была мужская мода... Я медленно подняла голову и чуть не прыснула со смеху. Передо мной стоял изящный парнишка в камзольчике и шелковых панталончиках, с личиком, присыпанным мукой и несвежими мушками, подведенными бровями, накрашенными губками и в парике, видавшем лучшие дни. Его темные сахарные глазки придирчиво осмотрели меня, и он заметил с легким оттенком меланхолии в голосе:

— Вижу, моя дорогая княгиня, вы сегодня пренебрегли модой.

— Что? А, вы о парике и пудре? — сообразила я. — Да просто надоело, что штукатурка вечно с лица обваливается и череп потеет.

— Хи-хи-хи! — колокольчиком залился шалун в камзольчике. — Да вы проказница, моя дорогая!

— Ну что вы, мой противный! — не осталась я в долгу. — Вы явно мне льстите.

Я все никак не могла сообразить, то ли такое поведение и внешний облик являлись основополагающими для мужчин той эпохи, то ли передо мной стоял один из поклонников голубой луны.

— Вы уже завтракали, моя дорогая? — осведомился этот зайчик в муке.

Я рассеянно кивнула, раздумывая о том, как же мне узнать его имя? Спрашивать как-то неудобно. Что же делать? Придется ждать подходящего случая, ведь Ула куда-то, извиняйте за невольный каламбур, улетучился. Ох, чувствую, и трудный денек у меня сегодня будет! Но ничего, главное продержаться до вечера, а там прилетит моя рыжая бабочка и, надеюсь, трезвая. А то эти его частые отлучки что-то подозрительны...

Пуся в чулочках плюхнулся в кресло у камина, поболтал ножками и пожаловался мне:

 — Такая скукотища! Никакого общества, папенька всегда в разъездах, а братец разлюбезный завел привычку ездить по утрам на прогулки...

Я с трудом удержалась от того, чтобы звучно хлопнуть себя по лбу. Согласна, умственными способностями я никогда не блистала, но чтобы отупеть до такой степени! Ведь служанка сама мне сказала, что из господ в замке остался только Шандор, а граф с Золтаном уехали. Значит, эта прелесть в муке — Шандор, женишок мой предполагаемый. Мамочки! На что же похож Золтан?! Нет, нет, решено, если Золтан такой же “молодец противный”, ни о какой свадьбе и речи быть не может. А то священник, не дай бог, перепутает, кто из нас невеста...

— У вас рука в чем-то испачкана, дорогая Павла, — наманикюренный пальчик Шандора уперся в небольшое темное пятнышко на тыльной стороне моей ладони.

— Ах, это... — я потерла руку, — знаете, я испачкалась об эту ужасную грязную дверь. Ну неужели нельзя хотя бы вымыть ее!

— Да, да, — грустно покивал Шандор. — Я тоже считаю, что дверь выглядит крайне неэстетично. Со стороны папа довольно мелодраматично такое отношение к памяти пропавшей жены. По нашей маменьке он так не убивался...

Я нахмурилась и потерла виски. Постойте-ка, при чем здесь маменька? Разве графиня Жужа не мать Шандора и Золтана? Я убью Улу, как только он появится. Почему этот поганец не прояснил ситуацию до конца?!

Шандор тем временем продолжал:

 — Ах, дорогая Павла, я ведь уже говорил вам, как жутко были мы огорчены, когда папенька собрался жениться во второй раз, к тому же на девушке во много раз моложе себя!

— О да, — кивнула я, — но прошу, расскажите мне все еще раз, мы ведь не часто говорим об этом. К тому же вы так интересно рассказываете, дорогой Шандор.

Парнишка зарделся и замахал платочком:

— Ах, что вы, что вы... Но вы правы, папа редко говорит о том, что произошло, а мы с вами беседовали об этом очень давно... Вы ведь не видели Жужу, не так ли? Ах да, вы же приехали в ту ночь, когда она исчезла. Сказать по правде, мы тоже ее редко видели, да и прожила она в замке всего полгода. Все сидела в своей комнате или гуляла по окрестностям... А потом эта ужасная ночь! — Шандор поморщился и вздохнул. — Ах, какая сильная была гроза — немудрено, что церковь загорелась. И эти ужасные крики из цыганского табора, ржание лошадей... Я думал, что не усну в ту ночь... А на следующее утро мы узнали, что Жужа исчезла, предположительно сбежала вместе с цыганами. Отец пытался разыскать ее, но поиски ничего не дали. Тут вокруг леса и болота — легко сгинуть навсегда. Да, сгинуть... — Шандор замолчал и задумался.

