Роман Злотников.

     Последняя битва. (Грон - 3)

 

 

     Сканирование и вычитка Lgorn’а

     3 мая 2002 г.

     e-mail: [email protected])

 

 

 

     Третья  часть  цикла  “Воин”,  продолжение  книг  “Обреченный  на  бой”  и

“Смертельный удар”.  Орден,  некогда господствовавший в  Ооконе и разгромленный

князем  Гроном,  стремится восстановить свою  власть.  Для  этого  годятся  все

средства.  Одним из  орудий борьбы становится Эсмерея,  девушка,  как две капли

воды похожая на супругу Измененного. Только на двадцать лет моложе нее...

     ОГЛАВЛЕНИЕ

     Пролог

     Часть I     ЧЕРНЫЕ ТЕНИ ЗА СПИНОЙ

     Часть II    ВРАГИ

     Часть III   МИТТЕЛЬШПИЛЬ

     Часть IV   ПОСЛЕДНЯЯ БИТВА

     ПРОЛОГ

     — И сколько?

     Дородный мужчина,  одетый в  роскошный венетский халат,  задумчиво почесал

свою благообразную, окрашенную хной бороду и вновь принялся перебирать опаловые

четки.

       Мой  наниматель щедр как  никогда.  Он  готов заплатить...  два  кошеля

золота.

     Его собеседник,  дюжий лохматый мужик, одетый в не менее роскошный хитон и

толстый плащ горгосской выделки,  и  то  и  другое изрядно засаленное,  в  свою

очередь почесал бороду (правда,  у  него она была сизой и косматой) и задумчиво

протянул:

     — Ну-у, а кого пришить-то надо?

     Венет  на  мгновение оставил четки в  покое и,  подавшись вперед,  поманил

собеседника толстыми,  похожими на  сосиски пальцами.  Тот наклонился к  нему и

замер.  Венет что-то прошептал ему на ухо. Косматый мужик отшатнулся и, вскочив

на  ноги,  вдруг ухватил венета одной рукой за бороду,  а  другой занес над ним

невесть откуда взявшийся нож.

     — Что?! АХ ТЫ ТВАРЬ!!!

     Венет,  взвизгнув, опрокинулся на спину, болтая в воздухе толстыми ногами,

обтянутыми по самые ляжки теплыми вязаными чулками. В этот момент

     гулко  хлопнула  тетива  арбалета,  косматый мужик  вздрогнул и  с  глухим

всхлипом повалился навзничь,  не  выпуская,  однако,  бороды и  волоча за собой

визжащего толстяка.

     Когда  подбежавшие слуги  разжали наконец стиснутые предсмертной судорогой

пальцы и  венет,  ловя воздух широко разинутым ртом,  снова занял свое место на

расстеленном ковре, перед ним рухнул на колени чернокожий гигант. Арбалет в его

руках казался чем-то  вроде детской игрушки.  Венет заглотнул побольше воздуха,

оттолкнул слуг и принялся пинать чернокожего арбалетчика своими жирными ногами,

захлебываясь криком:

       Тварь...  тварь...  тварь!  Этот урод меня чуть не убил!  Я купил тебя,

когда ты  был  черным шелудивым щенком,  подарил тебе счастье немоты,  кормил и

одевал  тебя,   заплатил  сумасшедшие  деньги,  чтобы  тебя  обучили  искусному

обращению с  этим богомерзким оружием,  а  ты...    Он  еще  раз дернул ногой,

намереваясь пнуть  гиганта жестким,  расшитым золотом и  жемчугом носком мягкой

туфли,  но зловредная туфля внезапно соскользнула с его пухлой ступни,  и венет

ткнулся со  всей силы в  каменное плечо гиганта большим пальцем.  Он  со стоном

повалился на спину, хватаясь руками за злосчастную ногу.

     — А-а-а... пойди прочь, а-а-а, как больно!

     Чернокожий  гигант,  который  перенес  экзекуцию  без  каких-либо  видимых

последствий,  вскочил на ноги и, схватив арбалет, потрусил в сторону роскошного

алого  с  золотом полога,  в  самой  средине которого зияла  дыра,  оставленная

арбалетным болтом.

     — У-и, нет, сын шакала, совсем уходи! Пошел на двор!

     Чернокожий вздрогнул,  втянул голову в плечи (казалось, будь у него хвост,

он бы непременно его поджал) и потащился к выходу.

     После  того  как  гигантская  понурая  фигура  исчезла  за   сомкнувшимися

занавесями,  венет еще какое-то время бушевал, опрокидывая легкую низкую мебель

и пиная подушки.  Но мало-помалу его возбуждение улеглось,  и он, пару раз пнув

здоровой ногой  очередную подушку,  обессилено опустился на  ковер,  а  затем и

вовсе  улегся,   уютно  устроившись  средь  мягких  подушек  в  самой  середине

длинноворсового венетского  ковра.  Возлегши,  венет  еще  несколько  мгновений

сердито хмурился,  но  затем скорбная складка на  верхней части его  упитанного

лица (которую вряд ли можно было обозвать низменным словом “лоб”) разгладилась,

веки  слегка смежились,  превратив гневно блестящие выпученные глазные яблоки в

маслянисто поблескивающие оливочки,  венет умиротворенно вздохнул и с блаженной

улыбкой и шумно выпустил газы из предназначенного для этого богами места.

     — Исмил, эй, Исмил! Поди сюда.

     Занавеси, за которыми минуту назад скрылся изгнанный гигант, распахнулись,

и  в  комнату,  семеня,  влетел карлик с лисьим лицом.  Он ловко приземлился на

подушки рядом с хозяином таким образом, что тому вполне могло показаться, будто

слуга рухнул перед ним на  колени,  хотя на самом деле приземление было намного

более плавным и мягким.

     — Слушаю, мой господин!

     — Макхум с тобой?

     Карлик тут же извлек из-под полы халата объемистую табакерку или,  скорее,

небольшую шкатулку с закругленными углами. Венет удовлетворенно крякнул, выудил

из-за пазухи тонкую цепочку с  ключиком,  открыл маленький замочек и,  запустив

внутрь  шкатулки свою  пухлую  длань,  старательно набил  ноздри  мелким  серым

порошком.  Втянув воздух, он на мгновение замер, затем разинул свой немаленький

рот  и...  оглушительно  чихнул,  одновременно снова  выпустив  воздух  длинной

звучной руладой.

       О-о-ф-ф,  хор-р-рошо!  Венет вытер рукавом выступившие от  удовольствия

слезы и, повернувшись к карлику, произнес:

     — Воистину,  Исмил, макхум есть дар самого Фанера. Если бы не макхум, даже

не  представляю,  как  бы  я  смог выносить тупость людей!  Подумать только,  я

предлагал этому уроду два кошеля,  туго набитых полновесными золотыми монетами.

А он... — Венет возмущенно вздернул бороду и закатил глаза. — Нет, положительно

люди сошли с ума.

     Карлик кашлянул:

     — Дозволено ли мне будет говорить, о светоч моего сердца?

     Венет,  собиравшийся сказать что-то  еще очень значительное,  поморщился и

бросил  недовольный взгляд на  карлика,  замершего в  униженной позе.  Однако в

хитрых глазах слуги было нечто такое, что побудило хозяина высокомерно кивнуть:

     — Ну!

       Мне кажется,  мой господин,    вкрадчиво начал карлик,    нам следует

подумать над тем,  не  стоит ли увеличить размер вознаграждения.  Не зря же тот

высокочтимый господин, который умолил вас взяться за это нелегкое дело, передал

в вашу казну целых пятьдесят кошелей золота. И, насколько я, недостойный, сумел

понять его речи, это было всего лишь первым взносом.

     Венет нахмурился:

       Какой же ты болван,  Исмил!  Я  как-никак понес страшные убытки,  когда

бросил свои  дела  и  помчался выполнять просьбу уважаемого Гнерга.  Даже сотня

кошелей с  золотом не  сможет мне  возместить все  потери.  Лишь из  природного

добросердечия и  уважения  к  достойному  Гнергу  я  согласился  выполнить  его

просьбу.

     Это заявление,  мягко говоря,  не соответствовало истинному положению дел.

Но  Исмил  прожил  рядом  с  хозяином  достаточно долго,  чтобы  понимать,  что

высказывать возражения (тем более ЕМУ) не имеет смысла.

       К тому же,  — продолжал между тем венет,  — нет на свете человека,  чья

жизнь стоила бы больше двух кошелей золотых. Даже если это жизнь базиллисы...

 

     Часть I

     ЧЕРНЫЕ ТЕНИ ЗА СПИНОЙ

 

     1

           Сегодня  Клунг  поднялся еще  затемно.  Вообще-то  он  вставал  рано

всегда.  Рабы-хермы, ухаживавшие за священным оазисом, и послушники, отряженные

жрецом-распорядителем на скотные работы,  частенько могли видеть,  как сутулая,

долговязая фигура Рта  Сха,  шаркая ногами,  неторопливо ковыляет через  темный

колодец внутреннего двора,  в  который еще не проникли скудные лучи восходящего

светила.   Впрочем,   в  этом  затерянном  в  песках  огромном  храме,   скорее

напоминавшем город,  чем  отдельное,  хотя  и  очень большое здание,  мало  кто

обращал внимание на что-то, не относящееся к его непосредственным обязанностям.

Служение Сха,  великому и мудрому Отцу-змее,  не терпит суеты (как,  впрочем, и

нерасторопности тоже).  Так что когда кто-то замечал согбенную фигуру в  черном

балахоне,  то  просто равнодушно отводил глаза.  Все  на  этом  свете одинаково

ничтожно  пред  божественным  ликом  Сха.   Что  сам  Рта  Сха,  что  последний

херм-золотарь.  Их жизнь и смерть,  страдание и благоденствие в Его руках.  Как

угадать,  кто счастливее — блистательный фстрат,  повелитель богатой провинции,

или херм-лопата, если первый каждую ночь ворочается в своей роскошной по-

     стели,  в  страхе прислушиваясь,  не  раздастся ли  под окнами топот копыт

гонца,  примчавшегося из сердца Хемта —  великолепного Фивнесса с намотанным на

руку золоченым витым шнурком-удавкой,  а  второй,  наломавшись за день и  набив

брюхо пареной перловой крупой с золой вместо соли, спит без задних ног на своей

драной подстилке?

     Однако обычно ранний подъем Клунга был вызван тем,  что его старые кости к

утру начинали ныть,  словно ощущая и  здесь,  в  самом сердце иссохшей пустыни,

неизбывную предутреннюю сырость,  бывшую столь привычной в  далекие времена его

служения  в  Горном  храме.  Тот  храм  был  вырублен  в  скальном массиве  под

водопадом.  Столь  необычное  расположение  было  вызвано  тем,  что  храм  тот

одновременно служил и местом,  куда весь год,  до прихода каравана из Фивнесса,

свозилась добыча из окрестных золотых рудников. Так что сырости там хватало. И,

судя по всему,  за те пятнадцать лет,  что он служил в Горном храме, она успела

настолько пропитать все поры его тела,  что теперь каждое утро, примерно за час

до  рассвета,   он  поднимался  и,   не  вызывая  послушника,   собственноручно

растапливал жаровню. А затем усаживался над углями, придвинув поближе распухшие

от артрита колени и улавливая жар растопыренными

     пальцами.

     Но  сегодня  у  Рта  Сха  была  более  веская  причина подняться пораньше.

Предстоял особенный день.  Вчера  приехали гости,  которых он  давно ждал.  Они

прибыли в  храм еще днем,  около полудня.  Но  долгое путешествие через пустыню

утомительно даже для человека, привычного к местному климату. Что уж говорить о

гостях,  прибывших из такого далека.  Поэтому Клунг не стал назначать встречу в

день прибытия, а послал сообщение, что

     Рта  Сха примет гостей завтра,  сразу после утреннего Возглашения Величия.

Так что нынешний утренний подъем не  имел никакого отношения к  ноющим суставам

(во всяком случае, Клунгу очень хотелось так думать).

     Сегодняшнее утро Рта  Сха  началось с  парной бани.  Целый час он  сидел в

плотном кожаном мешке,  в который по длинному медному колену поступал ароматный

пар из котла,  наполненного ключевой водой, редкими травами, толченым янтарем и

серебряными монетами.  После  парной  телом  господина занялся толстый евнух  с

сильными руками.  Когда он  закончил,  преподобный Клунг чувствовал себя словно

петрушка  в  салате.  Еще  и  от  того  количества  оливкового  масла,  которое

евнух-массажист не просто втер, а прямо-таки вбил в его кожу. Затем последовала

маска из целебной глины, педикюр и облачение. Уже месяц как было объявлено, что

в один из дней Перевала лета Рта Сха лично отслужит одно из Возглашений Величия

Сха.  Поэтому  за  глинобитными внешними стенами  Храма  вот  уже  полторы луны

скапливались паломники.  К  настоящему моменту в  палаточном лагере их уже было

более восьми тысяч душ. А вчера утром, когда высланный навстречу гостям разъезд

храмовой стражи принес весть,  что  к  полудню гости  достигнут пределов Храма,

Старшим  глашатаем было  объявлено,  что  Рта  Сха  избрал  для  личной  службы

следующее утреннее Возглашение.

     Когда Хранитель облачения опустил на чело Клунга массивный золотой обруч с

изображением вздыбленного Отца надо лбом,  Рта  Сха  повернулся к  полированной

бронзовой  пластине,  вделанной в  стену  рядом  с  аркой  двери,  окинул  себя

придирчивым взглядом и удовлетворенно кивнул. Парадное облачение Рта Сха весило

в общей сложности почти сорок стоунов,  и вынести в нем трехчасовую службу было

бы  нелегкой задачей даже для  молодого и  здорового человека.  Но  Клунгу было

важно показать гостям,  что он еще вполне в силе. Просто высокий пост, для того

чтобы вести разговор на равных (а именно так он и собирался вести разговор),  в

его глазах ничего не значил.  Необходимо было и  виртуозное владение искусством

интриги  (без  чего,  как  все  понимали,  невозможно было  подняться до  столь

высокого поста в  иерархии Сха),  и достаточное физическое здоровье.  Поскольку

затеваемая интрига,  с  одной стороны,  должна была  занять довольно длительное

время,  а  с  другой — иметь крайне ограниченный круг посвященных,  обе стороны

должны были иметь основания надеяться,  что влияние случайностей,  связанных со

здоровьем этих посвященных,  будет сведено к  минимуму.  И сейчас,  после столь

длительной  и  сложной  подготовки,  Клунг  чувствовал себя  в  силах  провести

утреннее Возглашение таким образом,  чтобы у гостей (которые, естественно, были

приглашены на  службу) не  осталось никаких сомнений в  его отличных физических

кондициях.   Жрец  еще   раз   придирчиво  окинул  взглядом  свое  отражение  и

величественно кивнул.  Старший распорядитель, уже половину боя переминавшийся с

ноги  на  ногу  в  проеме  двери,  торопливо обернулся и  махнул церемониальным

платком.  По этому знаку на хорах Храма гулко заревели рога,  а  церемониальные

служки загремели трещотками, этим божественным звуком возглашая появление пусть

и  не  самого Отца (он-то,  наверное,  смог бы  объявить о  себе и  без  помощи

погремушек,  вытесанных из благородного нефрита),  но уж во всяком случае лица,

ближайшего к Нему.  Рта Сха выждал еще мгновение и шагнул вперед, совершенно не

почувствовав  своих  больных  суставов.  Да,  пожалуй,  несмотря  на  тщательно

культивируемую  среди   иерархов   и   послушников  легенду   о   скромности  и

безыскусности жития Рта Сха стоит подумать над тем,  чтобы почаще отдавать свое

тело в умелые руки этого евнуха...

     Трапезу  накрыли  в   Приделе  водяных  змей.   Гостей   провели  северной

колоннадой,  а сам Клунг,  сбросив тяжкое облачение, к концу службы уже ощутимо

клонившее его  к  земле,  и  совершив скорое омовение,  добрался до  Придела по

подземной  галерее.  Он  должен  был  появиться  перед  гостями  уже  умытый  и

по-прежнему свежий,  запоздав лишь слегка и  продемонстрировав тем  самым,  что

долгая трехчасовая служба не слишком его утомила.

     Когда он  неторопливым,  но по-молодому упругим (несмотря на гудящие ноги)

шагом вошел в  Придел,  гости еще  омывали руки  в  поднесенных каждому из  них

золоченых чашах с  водой,  ароматизированной мускусной эссенцией.  Клунг поднял

обе  руки в  традиционном приветствии,  характерном для местности,  из  которой

прибыли гости,  а те склонили головы,  прижав обе ладони к левой стороне груди,

как это было принято среди народа Хемта.  Клунг помедлил мгновение и  заговорил

торжественным голосом:

       Я  рад,  что вы  откликнулись на мое приглашение и  доставили себе труд

совершить столь долгое и многотрудное путешествие,  дабы выслушать мои скромные

предложения.

     Старший из присутствующих согласно наклонил голову.

     — Мы счастливы видеть и внимать Рту Сха, известному своей мудростью далеко

за пределами Хемта.

     Оба едва заметно скривили губы в намеке на улыбку,  как бы показывая,  что

воспринимают эти

     фразы всего лишь как формальность,  пусть и обязательную. После чего Клунг

сделал радушный жест в  сторону накрытого стола и,  сделав шаг вперед,  опустил

свой сухопарый зад на приготовленное для него место...

     Первые полчаса беседа вертелась вокруг довольно безобидных тем. Младший из

гостей оказался неплохим знатоком фалеристики.  Так  что  жрец  получил немалое

удовольствие,  подробно обсудив с ним тонкости изменений в изображении грифа на

нагрудной бляхе  горгосского центора  с  эпохи  Гнарга  I  до  падения Горгоса.

Впрочем,  Клунгу было  понятно,  что  подобный выбор  сопровождающего в  первую

очередь имел  целью показать ему,  что,  несмотря на  тяжкие удары,  полученные

Орденом от Измененного, его силы и умения отнюдь не утеряны...

     Спустя полтора часа, когда гости отдали должное изысканным блюдам и слуги,

внеся  кувшины с  легким вином  и  подносы со  сладостями,  наконец оставили их

одних, жрец решил, что настало время для серьезного разговора.

     — Не соблаговолит ли мой уважаемый гость сообщить мне, что думают в Ордене

по поводу Корпусных школ?

     Губы старшего из гостей тронула легкая улыбка.

        Мы   предполагали,   что  ваша  обеспокоенность  вызвана  в   основном

деятельностью Измененного именно в  этом направлении.  Поэтому я  готов со всей

ответственностью заявить,  что Орден полностью разделяет вашу тревогу.  — Гость

сделал паузу,  многозначительно глядя на собеседника.    Семнадцать лет назад,

когда Измененный только разворачивал свою деятельность в  этом направлении,  мы

уже пытались обратить внимание многих на всю опасность его попыток, но нас мало

кто послушал. И вот время показало,

     что наши предостережения имели достаточные основания.

     Клунг согласно наклонил голову.

     — Да,  вы правы. Многие совершили эту ошибку. Я и сам тогда не был склонен

придавать слишком большое значение этому требованию Измененного.  Конечно, в то

время от меня мало что зависело,  но,  должен признать, позиция нашего прежнего

Верховного,   считавшего  эту   уступку  неожиданно  легким  способом  избежать

вторжения Корпуса, полностью соответствовала моему пониманию ситуации.

     Гость  кивнул  уважительно-понимающе,   как  бы   показывая,   что  оценил

откровенность собеседника.

       Увы,  в то время подобной позиции придерживалось большинство из тех,  к

кому мы обратились за поддержкой.  Но сейчас,  я думаю, вам стало более понятно

наше  стремление  ограничить распространение того,  что  мы  называем  “грязным

знанием”.

     Клунг с  трудом сдержал ехидную усмешку.  Ну  конечно,  вот только если бы

Орден  еще  не  присвоил  себе  право  самолично определять,  что  причислять к

“грязному знанию”, а что нет. Один из его предшественников на посту Рта Сха был

удушен  убийцами Ордена  именно за  покровительство тому,  что  Орден  посчитал

“грязным знанием”.  И  если бы те времена благодаря Измененному (вот ведь какой

парадокс) не канули в прошлое, никому в Ордене не пришло бы в голову отправлять

в  Храм представительную делегацию по  первому же зову Клунга.  Поэтому жрец не

удержался от легкой шпильки:

       Увы,  тогда еще мы  были не  столь полно знакомы с  опытом и  мудростью

Ордена, как, скажем, жрецы Магр...

       Гость  усмехнулся,   показав,  что  намек  понят,  а  хозяин  между  тем

продолжал:

       Так вот,  сегодня мы вынуждены признать,  что предостережения Ордена по

поводу Корпусных школ имели под  собой все основания.  И  в  настоящее время мы

полностью разделяем мнение Ордена,  что с  этими школами надо что-то делать. 

Тут  Клунг дал  волю  эмоциям:    Эти  мерзкие гнездовья греха и  вольномыслия

растлевают неокрепшие детские  души,  отвращают  наследников самых  влиятельных

родов  от  веры  и  благолепия предков,  сеют  смуту в  молодых умах.  Ни  одно

вражеское войско не смогло бы нанести большего вреда нашему народу,  чем эти...

эти... — Рта Сха задохнулся от возмущения и умолк.

     На некоторое время в зале воцарилась напряженная тишина. Рта Сха был занят

тем,  что приводил в порядок свое возбужденное дыхание и мысли,  а гости просто

держали паузу.  Наконец Клунгу удалось с  собой  справиться и  его  лицо  вновь

приняло  невозмутимое  выражение.   Старший  их  гостей  взял  бокал  с  вином,

неторопливо сделал большой глоток и, повернувшись к жрецу, вкрадчиво произнес:

     — Что ж,  я рад, что теперь наши позиции совпадают. Однако мне бы хотелось

услышать,  чем,  по  вашему мнению,  Орден  может  помочь вам  в  решении столь

благородной задачи. По-моему, у высших иерархов Сха есть все необходимые силы и

авторитет для того,  чтобы полностью выжечь скверну в землях,  подвластных руке

Сха.

     Клунг чуть  вздернул верхнюю губу  (мысленно кляня себя  за  нервный срыв,

который изрядно подпортил его реноме в глазах гостей) и степенно ответил:

       Это  так.  Более  того,  что  касается опасности,  которую представляют

Корпусные школы для нашего народа, то тут мы единодушны как никогда.

     Но,    туг  он  позволил себе  слегка  опустить уголки  губ  в  намеке на

горестную улыбку,    причина,  по  которой прежний Верховный жрец согласился с

требованиями нечестивого Грона  (это  имя  он  произнес так,  словно выплюнул),

никуда не  исчезла.  Поэтому,  если мы  попытаемся очистить нашу землю от  этой

скверны, последствия сего угодного богам поступка будут ужасающими.

     Гость  понимающе кивнул.  За  прошедшее время слава Корпуса достигла самых

дальних уголков Ооконы.  Его тяжелые мечи и  длинные пики успели испробовать на

прочность щиты армий всех племен и  народов,  о которых было известно географам

Ооконы, да в придачу еще и доброй сотни тех, о существовании которых они прежде

и не подозревали.  И всем были памятно то, что сделал Корпус с Ситаккой, жители

которой, подстрекаемые местными жрецами, разгромили две из трех Корпусных школ,

находившихся на острове.

     — Что ж,  я вполне разделяю ваши опасения.  Но мне пока сложно догадаться,

каким образом Орден может помочь вам решить эту проблему.

     Уголки губ Клунга дернулись в легкой иронической улыбке:

     — У Ордена есть возможности это сделать. Достаточно вспомнить, что в рядах

этого  нечестивого воинства всего лишь  около пятидесяти тысяч копий.  И  если,

скажем,  бунты черни, подобные тому, что произошел на Ситакке, вспыхнут сразу в

нескольких местах,  то  у  Корпуса просто не  хватит сил...    Клунг замолчал,

однако его  красноречивый взгляд показал старшему из  гостей,  что  он  мог  бы

продолжать,  но  из  уважения  к  присутствующим ограничится  многозначительным

молчанием.

     Впрочем, продолжение лежало на поверхности.   Скоординированные по времени

выступления

     в  разных концах Ооконы показали бы  Грону,  что  за  всеми  этими бунтами

торчат уши той могущественной организации,  с которой он так долго и в общем-то

успешно сражается в этом мире.  А значит,  основной удар Корпуса пришелся бы по

землям,  простирающимся далеко от тех, что находятся под благословенной властью

Сха.

     Губы старшего гостя сложились в ответную улыбку.

     — Возможно,  вы правы.  Хотя Орден и ослаблен преследованиями Измененного,

мы все же располагаем достаточными силами,  чтобы обеспечить нечто подобное. Но

все дело в  том,  что подобные действия всегда рассматривались нами в  качестве

одного  из  этапов  более  глобального плана,  направленного на  полную очистку

нашего мира от  скверны,  занесенной Измененным.  А  мы  пока еще  не  готовы к

полному и всеобъемлющему осуществлению этого плана.  Так что...  — Гость развел

руками, словно извиняясь.

     Клунг недовольно дернул ногой,  правда,  еле заметно. Ну естественно, он и

не сомневался,  что у Ордена существуют планы по поводу того,  как вернуть себе

былое влияние в  Ооконе.  Но  он  и  не подумает способствовать реализации этих

планов.  Конечно, терпеть эти богомерзкие Корпусные школы дальше нет совершенно

никаких сил,  ибо они подрывают самоё основу цивилизации.  Но если платой за их

разрушение станет восстановление былой власти Ордена,  то...  он лучше потерпит

школы.  Потому что в ином случае он будет каждый вечер укладываться на ложе без

всякой надежды вновь увидеть рассвет.  Поэтому было жизненно необходимо убедить

гостей действовать немедленно.

       Возможно,  это не  самая разумная мысль.  Гость с  деланным недоумением

вскинул бровь:

 

     — Вы сомневаетесь в мудрости Хранителей Ордена?

     На  лице  Клунга  изобразилось сложное  выражение,  в  котором можно  было

прочитать и сарказм, и сочувствие, и иронию.

       Я  ничуть  не  сомневаюсь в  том,  что  Орден  возглавляют ныне  весьма

достойные люди,  но...  Мудрость Хранителей (он нарочито выделил эти два слова,

поскольку предполагалось,  что  Рот  Сха  никоим  образом не  должен был  знать

внутреннее название библиотеки Острова) ныне покоится на морском дне... — Клунг

мгновение   помедлил,    стараясь   придать   своему    молчанию   максимальную

многозначительность.    И...  разве тех,  кто  не  покладая рук  трудится ради

восстановления величия Ордена,  не беспокоит мысль, что Измененный может просто

не  дать им  времени закончить эти  труды.  Почему бы  вам  не  воспользоваться

ситуацией и не принять помощь тех, кто готов стать вашим союзником, уже сейчас,

не  дожидаясь,  пока  до  Измененного дойдут странные слухи  и  он  решит вновь

обрушиться на Орден?

     Клунг замолчал и демонстративно приник к кубку с чрезвычайно редким в этих

краях  дожирским вином.  Гость  некоторое время  сидел,  задумчиво глядя  перед

собой, затем повернулся к увлеченному вином жрецу:

     — И вы готовы принять участие в убеждении... нерешительных? — Клунг сурово

сжал губы:

     — Среди служителей Сха нет нерешительных.  А что касается остальных...  то

до  меня  дошли  слухи,   что  служители  Фанера  и   его  жен  тоже  озабочены

деятельностью Корпусных школ в Венетии. Тамарис тоже на грани волнений. Так что

не  думаю,   чтобы  для  убеждения  имеющих  власть  в  иных  местах,   еще  не

подвергнувшихся разлагающему влиянию Измененного настолько глубоко, как Элития,

потребовалось бы приложить так уж много усилий.

     Гость кивнул:

       Но  вы  понимаете,  что  устранение этой  скверны будет лишь началом...

партии, причем следующий ход сделает Измененный?

     Рта Сха мысленно усмехнулся. Похоже, окунь заглотнул наживку.

     — Несомненно...  несомненно...  Но все дело в том, что никто не собирается

оказывать Корпусу серьезного вооруженного сопротивления.  Во  всяком случае,  У

НАС дело обстоит именно так.  Пусть даже Корпус войдет в Сетх. Пусть Измененный

потребует  репараций.   Верховный  готов  выплатить  любые,   самые  неразумные

репарации и даже изрядно уменьшить армию.  Это и к лучшему. Когда чернь наконец

поймет,  КТО главный виновник их голода и  нищеты,  у нас окажется недостаточно

сил, чтобы сдержать голодные бунты и оградить обучителей вновь отстроенных школ

  я  не  собираюсь мешать Измененному их отстраивать) и  небольшие гарнизоны,

оставленные  для   их   защиты,   от   лавины  оголодавших  и   жаждущих  мести

простолюдинов.  Многие из которых,  несомненно,  окажутся обученными солдатами,

выброшенными из армии после сокращений.

     Гость  несколько  мгновений  молчал,   размышляя  над   сказанным,   затем

восхищенно цокнул языком:

       Воистину  мудрость  служителей  Сха  не  знает  границ.  Недаром  среди

большинства  цивилизованных  народов  Отец-змея  является  символом  разума.  Я

немедленно доведу до Хранителей ваши мудрые мысли...

     На следующее утро гости Рта Сха тронулись в  обратный путь.  Когда мрачная

громада  Храма  скрылась за  волнистой линией  горизонта,  старший повернулся к

своему младшему товарищу и,  скривив губы  в  насмешливой улыбке,  презрительно

произнес:

     — Теперь ты понял,  Играманик, в чем заключается величие Ордена? Мы готовы

были выступить еще два года назад.  Но тогда мы оказались бы одни,  а  те,  кто

сейчас умолял нас стать союзниками, со злорадством наблюдали бы, как Измененный

гоняется за остатками Ордена,  будто стая гончих за лисой. Так что мы набрались

терпения и  попытались вложить в  головы  этих  тупоумных прислужников каменных

идолов наши  собственные мысли...  ну,  и  слегка подтолкнуть Грона к  активным

действиям.    Он хохотнул.    Нет,  ты вспомни,  с каким апломбом этот мелкий

служка окраинного божка излагал передо мной мои же собственные идеи!  — Старший

бросил быстрый взгляд через плечо, проверяя, не услышали ли чего подозрительные

храмовые стражники, составляющие их охрану и почетный эскорт, и, понизив голос,

добавил: — Так что теперь первый удар Измененного обрушится именно на них. А уж

мы постараемся этим воспользоваться...

        2

       Команда-а-а,  разой-дись!  Четкий строй слегка вздрогнул и потерял свою

безупречную четкость.  И сразу стало видно, что стоящие в строю люди никакие не

военные. Одеты они были довольно разношерстно: одни — в короткие туники, другие

  в  принятые среди горцев Атлантора бешметы и  жилеты,  а  кое-кто  щеголял в

горгосских и  венетских нарядах.  У  большинства за плечами висели туго набитые

мешки, когда-то,

     вероятно, выглядевшие абсолютно одинаковыми, но с тех пор успевшие изрядно

пообтрепаться и  обрасти разноцветными заплатами и  шрамами грубой штопки,  а у

ног некоторых стояли слегка пооббитые морские рундучки.  Впрочем, пока эти люди

стояли в строю, вся эта разношерстность совершенно не резала глаз, ее затмевала

четкость   линий   коротко   остриженных  затылков,   вскинутых  подбородков  и

разведенных на строго выверенное расстояние носков.

     Хотя  отданная команда предписывала разойтись,  большинство людей остались

на своих местах,  только развернулись друг к дружке. Кое-где вспыхнул разговор,

кто-то  достал кисеты с  “чихальником”,  кто-то  фляги.  Этих  людей  связывало

слишком многое,  чтобы вот  так сразу выкинуть последние пять лет своей жизни и

разбежаться в разные стороны.  Корпус дал им очень многое:  силу, уверенность в

себе, гордость, а некоторым и шанс начать жизнь сначала. Недаром в Корпусе было

очень  много  людей,  которые после  “давильного чана”  меняли  свои  имена  на

прозвища.  Как видно,  имена эти стоили того, чтобы их навсегда забыть. Но дело

было не только в  этом.  Корпус...  это было что-то особенное,  эта была жизнь.

Жизнь  трудная,  наполненная  свистом  стрел,  многосуточными  маршами,  тяжкой

работой, но жизнь, в которой каждый из них мог быть полностью уверен в том, кто

с  ним рядом,  в  том,  кто стоит с ним спина к спине.  Бывший раб или портовый

нищий,  которые раньше,  заслышав свист  бича  надсмотрщика или  топот портовой

стражи,  тут же спешили забиться в самую узкую щель, моля всех известных богов,

чтобы на  этот раз  беда обрушилась на  кого-то  другого,  только не  на  него,

теперь,  спустя пять лет,  знали, что есть на свете люди, с которыми они примут

все — и бич, и меч

     врага,  и мор...  потому что:  “Мы заботимся о Корпусе, Корпус заботится о

нас”.

     — Ба-а-а, никак Кремень?

     Крепкий невысокий мужчина со слегка кривоватыми ногами и  ежиком седоватых

волос обернулся на голос:

     — А, это ты, Булыжник... Давненько не виделись.

     Подошедший ухмыльнулся:

     — Да уж,  почитай с самого “давильного чана”.  А ты,  я вижу,  до сержанта

дослужился.    Он  показал кивком  на  пятно  на  левом  плече,  своей  формой

напоминавшее сержантский шеврон.  Пятно  явственно выделялось своей яркостью на

выгоревшем фоне.

     Тот, кого назвали Кремнем, усмехнулся в ответ:

       Ты,  я  гляжу,  тоже.    И  он кивнул на точно такое же пятно на левой

стороне  груди  товарища;   такое  расположение  показывало,   что   обладатель

сержантского шеврона служил во флоте.    Ты тоже в  этой партии?  И  как,  уже

надумал, куда двинуть?

     Булыжник вытянул губы трубочкой, отчего его лицо приняло задумчиво-лукавое

выражение:

     — Кто знает, кто знает... — Он помедлил. — Ты как, все еще со зверем?

     Кремень помрачнел и несколько секунд стоял молча,  видимо вспоминая что-то

неприятное, потом вновь поднял глаза на собеседника:

     — И да,  и нет.  Коготь...  его зарубили.  Но я выдрессировал щенка из его

последнего помета. Его зовут Джуг.

     Булыжник удовлетворенно кивнул:

     — Я на это надеялся.

     Кремень  нахмурился,  но  служба  в  Корпусе в  первую  очередь приучает к

сдержанности,  поэтому  он  нарочито ленивым движением потянулся к  висящему на

поясе  кисету  с  размятыми сушеными  листьями  “чихальника”,  захватил горсть,

неторопливо скатал шарик,  засунул в левую ноздрю,  втянул воздух, на мгновение

замер...  и  оглушительно чихнул.  Бывший  сержант  Булыжник  наблюдал  за  его

манипуляциями с кривой усмешкой.

     — Ну что, так и будем стоять? Или все-таки пойдем пропустим по кружечке? —

наконец выдавил из себя Кремень.

     Булыжник рассмеялся:

     — Когда это сержант-ветеран отказывался от доброго пойла?

     Таверна “Рыбий коготь” ничем  не  отличалась от  таких же  таверн,  частой

сетью облепивших порты и рыночные площади, — закопченный потолок, длинные столы

с лавками вдоль стен, очаг с вертелом и короткая стойка для тех, кто зашел лишь

пропустить стаканчик-другой. Только она была немного почище, лавки и столы были

покрыты кое-какой резьбой,  а  стоявшие на стойке стаканы и кружки выглядели (в

отличие от большинства таких же заведений, где подобные предметы использовались

до  тех пор,  пока не протирались до дыр) почти новыми.  Два ветерана уселись у

дальней стены.  Не  успели они  опустить на  лавки спои сухопарые зады,  как  у

стойки возникла упитанная служанка с симпатичными ямочками на щеках:

     — Что пожелают господа сержанты? Булыжник довольно хмыкнул:

     — Где ты так научилась разбираться в воинских званиях, красавица?

     Та польщено хмыкнула:

       Тоже мне  наука.  Да  в  наш  порт каждый год приходят маршевые команды

уволенных из  Корпуса.  Да  и  хозяин наш тоже из  ваших.  Так что здесь любому

ветерану всегда ставят одну бесплатную кружку солодового хмеля.

     Тут Булыжник с размаху засветил себе ладонью по лбу:

     — О темная Магр,  мне же рассказывали о таверне старого Пагрима.  Так ведь

зовут вашего хозяина?

     — Ну да. — Служанка кивнула.

     — В таком случае,  красавица,  живо зови своего хозяина.  Скажи ему, что с

ним хочет выпить ветеран с Багровой эскадры.

     По-видимому,  это  название что-то  сказало служанке,  потому что она тихо

ойкнула и  тут же  исчезла,  оставив витать над столом нежный запах лавандового

масла.  Как видно,  она была изрядной чистюлей и  тратила не такое уж и большое

жалованье на благовония. Кремень хмыкнул. Да-а-а, за те пять лет, что он провел

в  рядах Корпуса,  жизнь на гражданке изрядно переменилась.  Если уже и простые

служанки могут себе позволить покупать благовония, то сколько добра можно снять

с тех,  кто побогаче... Но эта мысль прошла как-то краем, просто по инерции, не

вызвав ни малейшего желания действовать. Если народец так оброс жирком, значит,

популяцию шакалов,  каким и  он  сам был раньше,  изрядно проредили.  По правде

говоря,  пять  лет  назад  он  запродался  (как  он  тогда  считал)  корпусному

вербовщику именно из-за  того,  что  “волкодавы” стратигария уже  дышали ему  в

спину. От некогда лихой банды, заставлявшей отстегивать дань даже самые большие

караваны,  следовавшие по  Пензалийской дороге,  остались лишь жалкие ошметки —

все ближайшие соратники либо были в  колодках,  либо украшали собою придорожные

дубы,  а  он метался между Пензалой и  Роулом,  мучительно ища щель,  в которую

можно было бы забиться...

     — Значит,  это ты с Багровой эскадры, сынок? Кремень отряхнул воспоминания

и повернул голову на голос. К их столу неторопливо подошел

     мужик,  одетый в поношенную, но чисто выстиранную и выглаженную деревянным

катком тунику,  на которой,  к их удивлению, красовался почти новый сержантский

шеврон. Кремень удивленно присвистнул:

     — Тебя наградили правом носить шеврон? Мужик усмехнулся:

     — Нас всех наградили таким правом... всех, кто выжил тогда...

     Кремень замер.  Он слышал только об одном случае, когда всех выживших... и

мертвых занесли в  списки  Корпуса “навечно”,  что  автоматически давало  право

носить знаки различия Корпуса и после увольнения из его рядов. Впрочем, на тех,

кто  был  занесен в  списки Корпуса навечно,  понятие “увольнение из  рядов” не

распространялось. Они считались “в бессрочном отпуске”, причем все — и живые, и

мертвые.  Поэтому  им  продолжали платить  денежное содержание (за  мертвых его

получали вдовы или,  если таковых не было в наличии, сиротские приюты), а живых

приглашали на  присягу  и  церемонии вручения  сержантских,  шевронов.  Кремень

окинул  взглядом таверну.  Да-а,  теперь понятно,  как  этому  ветерану удалось

прикупить таверну на  таком бойком местечке и  так  прилично ее  обустроить.  В

Корпусе платили не то чтобы очень щедро, но неплохо, так что и он, Кремень, мог

при желании купить себе таверну,  но где-нибудь подальше,  в мелком порту, куда

заходят в  основном только рыбацкие посудины,  или в не слишком крупном селении

на каком-нибудь торговом маршруте. Вот только на большинстве торговых маршрутов

ему  делать  нечего.  Его  там  уже  успели запомнить.  Накрепко.  И  если  для

“волкодавов”  стратигария  он   теперь  уважаемый  ветеран  Корпуса,   то   для

большинства тех,  с  кем он  встречался в  прежние времена и  кто знает его под

старым именем, он по-прежнему грязный бандит и убийца...

     — Значит, ты один из Сорока бойцов?

     Голос  Булыжника отвлек Кремня от  размышлений.  Хозяин таверны опустил на

стол три  кружки с  солодовым хмелем,  которые принес,  пододвинул две  из  них

гостям, а третью поднес ко рту и сделал звучный глоток.

     — Слушай,  а мне всегда было интересно,  как там у вас было на самом деле?

Похоже на то, как рассказывают?

     Хозяин шумно вздохнул и сделал еще один

     глоток.

     — И да, и нет. Я, честно говоря, и не помню. Когда нас подняли по тревоге,

нам никто ничего не объяснил.  Ни сколько там будет этих тварей,  ни как далеко

нам идти.  Впрочем, если честно, никто из нас об этом и не спрашивал. Лейтенант

сказал, что вансаны захватили шестерых наших и собираются посадить их на кол. А

то,  что этих вансанов было больше шести сотен,  мы узнали только после боя. А,

тогда... мы просто торопились. Очень торопились. И все-таки опоздали... Так что

когда  мы  вышибли  ворота  и  увидели наших  ребят,  корчащихся на  кольях,  и

измазанные их кровью рожи тех тварей...  мне уже было некогда считать,  сколько

их там.    Он хмыкнул.    Когда мы наконец добрались до ворот,  я думал,  что

сейчас упаду и больше не смогу пошевелить даже пальцем...

     Булыжник понимающе кивнул:

     — Ну еще бы, вы прошли за сутки почти пять десятков миль...

     — Так вот,  когда я увидел ребят...  откуда только силы взялись.  Говорят,

лейтенант погиб одним из первых.  Поймал арбалетный болт еще в  воротах.  Может

быть. Стреляли они густо. Когда я очухался, во мне самом торчало три штуки, вот

здесь, здесь и здесь. — Хозяин задрал рукав, оттянул во-

     рот и задрал полу туники, показывая шрамы. — Но там уже не надо было никем

командовать. Да и невозможно. Мы просто взбесились...

     И  он поднял кружку.  Оба гостя стукнули о  нее своими,  и  все трое молча

выпили.  Этот молчаливый тост имел свое название:  “За тех,  кого с нами больше

нет”.  По  традиции он был третьим по счету.  А  четвертый звучал так:  “За то,

чтобы за нас не пили третий”. Хозяин крякнул и, чуть повернув голову, крикнул:

     — Лаиса! Неси еще солодового... и свинину с овощами тоже.

     Когда  на  столе  перед  ними  появилось большое блюдо  с  кусками тушеной

свинины и  овощами,  а  их  кружки вновь наполнились хмельным напитком,  старый

сержант повернулся к Булыжнику:

     — Так ты, сынок, с Багровой эскадры? Тот кивнул:

     — Да.

     — Меня зовут Пагрим. Я когда-то ходил на самой “Росомахе”.

       Меня зовут...  Булыжник,  а  это  Кремень.  Мы  с  ним вместе проходили

“давильный чан” в Западном бастионе.

     Хозяин таверны понимающе кивнул и, прищурившись, заметил:

     — Судя по именам, вы в свое время изрядно погуляли на караванных путях. Ну

да ладно. Не мне вас судить. Я и сам когда-то... — Он хмыкнул и, подняв кружку,

провозгласил:  — За Корпус,  ребята! За то, что он дает шанс любому. И да будут

прокляты те, кто не сумеет им воспользо-ваться.

     Булыжник и  Кремень незаметно переглянулись.  Они  слышали,  что нет более

страстных ревнителей славы Корпуса,  чем  старые сержанты-ветераны.  Сказать по

правде,  Кремень и  сам чувствовал в  себе что-то  такое.  Недаром его охватило

омерзение,   когда  в  одном  из  поселений  вольных  бондов,   в  котором  они

остановились на  ночлег во  время дальнего рейда,  он стал свидетелем публичной

порки.  Многие ветераны,  после увольнения сбившись в команды, уходили дальше в

степь  и  основывали там  новые  поселения.  Корпус  поощрял подобную практику,

бесплатно снабжая их  так  называемым набором поселенца со  всяким  необходимым

добром,  начиная от плотницкого и земледельческого инструмента, отрезов материи

и  одежды и  кончая семенами,  а  также покупая на венетских и  хемтских рынках

рабынь и  поставляя их в подобные поселения в качестве домохозяек.  Кроме того,

Корпус охотно выделял людей для  конвоирования караванов,  перевозивших товары,

заказанные поселенцами и  закупленные для  них  купцами.  Рабыни чаще  всего не

особо  долго  носили ошейники,  через какие-то  полгода становясь полноправными

хозяйками свежеотстроенных домов,  а  потом и матерями многочисленных семейств.

Весь  быт  таких  поселений очень сильно напоминал распорядок дня  приграничных

фортов.  Впрочем,  это  было  объяснимо.  Эти  поселения  частенько становились

объектом налетов незамиренных кочевников.  Да и  сами поселенцы не оставались в

долгу,  частенько сбиваясь в  ватаги  и  пощипывая незамиренных.  Как  правило,

основным объектом охоты во время подобных рейдов становились скот и  женщины...

Привезенных рабынь на всех не хватало,  и  недостаток жен восполнялся таким вот

образом.  Жены из  пленниц получались ничуть не хуже,  чем из рабынь.  Так вот,

один  из  поселенцев из  только  что  прибывшей  партии,  выполняя  обязанности

пастуха,  умудрился продать часть скота какому-то кочевью.  Когда его проступок

стал  известен,  Совет  командиров  приговорил виновного  к  полусотне  плетей,

лишению имени и...  запрету взять женщину в  дом в течение года.  “Пока,  — как

гласил приговор,    Совет не  убедится,  что преступник сможет воспитать своих

будущих  детей  как  сыновей и  дочерей ветерана Корпуса,  а  не  как  ублюдков

безымянного  преступника”.   Но   больше   всего   его   поразила  формулировка

преступления.  Преступник был наказан не за обман,  не за мошенничество,  не за

нанесение ущерба имуществу других,  а  за...  “небрежение честью Корпуса”.  Эти

люди готовы были простить многое,  но Корпус, по их твердому мнению, должен был

остаться незапятнанным.  Хотя, так же как и Корпус, они оказались способны дать

человеку второй шанс. И сейчас хозяин таверны намекнул им об этом же...

     — А ты на каком корабле ходил? Булыжник пожал плечами:

     — Да так, на разных. Я вообще-то из “мокрой команды”.

     Пагрим удивленно вскинул брови:

     — Так ведь вас же не...  кха... — Он оборвал сам себя, покосился на Кремня

и сменил тему: — Ну и как там теперь?

     Кремень сделал вид,  что не заметил едва не случившейся обмолвки, но решил

держать ушки на макушке.  То,  что Булыжник не так прост, каким хочет казаться,

он  понял еще во время “давильного чана”.  Тот появился в  их десятке через два

дня после того,  как сержанты учебки начали их дрессировку.  И Кремню еще тогда

показалось,  что все то,  чем они занимались,  для Булыжника просто семечки.  И

право на имя он получил третьим в десятке только потому, что по каким-то своим,

одному ему  известным причинам не  захотел сделать этого раньше.  Его интерес к

своей персоне Кремень тоже почувствовал сразу и поначалу инстинктивно попытался

не подпустить его к себе. Но тот оказался достаточно настойчивым и дружелюбным,

чтобы  преодолеть  настороженность Кремня,  и  к  концу  “давильного чана”  они

сошлись довольно крепко.  Кремень даже размышлял над тем,  как бы  им попасть в

одно подразделение.  Но  судьба не  дала им  такого шанса.  И,  судя по  всему,

Булыжнику повезло оказаться в  одной  из  тайных  команд Корпуса,  о  которых в

линейных частях ходили кое-какие слухи.  Вот только,  по слухам, на эти команды

не  распространялся пятилетний ценз службы,  и  что  Булыжник делает в  составе

команды уволенных — не совсем понятно...

     Спустя  час,  когда  таверна начала  заполняться народом и  хозяин покинул

гостей,  Булыжник, только что смачно обсосавший мозговую косточку, повернулся к

приятелю:

     — Ну так что, какие у тебя планы?

     Кремень оторвался от свиной лопатки,  которую как раз тщательно освобождал

от мяса, усмехнулся и ответил:

       Ну,  судя по  тому,  как тебе понравилось,  что я  по-прежнему с  псом,

наверное, мне стоит сначала выслушать твои предложения.

     Булыжник рассмеялся:

     — Ай да Кремень! Не зря, не зря я сразу подумал о тебе.

     Кремень  продолжал невозмутимо обгрызать лопатку.  Что  толку  спрашивать,

когда это  Булыжник о  нем подумал.  Раз разговор начался —  сам все расскажет.

Булыжник отложил кость,  вытер руки тряпкой,  сделал еще один глоток из кружки,

поставил ее на стол и задумчиво произнес:

       Хочешь остаться в  Корпусе?  Зубы  Кремня,  только что  сомкнувшиеся на

хряще, замерли, не закончив движения. Кремень

     пару мгновений неподвижно сидел, переваривая сказанное. Корпус давал право

любому вступить свои  ряды только на  пять лет.  На  ПЯТЬ лет!  Дольше в  рядах

Корпуса служили только офицеры. Но для того чтобы стать офицером Корпуса, нужно

было не только стать достойным рубакой и доказать свою преданность. Требовалось

иметь достаточно гибкие мозги,  хорошую память и...  темные боги, желание стать

этим  самым офицером.  А  Кремень,  при  всем  своем уважении к  тем,  кто  ими

командовал (вот умора-то,  скажи ему кто,  что он  начнет испытывать уважение к

офицерам),  не испытывал особого желания вешать себе на плечи офицерские шнуры.

Впрочем,  были еще люди,  которые числились служащими Корпуса,  но они не имели

никакого отношения к военным.  И о том,  чтобы занять место в их рядах,  Кремню

нечего было и думать. Это были обучители Корпусных школ.

     — В каком качестве?

     Булыжник  довольно  тряхнул  головой,  подцепил еще  один  кусок  свинины,

плавающий в  уже  застывающем жире между тушеных овощей,  и,  бросив на  Кремня

хитроватый взгляд, ответил:

       В том же самом.  Сержантом боевого подразделения.  — Он сделал короткую

паузу и добавил почти тем же,  и все же несколько иным тоном: — Правда, об этом

будем знать только ты,  я и еще несколько человек.  В том числе сам Командор. А

для всех остальных ты будешь считаться уволенным, как и все остальные из нашего

призыва.

     Кремень отложил остатки лопатки,  тщательно вытер  пальцы,  сгреб  кружку,

сделал  глоток,  чтобы  освежить внезапно пересохшее горло,  и,  повернувшись к

Булыжнику, твердо произнес:

     — Да.

 

     Грон  стоял у  окна и  смотрел вниз на  двух юношей,  азартно фехтующих на

малой арене.  Их тела блестели от пота,  а глаза возбужденно сияли. Похоже, они

были  почти равны по  мастерству,  поэтому ни  один  из  фехтовальщиков пока не

выказывал  явного  преимущества.   Мечи  звенели,  воздух  шумно  вырывался  из

разинутых ртов,  но  тонкая  вязь  колющих и  рубящих ударов,  блоков и  хитрых

захватов  ткалась  над  ареной  все  с  той  же  скоростью.   Наконец  один  из

фехтовальщиков сильным  ударом  заставил  соперника попятиться и  на  мгновение

потерять равновесие,  отчего тот  был вынужден отбросить руку с  мечом далеко в

сторону.   Фехтовальщик  радостно  вскрикнул  и,   сделав,   выпад,   попытался

зафиксировать победный укол.  Но  его вроде бы уже выведенный из строя соперник

внезапно  вскинул   другую   руку,   оканчивающуюся  причудливым  металлическим

крюком-захватом,  и,  поймав лезвие меча атакующего,  отклонил его  в  сторону,

одновременно с этим молниеносно зафиксировав укол собственным мечом.  Обманутый

досадливо зарычал:

     — Эй, Югор, так нечестно!

     Победитель,  уже  выпустивший меч  соперника,  на  мгновение замер,  потом

медленно вскинул собственный меч  и,  направив острие  на  соперника,  негромко

произнес:

     — Не стоит сомневаться в моей чести,  Бирак. Что-то было в его тоне такое,

что заставило проигравшего поспешно пояснить:

     — Я не имел в виду ничего плохого,  Югор,  просто... у меня ведь нет такой

руки.

     — А у меня есть,  — ответил победитель,  легкой улыбкой давая понять,  что

извинения приняты, — но ты об этом забыл. И это означает, что

     твой  проигрыш закономерен.  Впрочем,  если ты  считаешь,  что  такая рука

ВСЕГДА является преимуществом,  сходи на  конюшню и  попроси,  чтобы тебе  тоже

оттяпали кисть.  А  я договорюсь с кузнецом,  чтобы тебе сделали такой же крюк.

Клянусь, это не будет стоить тебе ни единого медяка.

     Бирак рассмеялся:

     — У тебя всегда была склонность к мрачноватому юмору,  Югор. Но все-таки я

не понимаю,  почему ты никогда не участвуешь в первенстве Академии.  Если уж ты

выиграл у меня, то как минимум можешь рассчитывать на ленту одного из призеров.

     Югор пожал плечами:

     — Зачем?

     — Ну... как? Разве ты не хочешь стать лучшим?

     Югор  растянул губы  в  легкой усмешке и,  подхватив сумку с  полотенцем и

ножны с тяжелым фехтовальным мечом, двинулся в сторону душеной, на ходу бросив:

     — А разве я уже не лучший? Я ведь выиграл у чемпиона.

     — Да,  но... это, по большому счету, ни о чем не говорит. Победить одного,

даже если он чемпион,  не так уж сложно.  И  Трай,  и  Кунар,  да и большинство

других фехтуют совсем не  хуже  меня.  Чемпионат именно потому и  нужен,  чтобы

научить концентрироваться в течение всего времени его проведения,  преодолевать

усталость, раздражение, возбуждение от только что выигранной схватки или злость

от проигрыша. А один бой...

     Югор остановился в дверях и снова усмехнулся:

       Интересно,  а  что бы ты сказал,  если бы проиграл я?    И он нырнул в

душевую.  Бирак  бросился следом  за  ним,  и  из  душевой тут  же  донесся его

возмущенный голос.

 

 

     Грон покачал головой.  Да, пожалуй, командиры и обучители в Академии знают

свое дело очень неплохо.  Он повернулся и пошел к лестнице,  ведущей на верхнюю

галерею, кольцом охватывающую купол Академии.

     Галерея встретила его зябким ветерком, тут же взъерошившим отросшие волосы

и разметавшим полы теплого шерстяного плаща. Грон поежился. “Старею”, — подумал

он  и,  упершись взглядом в  отчетливо видимые в  чистом  горном воздухе горные

пики, погрузился в воспоминания.

     Он появился в  этом мире около сорока лет назад.  Казимир Янович Пушкевич,

полковник  НКВД  в  отставке,  известный  спецслужбам вероятного  противника по

агентурной кличке Клыки, после трагической гибели в схватке с бандитами попал в

этот  мир.  Его  сознание и  память оказались в  теле недоразвитого мальчугана,

прибившегося к  шайке  портовых воров,  промышлявших в  порту  острова Тамарис.

Первое время он и не думал о том,  чтобы стать кем-то большим, чем обеспеченный

обыватель.  Риска и борьбы он по горло нахлебался еще в своем мире. Однако, как

оказалось,  этот мир контролировала таинственная организация,  название которой

он  перевел как  Орден.  Эта организация обладала такими технологиями,  которые

были  необычны не  только для  этого  мира,  но  и  для  намного более развитой

цивилизации Земли.

     Среди  прочего  она  умела  засекать факт  переноса сознания.  Поэтому  за

Измененным,  так  Орден называл тех,  кто  подвергся переносу разума,  началась

настоящая охота. Сначала его спасло то, что, умея засекать факт переноса, Орден

не  мог точно определять,  какой конкретно человек подвергся переносу.  Поэтому

уничтожению  подвергались  все,   кто  находился  в   ареале  действия  Стража,

оповещающего о  переносе.  Позже,  убедившись в  том,  что  многие из  внезапно

обрушившихся на  него бед вызваны не просто жестокостью этого мира,  а  чьей-то

злой  волей (причем примирение невозможно),  Грон  (его  новое тело лучше всего

отзывалось на  это  имя,  которое носил мальчик,  с  чьим сознанием слилось его

собственное) вступил с  Орденом в  войну.  Сначала казалось,  что  у  него  нет

никаких шансов, что Орден, по чьему слову приходили в движение огромные армии и

снимались с места народы, не только раздавит самого Грона, но и зальет кровью и

выжжет самоё землю,  по  которой он  ходил.  Но  Грон создал Корпус.  И  Корпус

сокрушил Орден.  Полтора  десятка  лет  назад  центральная резиденция Ордена 

Остров —  была  уничтожена адским пламенем,  а  самое могучее государство этого

мира Горгос,  полностью находившееся под контролем Ордена,  было стерто с  лица

земли. И все решили, что наконец-то наступил мир. Но, как оказалось, все не гак

просто, не так просто...

     Гагригд ждал его в своем кабинете:

     — Ну и как тебе?

     — Семьдесят пять.

       Что семьдесят пять?    не  понял Гагригд.  Грон усмехнулся.  Ну откуда

Гагригду знать анекдот о штурмане и связи?

     — Да так, ерунда. Новое здание Академии, конечно, впечатляет. У тебя здесь

в два раза больше площадей, чем было в старом.

     Гагригд кивнул:

     — Это верно.  И наконец-то появился зимний манеж. Так что теперь твои идеи

по  поводу обучения в  Академии сыновей правителей разных народов Ооконы вполне

осуществимы.

     Грон кивнул в ответ и, мгновение подумав, спросил:

     — Как, ты говоришь, зовут архитектора?

     — Старинкей, сын раба-венета из пленных, тех, что Сиборн взял еще во время

Первой войны с Орденом.

     — Раба?

       Ну,  рабом он пробыл недолго,  папаша оказался неплохим каменотесом,  и

Второй,  Шестой и  Двенадцатый пограничные форты как  раз его работа.  А  сынок

выдался в папу и попал в Университет. И уж там его заприметил Улмир.

     Грон кивнул:

     — У Улмира нюх на таланты. — Он помолчал. — А как мой?

     Гагригд задумчиво потер переносицу.

     — Не знаю я,  Грон, — честно признался он, — в общем-то хорошо, но... Югор

частенько ставит меня в  тупик.  Как и  ты в  свое время.  В нем как-то странно

сочетаются жестокость и милосердие,  открытость и недоверчивость, сострадание и

равнодушие.

     Грон вздохнул:

       Он и  меня ставит в тупик.  Черт возьми,  я,  который считал,  что могу

понять и  оценить любого и  приспособить к  делу его  достоинства,  более-менее

отодвинув на  задний план его  недостатки,  не  могу разобраться в  собственном

сыне.

     Гагригд усмехнулся:

     — Тут мы с тобой в равном положении.  И знаешь, что я тебе скажу. Все дело

в  том,  что  остальных  мы  оцениваем  достаточно спокойно  и  по  возможности

беспристрастно,  а  вот  на  собственных детей мы  смотрим сквозь линзу любви и

надежды. Ведь мы вкладываем в них все свои нереализованные надежды и мечты.

     Грон вздохнул:

       Наверное,  ты прав,  но вот Толла общается с  ним с  какой-то спокойной

уверенностью,  а я иногда теряюсь,  то рычу не по делу,  то,  наоборот,  молчу,

когда стоило бы рявкнуть.

     Гагригд понимающе кивнул:

       Это понятно.  Но,  могу дать руку на  отсечение,  матери он может и  не

послушаться,  а вот для того, чтобы заслужить твою одобрительную улыбку, парень

готов лбом прошибить крепостную стену...

     Они помолчали. Гагригд поднял взгляд на Грона и печально усмехнулся:

     — Знаешь, что мне сказал мой? Грон молча пожал плечами.

     — Вы, старшие, уничтожили всех, кто мог бы бросить вызов Корпусу, и теперь

нам никогда не завоевать СВОЕЙ славы. Мы навсегда обречены быть вашими бледными

тенями.

     Грон растянул губы в горькой усмешке:

       Пусть  не  боится.  Он  даже  не  представляет,  сколько работы им  еще

предстоит.

     Гагригд несколько мгновений молча обдумывал слова Грона.

       Так  ты  думаешь,  что  эти покушения...    нерешительно заговорил он,

запнулся, не осмеливаясь говорить дальше о том, о чем Грон, как он сам ясно дал

понять,  говорить не желает,  и  скомкал фразу:    ...и  скоро все начнется по

новой?

     Грон кивнул:

     — Да.  Мы были очень наивными,  когда посчитали,  что полностью уничтожили

Орден.

       То  есть?  Насколько мне известно,  за покушениями на тебя стоят жрецы,

недовольные деятельностью Корпусных школ. И потом Остров...

     Грон криво усмехнулся:

       Да  нет,   с  Островом  покончено.  Но  подумай,  разве  мог  бы  Орден

контролировать развитие цивилизации на  целой планете на  протяжении пятидесяти

циклов протяженностью в  тысячу с  небольшим лет каждый,  если бы  все его силы

располагались в  регионе,  занимающем от  силы одну двенадцатую часть пригодной

для  проживания  суши?   Например,   в   моем  мире  известно  два  параллельно

развивающихся центра цивилизации, расположенные на двух концах одного и того же

материка.  А кто знает, сколько их было всего? Так что я уверен, что существует

как минимум еще один центр силы.  А может,  их гораздо больше.  И разбираться с

ними,  скорее  всего,  придется именно  нашим  детям.    Он  немного помолчал,

улыбаясь своим мыслям, и заговорил снова: — Орден снова переиграл сам себя. Мне

как-то  не  очень  верится,  что  неодолимое желание покончить со  мной  руками

наемных убийц,  вдруг  охватившее жрецов  Венетии,  Хемта,  Тамариса и  других,

появилось в  их головах без посторонней помощи.  Как-то уж слишком одновременно

это произошло.  Так что вполне возможно,  несмотря на все улики,  жрецы имеют к

этим покушениям не столь уж непосредственное отношение, как кажется большинству

из нас.

     Гагригд некоторое время  сидел  молча,  потом встал с  кресла и  подошел к

широкому окну  высотой в  рост  человека.  Появление окон  таких размеров стало

возможным  лишь  после  того,   как   стекольные  мануфактуры  Корпуса  освоили

производство плоского стекла больших размеров.  Но  для массового использования

оно было пока слишком дорого.

       Знаешь,  я  последнее время  стал  задумываться над  тем,  что  с  нами

случилось. Мы вознеслись на самую вершину нашего мира, сокрушили могущественных

врагов,  но...  я  часто ловлю себя на  том,  что,  наверное,  был  бы  гораздо

счастливее,  если бы все это сделал кто-то другой, а все те бури, через которые

я прошел, пронеслись бы мимо меня...

     Грон задумчиво кивнул:

     — Ты прав,  мне тоже частенько так кажется,  но,  понимаешь, мы с тобой из

той породы людей,  которые на вопрос “Если не я, то кто?” всегда дают абсолютно

однозначный ответ.  — Он тяжело вздохнул.  — Ну да ладно,  мне пора собираться.

Гагригд повернулся к Грону:

       А  почему  ты  решил  собирать  Совет  командиров в  той  долине?  Грон

усмехнулся:

       Просто...  это будет не  совсем обычный Сонет.  И  мне хочется заложить

традицию.

     — Какую?

     Грон прошелся по кабинету,  остановился у  двери и,  привалившись плечом к

косяку, окинул Гагригда безмятежным взглядом:

     — Я думаю, ты все узнаешь на Совете.

     И начальник Академии понял,  что продолжать расспросы бесполезно.  Поэтому

он лишь едва заметно пожал плечами и сменил тему.

     — Уезжаешь завтра?

     — Да,  на рассвете. — Лицо Грона озарила мягкая улыбка. — Толла, наверное,

ужасно соскучилась. Мы не виделись почти пять месяцев.

     Гагригд усмехнулся:

     — Вот-вот,  и я о том же, а представь, как здорово было бы, если бы ты жил

в  небольшой усадьбе где-нибудь  под  Роулом,  в  домике,  окруженном фруктовым

садом, всего с парой слуг и гувернером?

     Улыбка на лице Грона стала насмешливой.

       И  самой большой моей  заботой была бы  заготовка ковлиевого варенья по

осени и подрезка претутковника...  — И оба рассмеялись,  представив эту нелепую

картину...

     Грон  выехал из  ворот,  когда  верхушки самых высоких пиков только-только

окрасились розовым.  На  этот раз его эскорт был почти в  два раза больше,  чем

обычно.  Хмурая Бука шла плавной иноходью, похрустывая инеем, за ночь покрывшим

землю тонким ажурным кружевом. Через два

     часа,  когда уже совсем рассвело, они подъехали к первой башне гелиографа.

Телеграфист в полной форме торчал навытяжку у двери, встречая своего Командора.

Грон остановил лошадь:

     — Как дела, сержант?

     Седой как лунь телеграфист расплылся в счастливой улыбке.  Ну как же,  его

помнит сам Командор.  Хотя,  если честно,  это было не совсем так.  Просто Грон

знал,  что большинство телеграфистов —  ветераны Корпуса.  Он сам поощрял такую

практику.

     — Все отлично,  мой Командор!  Техника в исправности,  последнее сообщение

передал час назад. Сменщик уехал в крепость за провиантом.

     Грон кивнул:

     — Спасибо за службу, старина. — Грон тронул лошадь.

     Он знал,  что вот такая короткая остановка, пара как бы случайно брошенных

слов рождают и поддерживают легенду о Великом Гроне,  знающем и помнящем всех и

вся и  никогда не  делающем ошибок.  И  хотя лично ему это было не  очень-то  и

нужно,  армия,  безгранично верящая  в  своего  полководца,  становится намного

сильнее,  часто  превращая  его  ошибки  в  гениальные  находки.  Как,  скажем,

произошло в  битве у Совиных Ворот,  когда он счел,  что им не прорваться через

практически  непреодолимый заслон  горгосцев  и  их  единственный шанс    это,

оставив заградительный отряд и бросив лошадей, попытаться уйти через ледники. А

Корпус,  тогда  еще  называвшийся Дивизией,  просто разметал заслон,  порвав на

холодец втрое превосходящие силы, которые к тому же занимали подготовленные для

обороны укрепления...