Я сидела тихо-тихо, пытаясь разобраться в сказан­ном. Итак, все считают, что Жужа сбежала с цыганами. Но зачем ей это? И что там еще Шандор говорил про сгоревшую церковь? Она, мол, загорелась из-за грозы. Вот он, тот самый пожар, который я все время видела при погружении в транс! Только как я могла оказаться в горящей церкви? Неужели, проезжая мимо, я захотела полюбоваться пожаром поближе? Я еще раз вздохнула и еще раз обругала Улу. Похоже, здесь столько всего наворочено, что самой мне разбираться хватит на всю жизнь. Ну и разберемся, подумаешь! Кто не спрятался, я не виновата! Один замок я уже почти сожгла, так что за дело!

— Меня удивило то, что отец приказал навсегда запереть комнату Жужи и никогда не приближаться даже к ее двери, — продолжил свое повествование Шандор, уныло теребя в ручках кружевной платок. — Эта дверь такая грязная, такая неэстетичная, фуй!

— И вправду гадость! — бодро согласилась я. — Граф, кажется, и ключи все от нее повыбрасывал...

— Ключи? — Шандор обмахнул платочком замазку на личике. — Ну нет, я так не думаю. Наверняка все до единого ключи хранятся у этой жуткой Фанни.

Жуткая Фанни? Это что еще за персонаж местного фольклора? Домоправительница или ключница, скорее всего, но почему “жуткая”?

— Знаете, я так ее боюсь, — пожаловался мне ма­лыш. — Когда вижу ее, прямо мурашки по коже бегут. Она всегда так смотрит... неприветливо. И этот крест у нее на груди весит, наверное, несколько пудов. Ах, милая Павла, уверен, вы испытываете то же самое?

Я только кивнула. Опять баба с крестом. Ну неужели за двести с лишним лет люди не могли придумать более оригинального способа защиты от вампиров?! Воображение опять меня не подвело и живенько изобразило бабищу необъятных размеров в черном платье с купольным крестом на груди, Библией под мышкой и проблемами в личной жизни. Вот именно такие бабы больше всего любят меня почему-то в расчлененном состоянии. Как сейчас помню, моя учительница литературы и русского языка, теперь, слава богу, уже бывшая, методично “зарезала” все мои сочинения и доклады в период обострения у нее шизофренических весенне-осенних припадков. А все оттого, что наш учитель английского (первый парень в школе с неизменным женским разведенным составом) предпочел ей миниатюрную англичанку. И осталась бедная баба одна наедине со своей шизофренией и нашими сочинениями. Было от чего озвереть... Интересно, а кто же бросил жуткую Фанни? Я так увлеклась придумыванием любовной биографии графской экономки, что не услышала, как в комнату кто-то вошел.

— Братец! — вежливо пропищал Шандор, размахивая платочком.

Я вздрогнула, подняла глаза на вошедшего и, как положено, испытала легкий шок. Затем подозрительно посмотрела на Шандора. Дело в том, что брат Шандора, Золтан, оказался вполне нормальным по внешнему виду. Никакого парика и килограммов пудры на лице, одежда тоже стандартно мужская, а не из сценического гардероба Шуры. Да и на личико Золтан казался гораздо симпатичнее брата — темноволосый, темноглазый, а кожа не испорченная замазкой. А ведь они с Шандором близнецы! Все-таки я не сторонница мужской косметики...

Золтан послушно облобызал мою ручку и потаращился на мое незагримированное личико, достойное рекламы “Клерасила”. Я решила не пугать мальчишку и скромно опустила глазки долу. Что ж, по крайней мере, второй предполагаемый жених оказался поприличнее. Только вот на его лице я не заметила особого желания в дальнейшем лицезреть мое сногсшибательное личико по утрам за завтраком. Согласна, аппетит оно отбивает, и достаточно резко. Все мои надежды были теперь на огуречный лосьон и свежий воздух. Кстати, не сходить ли и мне прогуляться? А то в библиотеке воцарилось какое-то напряженное молчание. Шандор уныло перечитывал излюбленные места из книги про ловлю вампиров, а Золтан, ошарашенный встречей со мной, подавленно молчал.

Я осторожно поднялась и тихо, стараясь не привлекать внимания, смылась из библиотеки. Оказавшись в зале с рогатой головой, я осмотрелась, пытаясь прикинуть, где тут может быть выход. Я насчитала не менее четырех коридоров и восьми дверей, которые могли привести меня неизвестно куда, когда за моей спиной послышались шаркающие шаги. Я поспешно оглянулась и увидела внимательно созерцающую меня сухонькую тетку с цепким колючим взглядом. Одета она была в темное платье, передник и чепец, а на груди у нее висел церетелевских размеров крест, весивший, наверное, с добрый десяток килограмм. Я не сразу догадалась, что это и есть жуткая Фанни — настолько свыклась с образом мощной бабы с неустроенной личной жизнью. Интересно, эта девушка марксовского возраста специально тренировалась, чтобы выжимать этот “миниатюрный крестик”?

Тетка-культуристка покашляла и спросила неприветливо:

— Ищете чего, госпожа княгиня?