     К исходу луны они добрались до Роула.  На ферме все было нормально.  После

смерти Врена всем  здесь заправлял Сторм,  сам  уже  совершенно седой и  слегка

сгорбившийся.  Впрочем,  основные заботы лежали на его детях и внуках,  каковых

насчитывалось уже  добрых два десятка.  Но  Сторм,  которому принадлежала треть

фермы,   был  достаточно  обеспечен,   чтобы  дать  каждому  из  них  достойное

образование,  а троим,  делавшим в гимнасиуме большие успехи,  оплатить учебу в

Университете.  Так  что на  самой ферме жило не  более десятка потомков Сторма,

притом некоторые из них уже имели и собственные семьи.

     Вечером Грон со Стормом сидели на лавочке и смотрели на звездное небо.

     — ...жизнь стала другой,  — тяжело вздыхая, говорил Сторм. — Люди мотаются

по свету,  как перья.  Я  помню,  когда отец после смерти матери ушел с нами из

деревни на плато,  все считали его не совсем в себе. А теперь двое моих сыновей

живут в Эллоре,  дочь замужем за торговцем из Саора,  а трое внуков обучились в

Роуле и  теперь служат обучителями в  Корпусных школах в Хемте,  Атланторе и на

Тамарисе. И никто не считает это чем-то необычным.

     Грон кивнул:

     — Ты прав,  Сторм,  сегодня все меняется намного быстрее,  чем раньше. И я

сам не знаю, хорошо это или плохо. Люди стали жить богаче, многие беды ушли, но

им  на  смену пришли другие.  И  так будет всегда,  даже когда человек научится

летать как птица или плавать как рыба.

     Сторм немного помолчал, потом повернулся к Грону:

     — А тогда зачем все это?

     Грон  несколько мгновений молча  смотрел перед  собой  невидящим взглядом,

вздохнул так же тяжко, как и Сторм, и ответил:

     — У нас не было другого выхода.

     — Но почему все это продолжается?  Творец мертв,  Орден уничтожен,  Горгос

повержен,  а  ты  снова мучаешь наш  мир новым знанием.  Зачем?  Неужели нельзя

остановиться?

     Грон усмехнулся:

       Даже  если  бы  все  это  было  правдой,  мы  все  равно  не  смогли бы

остановиться.  Человек живет ради будущего,  своего, детей, внуков. И он всегда

будет  стараться обезопасить это  будущее.  Но  каждый  раз,  когда  ему  будет

казаться,  что еще чуть-чуть,  еще один рывок,  и можно успокоиться,  отныне он

самый сильный и  самый умный,  и больше можно не напрягаться,  тут же откуда ни

возьмись вылезает новая угроза.  Если  не  Творец с  его  Катаклизмом,  значит,

неведомый народ со  страшным оружием,  пришедший из-за  океана,  или  несколько

уродов с  праведным гневом в  глазах,  готовые разнести на куски и себя,  и еще

кучу народу вокруг, а то и огромная гора, рухнувшая с неба. Так что мы обречены

всегда быть  наготове и  платить своими жизнями и  жизнями наших  детей за  то,

чтобы оно всегда существовало, это будущее. А знания как-никак дают возможность

платить... несколько меньше. Разменивать не один на одного, а, скажем, одного к

трем или к  десяти.  Так что я просто даю своим...  нашим потомкам шанс немного

вырваться вперед,  обогнать ту,  неведомую угрозу.  — Грон горько усмехнулся. —

Причем еще не факт,  что они сумеют им воспользоваться,  успеют научиться тому,

как отвратить угрозу. Но тут уж от меня ничего не зависит.

     Сторм  несколько минут размышлял над  тем,  что  услышал,  затем осторожно

поинтересовался:

     — А почему ты сказал — ЕСЛИ БЫ это было правдой? Разве это не правда?

     Грон вздохнул:

       И да,  и нет.  Остров действительно уничтожен,  и Горгос тоже повержен,

но... Орден жив. И как обстоит дело с Творцом, я тоже не знаю. Вполне возможно,

что  остатки Ордена сумеют как-то  помочь ему возродиться.  Патрульные униремы,

которые  Гамгор  регулярно  отсылает  к  остаткам  Острова,  уже  несколько раз

встречали там  следы пребывания людей.  Причем это явно не  какие-нибудь глупые

паломники.  Эти  люди изо  всех сил стараются скрыть следы своего пребывания на

Острове. И если бы в составе команд были следопыты похуже, то, вполне возможно,

им это и удалось бы.  — Грон замолчал и, прищурившись, посмотрел на Сторма. — А

ты и сам изменился, Сторм. Раньше тебя не очень-то волновали такие вопросы.

     Старик вздохнул:

       Понимаешь,  тут многие знают,  что когда ты возвращаешься с Севера,  то

всегда заглядываешь на свою старую ферму. И этой зимой ко мне кое-кто приходил,

просили дать знать,  когда ты объявишься.  Вели разные разговоры... Я, конечно,

сразу же послал своего младшенького в Роул,  к одному из твоих лейтенантов,  но

он что-то долгонько собирался.  Они приходили ко мне трижды, прежде чем он взял

их  в  оборот.  Причем приходило ко  мне двое,  а  лейтенант нагреб аж  дюжину.

Говорят,  у  них  были  арбалеты с  отравленными стрелами.  И  зачем?  Всем  же

известно, что яды на тебя не действуют.

     Грон понимающе кивнул и усмехнулся:

       Ясно,  значит,  ты людей тех отправил куда надо,  а  сомнения остались?

Сторм неловко поежился:

     — Да уж... очень они складно говорили. Оба умолкли. Молчание нарушил Грон.

       А знаешь,  вполне возможно,  что правы именно они,  а не я,  или истина

лежит где-то посредине,    задумчиво сказал он.  — Я ведь тоже привношу в этот

мир не все знание,  которое мог бы. Но... вся моя жизнь научила меня, что, если

ты вляпался в  какое-нибудь дерьмо,  мучиться сомнениями — последнее дело.  Иди

вперед и  делай то,  что  считаешь должным,  а  уж  там как получится...    Он

замолчал, бросил последний взгляд на купол неба и поднялся.

     — Ладно, пошли спать, а то, чует мое сердце, скоро наступят такие времена,

когда я начну жалеть о каждой минуте,  которую мог бы отдать сну,  но не сделал

этого.

 

 

     — ...и это рыбье дерьмо все, что ты сумел насобирать?

     Худой чернявый нищий с лицом, изуродованным ударом обсидианового ножа, зло

уставился на  Кремня.  Сержант  спокойно выдержал злобный взгляд  и,  изобразив

подобие насмешливой улыбки, смиренно ответил:

     — Да, старшой. Чернявый зло взрыкнул:

       И зачем Убогно навязал мне на шею это убожество?  Да у меня любой пацан

или старуха собирают за день в три раза больше, чем ты.

     И на этот раз голос сержанта был тих и смиренен:

     — Я знаю, старшой.

     Чернявый раздраженно сморщился,  но,  как видно,  предупреждение,  которое

Кремень сделал чернявому две луны назад, все еще сохраняло свою убедительность,

потому что  нищий  только дохнул сквозь злобно стиснутые зубы  и  кивком головы

отпустил сержанта.  Кремень все так же смиренно поклонился и  отошел к  дальней

галерее,  где  располагался его  десяток.  В  принципе он  мог бы  и  ничего не

приносить, поскольку это был последний день их пребывания в этой крысиной норе.

     Они прибыли на “ночной двор” Эллора почти две луны назад.  Сначала их всех

собрали в Одиннадцатом форте, о котором уже давно ходили всякие странные слухи.

Кто  говорил,  что в  нем хранится золото Корпуса и  поэтому внутри этого форта

устроен  специальный лабиринт с  жуткими  тварями,  которых приручил сам  Грон,

когда ходил внутрь Проклятого острова.  Другие рассказывали,  что его строители

были  умерщвлены сразу  после  завершения работ  по  страшному степному  обряду

безногим  рабом,   бывшим  тасожским  колдуном  из  рода  Черной  змеи,   а  их

изуродованные останки замуровали в  стены.  Но  сам  Кремень больше склонялся к

версии,  что этот форт облюбовали “ночные кошки”. Отсюда и вся эта чертовщина с

пугающими нечеловеческими воплями и воем,  ночными шабашами и иной необъяснимой

дребеденью,  что  регулярно творилась рядом  с  Одиннадцатым фортом.  За  время

службы он три раза ходил в  конвое,  сопровождавшем обозы,  которые следовали в

Одиннадцатый форт.  И  все три раза конвой доводил обоз до широкой поляны,  где

повозки  с  таинственным грузом,  плотно  укрытые  грубым  некрашеным полотном,

окружали молчаливые фигуры,  затянутые в  черные  и  синие  комбинезоны “ночных

кошек”,  и на этом работа конвоя считалась законченной. Так что дорога до форта

была  ему  знакома.  И  когда  повозка,  которой управлял весело  балагурящий и

горланящий песни Булыжник,  свернула с  Восточной рокады на узкую,  неприметную

дорогу,  которая,  несмотря  на  свою  крайне  скромную ширину,  была  идеально

отсыпана  щебнем  и  лёссо-земляной  подушкой,   поверх  каковой  была  высеяна

тщательно отсортированная травяная смесь, Кремень сразу понял, куда они едут.

     В  форт  прибыли перед  самым закатом.  Когда повозка со  слегка поутихшим

Булыжником на облучке миновала знакомую поляну,  Кремень влез на козлы и уселся

рядом с возницей.  Джуг,  дремавший в соломе,  вскинул морду,  но,  увидев, что

хозяин просто переменил дислокацию,  вновь опустил морду на лапы и смежил веки.

Такая  мелочь,  как  птичий  гомон,  боевого  пса  совершенно не  интересовала.

Булыжник  бросил  на  присоединившегося  к  нему  Кремня  понимающе-насмешливый

взгляд:

     — Интересуешься? Кремень молча кивнул.

     — Командоровых тварей опасаешься?

     Кремень скорчил рожу,  по которой сразу можно было установить направление,

в  котором он видал этих тварей,  и  еще пуще завертел головой,  с любопытством

оглядываясь.   Вокруг  все  казалось  совершенно  мирным.   То  есть  спокойным

окружающий лес  назвать было  нельзя.  По  обеим сторонам дороги вовсю трещала,

верещала  и  заливалась разнообразная пернатая  сволочь,  в  глубине  сумрачных

лесных прогалин то  и  дело  мелькали рыжие беличьи тела,  а  где-то  впереди с

громким треском продирался через бурелом кабан.  Внезапно до Кремня дошло,  что

живности вокруг как-то многовато.  Уж какой глухой ни выглядела эта дорога, все

же не так далеко,  в паре лиг впереди стоял гарнизон числом не менее нескольких

сот рыл. И можно было дать голову на отсечение, что эти рыла активно шляются по

этому лесу.  А значит,  все это лесное зверье и пернатые суматошники,  по идее,

давно должны были выбрать себе для проживания местечко поспокойнее,  а  их  тут

было едва ли не больше,  чем в  самой глухой чащобе.  Он озадаченно нахмурился,

пытаясь понять,  в чем тут секрет. Булыжник некоторое время с усмешкой наблюдал

за его потугами, потом спросил:

     — Удивляешься, откуда здесь столько птиц?

     Кремень  неопределенно пожал  плечами.  Булыжник натянул вожжи,  остановил

повозку и, соскочив на землю, подошел к ближайшему дереву.

     — Вот, смотри. — Он откинул большую ветку и, поманив к себе Кремня, указал

куда-то наверх.

     Кремень задрал голову и удивленно присвистнул.  Вверху, на высоте трех или

четырех человеческих ростов,  к стволу была примотана конструкция, и которой он

с некоторым трудом опознал обыкновенную птичью кормушку.

     — И зачем это? Летом в лесу птицам и так еды от пуза.

     — Эта кормушка не столько для кормежки,  сколько для того, чтобы привязать

птиц к  нужному месту.  Птицы —  отличные сторожа и  достаточно сообразительны,

чтобы отличать тех,  кто насыпает им корм,  от всех остальных.  Как ты наглядно

убедился на нашем примере,  секреты охранения могут не только услышать,  что по

дороге или,  скажем,  через лес следуют какие-то чужаки, но и, используя птичий

гомон, издали отслеживать скорость и направление перемещения.

     Кремень усмехнулся:

       Хитро  придумали.  Да  тут  часовому можно спать в  секрете.  Такой шум

мертвого подымет. Булыжник усмехнулся в ответ:

       Все  не  так  просто,  старина.  В  линиях птичьей охраны есть довольно

большие промежутки.  Иногда ведь надо кое-кого,  наоборот, провести и форт так,

чтобы ни одна живая душа не догадалась,  что кто-то прошел. Так что большинство

секретов перекрывает именно  те  тропы,  а  охрана вдоль  дороги выставляется в

основном в случае резкого осложнения обстановки.

     Кремень кивнул, пару минут подумал и осторожно спросил:

       А  почему  ты  все  это  мне  рассказываешь?  Булыжник беззаботно пожал

плечами:

     — А что?

     — Мне казалось, что все это тайны Корпуса. Булыжник усмехнулся:

     — Да,  ты прав,  вот только это те тайны Корпуса,  которые отныне придется

беречь и тебе тоже.  И это еще не самые большие из тайн, которые тебе предстоит

беречь.

     Об  этом Кремень уже и  сам догадался.  Поэтому он  с  непроницаемым лицом

перебрался обратно на повозку и,  завалившись на спину,  уставился в  темнеющее

небо,  спрашивая себя,  а стоило ли ему вляпываться во все это дерьмо? Впрочем,

сейчас вопрос был уже чисто риторическим.  Кремень был уверен, что если бы даже

он сейчас соскочил с повозки и попытался дернуть в лес,  то не успел бы сделать

и  десятка шагов,  как у  него между лопаток выросло бы новое украшение в  виде

черенка арбалетного болта.  Джуг повернул морду,  лизнул хозяина в  ухо и снова

отвернулся.  В этот момент дорога сделала поворот, и повозка выкатилась из леса

на  вырубку,   в   дальнем  конце  которой  возвышалась  укрытая  вытянувшимися

предзакатными тенями мрачная громада Одиннадцатого форта.

     В  форте они  провели почти три луны.  Кремень всегда считал себя неплохим

бойцом.  Даже до того,  как вступил в  Корпус.  Для того чтобы держать в  руках

буйную вольницу “лихих”,  нужно постоянно подтверждать,  что ты самый сильный и

злой

     пес  во  всей своре.  И  сам  Корпус тоже немало добавил к  его  воинскому

умению.  Именно тогда он  понял,  что позволяет сотне “длинных пик” практически

без  потерь  порвать  на  холодец впятеро-и  более  многочисленного противника.

Превосходство в вооружении и тактике,  всесторонняя индивидуальная подготовка и

железная дисциплина — вот что.  Однако именно здесь,  в Одиннадцатом форте,  он

понял,   почему  на   бойцов  специальных  подразделений  не   распространяется

ограничение одного пятилетнего контракта.  ТАКИХ бойцов нельзя было выпускать в

Оокону без жесткой и  короткой узды Корпуса.  Ибо все его воинское искусство по

сравнению с тем, что умели “ночные кошки”, теперь казалось ему детской игрой. И

он  был полностью согласен с  теми,  кто считал,  что Одиннадцатый форт населен

жуткими тварями. Вот только эти твари имели по две руки и ходили на двух ногах.

     Впрочем, Булыжник был настроен более скептически:

     — Да, все эти штуки, конечно, впечатляют, но арбалетному болту по большому

счету  глубоко плевать,  умеешь ты  карабкаться по  абсолютно гладкой стене или

бегать бегом по натянутой веревке.  А что касается всех этих метательных колец,

чакр и  сюрикенов...  то хотел бы я  посмотреть,  как эти ребятки подберутся на

расстояние броска к  парню из “мокрой команды” со старым добрым “пружинником” в

руке.

     Но занимался он охотно. И дела у него шли гораздо веселее, чем у Кремня.

     Однажды вечером,  когда уже подходила к  концу третья луна их пребывания в

Одиннадцатом форте,  ворота  распахнулись и  внутрь въехала кавалькада из  пары

дюжин всадников.  Они с Булыжником как раз успели набить брюхо вечерней пайкой,

которая

     была не в  пример обильнее и  разнообразнее обычного довольствия,  каковое

Кремень и  так при всем желании не  рискнул бы  назвать скудным.  Впрочем,  при

таких  нагрузках они  все  равно  перед  каждым приемом пищи  испытывали легкое

чувство голода. Когда ворота форта распахнулись и первый из всадников показался

в  проеме ворот,  Булыжник,  пялившийся из-под ладони на ворота,  внезапно тихо

присвистнул. Кремень повернул голову.

     — Что?

     За  последнее  время  они  уже  привыкли  переговариваться друг  с  другом

односложными  словами,   условными  знаками  или  сигналами.  Булыжник  цыкнул,

продолжая напряженно вглядываться в  гостей.  Когда за  последним из  прибывших

закрылись тяжелые ворота,  он  отнял руку ото  лба  и,  повернувшись к  Кремню,

коротко произнес:

     — Финиш!

     Кремень чуть вскинул брови,  показывая, что желал бы получить разъяснения.

Булыжник понимающе усмехнулся:

     — Первый — капитан Слуй.

     Да,  если в форте появился сам Черный Капитан,  это действительно означало

финиш.  Кремень нахмурился и несколько мгновений переваривал информацию,  потом

спросил:

     — Остальные?

     Булыжник пожал плечами и то ли ответил, то ли спросил:

     — Небось такие же, как мы?..

     На  следующий день  занятия отменили.  До  обеда они  приводили в  порядок

оружие и  снаряжение,  если  это  можно было так  назвать (Кремень диву давался

тому,  как  вроде  совершенно  безобидные  предметы  в  умелых  руках  внезапно

оказывались убийственно смертоносными),  а сразу после него их пригласили в Зал

собраний форта.

     Когда они вошли в помещение, там уже находились начальник форта, несколько

бойцов из состава гарнизона и  все прибывшие вчера вечером.  Капитан Слуй сидел

чуть в стороне,  как раз напротив дверей, и, как только они возникли на пороге,

Кремень почувствовал, как в него воткнулся жесткий, цепкий взгляд. Но он сделал

вид, что ничего не заметил.

     Спустя  минуту  после  того  как  двери  были  плотно  закрыты,  начальник

гарнизона,  испросив  взглядом разрешения у  Черного  Капитана,  негромко подал

команду:

     — Господа офицеры!

     Офицеров среди  присутствующих было  едва  ли  четверть,  но  по  традиции

считалось,  что любой сержант спецподразделения обладает статусом офицера.  Это

выражалось и  в  их “бессрочном” контракте,  и в том,  что их нормы обеспечения

всеми  видами  довольствия полностью соответствовали офицерским.  Капитан  Слуй

приподнялся с легкого кресла и, чуть кивнув головой, так же негромко произнес:

     — Господа офицеры... — И после короткой паузы: — Прошу садиться.

     Кремень  мысленно  усмехнулся.   Если   бы   подобная  команда  подавалась

где-нибудь  на   совещании,   пусть  даже  офицерского  состава,   но  линейных

подразделений,  то  она  была бы  произнесена так,  что  у  соседей подававшего

команду еще  с  минуту звенело бы  в  ушах.  А  здесь  все  негромко,  с  некой

демонстративной мягкостью. Дескать, “мы, конечно, члены Корпуса и соблюдаем всю

эту  уставную дребедень,  но  не  обращаем на  нее особого внимания”.  Однако в

следующее мгновение ему стало не  до  размышлений по  поводу нюансов поведения.

Черный Капитан выпрямился во весь рост и  оперся руками о  спинку креслица,  на

котором прежде сидел.

       Господа,  настал тот день,  которого вы так долго ждали...  — Он окинул

взглядом присутствующих,  и  Кремню  показалось,  что  уголки  его  рта  слегка

приподнялись в  легкой  улыбке.  Впрочем,  через  мгновение он  уже  готов  был

поклясться,  что это ему почудилось.  А  Черный Капитан продолжал:    Всех вас

отобрали из  числа  обычных бойцов линейных подразделений,  уволенных из  рядов

Корпуса  по  окончании  стандартного пятилетнего контракта.  Это  было  сделано

неспроста.  По  нашим предположениям,  те,  кому мы  противостоим,  располагают

возможностями следить за  перемещениями наших подразделений.  Вот почему,  хотя

для выполнения предстоящих задач мы  вполне могли бы использовать уже имеющиеся

в составе Корпуса подразделения,  нам пришлось отказаться от этого и предложить

возобновить  сотрудничество  с  Корпусом  вам.    Капитан  помолчал,  переводя

внимательный взгляд с одного лица на другое.

     — Некоторые из вас проходят подготовку уже в течение двух лет, большинство

были  отобраны  из  состава  прошлых  команд  уволенных,  а  некоторым пришлось

довольствоваться  подготовкой  всего  в  течение  нескольких  лун.  Правда,  из

последних   команд   мы   постарались  отобрать   людей,   уже   имеющих   опыт

самостоятельных действий, пусть даже, так сказать, не на нашей стороне. И, судя

по  последним докладам инструкторов,  они  сумели даже за  столь короткое время

показать вполне удовлетворительные результаты.

     Черный Капитан умолк и уставился прямо на Кремня, которому показалось, что

ему со  всего размаха засветили веслом по  затылку.  Он  никогда особо не верил

разговорам о “втором шансе”,  во всяком случае в отношении себя. То есть всякую

мелкую шушеру типа рыночных воров и ночных грабителей,  конечно, могли простить

или,  вернее,  “не заметить”, но у него самого на руках было столько крови, что

он  был совершенно уверен в  том,  что,  если бы кто из офицеров узнал,  кто он

такой на  самом деле,  его ждала бы прямая дорога на колесование.  Поскольку на

его совести были не только жирные купцы и тупые систрархи мелких городишек,  но

и  несколько членов Корпуса,  среди которых было  даже два  офицера.  А  такого

Корпус не прощал никому. Собственно, все его трудности как раз и начались в тот

момент,  когда он напал на Корпус.  Смешно, но тогда он считал, что поймал свою

самую большую в жизни удачу. Потому что когда с неприметной, но крепкой повозки

был  откинут еще  склизкий от  крови бойцов Корпуса полог,  ему  в  лицо ударил

жирный блеск золотых брусков.  А потом начался ад...  И вот оказалось,  что все

это  время в  Корпусе знали,  кто  он  такой!  Между тем капитан Слуй заговорил

снова:

     — Так вот, сегодня вы наконец узнаете, для чего вас так упорно готовили. —

Он повернулся к стене, задернутой тяжелым пологом-занавесью (Кремня всякий раз,

когда он бывал в этом зале, мучило любопытство, что же там, за этим пологом), и

одним движением отдернул его.  За пологом оказалась белая оштукатуренная стена,

покрытая множеством линий и значков.  До Кремня не сразу дошло,  что это карта.

За  время службы в  Корпусе он имел дело с  множеством карт,  да и  сам овладел

неплохими навыками  картографии.  Его  десяток  получал  раз  двадцать  задание

откартографировать заданный  район  или  разведать  обнаруженную тропу,  что  в

обязательном порядке предусматривало изготовление кроков.  Но  эта  карта  была

совершенно другой.  Такую Кремень видел только один раз,  когда,  еще во  время

прохождения  “давильного  чана”,   к  ним  в  десяток  пришел  офицер-обучитель

Академии.  Он начал урок с того,  что вежливо поздоровался и (страшно подумать)

предложил десятку присесть. Безымянные (как называли всех проходящих “давильный

чан”),  привыкшие к  оглушительному реву сержантов и  к  тому,  что  все,  даже

отправление естественных надобностей,  им теперь необходимо научиться делать не

только стоя,  но еще и на бегу,  пару мгновений оторопело пялились на мужчину в

легком поддоспешнике с  капитанским эполетом на левом плече,  а потом осторожно

опустились на  землю.  Офицер благодарно кивнул и  таким  же  мягким,  занудным

голосом  принялся  рассказывать  о  картографии,   видах  карт  и  способах  их

вычерчивания.  Через  пару  минут большинство бывших бродяг,  фермеров,  беглых

рабов и  воров,  уже  начавших было задумываться,  действительно ли  контракт с

Корпусом стал их спасением, или это просто один из наиболее изощренных способов

наказания,  впало  в  некое  остекленение,  которое  часто  охватывает  страшно

недосыпающего человека в  тот  момент,  когда ему  монотонно бормочут о  чем-то

совершенно неинтересном.  Но  Кремень успел уловить холодную льдистость взгляда

этого  внешне такого мягкого и  вежливого (особенно по  сравнению с  сержантами

учебного полка) человека. Поэтому он изо всех сил боролся со сном и вслушивался

в монотонный голос.

       ...я  бы хотел,  чтобы вот тот молодой человек в  серой тунике повторил

все, что я только что сказал.

     Кремень готов был  поклясться,  что в  тот момент,  когда офицер-обучитель

произносил эти слова,  ни  его голос,  ни  интонация совершенно не  изменились.

Только  страшный  шрам,   располосовавший  ему  левую  щеку,  слегка  потемнел.

Произнеся эту фразу,  офицер замолчал и  уставился на совершенно другого бойца.

Десяток очнулся от  оцепенения и  уставился на  того,  на  кого  был  устремлен

офицерский  взгляд.   Офицер  молча  подождал  секунды  две,  нарочито  ленивым

движением завел руку за спину и, произнеся:

       Я попросил повторить все,  что я рассказал...  ВАС!  — резким движением

выбросил вперед руку с  внезапно появившимся в  ней боевым бичом в сторону того

самого бойца  в  серой тунике,  к  которому обращался,  но  на  которого в  это

мгновение не смотрел вовсе.  Боец, абсолютно не ожидавший нападения, взревел от

боли и опрокинулся на спину.  Но это ему не помогло.  Следующий удар рассек ему

губу,  очередной располосовал кожу на животе,  затем он лишился глаза,  а потом

рухнул  на  землю,  зажимая  руками  место,  где  у  мужчины  обычно  находятся

гениталии.  Завершающим ударом  офицер  разрубил  ему  кадык,  и  надсадный рев

убиваемого тут же перешел в клокочущий хрип.  Офицер отбросил конец бича назад,

пару раз  щелкнул им,  отряхивая от  крови и  кусочков приставшей плоти,  потом

одним легким движением кисти скатал его в кольцо и повесил на крюк, прикрепив к

поясу сзади, откуда он его и извлек. За спинами десятка раздался рев сержанта:

     — Эй, третий, восьмой, отволоките эту пад...

       Не  стоит,  сержант.    Голос офицера был  все  так же  тих,  вежлив и

монотонен. — До конца занятий у нас остался всего лишь один колокол, так что не

будем терять время.  Труп  уберете потом.    Он  повернулся к  десятку,  снова

впавшему в  оцепенение,  на сей раз от скорой и  жестокой расправы,  и спокойно

произнес:    Итак,  рассмотрим преимущества проекции обучителя Кларма для карт

особо мелкого масштаба.    С  этими словами он развернул карту,  которая очень

напоминала ту что сейчас была изображена на стене...

     Капитан Слуй посмотрел на присутствующих:

     — Как вы уже,  вероятно,  поняли,  это — карта Ооконы, известной нам части

мира.  Кроме многого другого на ней отмечены все Корпусные школы, расположенные

за пределами Атлантора,  Элитии и Новых земель (так назывались земли на севере,

на которых утвердились поселения свободных бондов и ветеранов Корпуса). И у нас

есть   основания   полагать,    что   вскоре   все   эти   школы   подвергнутся

скоординированной атаке.

     Черный  Капитан замолчал и  прошелся вдоль  стены  с  картой,  давая  всем

возможность как следует разглядеть рисунок.  Да уж, там было обозначено гораздо

больше,  чем  Корпусные  школы.  Кремень  насчитал  все  двенадцать пограничных

фортов,  отыскал линии аж трех строящихся,  рокады в Новых землях, заметил, что

рядом  с  Герленом  и  другими  базами  флота  мелом  выведено число  кораблей,

базирующихся на них. От жадного разглядывания карты его оторвал голос Слуя:

       Так  вот.  Уровень  координации действий  и  силы,  задействованные для

подготовки этого нападения,  позволяют предположить, что за этим стоит извечный

враг Корпуса — Орден.

     В  зале  прошелестел изумленный вздох.  Орден —  жив?!  Это  было страшной

новостью. Слуй несколько мгновений наблюдал за удивленно напрягшимися лицами.

       Да,    сухо  сказал  он.    Как  оказалось,  Орден  гораздо сильнее и

изощреннее,  чем мы  думали.  За  прошедшие годы он сумел оправиться от удара и

вновь пытается нанести вред Великому Грону и  Корпусу.  И Корпусные школы всего

лишь первый рубеж,  по которому они хотят ударить. Но мы хотим, чтобы этот удар

не только не достиг цели,  но и в процессе его отражения мы смогли бы захватить

кое-кого, кто был бы осведомлен о дальнейших планах Ордена.

     Кремень понимающе кивнул.  Что  ж,  все ясно.  Сказать по  правде,  он  не

очень-то  понял,  с  какой  стати  предпринимать такие  усилия для  защиты этих

Корпусных школ. Поскольку, по его мнению, все, что в них было от Корпуса, — это

только название.  Сами школы располагались за пределами гарнизонов,  а  часто и

вообще в  местах,  где не было никаких гарнизонов.  И  хотя обучение в них было

обязательным для  всех бойцов Корпуса на  протяжении пяти лет службы,  никто не

воспринимал их  персонал  как  своих.  Поскольку  ни  обслуга,  ни  большинство

обучителей не имели к Корпусу никакого отношения.  Они не проходили “давильного

чана”. Так что подавляющее большинство бойцов относилось к Корпусным школам как

к некой причуде Великого Грона, которую ТАКОМУ человеку вполне можно простить.

     — Вы замените всю обслугу этих школ. А некоторые, те, кто на это способен,

заменят и часть обучителей.  И в тот момент,  когда враг атакует школы в полной

уверенности,  что ему предстоит славная резня беззащитных обучителей...    Тут

Черный Капитан сделал паузу и усмехнулся. Всем стало ясно, что он имеет в виду.

И  ЭТО  им  всем  понравилось.  Но  капитан Слуй тут  же  стер улыбку с  лица и

заговорил жестким тоном: — По нашим сведениям, в качестве основной ударной силы

они собираются использовать городскую чернь. Поэтому, прежде чем вы разъедетесь

по назначенным вам школам,  вам предстоит еще пройти...  скажем так, стажировку

на  “ночном дворе”  Эллора.  Вы  должны  хорошо  изучить повадки ваших  будущих

противников,  их  условные  знаки,  сигналы,  психологию,  слабые  места.  Ваша

стажировка будет продолжаться не более двух лун.  Постарайтесь использовать это

время по максимуму.  Потому что мне не нужна ваша победа любой ценой. Мне нужна

“самая дешевая победа”!

     И все поняли,  что инструктаж закончен.  Ибо этой фразой заканчивались ВСЕ

инструктажи в ЛЮБОМ подразделении Корпуса.

     Часовой,   скукожившийся  под  набухшим  от  дождя  плащом,   настороженно

встрепенулся и  высунул  из-под  полы  короткий пружинный морской арбалет,  зло

блеснувший в  сумраке непогоды острием болта.  В  этот  момент  чавкающий звук,

который как раз и привлек его внимание, повторился еще раз. На этот раз гораздо

ближе,  чем раньше. Часовой с облегчением вздохнул. Если бы к посту приближался

недруг,  он  вряд ли  подарил бы  часовому возможность второй раз услышать свое

приближение. А если это даже и недруг, то такой, который не заслуживает особого

внимания.  И  когда звук  раздался еще  раз,  часовой окончательно успокоился и

опустил взведенный арбалет,  одновременно выпустив изо  рта сигнальный свисток.

Спустя мгновение из-за поворота тропы появилась согбенная щуплая фигура,  почти

полностью  скрывшаяся  под  огромной  вязанкой  хвороста.   Этого  низкорослого

аборигена часовой уже  встречал.  Этот  тип  был  здесь  чем-то  вроде  слуги и

ключника.  Часовой ухмыльнулся (вот  чудак,  ну  кто  собирает хворост в  такую

погоду?) и беззлобно проворчал:

     — И чего ты шастаешь? Мозгов не хватило подождать, пока дождь не кончится?

     Тщедушная фигура на мгновение замерла,  попытавшись разогнуться и  получше

рассмотреть того,  кто  тут  собирается  его  учить,  но  огромная  (для  столь

невеликого тела) масса хвороста отклонилась назад,  и щуплому носильщику, чтобы

восстановить равновесие,  пришлось тут же отчаянно качнуться вперед всем телом.

Поэтому он  только ругнулся и,  пошатываясь,  засеменил дальше по направлению к

приземистому  хлевоподобному строению,  которое  было  единственным капитальным

сооружением на всем плато.  Часовой тихонько хохотнул —  уж больно потешно было

наблюдать,  как этот дохляк пытается одновременно двигаться и  ругаться,    и,

поплотнее закутавшись в плащ, вновь повернулся в сторону тропы, ведущей вниз, в

ущелье. В конце концов, у него своя работа...

     В  принципе  никто  толком  не  знал,  почему  Грон  решил  собрать  Совет

командиров здесь,  на этом забытом всеми богами плато в глухой горной местности

между Роулом и  Дожирской долиной.  Среди тех,  кто  был  посвящен в  сам  факт

внезапного созыва Совета,  ходили самые  невероятные слухи,  но  никто не  знал

ничего конкретного.  Бойцы из подразделений,  выделенных для охраны,  затерзали

вопросами сержантов “ночных кошек”,  из  числа которых Грон традиционно набирал

конвойные десятки,  но  те либо по привычке отмалчивались,  либо отвечали,  что

сами ни хрена не понимают.  Но заявляли они это с  таким наглым видом,  что все

пришли к  выводу:  проклятые “кошки” все-таки  что-то  знают.  Правда,  похоже,

пытать их об этом бесполезно.

     Командиры начали  съезжаться на  плато  еще  луну  назад.  Первыми прибыли

флотские,  которые тут же  застолбили для себя самый живописный уголок в  конце

долины,  рядом с  небольшим озерком.  Чуть  погодя прибыли продубленные зимними

степными ветрами полковники, командиры строевых полков, два дня назад съехались

генералы, а сегодня в обед прибыл и сам Грон...

     Грон сидел у  камина,  протянув ноги к  огню.  Комнатка была маленькой,  и

камин занимал

     большую ее  часть.  Еще  в  комнатке был большой сундук,  на  котором была

устроена  лежанка,  стол  со  стоящим  на  нем  массивным подсвечником,  полка,

заваленная свитками,  и  кресло,  в  котором как раз и  сидел Грон.  На лежанке

валялась пара  изрядно потертых медвежьих шкур,  еще  одна  шкура  занавешивала

входную  дверь,  а  вторая  дверь,  более  массивная и,  судя  по  цвету  плах,

прорубленная гораздо позже, чем входная, не была завешена ничем. Огонь в камине

уже почти потух,  и только редкие дрожащие язычки,  лениво облизывавшие лиловые

угли,  бросали на лицо сидящего багровые отблески. Грон не отрываясь смотрел на

огонь.  В  этот момент входная дверь со  скрипом распахнулась и  в  комнатушку,

откинув медвежью шкуру, с шумом ввалился ее хозяин, щуплый мужичонка.

     Грон  окинул  вошедшего  ироническим  взглядом,  наклонился  вперед,  взял

кочергу и,  пошуровав ею, другой рукой подкинул в камин пару полешков. Огню это

понравилось, и он, с минуту потужась, загорелся веселее.

     — Ну как, много насобирал?

     Мужичок разинул рот, собираясь, судя по всему, произнести что-то сердитое,

но...  чихнул. Как видно, подобное развитие ситуации ему крайне не понравилось,

потому что  он  сердито насупился,  молча скинул насквозь промокший плащ  и,  с

трудом дотянувшись до  деревянной перекладины сушилки,  укрепленной на  стене у

левой  стенки камина,  натянул на  нее  плащ.  И  только после  этого  сварливо

проворчал:

     — Почему твои сержанты такие зануды? Грон усмехнулся:

       Прости,  но  это основной критерий,  по  которому я  отбираю сержантов.

Понимаешь, сержант может быть умным или глупым, сильным или слабым, храбрым или

трусливым — это уж как повезет, но он должен быть абсолютным занудой. Иначе это

не сержант, а... недоразумение.

       Надо же,  а  я-то считал,  что у тебя в Корпусе не так уж много слабых,

тупых и  трусливых.  Во всяком случае,  гораздо меньше,  чем в армии венетского

царя или Верховного жреца Хемта.

     Грон кивнул:

     — Да,  это так.  Но только потому, что я выбираю самых сильных, толковых и

смелых зануд.  НЕ зануда не может стать хорошим сержантом.  Бойцом —  возможно,

офицером — не исключено,  певцом,  ученым,  архитектором — вполне вероятно,  но

сержантом...    Грон  замолчал.  Хозяин  комнаты  совершенно не  ожидал  столь

подробного развития этой темы,  и потому речь гостя слегка выбила его из колеи.

Он задумчиво потерся щекой о плечо и, наклонившись над камином, протянул к огню

озябшие ладони. Постояв так несколько минут, он тихо заговорил:

     — Ты умеешь очень хорошо управлять людьми,  Грон, как это говорят, дергать

их за ниточки...  лучше всех, кого я знал в своей жизни. И я не вижу ни одного,

кто мог бы тебя заменить... Ты твердо решил уйти?

     Грон повернул голову и посмотрел в лицо собеседнику, которое в причудливой

игре бликов было похоже на ритуальную маску какого-нибудь черного колдуна диких

народов, по слухам обитающих далеко на юге Хемта.

     — Да.

     Его собеседник поежился и, хотя разгоревшийся камин дышал жаром, поплотнее

закутался в  накидку,  скрывавшую его  тщедушное тело  от  подбородка до  самых

пяток.

       Я  не  понимаю...  Ты  всегда был для меня загадкой,  Грон.  Ты  мог бы

завоевать весь мир...  Как  военной силе Корпусу до  сих пор нет равных.  А  уж

после уничтожения Горгоса у  тебя в  руках была армия,  способная пройти сквозь

всю Оокону,  как горячий нож сквозь масло.  Все,  все лежали бы у твоих ног — и

венеты, и Хемт, и остальные страны и народы... Почему? Грон пожал плечами:

     — А зачем?  Вот твой Орден когда-то добился всего того, что ты предлагаешь

мне. И что?

     — Они властвовали над этим миром пятьдесят тысяч лет! Во вселенной не было

владык могущественнее, чем они.

     Грон усмехнулся:

       А  сами  при  этом были слугами безмозглого устройства типа колодезного

ворота.

     Его собеседник,  когда-то носивший имя брата Эвера из Тамариса,  досадливо

дернулся:

     — Я уже слышал эту твою тупую аналогию. Грон ухмыльнулся:

       Согласен,  аналогия не  слишком  изящная.  Все  дело  в  том,  что  она

правильная.  Понимаешь,  несмотря на  все наши беседы,  ты  все еще продолжаешь

считать,  что Творец всего лишь некий посредник между Посвященными и богами.  А

это не так...

     — Чушь!  Ну как ты не понимаешь?  Хранитель Творца не раз обращался к нему

за советом либо предсказанием,  и Творец всегда,  понимаешь,  ВСЕГДА оказывался

прав.

     — И в моем случае тоже?

     — Да!  Представь себе.  Вспомни Книгу Мира Тридцать третьей Эпохи!  Он еще

семнадцать Эпох  назад  предсказал,  что  появится Измененный,  который  сможет

временно прервать череду Эпох.  Но в этом предсказании было сказано, что спустя

некоторое время Орден сумеет вновь вернуть ситуацию под свой контроль.

     Грон поморщился:

     — Слушай,  ты же сам заметил,  что эта приписка сделана совершенно другими

чернилами и явно другой рукой.  Так что,  скорее всего, она была сделана позже.

Каким-нибудь  дальновидным Хранителем.  Для  того  чтобы  у  грядущих поколений

Посвященных не возникло сомнений в незыблемости существующего порядка.

       Но даже если это и  так,  все равно ты не сможешь отрицать,  что Творец

предвидел твое появление!

     Грон вздохнул:

       О  боги,  ну  сколько тебе  можно  объяснять,  что  даже  в  мое  время

существовали   механизмы   и   устройства,   способные   одновременно  хранить,

обрабатывать и выдавать объем информации, равный, скажем, десятку тысяч книг, и

при этом основным своим предназначением они имели рутинную работу типа той, что

исполняет писец или раб,  зажигающий свечи.  Они назывались компьютерами,  и  в

моем мире их  было как грязи.  А  Творца явно создал кто-то более знающий,  чем

самые  крутые умники из  моего  времени.  И  чтобы  сделать ТАКОЕ предсказание,

достаточно  только  заложить  в   него   возможность  статистической  обработки

материала.  В  моем  мире  один  шутник  доказал,  что  если...  м-м,  тупому и

безграмотному рабу дать перо и предоставить бесконечное количество времени,  то

рано  или  поздно он  напишет все  философские трактаты,  которые только смогли

напридумывать мудрецы. Это — статистика. — Грон на мгновение замолчал и добавил

убедительным тоном:  — Поверь,  Я — был в контакте с Творцом и ТОЧНО ЗНАЮ,  что

это всего лишь тупой исполнительный механизм.

     В  комнате  воцарилась  напряженная  тишина,  которую  нарушил  тот,  кого

когда-то звали Эвером.

     — Тогда почему ты все-таки не стал владыкой мира? — тихо спросил он.

     Грон ответил не сразу.  Он снова пошуровал кочергой,  подкинул в камин еще

пару поленьев,  откинулся на кресло,  жалобно заскрипевшее под его тяжестью,  и

лишь после этого повернулся к собеседнику:

     — Понимаешь, я никогда не испытывал желания, как бы это сказать, забраться

на  самую вершину.  Для  этого надо  быть  человеком совершенно особого склада,

основным отличительным признаком которого является непомерное властолюбие.  А я

всегда считал таких убогими.  Если  бы  Орден не  пытался с  таким маниакальным

упорством отделить мою  голову  от  тела,  я  бы,  скорее всего,  прожил тихую,

спокойную жизнь торговца лошадьми и  мирно кончил бы  свои  дни  в  собственной

постели в кругу семьи.

     Карлик скептически скривил губы,  явно собираясь возразить, но Грон не дал

ему открыть рот:

     — Да нет, не надо меня ловить. У меня ДЕЙСТВИТЕЛЬНО довольно много власти.

Но  ее ровно столько,  сколько мне надо для того,  чтобы я  мог делать то,  что

считаю нужным. И... довольно.

     Его собеседник поджал губы.

     — Распространять “грязное знание”? Грон усмехнулся:

     — И это тоже.  Но это, как ты его называешь, “грязное знание” не самоцель,

а всего лишь средство.  В частности,  для того чтобы удержать ту толику власти,

которая мне нужна.

     Карлик хмыкнул:

     — Толику?

     Грон никак не отреагировал на выпад, поэтому его собеседник продолжил:

       Для  того  чтобы удержать твою  ТОЛИКУ власти,  тебе достаточно было бы

всего  лишь  прекратить увольнять бойцов  из  Корпуса по  окончании пятилетнего

срока их службы.

     Грон покачал головой:

     — Ты совершаешь общую ошибку.

     — То есть?

     — Ты продолжаешь воспринимать Корпус всего лишь как мощную военную силу.

     — А это не так?

     — Совершенно не так.  — Грон покачал головой,  словно колеблясь,  стоит ли

продолжать эту тему,  но ему было известно,  что сидевший напротив него человек

вот уже десять лет как пишет новую Книгу мира.  Книгу мира этой Эпохи,  ставшей

самой длительной Эпохой за все время существования этого мира.

     — Понимаешь, я никогда не разделял мистически-дебильного отвращения Ордена

к любому новому знанию.  В конце концов этот подход Орден и погубил. Вы торчали

на  самой  большой  технологической вершине  этого  мира,  умея  то,  что  всем

остальным казалось чудом,  и  считали свое положение незыблемым.  Но тут пришел

НЕКТО,  у которого оказались СВОИ технологии, другие, но, как оказалось, вполне

адекватные вашим, и... результат известен. Но я вполне принимаю постулат о том,

что знание может быть опасным.  Причем ЛЮБОЕ, и том числе и “дозволенное”. Если

окажется в  поганых руках.  И Орден этому самое яркое подтверждение.  Поэтому я

постарался принять меры для того,  чтобы в Ооконе появились люди, которым можно

доверить это самое знание.    Грон глубоко вздохнул,  собираясь с  мыслями. 

Корпус,  несомненно являясь мощной военной силой,  давно уже не является только

ею.  Вернее,  он никогда только ею и не являлся. Иначе зачем я заставляю бойцов

учиться чтению, письму и счету и таскаться в школу все пять лет службы? По сути

дела,  за  последние десять лет  Корпус сам превратился в  огромную школу.  Или

скорее в кузницу.  Где выковываются новые люди.  Те, кто, как я надеюсь, сумеет

не только воспринять новые знания, но и ПРАВИЛЬНО ими воспользоваться. Именно в

этом  и  состоит  предназначение Корпуса.  А  то  воинское соединение,  которое

называют Корпусом...  Ничто не вечно.  Рано или поздно Корпус падет так же, как

пал и Орден.  Придет новый враг,  более сильный,  обладающий лучшим оружием или

более  многочисленный.   А  может,   переродится  сам  Корпус  и  его  генералы

передерутся между собой.  Но те, кого воспитал МОЙ Корпус, останутся. И то, что

я  и Корпус вкладываем в них сейчас — представления о чести,  о достоинстве,  о

том,  что  должно делать настоящему мужчине,  как  правильно жить  и  правильно

умереть,  — станет,  да нет, уже стало образом жизни многих. И это сохранится в

их семьях,  станет уже СЕМЕЙНОЙ традицией.  А это значит,  что настоящий,  мой,

Корпус не  исчезнет.  Несмотря на  то  что,  возможно,  когда-то в  будущем это

название кто-то  будет произносить с  ненавистью и  отвращением.  И  это  самое

драгоценное наследство,  которое я могу оставить своим детям.  — Грон замолчал,

уставившись на огонь.  Карлик некоторое время молчал, изумленно глядя на своего

собеседника, потом тихо произнес:

     — Ты снова удивил меня,  Великий Грон. Я никогда не заглядывал так далеко.

Грон вздохнул:

     — Вот поэтому я и ухожу с поста Командора...

     Карлик подождал немного,  не  последует ли разъяснений,  но его собеседник

молчал, поэтому он заговорил сам:

       Но я  не вижу в этом смысла.  Разве не более разумно было бы вести ТВОЙ

Корпус верной дорогой до самой твоей смерти?

     Грон криво усмехнулся:

       И  ввергнуть  его  в  свару  после?   Корпусу  надо  выстроить  систему

преемственности  высшего  командования.   И   устранить  или  хотя  бы  изрядно

затруднить будущие попытки избавиться от “обузы” в виде Корпусных школ.

     — Именно поэтому ты и выбрал для себя должность инспектора Корпусных школ?

Грон хмыкнул:

     — Ну...  не совсем только из-за этого. Просто твои бывшие друзья оказались

гораздо более многочисленными,  чем мы раньше предполагали.  И, по-видимому, те

экземпляры Книг мира, которые попали нам в руках, были отнюдь не единственными.

И во всех копиях точно те же фразы насчет меня и возрождения Творца, которые ты

тут цитировал. Так что я прогнозирую новую вспышку борьбы с “грязным знанием”.

     Карлик понимающе ухмыльнулся.

     — И ты опять решил размять косточки? На серьезном лице Грона не дрогнул ни

один мускул.

       Не только,  — сказал он.  — Я решил принять меры,  чтобы предварить тот

крайне маловероятный случай,  что  обе половины этой написанной разным почерком

фразы окажутся одинаково верными...

     6

 

     Грон въехал в Эллор поздно вечером. Причем снова, как и много лет назад, с

приключениями.  Он,  как обычно,  оставил конвойный десяток на  последней перед

Эллором заставе,  изрядно разросшейся за последние годы и  представлявшей собой

теперь целую деревню или,  вернее,  торговый поселок.  Над поселком возвышалась

громада башни базовой станции гелиографа с  тремя полными сменами сигнальщиков.

Именно здесь сходилось аж пять линий гелиосвязи, самая протяженная из которых

     начиналась от Герлена. В поселок Грон прибыл в обед. Комендант, уже вторую

четверть  специально  загонявший  на   верхнюю  площадку  дополнительный  наряд

сигнальщиков,  дабы  не  пропустить давно  ожидаемого прибытия  Великого Грона,

встретил его  еще  в  воротах и,  браво доложившись (что вкупе с  его  солидным

брюшком смотрелось довольно потешно), сопроводил важного гостя в свой кабинет.

     Грон на правах старшего уселся в уютное, слегка продавленное комендантское

кресло (и  как  это так получается,  что кресла становятся уютными,  лишь когда

хоть  немного  продавливаются) и  принялся  расспрашивать  хозяина  кабинета  о

последних новостях.  У дородного коменданта был не слишком бравый и боевой вид,

свидетельствовавший о подверженности греху чревоугодия и лени,  но при всем при

этом он обладал одним ценным качеством.  Он хорошо умел слушать и запоминать. И

Грон  держал  его  на  этом  посту  именно потому,  что,  обладая финансовыми и

кадровыми возможностями,  которые не шли ни в какое сравнение с теми,  что имел

Слуй,  он  тем не менее умудрялся выдавать на-гора совершенно невероятный объем

информации.   Грон  даже  как-то  однажды,  улучив  момент,  спросил  у  слегка

захмелевшего коменданта:

       И как ты все это разузнал?  Тот хитровато прищурился и махнул нетвердой

рукой.

     — Да ничего...  такого странного...  У нас, почитай, по три каравана зараз

на ночевку становятся.  Ну, я купцов и караванщиков к себе на ужин... Благодаря

вам,  мой Командор,  у меня всегда отменное дожирское... Так что языки у купцов

развязываются быстро...  Кое-какие новости матушка Туменья (так звали вдовушку,

что вела хозяйство коменданта) с  рынка принесет.  Пока купцы у меня потчуются,

их люди по нашему рынку шляются и тоже языки чешут. А еще почтовые гонцы у меня

частенько свежих лошадей меняют... Вот я и слушаю, что люди говорят. А потом...

— комендант сделал замысловатое движение пальцами и хлопнул себя по лбу,  — вот

сюда все укладываю. И оно тут варится-парится... — Коменданту подумалось вдруг,

что он уж больно расхвастался и,  глупо хихикнув, он покраснел и смешался. — То

есть... мой Командор... я это...

     И Грон, чтобы его не смущать, быстро перевел разговор на другое...

     Но  на этот раз комендант явно был чем-то обеспокоен.  Он плотно притворил

дверь  своего кабинета и  замер у  стола,  переминаясь с  ноги  на  ногу.  Грон

усмехнулся.  Он  приблизительно знал,  какие  новости  собирается поведать  ему

комендант:

     — Садитесь, уважаемый...

     Комендант рухнул на  гостевое кресло,  стоявшее по другую сторону столика,

большую часть которого занимал массивный письменный прибор.

     — Мой Командор... Грон махнул рукой:

     — Оставьте, комендант, я больше не Командор.

     — Что-о-о...  — комендант задохнулся от изумления,  — но...  как же так...

ведь... Грон добродушно ухмыльнулся:

       Не бойтесь.  Я не изгнанник.  И в Корпусе тоже все в порядке.  Никакого

мятежа.  Просто две  четверти назад  состоялся Совет командиров,  на  котором я

попросил об  отставке.  Так  что теперь Корпусом командует генерал Ставр,  а  я

всего лишь скромный инспектор Корпусных школ.

     Комендант несколько мгновений ошарашенно пялился  на  Грона.  Что  ж,  его

удивление было объяснимо.  В этом мире еще никто не произнес слова: “Вы никогда

не попросили бы меня об этом,  если бы увидели мою капусту”. Правителей убирала

с трона только смерть или мятеж. Поэтому даже мысль

     о том,  что Грон ушел сам, по своему желанию, не могла зародиться в голове

этого исполнительного служаки.  Но  представить,  чтобы в  Корпусе возник мятеж

против Великого Грона... да и тон Грона был слишком уверенным для беглеца, а на

мертвого он  был  тем более не  похож.  Так что комендант решил отодвинуть свою

оторопь подальше и  пока обращаться к  Грону так,  будто его уши еще не слышали

признания Командора, что он больше не Командор.

     — Коман...  — Комендант поперхнулся,  но тут же поправился:  — Великий (за

этим  обращением  последовала короткая  пауза  и  быстрый  взгляд,  после  чего

комендант продолжил несколько более уверенным тоном)...  купцы с  юга и востока

принесли странные слухи.  Мне  рассказывали,  что  в  одном поселке недалеко от

Сомроя рыбаки убили троих,  которые высадились в  этом глухом месте с венетской

шелаки и,  употребив в местной таверне крепкого вина,  начали похваляться,  как

они убьют “грязного старика Грона”. Рыбаки просто забили их насмерть поленьями,

сваленными у  камина  в  той  таверне...    Комендант умолк,  воткнув в  Грона

испытующий взгляд. Тот спокойно кивнул:

       Продолжайте,  уважаемый.  Ведь  это  не  все,  что  вы  собирались  мне

рассказать?

     Комендант обрадованно закивал в ответ.  Судя по всему, он немного опасался

реакции Грона.

        Потом,   значит,   торговцы  шерстью,   которые   прибыли  из   Саора,

рассказывали...

     Рассказ   коменданта  продолжался  почти   полтора   часа.   Грон   слушал

внимательно,  мысленно поздравляя себя с тем,  что опять сумел верно просчитать

ситуацию.  За  столь  массовым  нашествием  тупых  подонков,  решивших  неплохо

подзаработать на  его  убийстве,  настолько  явственно  ощущалась рука  Ордена,

решившего столкнуть лбами Грона и  недовольное его деятельностью ортодоксальное

жречество, что лучшего доказательства того, что Орден жив и деятелен, просто не

существовало в природе (хотя сам он был уверен в этом уже давно). Но количество

незадачливых убийц явно превышало все разумные пределы.  И,  судя по  рассказам

коменданта, а также докладным Слуя, которые он внимательно изучал всю эту зиму,

все они отличались откровенной тупостью и  явной невоздержанностью на язык.  Уж

больно  все  это  выглядело демонстративно.  Впрочем,  не  стоило переоценивать

Орден.  Все это могло объясняться избыточным усердием низовых исполнителей. Тем

просто поставили задачу отобрать сколь возможно большее число людей,  способных

попасться и  сообщить ребятам Слуя,  что их послали злобные жрецы,  чтобы убить

“проклятого  Грона”.   Вот  ребятки  и  принялись  с  энтузиазмом  отрабатывать

поставленную задачу.  Орден состоял из  людей ЭТОГО времени.  Причем его лучшие

кадры явно были похоронены вместе с Островом...

       Что ж,  спасибо,  уважаемый.  Я всегда ценил вас как человека,  который

открывает мне  глаза  на  многие проблемы.  И  сегодня получил этому  еще  одно

подтверждение.

     Комендант, естественно, ждал похвалы, но чтобы такой... Он ошалело разинул

рот,  затем захлопнул его и зарделся словно девица на выданье.  В этот момент в

дверь кабинета робко постучали. Комендант развернулся и грозно рявкнул:

     — Что за дебил там рвется? Я же предупреждал — никому не беспокоить.

     За дверью ответили не сразу, причем в голосе ответившего явственно звучали

нотки откровенной иронии:

     — Это не дебил,  это я — капитан Слуй.  — Дверь распахнулась,  и в комнату

вошел Слуй.

     Коменданта охватил столбняк.  Пару мгновений он просто разевал рот,  то ли

собираясь что-то сказать,  то ли просто стараясь поглубже вздохнуть. Как бы там

ни было,  в результате он подавился слюной и зашелся в кашле. Слуй на мгновение

остановился  рядом  с  отчаянно  кашляющим  комендантом,  окинул  его  ласковым

взглядом, легонько хлопнул по спине (отчего коменданта унесло в угол кабинета),

после чего повернулся к Грону и четко отдал честь.

     — Мой Командор... Грон хмыкнул:

     — Уж тебе-то следовало бы знать, Слуй, что я уже не Командор.

     Слуй безмятежно пожал плечами:

     — Я знаю,  что вы уже не Командор Корпуса, генерал Грон, но вы по-прежнему

МОЙ Командор. И так будет, пока я не умру.

     Из угла послышался восхищенный вздох коменданта. О боги, ну почему в ответ

на  признание Грона он  не догадался с  чувством произнести что-то подобное,  а

промямлил нечто невразумительное. Грон вздохнул и сокрушенно покачал головой.

     — Я и не заметил, когда ты научился придворной лести, Слуй.

     Слуй  пододвинул ногой легкое креслице и,  осторожно опустившись на  него,

пробурчал:

     — А куда деваться? Сами засунули меня в этот долбаный Эллор. Вот я всякого

дерьма и нахватался.

     Комендант в  углу замер.  При нем ТАК с  Гроном еще никто не разговаривал.

Значит, он все-таки уже не совсем тот Грон, который... ну, в общем...

     Грон усмехнулся:

     — Смотри. Выпорю.

     Слуй  тяжко  вздохнул,  посмотрел на  коменданта и,  слегка выпятив нижнюю

челюсть, отчего его лицо тут же приняло несколько свирепое выражение, произнес:

       Господин комендант,  вы  не  могли бы на некоторое время оставить нас с

Командором наедине?

     Комендант,  глядя  словно  завороженный  на  оттопыренную челюсть  Черного

Капитана, сомнамбулически кивнул и беззвучно направился к выходу. Слуй проводил

его все тем же ласковым взглядом и повернулся к Грону:

       Не понимаю,  почему ты до сих пор терпишь здесь эту бестолочь.  Под его

командованием   застава   совершенно   разложилась.    Здешние   бойцы   больше

подрабатывают грузчиками, чем занимаются боевой подготовкой.

     Грон с легкомысленным видом пожал плечами:

     — А я не понимаю, что ты хочешь от меня? Во-первых, это застава элитийской

армии, а я не командую элитийцами. Как ты уже знаешь, я теперь не командую даже

Корпусом. Так что тебе скорее следует обратиться к Франку...

     Слуй криво усмехнулся.  Грон посмотрел на капитана с деланным недоумением,

его губы раздвинулись в ответной усмешке.

       А  во-вторых,  — заговорил он снова,  — здесь совершенно не нужен истый

служака.  Да что там говорить,  тут вообще не нужно воинского гарнизона. И если

бы не этот комендант,  я бы давно уже убрал отсюда солдат.  Но зачем менять то,

что уже сложилось?  Комендант имеет уши и умение слушать.  И ей-богу,  он стоит

мне и  Корпусу намного дешевле,  чем ты и  твои ребята,  а  информации приносит

ненамного меньше. Вернее, мне он стоит всего сто ящиков дожирского в год. А все

остальные расходы покрывает Франк.  — Грон лукаво прищурился.  — А что,  может,

мне вообще сократить всех твоих ребят во главе с  тобой,  а взамен отыскать еще

десяток таких комендантов? Так и быть, разорюсь на тысячу ящиков дожирского.

       А  вот  и  хрен,    ерническим тоном отозвался Слуй,    ты  теперь не

Командор.  Так  что  тебе  ничего уже  сократить не  удастся.  Раньше надо было

думать. — И оба рассмеялись...

     Заставу они покинули спустя два часа.  Слуй подтвердил многое из того, что

рассказал комендант.  Все-таки у этого смешного толстяка была какая-то странная

способность выуживать из  множества слухов и  сплетен,  что обрушивали на  него

подвыпившие  купцы  и  кумушки  с  рынка,  успевшие  пообщаться  с  помощниками

караванщиков и возницами, золотые крупицы достоверной информации.

     Они  ехали бок о  бок неторопливой рысью.  На  этот раз Грон изменил своей

обычной привычке —  остаток пути до  Эллора преодолевать в  гордом одиночестве.

Короткий привал они  сделали у  того озерца,  на  берегу которого он  когда-то,

много лет  назад остановился подремать после бурной прощальной ночи  с  Толлой.

Что  в  тот  раз спасло ему жизнь.  Сейчас их  сопровождал конвой,  приведенный

Слуем.  Впереди,  на  расстоянии арбалетного выстрела,  легкой рысью выписывали

петли  полдюжины  всадников.  Сзади,  приблизительно на  таком  же  расстоянии,

неторопливо ехало еще около дюжины. Тема покушений уже была обсуждена, и сейчас

они говорили о вещах более важных. Вернее, говорил Слуй. Грон больше слушал. За

эту весну Черный Капитан успел сделать очень многое. Многое, но не все...

     — Значит,  ты считаешь,  что у нас еще есть время?  Грон повернул голову к

Слую. Тот кивнул:

     — Да.  Я не думаю,  что они начнут атаку до осенних штормов. Они понимают,

что нападение на школы подставит их под удар Корпуса.  А  у  Корпуса,  даже без

поддержки  элитийской  армии,   достаточно  сил,  чтобы  раскатать  в  блин  те

карликовые армии, которые ты разрешил иметь Венетии,

     Хемту и остальным.  Не говоря уж о том,  что из-за столь маленьких армий у

них практически нет воинского резерва.

       И ты уверен,  что они не задействуют солдат?  Слуй отрицательно покачал

головой:

       На  первом этапе —  наверняка нет.  А  дальше все зависит от того,  что

получится у нас.  Если мы сумеем тут же зацепить и выдернуть тех высших жрецов,

которые стоят во главе заговора, и как следует напугать остальных, то... вполне

вероятно,  что на этом жреческий мятеж и заглохнет. И мы останемся один на один

с Орденом...  — Слуй замолчал,  вопросительно глядя на Грона.  Но тот ничего не

сказал, и Слуй продолжил:

     — А если не получится, то вполне может начаться всеобщая свалка.

     Грон все  так  же  молча кивнул.  Он  все  это  понимал..  Более того,  он

просчитал действия намного дальше. Эта пауза в речи Слуя как раз и была вызвана

тем,  что  капитан как  бы  деликатно намекал,  что пора бы  посвятить его и  в

дальнейшие планы Грона.  Но Грон пока не собирался этого делать.  У  Слуя и без

того хлопот полон рот.  Вот пусть и занимается текущими проблемами.  Всему свое

время.

     В  этот момент передовой патруль внезапно разделился.  Четверка с  места в

галоп  рванула  вперед,  а  двое  оставшихся развернули коней  и  шустрой рысью

устремились  к  ним.   Слуй  придержал  коня.  Старший  конвоя,  следовавший  с

остальными в тылу,  проорал команду,  и вышколенные бойцы мгновенно отпрянули в

стороны,   образуя  вокруг  Грона  и   Слуя  широкое  кольцо  охранения.   Грон

одобрительно кивнул.  Что ж,  этого следовало ожидать. Первых “ночных кошек” он

отбирал и обучал лично.  Приятно видеть, что его уроки усвоены и... пожалуй что

и углублены.

     — Что там?

     Подскакавший сержант,  старший передового охранения,  четко  отдал честь и

доложил:

       Приметливый засек странный блеск в  кустах,  и  я отправил его и Ящерку

посмотреть, что там такое.

     Слуй кивнул и,  растянув губы в  усмешке,  повернулся к Грону,  всем своим

видом  показывая,  что  вот  оно,  очередное подтверждение всех  этих  историй,

которые поведал ему комендант и он сам...

     Через полчаса впереди показалась двойка бойцов на  конях.  Они гнали перед

собой трех запыхавшихся людей.  Слуй скривился, бросил вопросительный взгляд на

Грона  и,  поймав в  ответ  его  равнодушное покачивание головой,  повернулся к

старшему конвоя:

     — Криман, выдели одного, пусть отконвоирует их на наше подворье. Пусть ими

займется Полаб.    Слуй  пришпорил коня  и  поскакал вдогонку за  Гроном,  уже

успевшим отъехать далеко вперед. Если даже это и были очередные убийцы, то явно

из той же когорты придурковатых неудачников, что и все остальные. А это значит,

что тратить на них свое время совершенно не стоило.

     Больше никаких неожиданностей до самого Эллора с ними не приключилось...

     Когда они въехали в ворота,  солнце уже садилось. Стражники у ворот, узнав

Грона,  восторженно проорали приветствие.  Грон вскинул в ответ руку и,  кивком

попрощавшись со Слуем, дал шенкеля Хмурой Буке. Вот он и вернулся...

     7

 

     — И все-таки я не понимаю, почему ты бездействуешь.

     Грон  усмехнулся и,  легонько тронув бока  Хмурой Буки  шпорами,  вырвался

вперед. Франк не-

     довольно тряхнул волосами,  в которых уже явственно пробивалась седина,  и

тоже пришпорил коня.  Несколько минут они мчались резвым галопом,  потом Хмурая

Бука,  почувствовав, что всадник не против, снова перешла на легкую иноходь. По

поводу того, где и как сачкануть, эта крапчатая кобыла неизвестно какой породы,

превосходившая,  однако,  мощью и размерами даже могучих майоранцев, могла дать

сто  очков  вперед любому живому существу.  Франк  догнал Грона и  снова поехал

рядом,  сердито  молча.  Грон  покосился на  него  и  тихо  рассмеялся.  Франк,

насупившись, пробормотал:

     — Не вижу ничего смешного. — Но, не удержавшись, хохотнул.

     Грон натянул поводья и остановился.

       Франк,  ты  один  из  самых коварных и  изощренных типчиков,  которых я

видел...

     — Чья школа? — сварливо отозвался тот.

     — ...но как только речь заходит о безопасности твоей сестры или моей, весь

твой  ум  и  изощренность начисто  улетучиваются,  а  остается только  какой-то

животный страх. Нам ничто не угрожает.

       Ничего себе животный страх!    Голос Франка срывался от возмущения. 

Ничего себе не  угрожает!  Да  за  последние два года мы  взяли почти три сотни

человек,  которым прямо-таки не терпелось истыкать тебя арбалетными болтами или

украсить стряпню  повара  моей  сестры  какой-нибудь  специей  вроде  крошеного

промбоя. Прямо какой-то обвал убийц.

       Ну и как ты оцениваешь этих убийц?  Франк поджал губы и некоторое время

ехал молча.

       Все равно их  слишком много,    сказал он наконец.    Кому-то может и

повезти. Грон покачал головой:

     — Возможно.  Но это та случайность, с которой мы ничего не можем поделать.