— Да вот посеяла тут разумное, доброе, вечное. Вы не находили?.. — попыталась пошутить я, но видя, что у жуткой Фанни напряженка с сатирой и юмором, смешалась и пробормотала: — Нет? Ну я так и думала...

Зацементированное личико Фанни осталось непо­движным. Она только злобно зыркнула на меня и усеменила в библиотеку. Наверное, Шандора пугать...

Я не стала ждать избиения младенцев и ломанулась куда глаза глядят. Прав был милый Шандор, когда говорил, что Фанни не воодушевляет. Ох, ее бы к Тарантино на главные роли! Она хорошо бы смотрелась на броневике с автоматом...

От испуга я сразу выбежала куда надо. В громадном холле маялся лакей в парике и ливрее с позументами. В данный момент он был занят тем, что откусывал от пирожка с мясом и старался не закапать жиром штаны. С каждым укусом он воровато оглядывался и вздрагивал при каждом шорохе. Не удивлюсь, если к вечеру у него будет несварение желудка. Я скромно подождала в уголке, чтобы бедный малый мог спокойно дозавтракать, и только затем явила миру свою неописуемую красу...

Хорошо, что парень уже успел доесть свой пирожок, иначе он точно бы подавился от напора такого количества авангардной прелести. Он безропотно сунул мне плащ и шляпку (издевательство для моей прически) и также, не выходя из состояния столбняка, открыл мне дверь.

Я выпорхнула наружу, боязливо огляделась и запихала дурацкую шляпку в ближайшие кусты. Сдалась она мне с таким буйством растительности на голове! Покончив со шляпкой, я огляделась. Ну, скажу я вам, это, конечно, не Версаль и даже не прогулочный дворик городской психушки номер восемь для тихих пациентов! Графский двор представлял собой весьма печальное декоративное зрелище в стиле запущенного шизофренизма. Слева, можно сказать, сразу от замковых стен, начинался темный непрореженный лес. Справа виднелся тонкий намек на сад, которому срочно требовался десяток хороших садовников, газонокосилка, экскаватор, бензопила “Дружба” и нянечка из детсада “Светлое будущее”, чтобы руководить про­цессом.

Я все же предпочла сад и ступила на узенькую тропинку почти у самой стены замка. Обойдя замок с восточной стороны, я была вознаграждена переменой ландшафта, правда, несколько в сюрреалистическом стиле жуткого детского фольклора. Мне сразу вспомнилась одна история про то, как приехали дети в пионерлагерь, а пионерлагерь этот находился рядом с деревенским кладбищем... Не знаю, слышали ли строители замка эту историю, да и замок пионерлагерем трудно было назвать, но вот кладбище в общий архитектурный план они все-таки вставили. Вот и сияло это кладбище крестиками-ноликами и обгорелыми руинами церкви посередке.

Я добавила прическе эпатажа, вздохнула и решительно потопала напролом. Надо же мне чем-то себя занять до прилета Улы. Вот я всегда хотела стать археологом — во мне пропадал инстинкт крота-землеройки. Поэтому я и пошагала прямо к церкви. Может, отрою какой-нибудь сувенирчик.

Церковь представляла собой четыре обгорелые стены, увенчанные дырявыми остатками крыши, которые, в свою очередь, были увиты сорной зеленью по самое не балуйся. Я взошла на крыльцо и осторожно заглянула внутрь. Ничего особенного — сгнившие обломки скамей, разбросанные камни и закопченные плитки...

— Чтой-то вы тут ищете, госпожа? — раздался сзади скрипучий голосок из разряда тех, которыми в кино озвучивают сумасшедших кенаров и титры программы “Про это”.

Я уже привычно задрожала и подпрыгнула. Да что это у них всех такая привычка — подкрадываться сзади и вопить что-то на ухо?! Других шуток, что ли, не знают?

Я обернулась, горя жаждой мщения. Передо мной стоял засаленный дед, с бородой, давно просившей “Жиллета”, и берданкой времен ледового побоища. Лысый череп его венчала щегольская дырявая шапочка с пером, до недавнего времени явно гулявшим в хвосте местной курицы.

— Здорово, дедуля! — перешла я в наступление. — Жив еще, старый перец?!

— Живу, госпожа, — поморгал дед. — А вы тут бы поаккуратнее ходили. Не ровен час платьице запачкаете.

— Ничего, все пучком, старичок! — приободрила я местного блюстителя чистоты. — А ты чего ходишь тут? Разбойников ищешь?

— Да разве вы не знаете, госпожа? — вроде бы удивился дедок. — Я поставлен тут самим господином графом охранять эту церковь.

— Не знаю! — отрезала я. — Что, я все здесь должна знать? Только, скажи мне на милость, что здесь охранять? Три кирпича и горелые доски?

— Именно, именно, — важно покивал дед. — А то крестьяне эти паскудные давно бы все графское добро растащили бы по камешку. А я их сюда не подпускаю.