И  так  вокруг нас  раскинута очень  частая сеть.  А  каждый новый  убийца,  по

существу,  делает благое дело —  он тренирует нашу охрану.  Но...  главное не в

этом.  Как ты думаешь, ЗАЧЕМ они засылают в Элитию и Атлантор столько идиотов и

дилетантов?

     Франк вздохнул.  Он слишком давно варился в устроенном Гроном котле, чтобы

не иметь ответа на этот вопрос.

     — Значит,  ты считаешь, что это всего лишь туман, попытка отвлечь внимание

от места главного удара?

     Грон молча кивнул.

     — И где же они собираются нанести этот главный удар?

     Грон улыбнулся:

       А  как ты думаешь,  почему на недавно прошедшем Совете командиров новым

Командором  Корпуса  стал  Ставр,  а  я  занял  скромную  должность  инспектора

Корпусных школ?

     Франк изумленно воззрился на Грона.

     — Какого... Ты считаешь, что они?.. Грон кивнул:

     — Определенно. У них просто нет другого выхода. Они ВСЕГДА боролись с тем,

что называют “грязным знанием”. А тут у них перед носом живет и действует целая

сеть учреждений,  как раз и распространяющих это самое “грязное знание” по всей

Ооконе.

     Франк озадаченно почесал затылок:

     — Магрова задница! А мы-то на Совете развесили уши. — Он хмыкнул. — Слышал

бы ты, что заявил после Совета этот сопляк Инкут.

     Грон усмехнулся.

     — Ну,  догадаться нетрудно:  “Грон уже стар и хочет отдохнуть”. Кстати, он

не так уж и не

     прав.  Я действительно стар для того, чтобы все время забивать себе голову

ежедневными заботами Корпуса.  Так  что  по  поводу ремонта Восточного бастиона

пусть  теперь Ставр  мозги  себе  ломает.  Как  и  финансированием новой  линии

гелиографа до восточного побережья. А я буду наслаждаться отдыхом в кругу семьи

и... иногда совершать тихие конные прогулки со старыми друзьями.

     Франк покосился на лениво бухающую подковами Хмурую Буку, припомнил, каким

дьяволом становится это  создание при звуке горна,  дающего сигнал к  атаке,  и

хмыкнул.  Да уж,  тихие конные...  Между тем Грон подтянул повод и  дал шенкеля

своей кобыле.  На этот раз Хмурая Бука четко уловила, что сачкануть не удастся.

Поэтому  она  послушно перешла на  средний аллюр.  На  СВОЙ  средний аллюр.  Но

каурому жеребцу Франка пришлось попотеть,  чтобы  удержаться на  хвосте могучей

кобылицы.  И  тот  вновь восхитился выборам Грона.  До  сих пор считалось,  что

“великих” и  “могучих” должен  носить белоснежный либо  угольно-черный жеребец,

как правило майоранской породы.  Но Грон всегда подходил к выбору своего коня с

сугубо  практической  точки  зрения.   Поэтому,   когда  Упрямый  Хитрец,   сын

легендарного Хитрого Упрямца,  стал  слишком стар,  чтобы отвечать требованиям,

которые Грон предъявлял к  своему коню,  а  в  его  собственных (кстати,  очень

неплохих) табунах  не  нашлось  подходящего,  среди  торговцев лошадьми начался

настоящий переполох.  Грон слыл знатоком лошадей, так что торговец, доставивший

ко двору лошадь,  на которую он положил бы свое седло, мог быть спокоен за свое

будущее.  Однако на  этот раз удача улыбнулась отнюдь не знаменитым и  богатым,

которые  буквально  заполонили манеж  дворца  базиллисы белоснежными и  черными

майоранскими жеребцами, а бедному пастушку из вольных бондов, который пригнал в

Орлиное  гнездо  одинокую  степную  кобылицу  (рядом  с  которой,  правда,  все

майоранские жеребцы выглядели как пони).  Его подняли было на  смех (ну еще бы,

предложить  Великому  Грону  кобылицу,   да   еще  неизвестно  какой  породы  и

странноватого желто-черного окраса),  но  когда Грон,  выйдя на  двор,  тут  же

приказал принести седло  и  накинул  на  устрашающую морду  Буки  свою  прочную

кожаную уздечку,  все  смешки умолкли.  Бука раздраженно заржала и  так лягнула

неосторожного конюха, пытавшегося затянуть подпругу, что тот отлетел к коновязи

и сломал горизонтальный брус.  Если бы не приказ Грона не приближаться к кобыле

без легких стрелковых лат,  из  того точно вышибло бы дух.  А  Грон рассмеялся,

рывком  уздечки  отвел  в  сторону крепкие желтоватые зубы  (размером с  добрый

булыжник каждый), уже примеривающиеся к его шее, и произнес:

     — Ну совсем как старина Хитрый...  — Отпустив уздечку, он внезапно хлопнул

обеими ладонями по  лошадиным ушам.  Бука  вздрогнула,  всхрапнула,  присела на

задние ноги и попыталась ошеломленно мотнуть головой.  Но Грон не позволил.  Он

стиснул руками лошадиную морду и, зло оскалившись, заглянул Буке в глаза:

     — Запомни,  милая, я — страшнее и злее. Поэтому теперь ты будешь слушаться

меня.

     Бука  снова захрапела и  попыталась вырвать голову,  но  Грон  вывернул ее

вверх,  заставив кобылицу сильнее присесть,  а затем еще раз ударил ей по ушам.

И,  пока та трясла головой, ласточкой взлетел в седло, на котором очухавшийся и

уже  гораздо более осторожный конюх успел-таки затянуть подпругу.  Бука яростно

заржала,  встала на  дыбы,  но  Грон  огрел  ее  семихвостой плеткой,  когда-то

поднесенной в  дар тасожскими ханами и  до сего дня пылившейся на стене,  и дал

шпоры.

     Через два часа Бука вновь въехала во  двор Орлиного гнезда.  Ее шкура была

белесой от клочьев пены,  бока тяжело вздымались при каждом вздохе,  но шаг она

держала твердо.  И каждый, кто в этот момент мог лицезреть лицо Великого Грона,

понял,  что тот нашел себе коня.  С  того дня Грон ни  разу не пожалел о  своем

выборе...

     — А вот и хозяин!

     Франк отвлекся от  своих воспоминаний и  натянул поводья.  Грон  остановил

Буку  перед  извилистым спуском,  круто  сбегающим  к  небольшой бухте,  берега

которой были укрыты густым лесом.  На опушке,  шагах в  двадцати от воды,  была

устроена большая хижина на  сваях с  обширной террасой,  охватывающей хижину по

всему периметру,  а чуть дальше,  в двух-трех сотнях шагов от воды,  на большой

лесной прогалине виднелись крыши еще  трех  хижин поменьше,  загон для  скота и

сарай,  крытый  соломой.  На  террасе большой хижины в  плетеном кресле-качалке

развалился могучий дочерна загорелый человек. Грон хмыкнул.

     — Похоже, старина Тамор потерял нюх.

     Но тут, как бы опровергая сказанное, человек в кресле-качалке вскинул руку

и лениво пошевелил ладонью в приветственном жесте.

       Нет,  — глубокомысленно ответил Франк,  — он просто обленился.  — И оба

расхохотались...

     Спустя полчаса они сидели на залитой солнцем террасе с бокалами дожирского

в  руках  и  смотрели на  закат.  Франк  вдруг вздрогнул и  повел носом.  Тамор

взглянул на него с ухмылкой:

     — Ну что, молодой, что говорит тебе твой нос? Франк улыбнулся:

       Он говорит мне,  что эти фрукты,  которые принесла нам одна из твоих не

менее аппетитных

     служанок, будут не единственным угощением сегодняшнего вечера.

     Тамор фыркнул и повернулся к Грону.

     — Клянусь потрохами голубой акулы,  за те годы,  что провел рядом с тобой,

Грон,  я  заразился от  тебя всякой дребеденью.  Еще утром я  почуял,  что меня

сегодня посетят важные  гости.  И  велел  этому  немому бездельнику приготовить

вымоченную в вине парную баранину, запеченную на углях.

     — Немому? Тамор сморщился:

     — Ф-ф, я ж тебе не рассказал, у меня новый повар. — Он жадно припал губами

к  бокалу,  выпив одним глотком половину содержимого,  поставил его  обратно на

стол и  откинулся на спинку кресла.  — Так вот,  как ты знаешь,  после того как

Грон отправил меня в отставку якобы за большие потери в битве у Каменистых куч,

все  считают  меня  несправедливо  обиженным.   И   потому  ко   мне  регулярно

наведываются некие представительные делегации, мечтающие помочь мне разобраться

с “обидчиками”...

     Франк усмехнулся.  Конечно,  сейчас,  через пять лет после отставки, Тамор

мог рассуждать об  этом с  иронией.  Но  Франк помнил,  как адмирал был уязвлен

своей отставкой.  Правда,  когда Грон приказал Тамору удалиться из Эллора после

пьяного дебоша,  устроенного им  в  портовых трактирах в  вечер  отставки,  тот

принял ссылку без особого гнева,  хотя многие решили,  что он  просто не подает

виду.  Однако пять лет,  проведенные Тамором в  уединении,  вдали от  роскоши и

величия Эллора и соленых ветров Герлена, судя по всему, пошли ему на пользу. Во

всяком случае,  сейчас Франк  не  мог  уловить в  голосе отставного адмирала ни

намека на обиду.

     — ...больше всего меня поразила его жадность.  Представьте,  мужики,  этот

лопающийся мешок сала  предложил мне  отомстить Грону,  убив его  жену,  причем

всего за два кошеля золота! — Тамор раскатисто захохотал.

     — А при чем тут твой немой повар?

     Франк вздрогнул.  Когда в голосе Грона звучат ТАКИЕ нотки, следует держать

ухо востро. Но Тамор ничего не понял:

       Так  этот урод был  его  телохранителем.  Правда,  дерьмовым.    Тамор

сморщился и  почесал увесистый шар своего левого бицепса.  — Сказать по правде,

когда я  выдернул арбалетный болт из своего левого плеча,  у  меня было сильное

желание свернуть ему шею.  Но оказалось,  что в  стряпне стервец может дать сто

очков вперед моей кухарке. И я оставил его на кухне.

     Тут  деревянные ступеньки заскрипели под тяжестью немалого тела,  и  Тамор

оживленно вскинулся.

     — Вот,  кстати,  и он.  Как узнал,  что я ожидаю важных гостей, так с утра

выгнал всех из кухни,  запер дверь и колдует.  Кухарка говорит,  что он готовит

что-то сногсшибательное.

     Франк,  который уже был настороже,  заметил, как Грон слегка развернулся и

будто бы случайно уронил руку с  подлокотника к  левому бедру,  к  которому был

пристегнут морской  кортик,  сейчас  укрытый  длинной  полой  дорожного хитона.

Спустя  мгновение из-за  угла  хижины  показался рослый чернокожий с  подносом,

уставленным  соусницами,   вазами   с   овощами  и   кувшинчиками.   Посередине

величественно покоилось блюдо  с  живописно уложенными на  нем  кусками  хорошо

прожаренного мяса,  истекающего ароматным соком. Грон (по поводу которого Франк

готов  был  поклясться,  что  еще  мгновение назад  он  готов  был  воткнуть  в

появившегося из-за  угла  свой  кортик)  восторженно  взревел.  И  любому,  кто

посмотрел бы на него в этот момент, сразу стало бы ясно,

     что последние полчаса этот человек остервенело грыз ногти в ожидании еды и

вот наконец-то  ее дождался.  Тамор с  энтузиазмом присоединился к  этому реву.

Повар осторожно поставил поднос на  стол  и  склонился в  низком поклоне.  Грон

совершенно беспечно нагнулся прямо к  мясу и  с выражением неземного блаженства

на лице втянул ноздрями аромат.

     — Да-а-а,  кусочек этого блюда надо отправить в храм. Боги не простят нам,

если мы сожрем ЭТО без их участия.

     Тамор самодовольно надулся:

     — Я же говорил — этот парень отличный повар. Грон согласно кивнул головой:

       Да-а,  и подобное мастерство требует вознаграждения.  — Он повернулся к

повару  и,  запустив  руку  под  левую  полу  дорожного  хитона  (отчего  Франк

напрягся), выудил из-под него кожаный кошель с золотом.

     — Вот,  — Грон величественно протянул повару золотой,  — возьми, милейший,

ты заслужил.  И еще...  — Он повернулся к блюду с мясом, наколол на свой кортик

  когда  он  успел его  вытащить?)  верхний кусок,  другой рукой налил стакан

дожирского и  протянул повару.  Тамор,  уже успевший ухватить один из  наиболее

аппетитных кусочков,  озадаченно следил за его манипуляциями.  Еще бы,  до него

наконец-то  дошло,  что сидящий сейчас рядом с  ним человек ничем не напоминает

его старого друга.  Он  скорее похож на  талантливого актера,  играющего сценку

“Великий Грон на отдыхе, в кругу друзей, милостиво одаривает искусного повара”,

чем на самого Грона.

     Повара слегка перекосило (впрочем, если бы Франк не был так насторожен, он

вполне мог бы принять это за,  скажем,  благоговение перед Великим),  с  низким

поклоном он  принял  монету,  засунул  ее  за  щеку,  затем  взял  предложенное

угощение. Грон

     упер  в  него свой знаменитый взгляд,  воспетый не  одним десятком поэтов.

Повар несколько мгновений оцепенело держал мясо  в  руке  и  вдруг с  отчаянным

вскриком отбросил его в сторону и бросился на Грона.  Грон рухнул на пол вместе

с  креслом и  откатился в сторону,  а Тамор,  к тому моменту уже понявший,  что

происходит что-то  неладное,  выпрыгнул из своего кресла и,  схватив со столика

серебряный столовый  нож,  с  надсадным  хеканьем  вонзил  его  в  глаз  своему

взбесившемуся повару.  Лезвие ножа было закругленным,  так что,  если бы  Тамор

промазал хотя бы  на палец,  этот работник ножа и  черпака отделался бы простой

царапиной,  но  у  старого морского волка все  еще была твердая и  верная рука.

Повар умер сразу,  не успев даже осознать того,  кто и как его убил,  а грузное

тело,  продолжая движение  по  заданной траектории,  разнесло вдребезги изящный

столик черного дерева со  стоящим на  нем  подносом с  едой,  обдав всех  троих

шрапнелью из мяса и запеченных овощей.

     Когда  они,  отплевываясь от  ошметков  овощей  и  вытирая  с  лица  соус,

поднялись на ноги,  Франк наклонился над телом и  прижал палец к основанию шеи.

Выпрямившись, он с огорчением покачал головой:

     — И зачем тебе было его убивать? Тамор зло огрызнулся:

     — А чего еще было с ним делать? Франк зло оскалился:

     — Ну, я бы не отказался задать ему пару вопросов.

     — Немому?

       Не беспокойся,  я нашел бы способ разговорить и немого...  или,  может,

тебе НАДО было,  чтобы он  умер ДО  ТОГО,  как я  начну задавать вопросы ТВОЕМУ

повару?

     — Что?! Ах ты, проклятый сын...

     — А не заткнуться ли вам обоим?!

     Голос  Грона  подействовал  как   обычно,   заставив  спорщиков  мгновенно

умолкнуть и  повернуться к  командиру в  ожидании  приказаний.  Грон  задумчиво

соскреб шматок соуса с правой щеки и в данный момент как раз снимал пробу.

     — А ты был прав, Тамор, он был очень неплохим поваром.

     Франк вскинулся:

     — Грон, ты что?! Это, может быть, яд... Грон рассмеялся:

       Да  нет,  ребятки.  Когда Тамор рассказал,  КАК  готовит мясо его новый

повар,  я понял, ЧТО он собирается сделать. — Он кивнул на мясо. — Он собирался

нас отравить,  все так. Но подумай, где твой повар мог бы взять хорошего яда? А

то,  что было под рукой,  требует больших концентраций и  неминуемо портит вкус

блюда.  И  потому накормить нас этим в достаточной мере — нереально.  Так что у

него был один выход.    Грон с иронией посмотрел на Франка,  перевел взгляд на

адмирала, словно приглашая сказать вслух совершенно очевидную вещь. И тут Тамор

со всего размаху засветил себя по лбу:

       Ах,  Щеровы яйца!  Кухарка же  рассказывала мне,  что он  хранит кожу и

потроха тримаглов в стеклянной амфоре с притертой пробкой!

     Грон согласно кивнул:

       Что  и  следовало доказать.  А  характерный привкус этой отравы отлично

маскируется вином.  Вот тебе и мясо в вине.  — Он повернулся к Франку: — Что же

до того,  чтобы разговорить немого,  то,  увы,  в ЭТОМ случае все наши старания

были бы бесполезны.    Грон подошел к  трупу и  легонько пнул его ногой.  Тело

перевалилось на спину. — Видишь насечки на виске?

     Франк  наклонился над  трупом,  внимательно посмотрел  на  насечки,  потом

распрямился и обратил вопросительный взгляд на Грона.

     — Это знак секты калфов.  Они промышляют тем, что подбирают беспризорников

на рынках и делают из них вышколенных и преданных слуг.

     — Немых?

     — Не обязательно,  но если таково будет желание заказчика... Так вот, этих

ребят обучают... вернее, даже дрессируют в духе абсолютной верности хозяину.

     Франк хмыкнул и  открыл рот,  явно собираясь что-то  сказать,  но Грон его

опередил:

       Причем это обучение построено на методах болевого принуждения.  Поэтому

их очень сложно принудить к  чему-то болью.  Потому-то они так и преданы своему

хозяину,  что его появление означает для них освобождение от боли. Ну, почти...

но это не имеет почти ничего общего с тем, что им приходится терпеть В ПРОЦЕССЕ

дрессировки.

     Франк закрыл рот.  Минуты две  они молчали,  затем Грон вздохнул,  еще раз

провел рукой по щеке, счищая остатки соуса, и тихо произнес:

     — Ладно,  прикажи слугам прибраться,  а мы пока пройдемся.  Пора обсудить,

как мы будем разгребать все то дерьмо, что вот-вот посыплется на наши уже седые

головы.

       МЫ?!    Франк удивленно покосился на  Тамора,  затем перевел взгляд на

Грона. Тамор усмехнулся:

       А  ты  так  и  не  понял,  почему я  тогда так  быстро успокоился после

отставки?  Просто на следующий день Грон объяснил мне, зачем ему нужен опытный,

заслуженный и СИЛЬНО ОБИЖЕННЫЙ адмирал недалеко от Эллора.

     8

     Служанка последний раз  провела  вычурным костяным гребнем  по  волосам и,

отступив на шаг, окинула свою работу придирчивым взглядом. Толла чуть повернула

голову  и,  не  отрывая  взгляда от  тонкого серебряного зеркала,  сначала чуть

опустила, а затем немного вздернула подбородок.

     — Спасибо, Линкимета, все хорошо.

     Служанка с сомнением качнула головой,  снова окинула прическу Толлы цепким

взглядом,  сделала шаг вперед, еще раз провела гребнем над левым ухом, но потом

все-таки поклонилась и выскользнула в коридор.

     Толла улыбнулась.  У  нее было всего три служанки,  но  каждая из них была

упряма и безапелляционна,  как судья на гонке колесниц. Однако свои обязанности

все  три знали просто блестяще,  а  уж  выполняли прямо-таки самоотверженно.  А

когда Толла попыталась хоть немного утишить их  рвение,  заявив,  что ей уже не

семнадцать,  у  нее  взрослые дети и  она вполне имеет право не  тратить больше

столько  времени  на  свой  внешний вид,  Линкимета,  старшая из  трех,  строго

ответила:  “Благородная госпожа, народ знает вас под именем Прекраснейшей, и вы

не вправе разочаровывать свой народ”.  Причем это было сказано таким тоном, что

со стороны могло показаться,  что если особа,  именуемая Прекраснейшей, еще раз

заикнется о  чем-либо подобном,  то  Линкимета просто отшлепает ее  по  мягкому

месту.

     Толла еще раз окинула взглядом результат почти часовых мучений и признала,

что  они  того  стоили.  Морщинки в  уголках глаз  и  у  губ  были  практически

незаметны,  седые пряди у  висков укрыты в  ее  еще густой гриве,  а  их  корни

тщательно задрапированы локонами, волосы на затылке убраны в причудливый хвост,

подчеркивающий  все  еще  стройную,   без  складок  шею.  Поднявшись  с  низкой

табуреточки,  Толла  повернулась и,  слегка  отставив ногу,  чуть  прогнулась в

пояснице, так чтобы платье

     обрисовало высокую и еще упругую грудь и тяжелые,  но изящные шары ягодиц,

а потом тихонько рассмеялась.  Да,  она еще Прекраснейшая. И не только в глазах

Грона.  В конце концов,  ее неуемный любимый муж чаще всего видит ее уже ночью,

когда  теплый  сумрак,  слегка  подсвеченный огоньками свечей и  масляных ламп,

скрывает пороки и оттеняет достоинства.  Впрочем,  она твердо знала,  что, даже

если бы у  нее была всего одна нога и не было бы передних зубов,  она все равно

осталась бы  для него Прекраснейшей.  Их связывало слишком многое,  чтобы этому

многому могли помешать какие-то чисто внешние недостатки.  Толла,  конечно,  не

исключала,  что  в  своих многочисленных странствиях он  мог  согреть постель и

какой-то  другой женщине,  но  твердо знала,  что он все равно вернется к  ней,

обнимет  ее  своими  сильными руками,  вдохнет  запах  ее  волос  и  совершенно

счастливым голосом произнесет: “Ну вот, малыш, я и вернулся”. И эта уверенность

была самой главной опорой и основным смыслом ее жизни.  А то, что она базиллиса

самого могущественного государства Ооконы...  что ж,  не может же в жизни везти

во всем и всегда, и каждому приходится нести свою ношу.

     Толла легко вздохнула и,  вскинув руки,  еще  немножко покрасовалась перед

зеркалом, потом повернулась и вышла из спальни.

     В  зале  утренних  приемов  она  сразу  заметила дюжую  фигуру  в  простой

полотняной тунике,  скромно  притулившуюся у  дальней арки.  Впрочем,  вся  эта

скромность пропадала втуне. Ни один из более чем десятка присутствующих (каждый

из которых имел немалую власть и влияние при ее дворе, поскольку в зал утренних

приемов могли  попасть только  самые  высокопоставленные и  важные  чиновники и

секретари) не мог себе позволить не

     заметить  этого...  вряд  ли  у  кого  мог  повернуться язык  назвать  его

просителем.  Но  каждый также знал,  что этот человек очень не любит,  когда на

него обращают излишнее внимание.  Поэтому Толла чуть не  рассмеялась,  узрев на

лицах присутствующих забавную смесь показного безразличия и  дикой,  до колик в

желудке,  внутренней напряженности.  Пожалуй,  надо  было  ей  не  вертеться  у

зеркала,  а  поторопиться и  поскорее избавить своих  подданных от  присутствия

этого человека.  А то, вполне возможно, если бы она еще немного подзадержалась,

кто-нибудь из находящихся в этом зале успел бы заработать на нервной почве язву

желудка. А впрочем, может, кто-то уже и заработал.

     — У тебя есть что-то для меня, Слуй?

     Фигура отделилась от  стены и  согнула могучую выю в  старательной попытке

изобразить придворный поклон.

     — Да,  госпожа.  Но это не срочно.  Я могу подождать, пока вы примете тех,

кому назначено.

     Толла усмехнулась про себя,  представив,  что случится с  ее людьми,  если

Слуй будет маячить в зале,  скажем, до обеда, и качнула головой в жесте легкого

отрицания:

     — Да уж нет,  пойдем. — И, чуть повернув голову к остальным, добавила: — Я

прошу простить,  господа,  мне придется слегка пересмотреть расписание приема и

попросить вас немного подождать.

     На лицах тех, кто склонился перед ней в поклоне, было написано неописуемое

облегчение.

     Войдя  в  покои,  она  не  стала подниматься на  небольшое возвышение,  на

котором был установлен легкий трон,  сидя на котором базиллиса обычно принимала

посетителей,  а подошла к стоящему в углу комнаты изящному резному столику,  на

котором высились ваза  с  фруктами и  высокий кувшин  с  охлажденным дожирским.

Толла  молча  налила бокал,  протянула гиганту и  присела на  стоящее рядом  со

столиком небольшое канапе.

       Итак,  Слуй,  какие  у  нас  проблемы?  Тот  с  задумчивым видом осушил

вместительный бокал и сморщил лоб.

     — Толла,  то, что я хочу... я должен тебе сказать, не должно дойти до ушей

Грона.

     Толла несколько мгновений непонимающими глазами смотрела на Слуя,  потом с

озадаченным видом откинулась на канапе:

     — Слуй,  поясни, пожалуйста, я не поняла: ты хочешь рассказать мне что-то,

чего не должен знать Грон?

     Слуй сумрачно насупился:

     — Не хочу.  Более того, рассказывая тебе все это, я впрямую нарушаю приказ

Грона,  но...  я должен это сделать.  И... все это Грон уже знает, просто он не

придает этой информации должного значения.

     Толла покачала головой:

     — Значит, ты считаешь, что лучше Грона понимаешь ЧТО и КАК?

     Слуй упрямо набычился:

       Не во всем и  не всегда,  но...  я занимаюсь своим делом уже двадцать с

лишним лет  и  за  это  время успел заразиться от  Грона тем,  что он  называет

“интуиция”.  А  последние полгода мой  нос  чует  запах жареного,  да,  Магровы

яичники,  меня уже воротит от этого запаха.    Он схватил кувшин с дожирским и

отхлебнул из него,  словно это была кружка.  — Ты знаешь, за последние два года

нам  удалось  перехватить  несколько  сотен...   личностей,  имевших  намерение

заработать некоторые деньги путем убийства Грона, тебя или ваших детей...

     Толла кивнула,  с  трудом сдержав изумленный возглас.  Ей  было известно о

семи случаях,  но  брат как-то  проговорился,  что ей  сообщали не обо всех,  а

только о наиболее опасных.  Посему она думала,  что покушений было два,  а то и

три десятка,  но  цифра,  названная Слуем...  Однако тот был,  похоже,  слишком

увлечен своими мыслями и  потому не  заметил тени изумления,  промелькнувшей на

лице базиллисы.  Тем  более что она прошла слишком хорошую школу правительницы,

чтобы позволить какому-либо чувству отразиться на лице так,  чтобы кто-то успел

это заметить.

       Конечно,  большинство из  них были просто тупыми идиотами,  но  их было

слишком много.  К  тому  же  сейчас положение изменилось...    Слуй запнулся и

досадливо поморщился,  словно никак не  мог найти подходящие слова.  То  ли  от

излишнего волнения, то ли от чего-то еще.

     — Так вот, Грон считает, что все это чепуха и основной удар остатки Ордена

нанесут по Корпусным школам.  А  все эти попытки покушения — всего лишь дымовая

завеса,  попытка  заставить нас  испугаться,  распылить наши  силы.  Сказать по

правде,  еще полгода назад я был склонен разделять его позицию, но сегодня... —

Слуй на мгновение замолчал, глядя на Толлу, и заговорил с неожиданным отчаянием

в голосе:  — Я не знаю,  как это выразить,  чтобы ты поняла...  я слишком давно

нюхаю это дерьмо,  чтобы понять,  что у  него незаметно,  но  ощутимо изменился

запах. Понимаешь... сейчас ситуация совершенно другая. Хотя внешне всё выглядит

совершенно как раньше,  но в игру вступили игроки другого уровня.  За последние

полторы луны  было совершено две  попытки покушения на  Грона,  и  обе  едва не

закончились успехом.  Причем оба  эти  чуть не  оказавшихся успешными покушения

были как  бы  скрыты в  двух других,  абсолютно дебильных,  попытках,  ничем не

отличавшихся от большинства тех, с которыми мы сталкивались за эти два года.

     Грона чуть не  убили!  Толла стиснула челюсти так,  что  заболели зубы,  и

негромко произнесла:

     — Расскажи поподробнее.

     — Одно покушение попытался совершить раб,  воспитанный в секте калфов. Его

хозяин попытался соблазнить Тамора на покушение двумя кошелями золота.  А после

того как  Тамор свернул ему  шею,  выяснилось,  что  этот немой раб —  неплохой

повар.  И Тамор взял его к себе. Тот прожил у него почти луну, прежде чем в его

хижине появился Грон. И тут выяснилось, что раб решил выполнить работу, которую

принял на себя его покойный хозяин.

     — А второе?

       Тут не  менее интересно.  После того как Сайторн подсыпал в  пищу Грона

крошеный промбой,  о чем,  как ты знаешь, нынче достаточно хорошо известно тем,

кто  хочет  побольше  узнать  о  Гроне,   считается,   что  отравить  командора

невозможно.  Во  всяком случае,  ядами.  Так  что попытки отравления достаточно

редки и  предпринимаются теми,  кто не имеет доступа к  необходимой информации.

Как, скажем, тот повар. Отчего его попытка чуть не оказалась самой успешной. Но

мы не подумали о толченом стекле...

     Когда Слуй  закончил рассказ,  Толла поймала себя на  том,  что  не  может

сидеть на месте.  Она вскочила на ноги и  стремительным шагом пересекла комнату

из конца в конец. Слуй угрюмо наблюдал за ней.

     — И что ты хочешь от меня? Слуй нахмурился:

     — Осторожности.

     Толла изумленно вскинула брови:

     — Пытаются убить Грона, а ты говоришь об осторожности МНЕ?

     Слуй свирепо мотнул головой:

     — Ты не поняла, Толла. Грон живет во всем этом дерьме уже... вторую жизнь.

И я не знаю человека,  который был бы более него готов к тому, что откуда-то из

темноты  внезапно  прилетит арбалетный болт  или  за  спиной  возникнет тень  с

занесенным ножом.  То есть, если какой-нибудь убийца прорвется через все кольца

охраны, ему придется еще иметь дело с самим Гроном. И, сказать по правде, я ему

не завидую. А вот ты...

     Толла нахмурилась:

       Как ты помнишь,  Слуй,  я тоже не изнеженная патрицианская дочка.  Слуй

усмехнулся:

     — Если бы я считал тебя изнеженной патрицианской дочкой,  то никогда бы не

затеял этот разговор...  понимаешь,  мне кажется, что Грон до сих пор не понял,

что то,  что раньше,  возможно,  действительно было всего лишь дымовой завесой,

теперь стало чем-то намного более серьезным.  И продолжает считать, что ни ему,

ни  вам не  угрожает никакой серьезной опасности.  И  если по поводу Грона это,

возможно,  так и есть, именно потому, что он — Грон, то ты должна быть готова к

тому,  что  между тобой и  твоими убийцами либо убийцами твоих детей останешься

только ты сама.

     Толла  несколько мгновений молчала,  словно  продолжая вслушиваться в  уже

отзвучавшие слова,  потом  подошла  к  колонне  и  прижалась лбом  к  холодному

мрамору.  О  боги,  неужели опять?  Эти годы они прожили как во сне.  Ну почему

сейчас?!

     Когда луну назад Грон,  несмотря на все выставленные ею дозоры, как всегда

внезапно появился на  пороге ее  спальни,  она  как раз разобрала ложе (суровая

школа гетеры настолько въелась ей  в  кровь,  что она до  сих пор не  допускала

служанок  до  своей  постели) и  сидела  перед  зеркалом,  расчесывая волосы  и

мучительно размышляя, почему

     Грон  в  этом году так  задержался.  Линкимета уже  затушила все  масляные

лампы,  кроме двух,  стоящих по обеим сторонам зеркала,  и ушла,  так что Толла

была одна.  Поэтому,  когда в сером сумраке серебряного зеркала блеснули чьи-то

глаза,  Толла на мгновение замерла,  быстро окинув взглядом столик,  на котором

лежали любимые ею тяжелые бронзовые заколки,  а потом,  когда до нее дошло, ЧЬИ

это глаза, вскочила на ноги и резко развернулась, едва не опрокинув лампу. Грон

шагнул вперед,  стиснул ее в объятиях и впился в ее рот губами. Она задохнулась

от  охватившего  ее  восторга  и  застонала,   почувствовав,  как  ее  охватила

судорожная истома и  стало горячо и  томительно внизу живота.  О боги!  Ни один

мужчина в мире не мог доставить женщине ничего подобного всего лишь одним своим

прикосновением.

     — О, Грон, ну почему ты всегда появляешься так... неожиданно...

     Но Грон был совершенно не склонен к разговорам.  Толла почувствовала,  как

его руки резко вздернули подол ее платья. Тонкая венетская ткань, стоящая почти

два веса золотом,  не  выдержала столь грубого обращения и  затрещала,  платье,

превратившееся в тряпку, отлетело в угол, и руки мужа обхватили ее обнажившуюся

грудь.  Толла вскрикнула и стиснула голову Грона, погрузив свои тонкие пальцы в

его  коротко стриженые волосы,  а  затем опрокинулась на  ложе,  увлекая его за

собой...  Когда она почувствовала его внутри себя, то вскинула ноги и, обхватив

его  бедрами,  изо  всех сил качнулась вперед,  моля Мать-солнце о  том,  чтобы

удержаться  и  не  кончать  как  можно  дольше,  растянуть  эти  восхитительные

мгновения на  минуты или даже часы.  Но,  как обычно,  Мать-солнце не  обратила

никакого внимания на эту ее молитву. Как и на все остальные в ту дивную ночь...

     А утром она проснулась совершенно счастливая.  В промежутках между бурными

ласками Грон рассказал ей, что он наконец-то сбросил со своих плеч командование

Корпусом и  теперь ему нет никакой необходимости каждый год по  осени оставлять

ее одну и отправляться на север,  в Корпус. Так что с того утра она пребывала в

полной уверенности,  что достигла всего,  о чем только может мечтать женщина. И

впереди бесконечная череда счастливых дней... и ночей.

     Толла оторвалась от колонны и пристально посмотрела на Слуя.

     — А почему Грон не хотел, чтобы ты мне все это рассказал?

     Слуй пожал плечами:

     — Не знаю.  Кто может знать мысли Грона?  — Он мгновение помолчал,  словно

ища ответ.  — Возможно,  он просто не хотел тебя тревожить.  Он вообще считает,

что основной удар по-прежнему направлен на него.  Скорее всего, это так и есть.

Но  люди,  которые сумели  мобилизовать ТАКОЕ  количество убийц,  вполне  могут

выделить пару-тройку десятков и для удара по вам.  И...  за вас я боюсь гораздо

больше,  чем за Грона.  Тем более что сейчас,  как мне кажется, среди этих толп

дебилов и придурков вполне могут затеряться и один-два более умелых.

     Толла кивнула и, обхватив плечи руками, зябко вздрогнула.

     — Что ж,  спасибо, Слуй. Я учту твое предупреждение. К тому же теперь, как

мне сказал Грон,  он все время будет рядом с  нами.  Так что,    она вымученно

улыбнулась,    у  нас теперь будет еще один рубеж обороны.  Который,  по твоим

словам, намного более опасен для нападающих, чем остальные. Не так ли?

     Слуй вздохнул:

       Это...  в  общем,  не  совсем так.  Понимаешь,  по  большому счету Грон

перестал быть Командором Корпуса только номинально.  Если завтра он решит, что,

скажем,  будет  полезно перерезать глотку Ставру,  а  булаву Командора передать

Гагригду,  то все это будет выполнено в течение суток.  А то и быстрее. Так что

хотя теперь он и не будет уезжать от тебя на всю зиму, но... это не значит, что

он вообще никуда не будет от тебя уезжать.

     Толла молча прикрыла глаза и откинула назад голову,  прижавшись затылком к

мрамору  колонны.  Слуй  несколько секунд  смотрел  на  скорбную складку на  ее

великолепном лбу,  лучше любых слов  говорившую ему  о  ее  состоянии,  и  тихо

произнес:

     — Прости, но это судьба всех... настоящих мужчин. Жить так, как велит долг

и честь. И ты вряд ли полюбила бы Грона, если бы он был другим, не так ли?

     Толла  открыла глаза  и  мотнула головой,  стряхивая бриллиантовые бусинки

слез, которые, несмотря на все ее усилия, все-таки скопились в уголках глаз.

     — О боги,  эти две луны я позволила себе поддаться иллюзии и поверить, что

смогу  забрать  его  только  себе...  Знаешь,  когда  мы,  девчонки,  созреваем

настолько, что начинаем задумываться о мужчинах, нам всем кажется, что уж мы-то

обязательно встретим кого-то совершенно особенного.  Это будет красавец, богач,

но,  самое главное,  все  его  время будет занято только мной одной.  Он  будет

носить  меня  на  руках,  покупать мне  дорогие  и  красивые подарки и  жестоко

наказывать тех,  кто  посмеет  допустить  по  отношению ко  мне  хотя  бы  тень

неуважения,  а также мыть посуду, выбивать перины и чистить мои сандалии. А все

вокруг будут восхищаться им  и  завидовать мне.  Но  так не бывает.  Красавцы и

богачи,  как правило,  сильно избалованы женским вниманием,  и ты для них всего

лишь одна из...  Те,  что победнее,  покривее и  действительно питают серьезные

намерения,  видят в тебе прежде всего кухарку,  уборщицу и мать своего будущего

наследника.  И  если ты  выйдешь за  него,  то тебе придется согласиться на его

условия,  которые в  общем-то  не  так  уж  и  плохи,  какими кажутся молодым и

глупеньким.  А если тебе все-таки удается женить на себе красавца и богача,  то

он,  как потом выясняется,  либо мот и кобель,  либо безвольный тип,  тряпка, о

которую не  очень-то приятно даже вытирать ноги.  Но когда нам встречается тот,

который ДЕЙСТВИТЕЛЬНО способен носить тебя на руках и  встретить грудью и мечом

любые обрушившиеся на тебя беды, вскоре выясняется, что ты должна делить его со

всем остальным миром.  Потому что  мир,  оказывается,  тоже не  может без  него

обойтись.  Но,  знаешь,  в  глубине души мы по-прежнему продолжаем верить,  что

произойдет чудо и когда-нибудь он будет принадлежать только тебе одной, правда,

не  надейся,  что  он  займется мытьем  посуды и  чисткой сандалий...   Толла

мгновение помедлила,  печально глядя на Слуя, и почти шепотом проговорила: — Ты

просто напомнил мне,  что все,  о  чем я мечтала и на что надеялась,  это всего

лишь иллюзия молоденькой и  глупой девчонки.  Так что спасибо тебе за  это и...

будь ты проклят за это же!

     Слуй  молча  поклонился и  вышел  из  покоя.  Толла  еще  некоторое  время

постояла, помассировала виски и двинулась к трону. Усевшись на привычное место,

она протянула руку и  дернула за шнур,  отчего в  зале утренних приемов звякнул

колокольчик.  Спустя  мгновение в  проеме  дверей  возник распорядитель.  Толла

царственно вскинула голову и произнесла совершенно спокойным голосом:

     — Я начинаю прием. Можете запускать просителей.

     Начинался еще один обычный день.

 

     Часть II

     ВРАГИ

     1

     Эсмерея подошла к  высоким двустворчатым дверям чертога Великого Ока точно

в назначенное время.  В тот самый момент,  когда она остановилась напротив двух

массивных  литых  ручек,  выполненных в  виде  причудливо  изогнувшихся кломов,

уродливой помеси  ящерицы и  мурены,  служка  отработанным движением перевернул

песочные часы и качнул подвешенное на бронзовых цепях серебряное било. Меньший,

правый колокол, боем которого в Скале отмечали половину каждого часа, отозвался

гулким,  звенящим звуком,  который по  специальным звуковым каналам разнесся по

всем  закоулкам города.  Эсмерея  повернула голову  влево,  бросила  взгляд  на

огромную,  в два человеческих роста, серебряную пластину-зеркало, тронула рукой

высокую прическу и,  чуть раздвинув губы, блеснула зубами в сторону замершего у

дверей  могучего стража.  В  принципе никакого особого смысла  так  раздаривать

улыбки не было. Все стражи Скалы поголовно были евнухами. Но Эсмерея никогда не

упускала случая лишний раз  попробовать свои чары.  Вот и  сейчас,  несмотря на

искусственную бесполость,  это подобие мужчины не смогло не отреагировать на ее

чувственный посыл.  Эсмерея заметила, как у стража дрогнули губы и шевельнулось

левое колено.  Но продолжить соблазнение несоблазняемого ей не удалось,  потому

что массивные двери дрогнули и  их створки медленно поползли в стороны,  причем

никаких людей,  тянущих эти створки,  рядом с дверями видно не было. Одно время

Эсмерею сильно занимало,  каким образом распахиваются эти створки, но потом она

заарканила одного раба из “нижних галерей”.  Причем,  хотя считалось, что никто

не  может проникнуть в  “нижние галереи”,  эту святая святых Скалы,  ей  это не

составило никакого труда.  Несколько взглядов,  язычок,  вовремя увлажнивший ее

полные чувственные губы, соблазнительный изгиб спинки, явственно обрисовавшаяся

крепкая,  изящная грудь под мокрой рубашкой,  и раб сам нашел время и место для

их встречи наедине.  А  во время этой встречи выболтал много интересного о том,

что происходит в  загадочном мире,  который носил незатейливое название “нижние

галереи”.  Среди  прочего  Эсмерея узнала,  что  двери  чертога Ока  растворяют

шестеро рабов,  укрытых в двух узких клетушках, вырубленных в толстенных стенах

чертога. Нет, не зря высшие Посвященные добровольно лишают себя мужественности.

Самцами так легко управлять.  Порой кажется, что большая часть мозгов болтается

у  них между ног.  Так что Эсмерея не испытывала ни малейшего сожаления,  когда

после бурно проведенной ночи поутру заявилась к  Хранителю Ока и рассказала ему

все,  что  ей  стало известно.  Тот молча выслушал ее,  едва заметно улыбнулся,

покачал головой и спросил:

     — И откуда же ты все это узнала? Эсмерея шаловливо высунула язычок:

     — У-у-у, вы были правы, Учитель, когда рассказывали мне о павлинах. В ЭТОТ

момент все самцы стараются изо всех сил распушить перья и  показаться в  глазах

самок как  можно более значительными.    Она усмехнулась.    Моего последнего

самца зовут Труян, он раб из “нижних галерей”. Улыбка Хранителя стала шире.

     — Вот уж не думал, что ты так скоро дозреешь до соитий с рабами.

     Эсмерея презрительно фыркнула:

       ВСЕ самцы —  рабы,  и  есть у  них на  шее ошейник или нет —  ничего не

меняет.  Так  что  главное —  результат.  И  если  проще  всего достигнуть его,

подчинив себе раба, то зачем придумывать что-то еще?

     Хранитель удовлетворенно кивнул:

     — Ты далеко пойдешь, моя девочка. И у меня появилась надежда, что довольно

скоро я начну гордиться тобой.

     На  следующий день  раб  “нижних галерей” по  имени Труян был  колесован в

чертоге Боли,  и  Эсмерея с удовольствием наблюдала эту увлекательную процедуру

вместе с Учителем.  А почему бы и нет,  в конце концов,  людям часто доставляет

удовольствие наблюдать за  работой  искусного повара,  занятого  приготовлением

шашлыка из живого барашка или ухи из не менее живой рыбы, а палачи в Скале были

настоящими мастерами своего дела...

     Дверные створки отошли на установленный угол, ограниченный, как она знала,

длиной  приводного рычага,  и  замерли.  Эсмерея  коротко  выдохнула и  шагнула

вперед.  Ей  никогда не  нравился этот  момент  первого шага.  Она  знала,  что

массивная плита  размером три  на  три  человеческих роста,  которая начиналась

сразу за порогом чертога,  на самом деле была отнюдь не такой массивной,  какой

казалось на  первый взгляд.  Внутри нее был скрыт поворотный механизм,  который

Хранитель Ока мог привести в  действие,  если тот,  кто в этот момент ступал на

плиту,  заслуживал примерного наказания.  То  есть  его  наказание должно  было

послу-

     жить примером для других.  Хотя никаких признаков подобного неудовольствия

в отношении ее самой пока не наблюдалось (еще бы,  никто из нового Поколения не

удостаивался столько раз  Хвалы Хранителей,  как она),  Эсмерея отнюдь не  была

уверена,  что однажды,  когда она меньше всего будет этого ожидать, эта опасная

плита не  провернется вдруг под ней и  она не  рухнет в  находящуюся под плитой

крысиную яму.  Хвала хвалой,  но в  Питомнике Хранителя вполне может объявиться

какая-нибудь талантливая девчонка,  которую Хранитель Ока посчитает существенно

более перспективной, чем Эсмерея, и тогда ей вполне могут отвести роль учебного

пособия для демонстрации того,  КАК Орден наказывает за недостаточное рвение. А

быть растерзанной крысами...  бр-р-р,  мерзкая смерть. Конечно, постоянно крысы

там не топтались,  подобное наказание совершалось не очень часто, ибо до порога

чертога  Ока  допускались,   как  правило,  только  самые  верные  и  преданные

Посвященные, поэтому яма лишь изредка радовала крысиное племя свежей пищей. Тем

не  менее такое случалось время от  времени вот  уже  на  протяжении нескольких

Эпох,  поэтому яма была буквально пронизана крысиными ходами.  Дно страшной ямы

было утыкано заостренными кольями, и человек, падая вниз, неминуемо накалывался

на  пару-тройку  тщательно  вытесанных  кипарисовых  пик.  И  можно  было  лишь

удивляться,  как  быстро крысы сбегались на  запах свежей крови.  Как будто они

заранее знали,  что нынче им перепадет вкусного и сладкого человеческого мясца,

и  не  успевал еще  человек рухнуть вниз,  как  они,  побросав все  свои  дела,

набивались в  норы  под  ямой и  с  нетерпением ждали,  когда сверху им  упадет

свежатинка.

     Но медлить больше было нельзя, Эсмерея шагнула вперед и, грациозно вскинув

голову,  двинулась по  предательской плите.  Слава  Творцу,  на  этот  раз  все

обошлось...

     Учитель, как обычно, стоял у Ока и наблюдал за тонкой игрой искорок внутри

него.  Эсмерея неслышно подошла и  встала рядом и  чуть сзади,  смиренно сложив

руки  у  груди.   Действительно,  Око  зачаровывало.  После  нескольких  минут,

проведенных рядом с ним,  все мечты и устремления,  которые до того переполняли

тебя,  вдруг начинали казаться чем-то мелким и  несущественным,  а в твоей душе

воцарялся невероятный покой.  Но  Око  было  коварно.  Как-то  Эсмерея  слишком

засмотрелось на  пляшущие огоньки внутри Ока,  и  Учитель с  трудом привел ее в

сознание.  Он потом сказал ей: “Нельзя долго смотреть в Око, иначе оно начинает

вглядываться в тебя”. Но даже несколько минут рядом с Оком... ради этого Стоило

жить.

     Учитель оторвался от созерцания Ока и повернулся к Эсмерее.

       Я  рад  тебя  видеть,  девочка моя.  Эсмерея молча склонилась в  низком

поклоне. Учитель фыркнул:

     — Перестань,  мы здесь одни.  Ты знаешь, я всегда ценил в тебе дерзость не

менее,  чем  послушание,  так  что  будь самой собой.  Ну-ка  расскажи о  своем

последнем... путешествии. Как все прошло?

     Эсмерея снова поклонилась,  но  на  этот раз ее  поклон ничем не напоминал

предыдущий.

     — Это было несложно, Учитель. Вы же знаете, самцами так легко управлять. А

молодыми самцами управлять еще проще.  У  них вообще нет никакого разума,  одни

эмоции.    Она  усмехнулась и  пояснила:    Немного  слез,  парочка  коровьих

взглядов, несколько поз, знаменующих отчаянную беззащитность, и молодой теленок

уже готов ради тебя на многое.  Затем десяток вздохов,  дюжина поцелуев,  потом

несколько порций мужского семени внутрь

     под сладострастные стоны и снова порция слез,  чуть побольше, чем в первый

раз.  И  молодой принц  уже  готов выступить против отца,  да  и  всего мира  в

придачу.  Так  погиб  строптивый  Властитель  Манджа,  которого  совершенно зря

именовали Бессмертным. Хранитель покачал головой:

       Да-а-а,  как  это  печально,  пасть от  руки  собственного сына.    Он

изобразил на лице весьма убедительную скорбную мину,  но что-то все-таки мешало

Эсмерее воспринимать ее серьезно.  Возможно,  то,  что она знала своего Учителя

СЛИШКОМ хорошо.  — ...Но, насколько я знаю, тебе удалось не только это. До меня

случайно дошли  слухи  о  том,  что  с  самим принцем ты  обошлась не  менее...

оригинально.

     Эсмерея чуть не  фыркнула —  “случайно дошли слухи”,  хотела бы она видеть

того,  кто  попытается скрыть от  Хранителя Ока  хоть  какую-нибудь информацию.

Причем желательно еще  живым и  хотя бы  относительно целым.  Уж  больно редкое

зрелище.

       Это  было еще  проще.  Достаточно было шепнуть некоторым родственникам,

которые в  момент безвременной кончины Властителя находились вдалеке от дворца,

о  роли принца в  смерти своего отца,  а затем немного возбудить чернь,  дабы у

этих  родственников было основание вернуться в  столицу в  сопровождении верных

войск,  и  принц сам  надел себе на  шею  ошейник раба.    Она скривила губы в

презрительной усмешке.  — Этот дурачок до сих пор думает, что я, рискуя жизнью,

укрыла  его  от  бушующей  толпы,  а  затем  вывезла  из  столицы.  И  все  это

исключительно из любви к нему.

     Они оба рассмеялись.  Потом Учитель опустил взгляд и с интересом уставился

на предмет, который Эсмерея вертела в руках.

     — А это что?

     Эсмерея с улыбкой протянула ему небольшую изящную вещицу,  напоминающую то

ли глубокую миску, то ли широкий котелок.

     — Это — самая охраняемая реликвия всей династии.  Была... Я позаимствовала

эту вещицу из сокровищницы Властителей Манджа. Уж не знаю, что в ней такого, но

для  нее  внутри  сокровищницы  была  выстроена  отдельная  камера,   забранная

бронзовой решеткой с  вот такими толстыми прутьями.  А  я помню,  что вы любите

занятные вещицы.  Вот и  принесла ее вам.  — Она на мгновение умолкла,  потом с

лукавой  усмешкой  добавила:    Может,  когда-нибудь  Ордену  покажется  более

выгодным не  принуждать нового Властителя к  чему-нибудь,  а  получить от  него

услугу в обмен на эту незатейливую безделицу.

     Учитель кивнул и  направился к  высокому окну.  Там он  постоял,  глядя на

великую пустыню, расстилавшуюся по ту сторону Черного кольца, потом вдруг резко

повернулся  и  окинул  Эсмерею  испытующим взглядом.  Та  подобралась.  Неужели

наконец...

     — Что ж, девочка моя, сегодня ты еще раз доказала, что ты — лучшая из моих

учениц. А их на протяжении моей долгой жизни было немало. И теперь пришло время

взяться за то, ради чего тебя учили так много лет. Перед тобой будет поставлена

новая цель...    Он снял с шеи тонкий шнурок из великолепно выделанной кожи со

спины   пустынной  ящерицы-крама,   считавшейся  во   многих  местных  племенах

воплощением Духа  пустыни,  с  подвешенной к  нему крупной геммой и  двинулся в

глубь чертога.

     — Идем.

     Они  прошли весь  чертог,  повернули за  колонну и  вошли  в  узкий темный

коридор.  Сердце Эсмереи гулко билось в  груди.  До  сих  пор  она  была лишь в

парадных комнатах чертога Ока,  и  вот наконец ее  допустили в  святая святых —

внутренние покои. Шли они

     недолго,  два поворота коридора —  и перед ее взором предстала узкая арка,

занавешенная тяжелым пологом.  Учитель остановился и  осторожно отдернул полог.

За  пологом обнаружилась обычная двустворчатая дверь,  но  Учитель не  стал  ее

открывать,  а  замер  на  месте,  ощупывая внимательным взглядом резной  косяк.

Увидев,  очевидно,  то,  что искал,  он  поднес гемму к  верхнему правому углу.

Раздался гулкий удар,  от которого дрогнули стены, что-то заскрежетало. Учитель

схватил Эсмерею за  руку и,  толкнув левую створку,  шагнул вперед,  таща ее за

собой.

     — Ни до чего не дотрагивайся, — шепнул он.

     Они  очутились в  небольшом помещении.  Учитель  с  облегчением выдохнул и

пробормотал себе под нос:

     — А говорили, что вдвоем невозможно...

     У Эсмереи екнуло под ложечкой. Она прекрасно представляла себе, чего можно

ждать от ловушек, устроенных в недрах Скалы ее искусными строителями. В отличие

от  высокомерных обитателей Острова,  которые почему-то  решили,  что в  кольце

Стражей Остров находится в абсолютной безопасности,  и потому испытали жестокое

разочарование,  когда Измененный лишил их и этой уверенности, и самого Острова,

строители Скалы не стали полагаться на пустыню и непреодолимость Черного кольца

и нашпиговали Скалу огромным количеством смертельных ловушек.  По,  существу, в

Скале не было ни одного безопасного коридора, ни одного безопасного чертога, ни

одной  двери,  не  таящей  в  себе  какой-нибудь  угрозы.  Каждый  из  коренных

обитателей  Скалы  знал  о  ловушках,  находящихся на  территории,  на  которой

протекала его жизнь.  Ему ничего не  стоило пройтись по  знакомому коридору,  в

нужном месте  перепрыгнув через  плиту,  скрывающую под  собой стальные челюсти

капкана, способного перерубить неосторожному ногу, а в другом пригнуться, чтобы

не  задеть  нить  настороженного самострела...  Однако стоило ему  завернуть за

незнакомый угол,  и  его жизнь могла тут же бесславно кончиться.  Поэтому среди

живущих  в  Скале  любопытство было  совершенно не  в  чести.  Уж  слишком мало

любопытных выживало в этом месте.

     — Иди сюда, девочка моя.

     Эсмерея очнулась от размышлений и  послушно подошла к  Учителю.  Тот стоял

перед  высоким  треножником,  на  котором  находилось  нечто,  укрытое  толстым

пологом,  скрадывающим очертания.  Учитель  взглянул  на  нее  и  вдруг  резким

движением сдернул  полог.  Перед  взором  Эсмереи предстал мраморный бюст  юной

женщины.  Тонкая,  стройная шея, правильные черты лица, полные, чуть вывернутые

чувственные губы и  горделивый поворот головы.  Несомненно,  эта соплячка знала

себе цену.  Эсмерее достаточно было бросить на нее всего один взгляд, чтобы тут

же возненавидеть эту гордячку.  Она вскинула подбородок,  собираясь тут же дать

этой стерве уничижительную характеристику,  но  что-то во взгляде Хранителя Ока

  этом человеке как-то  вдруг совершенно не  осталось ничего от  ее строгого,

иногда даже жестокого,  но справедливого Учителя) ее удержало, и она бросила на

бюст еще  один взгляд.  Эти черты явно напоминали ей  кого-то  очень знакомого.

Эсмерея  всмотрелась  повнимательнее  и,   еще  не   веря  собственным  глазам,

повернулась к  большому серебряному зеркалу,  вделанному в стену рядом с дверью

(все зеркала в Скале располагались рядом с дверями).

     — О Творец! Я и не знала, что кто-то изваял мое изображение.

     Учитель (да,  стоящий перед ней  человек вновь превратился в  ее  Учителя)

усмехнулся:

     — Ты права и не права, девочка моя. Это не твое изображение, но ты на него

очень похожа. Настолько, что когда я впервые увидел тебя, тогда

     еще  совсем юную  наложницу караван-сарая в  оазисе Аль-Эреми,  то  просто

поразился сходству.

     Эсмерея чуть поджала губы.  Она не любила вспоминать ту часть своей жизни.

Эсмерея не знала, кто она и откуда. У нее не сохранилось никаких воспоминаний о

родителях и о том месте,  где она появилась на свет.  Первым, что она осознала,

когда начала что-то понимать,  был рабский ошейник на детской шее. По-видимому,

его надели на нее,  когда она была еще совсем маленькой. Она потому и запомнила

этот ошейник,  что  он  немилосердно жал ей  шею.  И  кузнец одного из  рабских

загонов,  который расклепал ее  ошейник,  надставил его и  вновь заклепал на ее

тощей шейке,  показался ей тогда самым добрым человеком на свете.  В девять лет

ее  лишили девственности двое  пьяных надсмотрщиков.  Несмотря на  свой  нежный

возраст,  она выглядела не  меньше чем на двенадцать,  поэтому оба надсмотрщика

сразу обработали ее  по полной программе,  вкусив своими отростками ее крови не

только спереди,  но и  сзади,  да еще и заставив ее облизать эту кровь с их тел

там,  где они замарались.  А  когда Эсмерее исполнилось одиннадцать,  ее купило

племя Аль-Эреми,  чтобы она удовлетворяла похоть купцов и  погонщиков,  которые

останавливались со  своими караванами в  этом оазисе.  И  (да будет проклят тот

оазис!)  ей приходилось ерзать на спине с самого рассвета и до последних звезд,

чтобы дать удовлетворение всем,  кто хотел попробовать необычную в  этих местах

рабыню с  зелеными глазами.  Бывало,  что к закату,  когда караваны трогались в

путь,  число ее  клиентов доходило до пяти десятков.  Вечером у  нее все болело

так,  что  она  не  могла даже сидеть,  и  трубка с  тлеющими листьями бегучего

кустарника,  успокаивающими боль и дающими забытье,  выпадала из ее натруженных

губ. И когда Эсмерея попала в Орденскую

     школу,  она  поклялась себе:  что  бы  ни  случилось,  этот оазис навсегда

остался в прошлом...

     Но  сейчас  ей  было  не  до  воспоминаний.   Она  уставилась  на  Учителя

напряженным взглядом, начиная о чем-то догадываться и еще не веря себе до конца

и не желая верить.

     Усмешка на лице Учителя стала еще шире:

     — Ну же,  девочка, попробуй сама догадаться. Подумай, почему до сих пор ты

выполняла задания только на востоке от Скалы?

     — Я не верю... — прошептала Эсмерея.

       И  тем не менее это так,  — сказал Учитель.  Он снял бюст с треножника,

поднес его к плечу Эсмереи и повернул лицом к зеркалу. — Посмотри сама.

     Это действительно было одно лицо. Учитель вернул бюст на место.

       Она,  так же  как и  ты,  когда-то  была женщиной для услады мужчин,  в

странах Срединного моря их называют гетерами, но ее клиентами были только очень

богатые и знатные мужчины. И один из них заказал себе на память ее изображение.

Ее  дом был одним из  самых просторных и  роскошных в  городе.  Ей прислуживало

более десятка слуг.  А  затем она вознеслась на самую вершину,  став базиллисой

самой могущественной державы Срединного моря  и  заполучив себе в  мужья самого

великого из самцов этого мира...

     Эсмерея вскинула подбородок,  устремив удивленный взгляд на  Учителя.  ТАК

сказать об Измененном...  Тот кивнул головой,  словно подтверждая, что это было

сказано не случайно.

     — Наши собратья с Острова в свое время совершили ошибку,  недооценив этого

человека, и жестоко поплатились за это. И если мы не хотим повторить их судьбу,

то не стоит поддаваться иллюзиям.  ЭТОТ Измененный — велик, и... он и есть твоя

новая цель,  потому что...  — Учитель помедлил,  пристально глядя ей в глаза. —

Потому что,

     несмотря на все свое величие,  он —  не более чем самец.  А  ты моложе его

жены почти на  двадцать лет.  То  есть сейчас ты  в  самом расцвете своей и  ЕЕ

красоты.

     Несколько секунд  Эсмерея стояла неподвижно,  сама  не  понимая,  что  она

чувствует и  как  относится к  тому,  что  только что  было произнесено,  потом

медленно опустилась на  колени  и  приникла губами к  обутым в  легкие сандалии

стопам Учителя.

     2

 

     Караван добрался до Сумерка на закате.  Солнце успело сесть,  и на востоке

уже  сияли крупные звезды,  но  ровная полоса горизонта на  западе все еще была

окрашена розоватым отсветом уходящего дня.  В  этот забытый всеми богами уголок

пустыни караваны заходили не  часто,  да и  те по большей части были странными.

Настолько,  что  их  даже прозвали сумчук-кайе —  так  одно из  племен пустыни,

хоронившее своего вождя по странному обряду, запаковав его труп в самый дорогой

ковер и привязав к седлу верблюда,  называло этого самого похоронного верблюда.

Его обычно отводили далеко в пустыню,  не меньше чем на пять-шесть дней пути от

стойбища,  а  затем подрезали животному сухожилие.  Верблюд пытался вернуться в

стойбище,  но  гарзмани,  пустынные шакалы,  обычно  чуют  раненое  животное за

десятки лиг и способны пробежать за сутки полтора, а то и два дневных перехода.

Так  что обычно верблюду не  удавалось добраться до  своего стойбища,  и  племя

считало это  добрым знаком.  А  вот когда раненое животное,  отбившись от  стаи

гарзмани,  все-таки  находило дорогу домой,  все  племя молча скатывало шатры и

удалялось от  своей стоянки со всей возможной скоростью,  изо всех сил стараясь

так  отдалиться от  измученного верблюда,  чтобы  шакалы сумели преодолеть свою

природную трусость и наконец догнали бы сумчук-кайе.  Внешне эти караваны ничем

не  отличались от  других —  два-три десятка верблюдов,  охраняемые молчаливыми

дородными мужчинами,  чьи расплывшиеся фигуры намекали на  то,  что в  обмен на

некие  религиозные убеждения или  материальные выгоды  они  когда-то  предпочли

расстаться с самым явным признаком принадлежности к своему полу.  Но это никого

не удивляло.  Здесь,  в Великой пустыне,  это было обыденным явлением. Право на

размножение имели  только самые сильные и  удачливые.  Причем удачливость имела

большее значение,  чем сила. Ибо сила способна только усмирять врагов и держать

в узде родичей, а чтобы выжить в пустыне, одной силы недостаточно. Как говорили

траммы,  истинные хозяева этих  песков,  самое  сильное,  мудрое,  но  и  самое

загадочное племя из  числа Песчаных племен:  “Кричи —  не  кричи,  все равно не

перекричать песчаную бурю”. Поэтому Хозяин песков разрешил одному мужчине брать

столько жен, сколько он может прокормить. А если удача по тем или иным причинам

отворачивалась от  какого-нибудь  мужчины,  он  вполне  мог  поступиться правом

продолжения рода в  обмен на  толику удачи своего вождя.  Потому что  любой хан

Песчаных племен в  личные сотни набирал только евнухов.  Ибо тот,  кто не может

продолжить свой род,  не имеет права на власть. Так же как тот, кто не думает о

наследстве для своих детей,  никогда не станет хорошим вождем. Примеру Песчаных

племен  в   этих  местах  следовали  многие,   и  потому  евнухи  здесь  всегда

пользовались большим спросом.  И  в  тех  караванах никто не  видел бы  чего-то

необычного,  если бы не одно обстоятельство.  Ни один из этих охранников,  как,

впрочем,  и погонщиков и всех остальных,  ехавших в таких караванах, никогда не

возвращался обратно. Обратно возвращались другие...

     Но этот караван был не таким.  Это был обычный караван,  который снаряжает

иногда  отчаявшийся купец  в  поисках неожиданной удачи.  На  последние деньги.

Чудом.  Потому что  удачливые купцы чаще  всего ходят знакомыми маршрутами.  Их

караваны водят богато одетые караванщики на  холеных верблюдах.  А  тюки на  их

вьючных верблюдах туго  набиты товарами,  которые принесут в  этих местах самую

большую прибыль.  Да и сами верблюды выглядят как верблюды, а не как... Короче,

в этом караване все было настолько понятно и не вызывало никакого интереса, что

зеваки, собравшиеся на окраине города, едва только босоногие мальчишки принесли

весть о том, что на горизонте появился караван, начали расходиться еще до того,

как этот караван пересек городскую черту.  Но не всегда то,  что видится издали

как заурядное и неинтересное,  вблизи оказывается точно таким же.  Именно это и

произошло.  Решившие остаться и  подождать были вознаграждены за свое терпение.

Когда караван подошел поближе,  так,  что уже можно было разглядеть людей и  их

одежды,  по толпе зевак пробежал изумленный шепоток. Караван был невелик, тощие

верблюды выглядели убого,  зато охрана была многочисленной. Вблизи стало видно,

что  половина  тех,  кого  зеваки  поначалу  приняли  за  погонщиков  и  просто

прибившихся к  каравану пеших  путников,  вместо посохов опираются на  луки  со

спущенной тетивой,  и  на  поясах  у  них  болтаются короткие бронзовые мечи  в

потертых ножнах  с  непривычно прямым и  широким лезвием.  А  из-под  выцветших

лохмотьев выглядывают настоящие,  бронзовые латы и  шлемы,  на  которых кое-где

сохранилась даже следы позолоты.  Зеваки возбужденно загалдели.  Кто-то  тут же

помчался стремглав на  базар,  спеша поделиться с  ранее ушедшими или вообще не

появлявшимися  на   окраине   приятелями  интересной  новостью,   а   остальные

взволнованно  зашевелились,   вытягивая  шеи  и  стараясь  получше  рассмотреть

необычных гостей.  Поэтому  очень  многие  услышали,  как  караванщик,  ехавший

впереди  цепочки изможденных верблюдов,  остановил свое  животное,  выглядевшее

ненамного  лучше  остальных,  и,  повернувшись к  высокому  мускулистому воину,

который, похоже, был вождем, сказал:

     — Вот и все, уважаемый, здесь мы с вами расстаемся. Я, как и обещал, довез

вас до Сумерка, мои верблюды везли вашу воду, а вы хорошо охраняли караван.

     Мужчина, к которому обратился караванщик, нахмурился:

     — А может быть... Караванщик его оборвал:

       Нет!  Я же сказал,  до СКАЛЫ вы будете добираться сами.  Я не знаю туда

дороги и пока еще не сошел с ума до такой степени,  чтобы пытаться ее узнать. —

Он  ударил в  бока своего верблюда босыми пятками и  шустро потрусил в  сторону

рыночной площади.

     Толпа на мгновение замерла,  затем начала стремительно редеть. Если чьи-то

губы произнесли ЭТО слово,  то  самое разумное —  побыстрее оказаться как можно

дальше от  того,  кто совершил подобную глупость.  Через какие-то две минуты от

плотной толпы зевак осталась лишь пара калек да толстый увалень евнух с  явными

признаками  дебильности на  лице.  Мужчина,  собиравшийся отправиться к  Скале,

окинул их угрюмым взглядом,  посмотрел на скопище глинобитных хижин размером от

силы пять на  шесть локтей и  на  видневшийся за ними уродливый сарай побольше,

по-видимому изображавший из себя центральный храм города Сумерк, и повернулся к

товарищам.