Дедуля важно приосанился и поправил музейную берданку на плече. Ишь ты, какой он гордый возложенной на него миссией! Так, значит, это местная охрана. Интересно, чем заряжена его берданка — солью или горохом?

— Граф лучше бы новую церковь поставил, чем эти развалины охранять! — проворчала я, не подозревая, что подняла наболевшую тему.

Дед сразу оживился и замолол языком:

— Истинную правду говорите, госпожа! Уж сколько мы ни просили графа восстановить церковь, как ни упрашивали, а он ни в какую! Не хочет ставить новую церковь на старом месте, говорит, что опять молния попадет!

— Ну так и поставили бы на другом месте, — зевнула я, — какая разница-то?

Дед аж побагровел:

— Да как это, госпожа! Ведь место это освящено самим... — он невнятно выбормотал какой-то высокий религиозный чин и значительно поднял вверх крючковатый палец.

Я перевела взгляд на развалины. Интересно, зачем графу нужно, чтобы никто не приближался к старым руинам? И почему он не хочет строить церковь на старом месте? Только ли из-за молнии? Вообще, эта молния была какая-то избирательная — аккуратно обойдя рядок отдельно стоящих деревьев, она прокралась по стеночке и тюкнула церковь в самую маковку. Видно, общий дизайн ей чем-то не приглянулся.

Я решила непременно как-нибудь исследовать развалины. Надо было только как-то отвадить деда и подыскать наряд непрактичнее. Не лезть же мне туда в кружевах и с зонтиком...

Откуда-то неожиданно раздался громкий булькающий вопль. Я уже устала вздрагивать от неожиданности. Да что ж это такое? Сговорились все, что ли, меня пугать? Я посмотрела на деда. Тот стоял как ни в чем не бывало.

— Что это было? — дрожащим голосом спросила я.

Дед зевнул так, что попеременно захрустели все кости его дряхлого скелета, и только потом ответил:

— Дык Рудя-цыган это. Неужто госпожа не слышала ни разу, как он орет? Дурачок он, что с него возьмешь. Ходит вечно пьяный и орет все что-то про пожар и горящую женщину. Придурок приблудный...

— Приблудный? — заинтересовалась я. — Откуда ж он приблудился?

— А из табора, — охотно ответил дед. — Аккурат в ту ночь, когда церковь горела. Он, видно, тогда и тронулся умом. Цыгане отчего-то вдруг с места снялись да ночью и уехали, как будто бесы за ними гнались. А Рудю забыли. Он две ночи в лесу прятался, потом проголодался и к нам вышел. Бабы местные его жалеют, подкармливают. Он когда совсем пьяный, погоду предсказывать может. Уж не знаю, как это у него получается, но ни разу не ошибся.

Дедок закончил свое повествование и откланялся. Мол, ему обход надо делать. Рудя громко заорал из-за какого-то надгробия:

— Пожар!

Я нервно вздрогнула. Нет, пожалуй, на сегодня с меня хватит прогулок. Неизвестно, сколько таких Рудиков здесь водится. А то я могу вообще заикой остаться. Кто мне тогда будет жениха искать? Общество социальной защиты малолетних идиоток? Маловероятно.

Я резво повернула обратно. Сейчас мне на неприятности лучше не нарываться. Хоть Ула и Помощник никакой, но все-таки это лучше, чем ничего. А с Рудей я еще успею познакомиться. Времени у меня много...

Уныло топая обратно, я размышляла о том, что смогла узнать. Итак, четыре года назад в одну и ту же ночь пропала вторая жена графа Басора, сгорела местная церковь (скорее всего от поджога... молнией), съехал с катушек Рудя-цыган, и Павла появилась в этом богом забытом месте. Впечатляющая подборка событий. Воображение весело нарисовало мне картинку из немого фильма ужасов: гром гремит, сверкает молния, пьяный Рудя в кустах трезвеет от непонятного ужаса, церковь горит ясным пламенем, белое платье графини мелькает на фоне угрюмых замковых стен, и я еду себе в карете. Что говорить, судьбоносная ночь! Темные силы действовали крайне мобильно и продуктивно. За одну ночь наворотили столько, что никто так и не решился расхлебывать. Зато меня вот прислали... Ну что ж, как нередко говаривала наша завуч по воспитательной работе: “Если эта дура ничего не сломает и не изуродует, то можно ждать какого-нибудь результата”. Вообще, сказано это было не про меня, но в данном случае, думаю, это эпохальное выражение превосходно подходило к ситуации.

Позади послышалось усталое конское топотание. Я обернулась. Прямо на меня ехала свора зашуганных мужиков с ружьями и обморочными куропатками у седел. Возглавляла сию малоприятную компанию мужская особь на черном жеребце, декоративно замотанная в черный же плащ. Ну, скажу я вам, перцы и ватрушки, я реально протащилась, когда разглядела всю его красу!!! Представьте себе сплав графа Дракулы в исполнении Смоктуновского, бритой Синей Бороды и Отелло в роли недоделанного брата Майкла Джексона! Если бы здесь присутствовал какой-нибудь пошлый американский режиссер, он бы слезами счастья улился бы и тут же замутил какой-нибудь кассовый боевичок с графом в главной роли.

Но тут была только я. И, глядя на графа, я все больше понимала, что боевичок придется мутить настоящий. Такие, как граф Басор, не раскалываются от приставленной к носу серебряной вилки. Тут нужно по меньшей мере танковое орудие и наша бывшая техничка по прозвищу Мегафон. От ее рева гнулись колонны и лопались стекла, а пятиклассницы, втихаря курившие в туалете, давились окурками.

Граф деликатно застучал копытами рядом со мной, привлекая внимание (то есть конь его застучал, хотя у меня так и чесались руки проверить наличие копыт у самого графа). Я подняла на графа свое неземной привлекательности личико и в который раз убедилась, что красота — это страшная сила. Граф побагровел, затем позеленел и встопорщил усы и зубы:

 — С... с ума с-сошла! — заикаясь, выкрикнул он и добавил уже тише: — Без парика и пудры!

— А вы что, прикажете мне сходить с ума только в них? — деловито осведомилась я. — Ну уж нет, хватит и того, что у меня из-за этой замазки чуть с лица не сошла вся кожа!

Граф нервно сглотнул и прошептал:

— Тебе же нельзя без них показываться!

— Ну-у, это уже ни в какие ворота не лезет! — обиделась я. — Могли бы и притвориться по-джентльменски, что счастливы лицезреть мою природную красу. Я вот, между прочим, все равно люблю природу, несмотря на то, что она со мной сделала.

Граф не решился дослушать мой импровизированный бред и столбнячно потрюхал к воротам. Две его охотничьи борзые жутковато-гадкой наружности (до пластической операции, сто пудов, крокодилами были! Дворняжка Баскервилей отдыхает!) испуганно обнюхали меня, но тявкнуть не решились и сделали вид, что меня не заметили.

Я немножко обиделась. Ишь ты, все меня игнорируют или вздрагивают от одного моего вида! Я это так не оставлю! Мой изощренный ум, натасканный на совершение всяких пакостей и гадостей, резво заработал, покрутил там и сям пару колесиков и в мгновение ока придумал превосходную мерзейшую месть графу!

Жуткую Фанни я разыскала в малой гостиной на первом этаже. Она, насупившись, старательно выравнивала всякие фигнюшки на каминной полке. Я недоученной кошкой подкралась сзади и медоточиво вякнула прямо бабе на ушко:

— Фанни!

Тетка подпрыгнула и довольно резво для своего почтенного возраста отскочила в сторону, при этом побелев, как свежая известка. (Наверняка упражнения с пудовым крестом поддерживают ее в хорошей форме). Я садистски улыбнулась. Ну не все же мне прыгать и вздрагивать!

Фанни тем временем отдышалась и перешла в наступление:

— Как вы меня напугали! У меня аж сердце зашлось!

— Ой, правда?! — наивно удивилась я. — А я-то думала, здесь так принято общаться! Ничего, привыкнете!

Фанни глянула на меня как Ленин на мировую буржуазию, разгладила передник и пробурчала:

— Что изволите?

— Изволю! — обрадовалась я. — Ой как я сейчас изволю!... Вот что, ты пошли-ка кого-нибудь вымыть эту идиотскую грязную дверь на втором этаже в восточном крыле. Я уже испортила об нее несколько платьев, и она не удовлетворяет моему эстетическому восприятию...

Фанни вновь мобильно побелела, подавилась собственными мыслями, выкатила на меня паучьи глазки и просипела недоверчиво:

— Дверь в комнату госпожи Жужи?! Но граф...

— Плевать на графа! — бодро ответила я. — Я тут тоже почти хозяйка! Пусть эту дверь наконец вымоют, иначе отсюда вымоют тебя!

До Фанни явно не доходило. Она уставилась в пол и бубнила как заводной паровозик:

— Господин граф не велел даже приближаться к этой двери... Я обязана слушаться господина графа... Я не буду мыть эту дверь...

— Аутотренинг не поможет! — порадовала я чувиху. — В крайнем случае, можешь помыть дверь, а потом внушать себе под нос: “Это не я! Это не я!”. Ну так ты собираешься чистить эту гадость?

— Господин граф не велел... Он рассердится... Я не осмелюсь... — Бабу будто заело.

Я разозлилась, затопала ногами и тонко завизжала:

— Слушай меня ты, лысая, безмозглая самка бабуина! Если к вечеру эта паскудная дверь не будет вымыта до блеска...

Этого хватило. Бабка моментально исчезла из комнаты. Самым дорогим клянусь, пошла стучать графу. Ну да ладно, хорошо смеется тот, кто застрахован. А уж со мной графу будет трудно совладать. На одном графе я уже опробовала технику метания чугунных подсвечников, так что же мне мешает повторить удачный опыт?