       Кранк,  лучникам  натянуть тетиву.  Сбагр,  возьми  троих  меченосцев и

поймайте мне  какого-нибудь урода  из  этого городка.  Кого-нибудь,  кто  может

указать нам путь к Скале или хотя бы указать того,  кто знает туда дорогу. — Он

презрительно усмехнулся.  — Я не намерен церемониться с придурками, населяющими

это забытое богами место, и медлить, когда мы почти у цели.

     Через  десять  минут  меченосцы приволокли троих  испуганных мужчин крайне

субтильного  телосложения,   что  было  характерно  для  здешних  мест.  По  их

изрезанным  морщинами  лицам  было  совершенно  невозможно даже  приблизительно

определить их возраст. Тот, кого звали Сбагром, звонко брякнул кулаком по левой

стороне истертой бронзовой кирасы и хрипло доложил:

     — Исполнено, центор. Эти собаки разбегаются при нашем появлении. Мы сумели

поймать этих троих, но вот этот чуть не откусил Грамку палец.

     Центор хмуро кивнул и,  повернувшись к пленникам,  окинул их презрительным

взглядом:

     — Эй вы, дерьмо. Кто сможет проводить меня к Скале?

     Ни один из троицы ему не ответил.  Центор подождал некоторое время,  потом

вытянул из ножен тяжелый бронзовый меч и,  качнув его в руке словно в раздумье,

вдруг резко,  с оттягом, рубанул по шее крайнего справа. Солдат, стоявший рядом

с этим пленником,  еще во время замаха скользнул назад и влево,  так что, когда

голова  пленника  с  влажным  хрустом  отделилась от  тела  и  из  обрубка  шеи

выплеснулся фонтан крови,  на солдата не попало ни капли.  По такой слаженности

действий можно было понять,  что эта казнь отнюдь не первая.  Тело, отброшенное

ударом тяжелого меча,  рухнуло на  землю.  Двое пока еще  живых пленников молча

повернули головы и  проводили невозмутимым взглядом падение трупа,  после  чего

все с той же невозмутимостью вернули головы в прежнее положение и смежили веки.

Центор скривился.  Он рассчитывал произвести несколько большее впечатление.  Ну

да ладно,  еще не все потеряно. Центор растянул губы в косой усмешке. Тоже мне,

стоики...  В  этом  забытом всеми богами краю  Ооконы готовность к  безропотной

смерти почему-то  считалась доблестью для мужчины.  Но  у  него было достаточно

опыта, чтобы знать, как прихватить даже таких безропотных уродов,

       Сбагр,  назначь две  пятерки и  поводи этих уродов по  улицам.  Если из

какого двора выскочат женщины и начнут причитать — всех в том дворе вырезать...

женщин,  стариков,  детей,  особенно  мальчиков...  вернее,  мальчиков  сначала

кастрировать, а уж потом зарезать...

     Договорить он  не  успел.  Безучастно стоявшие перед ним полуживые трупы в

одно мгновение превратились в двух разъяренных гарзмани” остервенело пытающихся

дотянуться до  горла  стоящего перед  ними  человека зубами и  ногтями.  Однако

солдаты были готовы к такому развитию событий, и этим подобиям песчаных шакалов

не  удалось дотянуться до вожделенной цели,  что еще раз подтвердило —  вся эта

сцена была уже не раз отработана.

     Когда  обессиленные пленники  повисли  на  руках  удерживающих их  солдат,

центор довольно осклабился и, примерившись, пнул одного, потом другого в пах.

     — Это чтобы больше не дергались...

     Когда  пленники перестали корчиться от  дикой  боли,  он  подошел  к  ним,

ухватил обоих за подбородки,  задрав головы вверх, и спросил, переводя взгляд с

одного перекошенного лица на другое:

     — Ну... надумали чего?

     Несколько  мгновений  оба  молчали,   затем  левый,  скривившись,  натужно

прошептал:

     — Я покажу... кто знает.

     Центор удовлетворенно кивнул и коротким привычным движением ударил правого

в  межреберье.  Меч  был  несколько толще,  чем  промежутки между ребрами этого

доходяги,  поэтому удар сопровождался звонким хрустом сломавшихся ребер. Центор

выдернул меч,  ловко отведя лезвие в сторону,  чтобы не слишком сильно измарать

его в  крови,  и  вытер то,  что было на лезвии,  о  намотанную на голову трупа

чалму,  после чего спокойно убрал меч.  Двое солдат,  державших тело, выпустили

его,  и труп просто сполз в пыль,  сложившись кучкой, будто старое тряпье. Судя

по спокойной размеренности действий, ни сам центор, ни его солдаты не видели во

всем этом ничего особенного.  В конце концов,  зачем им еще один пленник?  Да и

потом     должно  же  быть  какое-то  преимущество  у  того,   кто  согласился

сотрудничать!

     Дом,   к  которому  они  подошли,  находился  на  противоположной  окраине

поселения и, несмотря на такой же тускло-песчаный цвет стен и нависающую грибом

крышу из пластов высушенной глины, немного отличался от остальных. Вернее, этот

дом  отличался от  других  СИЛЬНО,  просто...  кто-то  довольно умелый приложил

немало  усилий,   чтобы  эти  отличия  не   особенно  бросались  в   глаза.   И

действительно,  форма и материал стен и крыши, глинобитный заборчик, окружавший

внутренний дворик,    все  было  очень  похоже,  но  стоило приглядеться,  как

становилось понятно,  что  этот  дом  построили с  гораздо  большим  тщанием  и

аккуратностью,  причем сделали это  люди,  имеющие представление,  КАКИМ должно

быть нормальное человеческое жилище.

     Проводник остановился перед  невысокой калиткой,  которая  была  врезана в

глинобитную стену немного под углом,  отчего ее  явно несколько большие размеры

не так бросались в глаза,  и,  немного поколебавшись, протянул руку и схватился

за привязанную к  двери узловатую деревянную колотушку,  изготовленную из корня

песчаной колючки. Центор уже встречал такие в других поселениях Великой пустыни

и  помнил,  как  его удивило,  что невзрачный на  вид кустик имеет такую мощную

корневую систему. По переулку разнесся звонкий стук. Несколько мгновений ничего

не  происходило,  потом  за  забором послышались шаркающие шаги  и  дребезжащий

старческий голос прошамкал:

     — Прошу простить, эме, но нынче у меня занято.

     Центор фыркнул:  похоже, в этой дыре все-таки иногда встречаются приличные

люди  (обращение “эме” было  принято в  среде венетской знати и  означало,  что

говоривший  обращается  к   равному  себе).   Конечно,   большинству  купчишек,

добиравшихся до  этого заброшенного местечка,  подобное обращение показалось бы

вполне приемлемым, но он не собирался позволять какому-то владельцу занюханного

постоялого двора на  окраине Ооконы считать себя ровней центору “золотоплечих”.

По-видимому,  эти  мысли слишком ясно  отразились на  его  обветренном лице,  а

может, его люди за много лет уже научились читать любые его мысли и желания или

у  всех его спутников за эти годы мозги начали одинаково работать,  короче,  не

важно,  что послужило этому причиной,  но Сбагр,  не дожидаясь команды,  крепко

пнул дверь и заорал:

     — Ну ты, верблюжье дерьмо, открывай, иначе я с охотой поучу тебя приличным

манерам!

     Внутри   на   мгновение  установилась  тишина,   затем   калитка  поспешно

распахнулась.  Сбагр,  уже держащий ногу наготове,  тут же пнул открывшего так,

что  тот  с  испуганным хеканьем упал навзничь,  и,  скользнув внутрь,  замер в

настороженной позе.  Спустя мгновение он выпрямился и,  коротким кивком показав

центору,  что ничего подозрительного не заметил, отступил в сторону, освобождая

проход.  Центор неторопливо шагнул вперед,  не обращая внимания на приглушенный

топот за спиной и  по бокам.  Его бойцы привычно рассыпались по двору,  натянув

луки и  взяв под  контроль все окна,  углы,  да  и  просто дырки,  откуда могла

прилететь стрела или пращная пуля.

     Центор остановился посередине дворика, неторопливо огляделся и хмыкнул. Ну

еще бы...  внутренняя часть дворика тоже была необычной,  он располагался почти

на полметра ниже уровня улицы, поэтому, хотя крыша дома была не выше остальных,

в этом доме, в отличие от соседних жилищ, наверняка можно ходить не пригибаясь.

Он повернулся к хозяину, который, тихонько постанывая, поднялся на четвереньки,

да  так и  застыл,  опасаясь распрямиться и  подставить столь грубым гостям для

удара наиболее чувствительную часть тела.

     — Этот? — спросил он проводника.

     Тот молча покачал головой и указал подбородком в сторону дома. На его жест

тут же отреагировал Сбагр:

     — Ну ты, дерьмо, зови постояльца.

     Хозяин побледнел (и центор понял, что на этот раз они наткнулись на что-то

стоящее),  но  отказывать столь “вежливым” посетителям явно  было  себе дороже,

поэтому он выпрямился и,  испуганно косясь на Сбагра, двинулся к входной двери.

При  этом  его  спина выражала страстное желание чуда,  которое заключалось для

него в  том,  что сейчас с  неба свалятся дэвы и унесут его куда-то подальше от

этого места.  Да,  этот  тип  явно  был  согласен даже  на  этих  ужасных духов

преисподней, лишь бы не тревожить своего постояльца...

     Но  ему и  так не пришлось это делать.  Когда оставалось всего два шага до

двери, та внезапно распахнулась и на пороге появилась... молодая женщина.

     Центор и его бойцы замерли. ТАКОГО они не ожидали. Женщина была, наверное,

красива.  И  точно богата.  Ее изящная фигура была затянута в дорогие ткани,  а

из-под  подола  великолепно  скроенного  платья  выглядывали  изящные  парчовые

туфельки, расшитые жемчугом и мелкими рубинами. Ее лицо по местному обычаю было

закутано в тонкий платок,  так что виднелись только глаза глубокого изумрудного

цвета. Увидев эти глаза, центор вздрогнул, словно от удара, и напрягся. Женщина

замерла  на  пороге,  окинула взглядом напряженные фигуры  воинов  и  двинулась

вперед уверенным шагом,  грациозно покачивая бедрами.  Когда  она  сделала пять

шагов,  центор начал обеспокоено вспоминать, насколько туго он утром затянул на

чреслах набедренную повязку.

     Остановившись прямо  перед  ним,  женщина  вскинула  голову  и  произнесла

нежным, но твердым голосом:

     — Чем обязана столь шумному посещению?

     Центор,  не  отвечая,  несколько мгновений напряженно вглядывался в  линию

подбородка,  обрисованную тонкой материей платка, потом протянул руку и сдернул

платок с  лица женщины.  Зеленые глаза сердито сверкнули,  женщина открыла рот,

видимо    собираясь    выразить    свое     неудовольствие    такой    вопиющей

бесцеремонностью... но в следующее мгновение центор оказался у нее за спиной и,

грубо обхватив тонкую и  стройную женскую шею своей грубой лапой,  поднес к ней

кинжал:

     — Засада! К бою! К бою! К бою!

     Бойцы молниеносно рассыпались по дворику,  заныривая в  любое мало-мальски

пригодное укрытие.  А центор отчаянно вертел головой,  пытаясь угадать,  откуда

должен  прилететь  смертоносный арбалетный болт,  для  которого  его  бронзовая

кираса  была  все  равно  что  тростниковая  бумага,  и  моля  богов  дать  ему

возможность почувствовать момент,

     когда исчезнет последняя надежда вырваться из этой западни и  придет время

воткнуть в горло этой твари свой кинжал. О, как он хотел это сделать! И если бы

не  впитанная  за  десятки  лет  службы  в  гвардии  ответственность за  судьбу

подчиненных, он бы уже вонзил острие в трепещущее женское горло...

     Шли  мгновения,  ничего не  происходило.  Никто  ни  на  кого  нападать не

собирался,  и  бойцы совершенно напрасно вертели головами и щурились,  стараясь

разглядеть притаившегося врага в совсем уж невероятных местах типа крысиных нор

или  под  высохшими  до  звона  лепешками ишачьего  навоза.  В  этот  момент  в

напряженной тишине раздался раздраженный голос заложницы:

     — Ну,  сколько еще вам нужно времени,  центор,  чтобы понять, что я, хотя,

по-видимому, и очень похожа на одну вашу знакомую, ВСЕ-ТАКИ НЕ ОНА!

     Центор, не отрывая кинжал от горла пленницы, грубым движением развернул ее

лицом к  себе.  Несколько мгновений они  сверлили друг  друга взглядами,  потом

центор, все так же не отнимая кинжала, хрипло спросил:

     — Кто ты?

     Женщина,  которой острие кинжала,  натянувшее кожу на горле,  казалось, не

причиняет никаких неудобств, скривила губы в злой усмешке:

       Мы  не  называем своих  истинных имен  непосвященным.  Так  что  можешь

называть меня как  тебе вздумается.    Она  замолчала,  всем своим видом давая

понять,  что больше в ТАКОМ положении не произнесет ни слова.  Центор,  немного

помедлив, отвел руку с кинжалом, внимательно следя за каждым ее движением.

     — Кранк, возьми десяток и осмотри соседние дворы, — сказал он и, мгновение

помолчав,  обратился к женщине:  — Прошу простить, госпожа, но вы ДЕЙСТВИТЕЛЬНО

очень напоминаете одну... короче, я очень хорошо запомнил эту тварь.

     Взгляд  женщины слегка смягчился (похоже,  она  вполне разделяла отношение

центора к их общей знакомой), она понимающе кивнула.

     — Что ж,  центор, если я правильно поняла конечную цель вашего путешествия

в  глубь Великой пустыни,  похоже,  вы  наконец-то  пришли куда  нужно.    Она

перевела взгляд на пленного проводника: — Кто это?

     Центор, уже успевший позабыть о том, кто их сюда привел, оглянулся:

     — А, этот... он привел нас к вашему дому. Женщина вскинула брови:

     — А что вы у него спросили?

       Мы,    центор ухмыльнулся,    “попросили” проводить нас  к  Скале или

указать человека, который может это сделать.

     Женщина стремительно повернулась к  пленнику,  от чего тот отшатнулся и на

его  лице сквозь загар и  слой грязи проступила смертельная бледность.  Центору

показалось, что это движение женщины чем-то сильно напоминает бросок кобры.

     — Вот как...  — Она на несколько мгновений замолчала,  меряя стоящее перед

ней  жалкое  подобие  человека  острым  взглядом  сузившихся  глаз,   и.  снова

повернулась к  центору:    Этим  людям  запрещено произносить ЭТО  СЛОВО  даже

мысленно. А он не только УСЛЫШАЛ его, но и привел вас сюда...

     Ее  следующее движение еще  больше  утвердило центора  в  мысли,  что  эта

женщина похожа на  кобру:  перед его глазами молнией мелькнула тонкая рука —  и

тот,  кто привел их сюда,  начал с судорожным всхлипом заваливаться назад,  а у

него  под  подбородком появился  новый,  глупо  ухмыляющийся окровавленный рот,

никак не предусмотренный богами, когда они задумывали человека.

     И  эта  безжалостная расправа окончательно убедила центора,  что перед ним

ДРУГАЯ.

     А женщина,  не дожидаясь, пока тело рухнет на землю, убрала в рукав тонкий

стилет и, повернувшись к центору, спокойно произнесла:

     — Ну что ж, пойдем внутрь, “золотоплечий”, нам надо о многом поговорить.

     3

 

     Ящерица выползла на  гребень бархана и  замерла на нем изящной статуэткой.

Дневное светило клонилось к  закату,  и  песок успел немного остыть.  В пустыне

просыпалась жизнь.  Вернее,  проснулась она  еще раньше,  когда раскаленный шар

удалился от  зенита настолько,  что обратные скаты барханов,  куда палящие лучи

падали  уже  под  очень  острым  углом,  перестали дышать  нестерпимым жаром  и

немногочисленные (только по сравнению,  скажем,  с джунглями) обитатели пустыни

смогли передвигаться там без угрозы обжечься. Сейчас, пожалуй, жизнь уже была в

полном разгаре,  хотя  самый  пик  был  еще  впереди.  В  Великой пустыне жизнь

расцветает под звездами.  Именно тогда пустынные ящерицы затевают свои любовные

игры, гарзмани берут след, а змеи, выбравшись из уютных песчаных нор, скользят,

тихо шурша,  по теплому песку.  И  только человек,  самый странный и,  пожалуй,

опасный обитатель пустыни,  с  наступлением темноты прекращает свое  неуклонное

движение по  горячим пескам  и  замирает у  маленького языка  дневного светила,

неведомо  каким  образом  сошедшего с  небес  и  отвоевавшего у  благословенной

темноты великих песков кусочек дня. Это выглядит странным, необычным, пугающим,

поэтому с этими существами почти ни один из коренных обитателей пустыни

     предпочитает не  связываться.  Кроме  глупых  гарзмани,  у  которых вместо

мозгов пустые желудки.  За что они регулярно и нарываются на неприятности.  Что

же  до  более мудрых и  древних обитателей песков,  то  они просто стараются не

замечать эти загадочные существа, предпочитающие столь непривычный образ жизни.

А  если  судьба,  по  каким-то  своим  одной  ей  известным  мотивам,  внезапно

сталкивает их с людьми...  что ж, можно просто с достоинством отойти в сторону,

сделав вид,  что  причиной сего  действа является всего лишь  твое  собственное

желание, и ничего больше.

     Вот и на этот раз, стоило только нескольким десяткам характерных силуэтов,

в  отличие от  всех остальных приличных существ вытянутых в  высоту,  попасть в

поле зрения ящерицы, как она, пару минут помедлив, с достоинством развернулась,

величественно сползла с  гребня и  исчезла.  Так  что  когда  небольшой караван

добрался до подножия бархана, о присутствии ящерицы на его вершине уже ничто не

напоминало.

       Стой!  — Центор махнул рукой и,  тяжело ступая,  двинулся к гребню,  на

каждом шагу глубоко проваливаясь в  песок и  мысленно чертыхаясь.  Он бродил по

этим пескам уже  почти пять лет,  но  так  и  не  понял до  сих  пор,  как этим

проклятым туземцам удается лазить по песку почти не проваливаясь.  А может, все

дело было в  том,  что эти уроды в большинстве своем едва доходили ему до плеча

и,  вздумай кто  их  взвесить,  для того чтобы выровнять весы,  на  другую чашу

пришлось бы поставить по меньшей мере троих.  Впрочем,  сейчас центора занимали

совсем другие мысли.

     Взобравшись на  гребень,  он  вскинул руку к  бровям и  осмотрел горизонт,

потом повернулся спиной к ветру и, стянув наконец проклятый платок, закрывавший

иссушенный рот, прокричал:

       На  ночь остановимся здесь.  Место не  очень,  но  лучшего не видно,  а

стемнеет уже скоро.

     Через  десять  минут  у  подножия бархана вовсю  кипела работа.  Несколько

человек вбивали в  землю невысокие колышки и натягивала на них защитные пологи,

остальные сгружали с  верблюдов поклажу,  разводили костры  и  рубили жесткий и

ломкий пустынный кустарник.  Больше впрок,  поскольку несколько верблюдов везли

на себе груз дров.  Кроме того,  караван был многочислен и  хорошо вооружен,  а

потому можно было не  поддерживать огонь всю ночь.  Как это ни удивительно,  но

гарзмани, безмозглые твари, каким-то образом понимали, что за караван двигается

по великим пескам и  как он охраняется.  Еще ни разу они не напали на караваны,

сопровождаемые  крепкой   стражей.   Зато   стоило   купцу,   понадеявшись   на

многочисленность слуг и  погонщиков,  сэкономить на охране,  как путешествие по

пустыне тут же превращалось в настоящий кошмар.

     Когда  ночь  уставилась на  пустыню своим  многоглазым ликом,  к  центору,

удобно  разлегшемуся у  одного из  ярко  горевших костров,  подошел молодой раб

Госпожи (теперь ее называли только так):

     — Прошу простить, уважаемый, но Госпожа просит вас прийти в ее шатер.

     Центор поморщился. В этом путешествии его многое раздражало. Во-первых, он

так и  не  дошел до той цели,  к  которой с  таким упорством двигался последние

десять лет.

     В  тот  день,  едва  лишь  они  переступили порог  дома,  он  решил  сразу

расставить все  точки  над  “и”.  Но  не  успел он  раскрыть рта,  как  женщина

повернулась к нему и резким движением рванула вырез своего платья. Тонкая ткань

треснула,  и  упругие шары грудей вывалились наружу.  Да,  сначала он уставился

именно на  груди,  уж больно они были хороши —  тяжелые,  упругие,  с  крупными

дразнящими соска-

     ми,  но затем его взгляд скользнул по толстой нити, которая струилась вниз

по  соблазнительной  ложбинке,  и  уперся  в  предмет,  болтавшийся  чуть  выше

чувственного пупка.  Центор окаменел.  Это был томг, знак особой власти. Центор

начинал свою службу в храмовой страже и не раз сталкивался с такими вещами, но,

Магровы яичники,  как давно он  не  видел ничего подобного!  Томги давали своим

обладателям  небывалую  власть  над  людьми.  Низшие  томги  вручались  гонцам,

спешащим с особыми поручениями, строителям, сооружающим особо важные укрепления

или мосты,  а также,  в особых случаях,  ремонтирам и провиантщикам... Это были

очень  искусно  сделанные серебряные пластины  с  изображением известных мелких

животных — ящерицы-бегуна,  бобра,  куницы.  Они давали своим обладателям право

использовать для  выполнения поручения любую  доступную помощь.  Но  только для

выполнения именно этого,  совершенно конкретного поручения... Томги рангом выше

выдавались  судьям  и   наместникам,   усмиряющим  взбунтовавшийся  город   или

провинцию,  в  знак того,  что они имеют право казнить и  миловать,  отбирать и

одаривать по своему усмотрению. На них уже были изображены существа благородные

— орел,  лев,  касатка... Но самой высшей властью обладали томги с изображением

животных  магических.  Они  давали  его  обладателю  практически неограниченную

власть.  На  том  томге,  что  сейчас покачивался на  шнурке,  были  изображены

кломы...

     Конечно,  Госпожа все очень четко объяснила и разложила по полочкам, но он

за свою жизнь успел столько натерпеться от женщин, что научился им не доверять.

И потому он чувствовал бы себя существенно лучше,  если бы добрался все-таки до

Скалы и  поговорил с  каким-нибудь Хранителем.  Потому что в  Скале обязательно

должны быть Хранители.

     Не могли же они все погибнуть вместе с  Островом.  Тогда они...  дерьмовые

Хранители,  а  эта мысль была настолько кощунственной,  что он не допускал даже

намека на  нее.  Но  женщина показала томг  и  велела быть готовым с  рассветом

тронуться в обратный путь.

     Во-вторых,   Госпожа   оказалась   большой   любительницей  путешествий  с

комфортом.   Поэтому  половина  верблюдов  в   их   караване  была   занята  ее

многочисленным скарбом.  А  на  каждой остановке ему приходилось отряжать людей

для  того,  чтобы ставить для  нее шатер.  В-третьих,  все это не  нравилось не

только ему...

     Когда  центор  добрался до  просторного шатра,  установленного с  обратной

стороны  бархана,  две  молчаливые старухи-туземки в  длинных одеждах,  которые

вместе с  тем молодым и явно изнеженным рабом (странноватая причуда,  ну да кто

их,  господ, поймет) и составляли свиту Госпожи, уже развели костер и хлопотали

над каким-то ароматным варевом.  Центор обошел костер, на миг остановился перед

пологом, поправил перевязь со своим старым, добрым мечом, стиснул его рукоятку,

словно прося у старого друга помощи и поддержки, потом решительно откинул полог

и  шагнул вперед.  Внутри горели две масляные лампы,  установленные на  высоких

витых подставках.  И  то,  что центор разглядел в  свете этих неярких огоньков,

заставило его густо побагроветь и попятиться.  Госпожа была почти нагая. На ней

были лишь легкие прозрачные штанишки,  едва доходящие до  щиколоток,  и  тонкое

шелковое  полотенце,   завязанное  на  поясе.   Госпожа  стояла  перед  большим

серебряным зеркалом и натирала плечи и грудь какими-то ароматными благовониями.

     — Доброй ночи, центор, садитесь. К сожалению, я не успела закончить туалет

до вашего прихода,  но мне осталось недолго.  — Госпожа помолчала, не прекращая

умащения, и добавила извиняющимся тоном: — Мы, женщины, вынуждены уделять много

времени тому, чтобы сохранить нашу красоту. Ибо если сила мужчин в мощи их мышц

и доблести их сердец,  то сила женщин в красоте.  А в этом мире признают только

тех,  кто  обладает силой.    Скосив глаза,  она бросила через зеркало лукавый

взгляд на побагровевшего центора. — Не так ли?

     Центор с натугой кивнул,  стараясь отвернуть голову так,  чтобы его взгляд

не падал на зеркало,  в  котором ярко,  будто еще две масляные лампы,  сверкала

пара роскошных грудей с  крупными ярко-алыми сосками,  и все время ловя себя на

том,  что взгляд сам по себе все равно возвращается к  предательской серебряной

пластине.  А эта стерва,  как будто дразня, принялась втирать благовония в свои

груди,  заставляя соски соблазнительно подрагивать и  колыхаться.  Вот  Магровы

яичники,  ну как можно так издеваться над человеком,  он же все-таки не раб,  а

офицер. А эта... и не скрывает, что издевается.

       Прошу простить,  что отвлекаю,  офицер...    Легкая ехидца в  голосе и

короткая,  но  многозначительная пауза показали,  что  Госпожа прекрасно знает,

КУДА направлен взгляд центора.    Но  не  могли бы  вы рассказать мне,  каково

настроение у  людей вашего отряда?  Все-таки вы  так долго шли к  Скале и  были

вынуждены повернуть, когда до цели оставалось лишь несколько дневных переходов.

     — Ну, э-э-э...

     Центор с  трудом оторвал взгляд от зеркала и  уставился на маячившую перед

ним спину,  но это ничуть не облегчило положение. Просто удивительно, как много

женщина   может   выразить  спиной.   Поэтому  попытка  центора  хоть   немного

сосредоточиться и  привести в  порядок  пришедшие в  полное  расстройство мысли

потерпела полную неудачу.  А  Госпожа уже закончила с  грудью и,  опустив руки,

слегка сдвинула полотенце ниже на бедра,

     обнажив глубокий,  рельефный пупок, отчего у центора пересохло в глотке, и

снова спросила, теперь уже несколько иным, томным голосом:

     — Ну так как, офицер, как настроение ваших людей? Я жду ответа.

     — Э-э-э, все нормально, Госпожа.

     Это было не  совсем правдой (а  вернее,  совсем не  было правдой,  солдаты

ворчали и даже верный молчун Кранк заметно помрачнел), но ответить по-другому в

этот момент он не мог.  Однако этот ответ, по-видимому, ее не удовлетворил. Она

повернулась к  центору всем телом и шагнула к нему,  отчего ее обнаженная грудь

почти  коснулась его  накидки.  После сего  действия центор начал сомневаться в

прочности ткани собственной набедренной повязки,  уж больно могучие усилия были

направлены на то, чтобы ее порвать.

     — Это правда, офицер?

     Центор,  сделав героическое усилие, сумел-таки оторвать взгляд от ее груди

и  перевести его  на  лицо  (ему  казалось,  что  даже скрипнули глазные мышцы,

отдавшись резкой болью  в  висках),  но  ее  лицо  оказалось ничуть не  меньшим

испытанием. Похоже, эта кошка специально подвела брови и нанесла краску на веки

и  губы или сделала еще что-то такое,  что делают женщины,  когда хотят,  чтобы

мужчина потерял голову. Во всяком случае, еще ни одна женщина не действовала на

него ТАК.

     — Э-э-э,  не совсем.  Но вам...  не стоит беспокоиться. Мои солдаты... это

самое, они верны мне и... я готов выполнить любое ваше пожелание.

     И  тут  она  подошла еще  ближе,  КОСНУЛАСЬ его  своей обнаженной грудью и

обдала  горячим  дыханием.   Центор  окаменел.  Несколько  мгновений  ее  глаза

загадочно мерцали в  двух пальцах от его глаз,  а  ее дыхание ласкало его губы,

потом она отодвинулась и,  повернувшись,  грациозным движением протянула руку к

ложу.  Взяв легкую накидку из тончайшей шерсти, она накинула ее на свои плечи и

благодарно (центору очень хотелось, чтобы это было именно так) кивнула.

     — Что ж, офицер, я рада, что сделала правильный выбор. Вы сразу показались

мне человеком,  достойным моего доверия.  Спасибо за  верность.  Я  умею за нее

вознаграждать. — Она опустилась на ложе. — Вы можете идти.

     Центор, о чье лицо сейчас можно было зажечь свечу, пулей выскочил из шатра

и, торопливо пробежав мимо костра, рванул в пустыню, где остановился лишь через

полторы сотни  шагов.  Дрожащими руками он  вытер лицо,  покрытое испариной,  и

рухнул на песок,  ах...  вот ведь...  вот Щерова мошонка,  он, который провел в

казарме большую часть своей жизни, не находил слов для того, чтобы обозвать эту

тварь.  Какой позор!  Центор страдальчески сморщился и просунул руку себе между

ног.  Кончить  в  набедренную повязку,  будто  пятнадцатилетний пацан...  и  от

единственного прикосновения.  Центор стиснул кулаки и  тихо взвыл от  бессилия.

Ведь,  несмотря на всю свою злость,  он осознавал, что эта сучка поймала его на

крючок.  Теперь он не сможет спокойно ни спать, ни есть, ни даже дышать, потому

что  перед его  глазами все  время будет стоять эта  роскошная грудь,  стройная

нервная спина и  изящная щиколотка.  И  даже  если бы  он  сейчас бросил все  и

умчался в пустыню, то дня через два все равно приполз бы обратно, будто побитый

пес.  О  великая Магр,  он  всегда  боялся  женщин  и  не  доверял им.  Даже  к

проституткам он ходил раз в  пять реже,  чем другие гвардейские офицеры.  И вот

такой поворот...

     Он  вырос в  школе при  храме Щера.  Туда  попадали дети матерей,  которые

пришли в  главный храм  Магр,  чтобы  перед  ликом  богини совершить ритуальное

самоубийство.  Когда он  подрос достаточно,  чтобы задавать вопросы,  его стало

интересовать, почему у других есть матери и отцы, а у него нет. Как-то он задал

этот  вопрос Наставнику,  улучив момент,  когда тот  был  в  изрядном подпитии.

Поэтому ответ Наставника оказался не  совсем таким,  какой прозвучал бы  из его

уст в ином случае.  Наставник пьяненько рассмеялся и,  покачнувшись,  заговорил

непослушным языком:

       А-а-а,  эта дура удавилась...  они все удавились...  все...  а я теперь

вожусь с  ихними щенками...  во  жизнь-то  досталась...  они выбросили детей на

помойку и  ушли...    он ткнул рукой куда-то вверх,    к  Магр.  А мне теперь

мучайся...  — И он заплакал пьяными слезами от жалости к себе. А цен-тор на всю

жизнь запомнил охватившую его  детскую обиду на  мать за  то,  что  она  ушла к

богине и бросила его одного на этой земле.  И эта обида послужила первопричиной

его  настороженного отношения к  женщинам.  Потому что именно тогда он  осознал

простую истину:  “Женщины — предательницы”.  Поэтому,  когда он подсмотрел, как

девочка из  соседнего класса,  за которой он пытался неуклюже,  по-мальчишески,

ухаживать и  которая казалась ему  в  тот  момент воплощением его  самых жарких

мечтаний,  вполне сноровисто обслуживает в  сарае  за  дарохранительницей сразу

двух младших жрецов, в стену его недоверия добавился еще один кирпичик. Так что

когда старая гадалка в  храме Магр нагадала ему,  что свою смерть он  примет от

руки женщины,  это  предсказание легло на  подготовленную почву.  И  сколько ни

говорили ему  сослуживцы,  что  эта  старая  стерва  делает такие  предсказания

каждому второму посетителю,  он продолжал упорно сторониться женщин, решив, что

если уж так ему написано на роду,  то надо по крайней мере постараться отдалить

этот момент.  Но где-то в глубине души центор был готов к тому, что эта роковая

встреча  однажды произойдет.  Именно  поэтому он  так  и  не  воткнул кинжал  в

податливое горло...

     Минут  через  двадцать  центор  поднялся  на  ноги,   вздохнул  и,  устало

передвигая ноги, пошел туда, где горели костры его солдат.

     А в шатре между тем шел совсем другой разговор.

       ...я  слышал твое  дыхание.  Ты  пыталась его  обольстить!  И  не  смей

отпираться,  Эсмерея...  — Молодой раб с пунцовыми от возмущения щеками сердито

притопнул ногой.

     Эсмерея  растянула  губы  в   легкой  улыбке,   в   которой  только  очень

внимательный взгляд мог бы разглядеть намек на пренебрежение,  и  нежно провела

рукой по густым волосам стоящего перед ней юноши.