Но опыты опытами, а мне еще предстояло воплотить в жизнь вторую часть моей мерзейшей мести. За эту самую вторую часть я беспокоилась больше всего. У меня не было никаких гарантий, что все получится как надо, но все же я решила попробовать.

Ориентируясь в основном по звукам и запахам, я набрела на крыло, где располагались помещения для слуг. Успешно миновав кухню, я прошла по темному коридорчику, который заканчивался открытой дверью. По-видимому, фортуне надоело демонстрировать мне свой зад, и она ненадолго ощерилась на меня всеми тридцатью двумя зубами. Открытая дверь вела в комнату Фанни. Это я поняла по небольшому шкафчику, стоявшему напротив кровати графской экономки. За стеклянными дверцами была вывешена впечатляющая коллекция всевозможных ключей. Разумеется, такую громадную связку невозможно было таскать на поясе, тут было не менее двух сотен ключей. Хотя, глядя на успехи Фанни в перетаскивании креста, можно был предположить, что в скором времени жуткая Фанни выжмет и этот вес.

Голодной гиеной я ринулась к шкафчику. Все ключи были снабжены специальными ярлычками с указанием комнаты, которую они отпирали. Я внимательно проглядела все ряды, но не нашла ни одного ключа с надписью “Комната графини”. Зато я обнаружила один проржавевший ключик, скромно висевший в уголке безо всякого ярлычка. Скорее всего, это и был нужный мне ключ, но только я, воровато оглядываясь, потянула ручонку, чтобы снять его, как фортуна, скрипя всеми своими тазобедренными костями, вертанулась ко мне привычной частью тела... В коридоре послышались неспешные семенящие шаги, похожие на переваливание с лапы на лапу беременной сороконожки. Фанни возвращалась! Я заметалась по комнате вздрюченной кошкой, которую разъяренная хозяйка накрыла в собственном холодильнике за пожиранием сосисок.

От страха проснулся мой спящий мозг, в обычном состоянии имеющий только одну извилину — след от кепки. В комнате Фанни было открыто окно — видно, баба закалялась всерьез... Фанни была уже на подступах к комнате, когда я жирной ласточкой всеми своими кружевами и нижними юбками перелетела через подоконник и раскаталась в кустах сирени необычным дополнением к пейзажу. Ну на дикий экзотический цветок я явно не тянула, так что пришлось притвориться мутировавшей ромашкой, слегка расплющенной.

С соседнего подоконника за моими барахтаниями в кустах с интересом наблюдал толстопузый рыжий котяра. Ишь ты, пригрелся на солнышке, дармоед шерстяной, и таращится на мои амебоподобные перемещения, как на вторую серию “Эммануэли”! Я же совсем некстати завязла в кустах по самое декольте, а моя авангардная прическа прочно подружилась с ветками. А кот все пялился на меня с неослабевающим интересом и даже не думал уходить. А тут еще мой расшалившийся мозг не ко времени подсунул мне строчки из народного творчества:

Долго смеялись собачки и кошки,

Как шевелились глаза у лепешки...

Я окончательно разъярилась и рванулась из сирени. Прическа отдала концы, и мою макушку обстучал дождь из хлебных корок и подпорок, закреплявших на моей голове чудо модного авангардизма восемнадцатого века. Я чуть не взвыла от ярости. И кот с этого момента оживился и восторженно забарабанил лапами по подоконнику.

— Рано аплодируешь, зараза! — прошипела я, медленно, но верно выцарапывая себя из объятий сирени. — Вот как накочегарю тебе в усы, будешь знать!

Я уже почти высвободила свой тонкий стан в корсете, как чья-то замечательная рука схватила кота за шкирку и выкинула на свежий воздух. Кот пролетел мимо меня рыжим самолетиком, уцепился за ветку злосчастной сирени и заорал дурным голосом. Я торжествующе показала ему язык и уже собиралась ползти дальше к цивилизации, как в комнате послышались голоса. Я притихла и замерла под окном лохматым столбиком, как суслик в пустыне, или где они там водятся.

— Проклятый кот! — послышался раздраженный женский голос. Видно, не мне одной он полюбился до посинения. — Вечно шляется на кухне и таскает что плохо лежит! Была б моя воля, собственноручно из него бы коврик сделала. Для вытирания ног!

— Из него сделаешь! — хмыкнула вторая женщина. — А потом тебя Фанни сама со свету сживет. Она ж в этой скотине души не чает, как с дитем с ним сюсюкается.

Я навострила ушки. Так, значит, это любимый котик нашей жуткой бабы с замашками бодибилдингерши. То-то я смотрю, эта рыжая животина мне кого-то напомнила. Ему бы крест на шею, и прямо одно лицо.

Вторая баба тем временем продолжила разговор, но уже трагическим полушепотом. Я под окном вся превратилась в одно большое ухо.

— Фанни послала меня... вот ни за что не угадаешь! Послала меня вымыть дверь комнаты графини Жужи!

Вторая баба так удивилась, что я явственно услышала, как ее челюсть стукнулась о подоконник:

— Комнату госпожи Жужи? Да ведь к ее двери никто не приближался вот уже четыре года!

— Вот именно! Я бы не поверила, если бы своими ушами не слышала, как госпожа княгиня распекала Фанни. Это ведь она приказала Фанни отмыть дверь, потому что ей надоело пачкать об нее свои платья. А еще госпожа княгиня обозвала Фанни лысой и безмозглой коровой! — послышалось довольное хихиканье.

И вовсе не коровой, а самкой бабуина! Это разные вещи! Я уже хотела громко возмутиться, но вспомнила, где сижу, и притихла, слушая, что бабы еще скажут. А они, похоже, надолго зацепились языками:

— Бедняжка госпожа Жужа! — вздохнула вторая баба. — Все эти разговоры про то, что она сбежала с цыганами, — полная чушь! Скорее всего, ее уже нет в живых!

— Почему это ты так думаешь? — заинтересовалась первая.

— Да вот знаю... — загадочно ответила вторая и, выдержав эффектную паузу, продолжила: — Я-то никому об этом не говорила, но тебе скажу. В ту ночь...

Как водится, на самом интересном бабу прервали. Послышались уже знакомые шаги беременного тарантула, и запоминающийся тошный голосок просипел:

— Тамила! Все сплетничаешь, дура деревенская! Немедленно иди мыть дверь!!!

Судя по всему, Фанни пребывала не в лучшем расположении духа. Наверное, телегу на меня графу накатить не удалось! Я так и знала, что под напором красоты ничто не устоит! Довольная результатами подрывной деятельности, я мирно поползла дальше, размышляя об услышанном. Похоже, выполнить задачу Улы, то есть узнать, что случилось с Жужей, будет проще, чем я думала. Надо расспросить эту самую Тамилу про события той ночи.

Кое-как я добралась до своей комнаты, с большим трудом разобралась в хитросплетении нижних юбок и фижм, переменила платье, которое теперь можно было отдавать в музей чернорабочих и землекопателей, если такой есть, конечно, и обессиленно плюхнулась перед зеркалом, уставившись на свое нестандартное личико. Распущенные волосы больше подходили к моей “бледной красе”, чем имитация хиппующего стога сена. Я закрутила волосы в узел и сколола шпильками. (Ну, я не совсем уверена, что это были именно шпильки, но эти фигаюшки из дерева тоже неплохо держали).

В дверь постучали. Не оборачиваясь, я крикнула:

— Войдите!

Кто-то вошел, и тут же раздался истошный визг. Я испуганно обернулась. К стене прислонилась уже знакомая мне девица, побелевшая до посинения. Увидев мое лицо, она облегченно вздохнула и перекрестилась:

— Ох, простите, госпожа княгиня! Померещилось мне...

— Что померещилось? — спросила я.

— Ох, да глупость, ерунда, — закокетничала эта глупая гусыня, но со мной этот номер не прошел. Я грозно выпрямилась и уперла руки в боки:

— Говори, что привиделось! Чего ты разоралась тут как недорезанная утка?!

— Ой, госпожа, не сердитесь, — запричитала деваха. — Вот как вошла я, а вы спиной ко мне сидели. Ну и показалось мне, будто это графиня Жужа сидит. Она уж очень любила так волосы закалывать... вот.

Я вздохнула и потрепала девицу по плечу:

— Ничего, ничего. Ты только впредь закусывай, и все пройдет.

Девица послушно кивнула и вытащила из кармана передника небольшую бутылочку.

— Вот, госпожа, лосьон ваш огуречный. На спирту, как и приказывали. Только не серчайте, что так мало. Рудя-цыган залез на кухню и высосал половину. На спирту же... А ему понравилось, видно...

Я с грустью повертела бутылочку. Да это Павле на один прыщ. Ну и поганец этот Рудя. Не мог что-нибудь другое высосать. Неужто на кухне, кроме моего лосьона, больше ничего не было? Уксуса или самогонки, например.

— Не беспокойтесь, я завтра еще сделаю, — успокоила меня девица. — Все равно Рудю с этого лосьона сливовицей отпаивали... Да, госпожа, граф велел передать вам, что ожидает вас у себя в кабинете.

Ух ты! Прямо как к директору вызывают! Ну я-то за время учебы к директору без стука входила уже на втором году, а к концу школы учителя решили меня там прописать, так что вызовов на ковер я не боялась. В частности, во время моего последнего посещения директорша на минутку отлучилась в медпункт за ведром валерьянки и заветными ста граммами. Я воспользовалась ситуацией и заразила директорский компьютер простеньким вирусом, который, натренировавшись, можно было состряпать за минуту. Этому нехитрому фокусу меня научил Вася-хакер, местная жертва Билла Гейтса. Вирус был моей местью училке программирования, которая четвертый год подряд учила нас составлять алгоритмы и рисовать снеговичка в “Бейсике”... Я с трудом оторвалась от сладостных воспоминаний и спросила служанку:

— А что граф? Уже роет землю копытами? (Ух, не давали мне покоя эти копыта!)

— Свирепствует! — вздохнула девка. Я выпятила вперед то, что Павла наверняка гордо именовала грудью, и поперла прямиком на баррикады.

По наитию я отыскала кабинет графа и предстала пред его неясными, налитыми кровью очами.

— Ч-что это за фокусы с дверью? — грозно вопросил граф.

— Ловкость рук, только и всего! — не задумываясь, ответила я. — Ну и пара ведер воды, полагаю.

Волосы графа начали медленно приподниматься над черепом. Я всерьез обеспокоилась их явным намерением взлететь в небо и сменить место обитания, поэтому поспешила оправдаться:

— Дверь слишком привлекает к себе внимание. К тому же грязь от нее уже отделяется хлопьями. Но если вы стоите за принцип: “Меньше сантиметра не грязь, а больше сама отвалится”, то...

Граф прикрыл лицо руками и натурально замычал. Получилось нечто вроде лебединой песни коровы в климаксе. Я с интересом прослушала нестандартное выражение душевных чувств и переживаний бедного аристократа. Наконец граф закончил шокировать общественность новыми формами самовыражения и с опаской глянул на меня:

— Возможно, ты и права, — простонал он. — Но зачем так сразу? И эта прическа... Лицо без пудры... Чего ты добиваешься?

Я капризно надула губки:

— Фу, какой вы невоспитанный! Лицо вам мое не нравится! Я же молчу про то, что такие лица, как ваше, обычно вывешивают на стенде “Их разыскивает милиция”... То есть, кто у нас тут главный?

Графа уже не держали ноги. Он плюхнулся в кресло и уставился на меня тяжелым взглядом собаки Павлова (напомню, ей там чего-то отрезали и долго издевались над бедным животным, кормя через трубочку). Я сидела, невинно помаргивая глазками, и ожидала продолжения избиения младенцев (разумеется, я выступала в роли истязателя). Граф отдышался-таки, пригладил волосы, сменил цвет лица и с упорством камикадзе вновь решил испытать судьбу:

 — Ладно, оставим это... — смирился он. — Лучше скажи мне, ты уже решила, за кого из моих сыновей ты выйдешь замуж?

Ух, какие мы прыткие! Так я и сказала. Хотя, в принципе, выбор-то невелик. Из мужчин в замке граф да Золтан... А вдруг, а вдруг Павла хотела выйти за Шандора? Кто ее знает? Играла бы с ним по ночам в карты. В покер там, в очко или в дурочку... Я крепко задумалась. Что же делать? И Улы-то под боком нету, чтобы сказать мне, кого Павла хотела бить скалкой всю оставшуюся жизнь!

— Ну так что же? — торопил меня граф. Неужели даже после всего, что я натворила, он хочет видеть меня своей невесткой?! Кошмар! Где-то я прокололась, надо было действовать жестче.

— Я еще не знаю... — промямлила я. — Вот Золтан вроде ничего... Нет, я еще не решила!

— Ты уже четыре года решаешь! — взвился граф. — И потом, почему Золтан, а не Шандор? Было бы лучше, если бы ты вышла за Шандора...

— Позвольте! — перебила я новоявленного свата. — Это мне решать, за кого замуж выходить! А вот теперь, когда вы так дипломатично впариваете мне Шандора, то, мамой клянусь, выйду за Золтана!

Я гордо встала и замаршировала к двери. Граф разозленно завопил:

— Но почему не за Шандора?

— Голубая луна всему вино-ой, все в округе гово-ри-или, — завыла я страшно. — Из-за странной любви мы получку пропи-или!

И, оставив графа в разобранном состоянии размышлять над моей импровизацией, я весело поскакала искать других приключений.

Одно из таких приключений в шелковых чулках тихо сидело в библиотеке, кушало пирожные с кремом и листало книжку про черную магию. Я умилилась, глядя на женишка. Может, и вправду за него выйти? Он вроде тихий, ишь вон как зачитался, даже крем со щек не слизывает. Ну что ж, поздороваемся. Я павой подплыла к Шандору и тявкнула ему на ушко:

— Добрый день!

Малыш потрясение завяз зубами в одном из пирожных и на некоторое время превратился в закаменевший памятник мировой кулинарии. Я мило улыбнулась и уселась напротив, ожидая, когда новоиспеченная статуя выйдет из ступора. Наконец Шандор жалко подавился кремом, прокашлялся и закивал мне паричком. Мне стало стыдно. Здоровая дылда обижает малютку. Что это со мной?

— Интересуетесь каббалистикой? — спросила я как ни в чем не бывало.