     — Успокойся,  милый,  если ты будешь так кричать, наша с тобой сокровенная

тайна скоро станет известна всем. И тогда нам обоим грозит смерть.

     Юноша снова сердито топнул ногой, однако сбавил тон:

       Но  я  не  могу  видеть,  как  ты  вертишь обнаженной грудью перед этим

солдафоном.

     Эсмерея поднялась с ложа, томно потянулась всем телом, гибким движением на

мгновение прильнула к  стоящему перед ней молодому человеку и  легонько укусила

его за ухо.

       Оставь,  милый,  ты же знаешь,  прежде чем я  смогу открыть наш с тобой

секрет  Хранителю,  я  должна завоевать достаточно прочное положение в  Ордене.

Потому  что   только  Орден   может   защитить  нас   от   преследования  твоих

могущественных родственников,  а затем и вернуть тебя на трон.  А для этого мне

нужен этот грубый солдафон.  Да  и  многие другие,  которых нам  еще  предстоит

встретить.  Только вы,  мужчины,  можете увлечь людей своей смелостью,  верой и

мужеством, а у нас, женщин, в распоряжении один-единственный инструмент, и меня

     с детства учили владеть им в совершенстве.  И я не имею права не оправдать

доверия моих учителей. — С этими словами Эсмерея отстранилась и, присев на край

ложа,  зябко  обхватила себя  за  плечи  руками.    Неужели ошибка,  которую я

совершила,  полюбив вас,  принц,  послужит причиной моей гибели,  а все слова о

любви и терпении, которые вы мне говорили, всего лишь низкая ложь?

     Юноша несколько мгновений молча стоял,  переминаясь с ноги на ногу,  потом

протянул руку и, коснувшись ее плеча, покаянным тоном произнес:

       Прости меня...  я  знаю,  чем ты  рисковала,  когда решила вопреки воле

твоих...  учителей вывезти меня из  столицы.  Но  ты не представляешь,  как мне

больно видеть, как ты обнажаешься перед другими...

     Изящная женская головка отклонилась назад, и он почувствовал на своей руке

прикосновение ее шелковистой щечки.

     — Милый,  с тех пор как я узнала и полюбила тебя,  это тоже стало для меня

ненавистно, но вспомни, меня всю жизнь учили и дрессировали как шлюху...

     — Не говори так!

       Перестань,  ведь это же именно так,  и  я ДОЛЖНА оправдать доверие моих

учителей.  Иначе меня просто уничтожат.  Пока я  для них всего лишь инструмент,

причем инструмент,  УЖЕ  вышедший из  повиновения.  Представь,  как  они  будут

реагировать,  если я  еще  вдруг перестану пользоваться тем,  чему они меня так

долго учили. Поэтому я терплю. Потерпи и ты, милый. Когда-нибудь мы отомстим им

за все.

     На  глазах юного раба блеснули слезы,  и  он обеими руками ухватил себя за

ошейник.

     — О, как мне ненавистен этот ошейник и как я мечтаю о том дне, когда смогу

наконец сорвать его и вновь взять тебя под свою защиту.  Клянусь, я сделаю так,

что ты позабудешь обо всем этом... и никогда больше не вспомнишь!

     В  этот момент полог откинулся и  в  палатку,  сгорбившись,  вошла одна из

старух-прислужниц.  Эсмерея торопливо подалась назад, быстро провела ладонью по

глазам, утирая навернувшиеся слезы, и сказала дрогнувшим голосом:

     — Ты можешь идти, раб.

     Юноша бросил на нее отчаянный взгляд,  представляя,  очевидно,  какие бури

бушуют в  душе любимой и  сколько всего ей приходится переносить из-за него,  и

поспешно, чтобы не дать волю слезам, выскочил из палатки. Старуха проводила его

сумрачным взглядом,  повернулась к госпоже, неподвижно сидящей на ложе спиной к

выходу, и произнесла на языке траммов, одного из народов Великой пустыни:

     — Зачем он тебе, госпожа ? Он глуп, нетерпелив и доставляет много проблем.

     Эсмерея повернулась к  старухе,  глядя на  нее  совершенно сухими глазами,

растянула губы в лениво-пренебрежительной улыбке и ответила, на том же языке:

     — Оставь,  он помогает мне постоянно находиться в тонусе.  В конце концов,

мне  приходится  быть  довольно  изобретательной,  чтобы  соблазнять  самцов  и

заниматься  с  ними  любовью  на  глазах  того,  кто  уверен,  что  мое  сердце

принадлежит ему одному.  Это бодрит и возбуждает. К тому же он забавен и сам по

себе, а эти путешествия через Великую пустыню так скучны.

     Старуха молча пожала плечами и,  поставив на земляной пол принесенную чашу

с  розовым маслом,  опустилась на колени и  принялась осторожно втирать масло в

изящные ступни госпожи.  А  Эсмерея откинулась на ложе и  расслабилась.  Что ж,

прошел еще один день,  который вновь подтвердил,  что она может завладеть ЛЮБЫМ

самцом. И от этого ее уверенность в том, что Измененный тоже не сможет

 

     устоять перед ней,  еще  больше окрепла.  А  это открывало перед ней такие

перспективы,  что захватывало дух. В конце концов, во всей Ооконе остался всего

один Хранитель,  и он уже стар.  И что с того, что раньше сан Хранителя никогда

не занимала женщина.  Ведь раньше не было женщин,  подобных ей. Но главное, она

еще раз подтвердила самой себе — тот оазис навсегда остался в прошлом.

     4

 

     Последний звук боя  часового колокола уже  затих под  сводами зала,  когда

Хранитель отстранился наконец от Ока и утер рукой выступивший пот. Его лицо все

еще  горело,  а  глаза кололо словно мелкими иголочками,  но  Око горело ярким,

ровным светом.  И это означало,  что ритуал полностью удался. Хранитель немного

полюбовался на возвышающееся над ним на высоком постаменте средоточие небывалой

мощи  и  с  усилием повел плечами.  Ритуальное облачение немилосердно давило на

плечи и терло шею.  И как только ушло возбуждение, вызванное ощущением величия,

охватывающего всякого,  кто  приводит в  действие даже малую частичку силы Ока,

Хранитель почувствовал,  что  у  него подкашиваются ноги.  Поэтому он  неуклюже

привалился к  каменному столику,  установленному в трех шагах от Ока,  и,  взяв

тонкое  серебряное било,  ударил им  по  пластинке алмазной слюды,  вделанной в

самую середину столика.  Звук от  удара промчался по искусно сделанному каналу,

проходящему через сердцевину массивной ножки-колонны столика,  нырнул в  канал,

проложенный под  полом и  наконец через стенной канал ворвался в  помещение,  в

котором,  ожидая сигнала,  возбужденно грыз  ногти Младший Посвященный (зрелище

было  еще  то,  поскольку живого веса  в  этой  могучей фигуре было под  десять

пудов).  Звук ударил по его барабанным перепонкам, он вздрогнул всем телом, как

будто его внезапно огрели плетью,  вскочил на ноги и  пулей вылетел из комнаты.

Через десять секунд он  уже  был перед медленно раскрывающимися дверями чертога

Ока.

     Когда он,  громко топая ногами и поспешно разворачивая полотенце, ввалился

в  чертог,   Хранитель  стоял  выпрямившись,   в  величественной  позе.  Негоже

показывать  перед  младшими  свою  слабость,  пусть  даже  вполне  объяснимую и

заслуженную.  Когда Посвященный, сдержав свой бегемотоподобный бег, приблизился

к  Хранителю,  тот  отвлекся  от  созерцания Ока  и  произнес немного  усталым,

спокойным голосом:

       Вот  и  все,   Экумена,   сегодня  я  закончил  последний  из  ритуалов

Возрождения.

     Младший Посвященный запнулся (если бы  он  упал,  то,  наверное,  снес  бы

столик вместе с Хранителем да и, возможно, постамент Ока), но тут же выправился

и, протянув Хранителю полотенце, с благоговейным страхом посмотрел на Око:

     — Значит,  Творец скоро возродится,  Учитель? Хранитель усмехнулся и начал

расстегивать застежки своего облачения.

     — О нет,  не скоро. Пройдет еще несколько лет, прежде чем Творец возвестит

о своем возрождении, а затем еще несколько раз по стольку, прежде чем он войдет

в полную силу. Но остановить это уже никто не в силах.

     — Даже Измененный?  Даже так же, как он... ну если он повторит то, что уже

один раз сделал с Творцом?

     Хранитель покачал головой:

     — Даже Измененный.  Во-первых, он вряд ли сможет повторить нечто подобное.

В тот раз мы были совершенно не готовы к тому, что он может со-

     творить ТАКОЕ,  а  сейчас мы  просто не дадим ему этого сделать.  Те люди,

которых он будет убивать,  принося в жертву своей чудовищной силе, взбунтуются.

Мы  позаботимся об этом.  Ныне мы вполне способны не допустить повторения этого

ужасного события.  Но даже если бы он и смог,  это все равно не принесло бы ему

ничего.  Творец  слишком глубоко,  чтобы  ему  можно  было  как-то  повредить с

поверхности  земли.   Есть  лишь  один-единственный  способ  ему  повредить. 

Хранитель усмехнулся,  как будто мысль об  этом способе казалась ему совершенно

бредовой. — Это уничтожить Око.

     Младший Посвященный инстинктивно перевел взгляд на  указанный предмет,  но

тут же,  поймав себя на  этом,  поспешно отвернулся.  Нет,  это просто бред,  и

думать нечего.

     Между  тем  Хранитель  покончил  со  своими  многочисленными застежками  и

сбросил  облачение  на  руки  Экумену.  Тот  даже  присел,  когда  длиннополое,

многослойное облачение,  сплетенное из вызолоченных свинцовых нитей,  упало ему

на  руки (скорее от неожиданности,  чем от недостатка сил),  однако удержался и

уже открыл было рот,  чтобы спросить что-то еще, но увидел, что Хранитель снова

уставился на Око.  Посвященный понял, что Учителю не до него, и торопливо пошел

к двери,  с опаской посматривая на плиту под ногами (вбегая в Чертог, он совсем

забыл о плите,  а сейчас снова про нее вспомнил).  Хранитель,  полуобернувшись,

посмотрел ему вслед и опять устремил взгляд на Око.  Да,  сегодня ритуал прошел

очень удачно.  Око до сих пор сияло тускло-багровым светом. И это означало, что

процесс возрождения мощи  Творца вступил в  завершающую фазу.  Что  и  как  там

происходит,   Хранитель  представлял  слабо.   До  сих  пор  ни  ему,   ни  его

многочисленным предтечам не приходилось прибегать к мощи Ока для того, для чего

оно, видимо, и было

     изначально  предназначено.   Во  всяком  случае,  на  священной  плите  из

талуминита,  материала,  о котором никто не знал ничего,  даже откуда появилось

само это  название,    был описан только ритуал Возрождения.  А  описание всех

остальных  известных  составляющих  могущества  Ока   дошло   до   Хранителя  в

пергаментных свитках или записях на потемневших листах шелковой бумаги.  И  это

укрепляло  его  в  убеждении,  что  изначально Око  предназначалось только  для

возрождения сил  Творца,  а  все  остальные возможности Ока  были  открыты  его

предшественниками на посту Хранителя.

     Хранитель покачал  головой и  направился к  тяжелому пологу,  закрывавшему

одну из арок, ведущих куда-то в глубь Скалы...

     Через  полчаса,  когда  медленно  колыхавшаяся лифтовая платформа достигла

наконец самого нижнего уровня Скалы, Хранитель, все это время стоявший у перил,

окинул  взглядом  низкие  своды  небольшого  чертога,  вырубленного в  коренной

породе,  составляющей подложку Скалы,  и  зябко передернул плечами.  Здесь было

мрачно и затхло.  Приводимые в движение рабами огромные мехи, которые разгоняли

воздух по  всем нижним ярусам Скалы,  на  такой глубине уже  не  справлялись со

своими обязанностями,  поэтому дышать здесь было довольно тяжело.  Но  на  этом

уровне было не  так уж много тех,  кому нужно было дышать,  во всяком случае из

числа двуногих. А те, кто был, уже как-то привыкли.

     Откуда-то  спереди послышались шаркающие шаги,  затем из-за угла коридора,

узкой расщелиной терявшегося в дальнем углу чертога,  показалось слабое сияние,

и почти сразу же за ним маленький огонек, осветивший тощую, сгорбленную фигуру,

одетую в какое-то грязное серое тряпье. Фигура остановилась и, приподняв повыше

дрожащий огонек  фитиля  закопченной масляной лампы,  вгляделась в  прибывшего,

затем громко икнула и, бросившись вперед, неуклюже рухнула на колени.

     — Господин...

     Хранитель величественно кивнул, позволил Смотрителю уровня поцеловать полу

своего балахона и негромко приказал:

     — Проводи меня к Крысиной норе.

     Смотритель поспешно поднялся и,  резво развернувшись на  пятке,  торопливо

пошел вперед...

     Через  двадцать минут блужданий по  хитросплетению коридоров,  частью явно

прорубленных в  породе  человеческими руками,  а  частью проточенных водой  или

образовавшихся  в   результате  каких-то   непонятных  природных   катаклизмов.

Хранитель  оказался  перед  массивной  дверью,   изготовленной,   судя  по   ее

характерному иссиня-черному цвету, ясно видимому даже в свете дрожащего огонька

старой масляной лампы, из кремневого дерева. Такие двери имел не каждый дворец.

Но поскольку те,  кто содержался в этой камере, как правило, представляли собой

очень большую ценность,  неведомые строители Скалы пошли на то, чтобы оснастить

ею эту тюрьму. Кроме чрезвычайной редкости двери из кремневого дерева славились

еще и  тем,  что не поддавались гниению,  были не по вкусу грызунам (даже крысы

обходили их стороной) и вообще служили очень долго.  Настолько долго, что часто

переживали даже каменные стены,  в которых были прорублены сами дверные проемы.

Хранитель достал с полки над дверью масляную лампу, являвшую собою почти точную

копию той, что находилась сейчас в руке Смотрителя, зажег ее и приказал:

     — Все, можешь идти. Как понадобишься — позову свистком.

     Смотритель подобострастно кивнул и, шаркая изуродованными артритом ногами,

исчез в темноте коридоров. Хранитель наклонился к небольшому за-

     решеченному окошку, проделанному почти в самой середине двери и, приподняв

лампу,  попытался разглядеть,  что происходит внутри камеры. Но тот, кто должен

был в ней находиться,  по-видимому,  прятался в каком-то темном углу. Хранитель

криво усмехнулся и,  наклонившись,  с натугой оттянул в сторону толстый золотой

засов. Золото использовалось здесь по той же причине, что и кремневое дерево, —

этот металл не  ржавел и  не портился,  а  прочность достигалась за счет массы.

Например, если можно было бы снять засов, а также петли и полосы, которыми была

укреплена эта  дверь,  и  продать где-нибудь  на  рынках Нумора или  Ллира,  то

человек,  провернувший эту  операцию,  вполне смог бы  претендовать на  место в

первой сотне самых богатых жителей этих городов. Если бы дожил...

     Обитатель камеры, как и ожидалось, обнаружился в дальнем углу. Он лежал на

грязноватом  матрасе,   набитом  пальмовой  стружкой,   отвернувшись  к  стене.

Хранитель предусмотрительно остановился в  двух  шагах  от  матраса и,  раскрыв

принесенную с  собой сумку,  извлек оттуда бутыль с  густым и ароматным крепким

вином,  лепешку и  небольшую головку козьего сыра,  завернутые в  чистый холст.

Положив гостинец у изголовья, Хранитель присел на небольшой чурбачок, служивший

обитателю этой камеры в  зависимости от  ситуации то  сиденьем,  то  столом,  и

уставился на лежащее перед ним существо,  некогда бывшее самым могущественным в

этой части Ооконы,  а  теперь более всего напоминавшее старую тряпку,  небрежно

натянутую на брошенную в угол измочаленную швабру...

     Все Хранители неустанно изучали Око.  Некоторые из  них добивались успеха.

Другие (их было ничуть не меньше,  чем первых) сходили с  ума и кончали с собой

либо  умерщвлялись насильственно.  А  третьих могущество Ока  вконец  иссушало,

отбирало их

     жизненную силу,  выпивало  глаза  и  истончало кожу.  Наверное,  они  тоже

сходили с  ума,  но  это было не так заметно,  и  потому они еще могли принести

пользу своим преемникам.  В отличие от тех, чье сумасшествие было очевидным, им

сохраняли жизнь.  Но  эта  жизнь была лишь жалкой тенью той,  которую они  вели

прежде. Впрочем, были и иные причины...

     — Ты долго будешь так лежать,  Амас? — Хранителю надоело ждать, но тело на

матрасе никак не отреагировало на человеческую речь.

     Хранитель  вздохнул  и,  слегка  поморщившись,  пнул  лежавшего сандалией.

Ощущение было  такое,  будто он  пнул кучу тряпья.  Да  и  ответ был  такой же.

Хранитель усмехнулся. Что ж, оставался последний способ.

     — Знаешь, Амас, сегодня я провел заключительный ритуал Возрождения.

     Тряпье  на  матрасе взвилось вверх  причудливым фонтаном,  который,  опав,

обнажил  обтянутый кожей  череп  с  возбужденно горящими  глазами  навыкате,  с

тонкими, стиснутыми в нитку губами.

     — Как?  Расскажи,  как это было?  Эхимей, ты должен мне все рассказать! Ты

единственный из  нас,  кому судьба подарила счастье испытать всю  мощь Ока (при

этом  слове  голос говорившего дрогнул)...  Ты  ОБЯЗАН мне  все  рассказать.  О

Творец...  Эхимей,  ну что же ты молчишь?! Неужели тебе жалко рассказать мне об

этом...  — С этими словами бормочущая куча тряпья сдвинулась с места и поползла

к  Хранителю,  продолжая причитать и  протягивая к  нему  тонкую  руку,  больше

похожую на  птичью лапку,  чем  на  человеческую конечность.  Это  было лишнее.

Хранитель брезгливо оттолкнул Амаса ногой и прикрикнул:

       Замолчи!  Как я  могу тебе что-то  рассказать,  когда ты  не  даешь мне

вставить слово?

     Тряпье,  отброшенное к стене, резко оборвало бормотание и замерло, яростно

сверкая глазами,

     будто боясь, что сидящий перед ним посетитель передумает и решит вообще не

открывать рта. Хранитель перевел дух:

     — Ну вот,  так-то лучше.  Понимаешь,  Амас,  я пришел к тебе не только для

того, чтобы рассказать об Оке. Сказать по правде, только во время этого ритуала

я понял,  какая мощь сокрыта в нем. Но во время его проведения у меня появились

некоторые вопросы,  на  которые ты  можешь знать ответы или хотя бы укажешь мне

направление дальнейших поисков. — Хранитель умолк, не отрывая глаз от Амаса, но

тот  старательно молчал,  стиснув тонкие губы гак,  что  его  рот превратился в

тонкую ниточку.

     — Так вот, если ты расскажешь мне, ЧТО и КАК ты почувствовал в тот момент,

когда Измененный нарушил баланс,  разрушив западную половину Творца, то я готов

поделиться с тобой тем, что открылось мне во время ритуала Возрождения.

     Обитатель камеры мелко-мелко  закивал головой и  разлепил губы,  распахнув

неожиданно большой и  черный рот,  как будто тьма этой камеры пропитала все его

внутренности.  На  этот раз его речь ничем не  напоминала то жалобно-горячечное

бормотание, которое до сего момента исторгала его глотка. Нет, теперь его голос

звучал торжественно.

       В  тот  день я  с  самого утра чувствовал,  что должно произойти что-то

особенное. Ночью мне было видение, которое я рассказал Антиману...

     Хранитель еле  сдержал улыбку.  Так звали Старшего Посвященного,  которого

Амас готовил себе в преемники. Они оба были подстать друг другу — два спесивца,

склонных  к  мудрствованию  и  словесному  поносу.  Они  считали  себя  высшими

существами и  не  обращали ни  малейшего внимания на Эхимея,  который тогда был

всего лишь  ключником верхних чертогов.  Вернее,  не  обращал внимания Амас,  а

Антиман не упускал случая наградить

     Эхимея пустым,  равнодушным взглядом.  Так он  выражал презрение.  Да  еще

время от времени, поджав губы, брезгливо цедил:

     — В левом притворе от пыли уже мухи дохнут...  — или:  — А вам не кажется,

милейший, что одежду стражи уже пора бы постирать? — И всегда тихо, вполголоса,

чтобы  Эхимей,  пытаясь расслышать замечание столь  важной  персоны,  посильнее

напряг  слух  и  склонил  голову  поближе к  устам  вещающего (Амас  был  очень

маленького роста  и  ученика  подобрал себе  под  стать).  Поэтому Эхимей  даже

удивился,  каким  громким может быть  голос Антимана.  Это  обнаружилось в  тот

момент,  когда ему на жертвенном камне вырезали печенку.  Палач еще не довел до

конца  первый  надрез,   а  от  воплей  Антимана  уже  лопнула  слюда  в  левом

подсвечнике. Ну да ладно о прошлом...

     — ...он был согласен со мной,  что это ЗНАК. Правда, до того как с Острова

сообщили,  что Измененный вошел в  чертог Творца,  мы  считали его добрым... 

Голос узника дрогнул, и Хранитель понял почему. В тот день рухнул мир...

     Через  полчаса Хранитель понял,  что  если  Амаса не  заткнуть,  то  можно

захлебнуться в потоке слов.  К тому же главное,  что ему хотелось выяснить,  он

уже  понял.  Хранитель поднял руку  (отчего исступленно бормочущая куча  тряпья

запнулась и  замолчала) и,  наклонившись к  бывшему Хранителю Ока,  занимавшему

свой пост долгие двадцать лет, произнес:

     — Значит, ты говоришь, что почувствовал гнев, охвативший Творца?

     Амас  мелко затряс головой,  каковой жест с  некоторой натяжкой можно было

принять за утвердительный кивок, и снова зашелестел его горячечный шепот:

     — Да-да-да-да... меня по-настоящему поразил ужасающий гнев Творца, а также

ненависть...  ненависть к Измененному! И еще сожаление... но не гнев! Сожаление

о  том,  что мы,  его слуги,  не  смогли защитить своего Творца.  Мы  оказались

недостойны его...

     — Скажи, Амас, а... боли или, скажем, страха ты не почувствовал?

     — Боли? — Амас рассмеялся дребезжащим смехом. — О чем ты говоришь, Эхимей?

Боль...  страх...  разве  Творец может испытывать столь низменные чувства?  Это

слишком низкие чувства.

     Хранитель поджал губы.  Что ж, значит, Измененный был прав... Вот, значит,

в чем дело.  Он,  Эхимей,  готовил заговор против Хранителя Амаса и его ученика

долгие  восемь  лет...  осторожно подбирал  людей,  укреплял недовольство среди

Младших Посвященных,  прибирал к  рукам  служителей и  ключников,  но  когда он

наконец решил действовать,  переворот,  которого он  так  желал и  так  боялся,

произошел неожиданно легко.  По сути дела, сопротивление попытался оказать один

только Антиман.  Но  его с  радостью скрутили Младшие Посвященные,  которым его

заносчивость и спесь уже давно были поперек горла.  Амас,  которого захватили в

самом чертоге Ока,  безропотно дал себя связать,  а  затем столь же  безропотно

проследовал в темницу.  Все эти годы Эхимея мучил вопрос, почему Хранитель Амас

даже не  попробовал воззвать к  страже или хотя бы  обрушиться на  мятежников с

тяжкими обвинениями.  И вот теперь,  похоже,  он наконец-то узнал ответ на этот

вопрос. Впрочем, догадку, которая у него возникла, следовало проверить.

     — Значит, ты говоришь, гнев...

     Похоже,  Амас почувствовал,  какими будут следующие слова,  потому что его

бормотание  внезапно  оборвалось,  а  маленькое,  сморщенное  старческое личико

перекосила судорога.

       А вот я не почувствовал ничего,  — жестко произнес Хранитель и поднялся

на ноги, — пони-

     маешь, НИЧЕГО! Ни боли, ни радости, ни благодарности, ни гнева...

     Бывший Хранитель вновь мелко затряс головой,  и  эти  движения уже  больше

походили на отрицание.

     — Нет,  Эхимей, нет, ты не должен так говорить, ты не смеешь так говорить!

Это Измененный,  он враг...  мы не должны слушать врага!  Он пытается подорвать

нашу веру...

     Хранитель усмехнулся:

     — Ты как был,  так и остался идиотом, Амас. При чем тут Измененный? Как ты

помнишь,  я родился в семье пастуха, и мне в детстве приходилось часто помогать

отцу лечить овец или принимать роды у коров.  Так что я знаю,  что всякое живое

существо,  независимо от того, насколько оно разумно, в первую очередь обладает

способностью испытывать страх и чувствовать боль.  Все остальное может зависеть

от разума,  воспитания либо чего-то еще, но эти два чувства присущи всем живым.

Ты меня понял, ЖИВЫМ! А Творец - НЕ ЖИВОЙ!

     Хранитель посмотрел с  насмешкой на скорчившуюся на полу фигуру и поднес к

губам свисток.  Что  ж,  все  стало на  свои  места.  ТОГДА Амас оказался таким

покладистым,  потому  что  воспринял его  мятеж  просто как  еще  один  камень,

вывалившийся из стены стремительно рушащегося здания его мира. Причем камень не

самый большой и тяжелый. Разве что-то может сравниться с низвержением БОГА?

     Полчаса спустя  Хранитель ступил  на  шаткую  платформу лифта.  Смотритель

последний раз подобострастно заглянул в  глаза господину и замер,  увидев,  что

его  взгляд  сфокусировался  на  нем.  Хранитель  несколько  мгновений  сверлил

взглядом сгорбленную фигуру,  затем  перевел взгляд  на  черный  зев  коридора,

который он только что покинул, и тихо сказал:

     — Удави его...

     Перед  человеком,  который  узнал  истинную  природу  Творца,  открывались

поистине  невероятные возможности.  Творец    всего  лишь  механизм.  А  любой

механизм можно подчинить.  И  человек,  который сумеет это сделать,  сам станет

богом.  Но это только в том случае,  если знать эту страшную тайну будет только

он один...

     5

 

     — Термен! Посмотри, кто там?

     Голос говорившего звучал раздраженно и капризно.  Похоже, этот человек был

сильно недоволен тем, что его побеспокоили.

     — Это к вам, господин, они... настаивают на встрече.

     По  голосу слуги чувствовалось,  что  он  испуган,  хотя поначалу тоже был

исполнен спеси  и  раздражения.  Эсмерея усмехнулась,  убрала томг  за  пазуху,

кивнула центору и двинулась вперед.  Слуга дернулся, будто собираясь преградить

ей  дорогу,  но  остался на  месте.  Ибо  если  на  свет  божий вновь оказались

извлечены томги,  значит,  истинные хозяева вновь явились в этот мир и перечить

им  себе дороже.  За то,  что он побеспокоил господина,  его ожидает всего лишь

порка, какая чепуха, не стоит даже сравнивать с тем, чему может подвергнуть его

обладатель томга.

     Хозяина дома,  в  ворота  которого их  караван уперся  полчаса назад,  они

обнаружили на обширной, выложенной мрамором террасе с прекрасным видом на море.

Он  возлежал на  роскошном канапе.  Перед ним стоял невысокий стол с  остатками

обильной  трапезы    говяжьими и  куриными  костями,  объеденными виноградными

гроздьями,   хлебными  корками  и  иными  неприглядными  предметами.   Человек,

устроивший этот разгром,  в  данный момент был  занят тем,  что  тщательно и  с

удовольствием облизывал свои пухлые пальцы.  Он  был так увлечен этим занятием,

что заметил Эсмерею и  сопровождавшего ее центора лишь когда они подошли к нему

вплотную. Заметив гостей, он оторвался от пальцев, вытаращил глаза и возопил:

     — Термен!  Термен!  Кто эти люди и почему они...  — Закончить он не успел.

Центор,  повинуясь знаку Эсмереи,  выхватил из  ножен меч  и  упер его острие в

складку между третьим и четвертым подбородками хозяина.  Эсмерея, полюбовавшись

этим зрелищем,  заговорила таким тоном,  словно и  не  было меча,  упершегося в

упрятанное под складками подбородков горло хозяина.

     — Как ваше драгоценное здоровье, Амар Турин, все ли хорошо с вашей печенью

и  кишечником?    Она  легким  движением  руки  сдернула  со  стола  скатерть,

заляпанную соусами и  фруктовым соком,  сбросив на  мраморные плиты стоявшие на

ней тарелки с объедками,  вытерла чистым углом скатерти угол стола и присела на

него, скромно сведя колени.

     — А как ваши домашние,  все ли здоровы?  — Эсмерея уперла в дрожащий кусок

желе,  которому уткнувшийся в  глотку меч  не  позволял раскрыть рта,  вежливый

взгляд дамы, ведущей светскую беседу. — Хорошо ли идет торговля?

     Она  коротко кивнула центору,  тот  отвел меч  от  глотки и,  сделав шаг в

сторону, навис над левым плечом хозяина.

       Ну так я  жду ответа.  — На этот раз голос Эсмереи был холоден как лед.

Амар Турин со  всхлипом втянул воздух и...  с  шумом выпустил его из отверстия,

расположенного на противоположной стороне тела.  Возможно,  несмотря на большие

габариты,  его внутренности были слишком малы для такого количества воздуха, но

Эсмерея склонна была объяснять подобную реакцию тем, что она

     как раз в  этот момент вытащила из-за пазухи томг и,  скромно потупя взор,

аккуратно расположила его между грудей на внешней стороне платья.

     — А-ва-ва-ва...

     — Заткнись,  — с удовольствием рявкнула она (ибо разговаривать с подобными

слизняками именно таким образом ей действительно доставляло удовольствие),  — и

слушай.  Орден дал мне поручение, для выполнения которого мне понадобилась твоя

помощь.  Именно поэтому я  здесь.  И  первое,  чего  я  от  тебя потребую,  это

предоставить пищу, кров и уход мне и моим людям. Теперь тебе ясно, КТО эти люди

и почему они здесь?

     Хозяин растерянно кивнул головой.

     — Ну так что же ты еще сидишь?

     По  знаку Эсмереи центор наклонился над купцом и,  схватив его за шиворот,

сбросил  с  канапе.  Эсмерея  проводила  взглядом  жирное  тело,  скользящее по

полированному мрамору, тяжело вздохнула, встала со стола и устало опустилась на

канапе.

       Центор,  позаботьтесь о том,  чтобы мне принесли что-нибудь перекусить,

только не  надо  мяса,  оно  слишком отягощает желудок.  И  приставьте к  этому

жирному слизняку солдата.  Пусть  ходит за  ним  и  дышит ему  в  затылок.  Это

заставит  нашего  гостеприимного хозяина  двигаться  несколько  побыстрее.  Он,

знаете ли, патологический трус.

     Вечером,  когда все прибывшие гости были с удобствами размещены и устроены

в обширном доме,  хозяина вызвали в его собственную спальню.  Когда он,  дрожа,

переступил порог  комнаты,  которая еще  утром  казалась ему  самым  защищенным

местом во вселенной, ее нынешняя обитательница расчесывала волосы. Заставив его

несколько минут постоять,  исходя потом,  она наконец заметила, что в помещении

есть кто-то еще. Вместо приветствия она одарила хозяина насмешливым взглядом

     и кивнула на подушку, лежавшую около ее левой ножки.

       Садись,  уважаемый Амар Турин.  У нас сегодня будет долгий разговор. 

Заметив, как побагровели и напряглись его лицо и шея, она сердито рявкнула: — И

не  вздумай вновь,  как утром,  гонять ветры!  Тогда это случилось на дворе,  а

здесь мне еще спать...

     И  купец,  приложив  неимоверные усилия,  сдержал  привычный  и  абсолютно

естественный в этой ситуации порыв своего кишечника.

     Дождавшись,  пока купец с  трудом уместит свой объемистый зад на небольшой

подушечке,  Эсмерея отложила в  сторону гребень (очень,  кстати,  недурственный

даже по ее меркам) и, повернувшись к купцу, приблизила к нему свое лицо.

     — Итак,  уважаемый (по ее интонации можно было понять без труда, насколько

она  ДЕЙСТВИТЕЛЬНО уважает сидящего перед ней  человека),  меня интересует один

человек,  который однажды повстречался на твоем пути.    Она на миг замолчала,

усмехнулась,  представив себе,  как примет ее вопрос собеседник, и закончила: —

Ныне он известен под именем Великий Грон.

     Что ж,  реакция собеседника ее не разочаровала, но вот спальню после этого

пришлось не только проветривать, но и мыть...

     Спустя четверть Эсмерея вызвала к себе центора.  Когда тот явился пред очи

Госпожи,  она  завтракала там же  на  террасе,  где они застали хозяина в  день

своего прибытия.  Правда,  столик был  уставлен яствами куда скромнее.  Заметив

центора, Госпожа опустила ноги с канапе и кивнула.

     — Садитесь, центор, отведайте фруктов.

     Центор, который на любую встречу с Госпожой предпочитал теперь приходить в

панцире, отрицательно мотнул головой.

     — Благодарю,  я жр...  э-э,  уже поел. Во взгляде Госпожи мелькнул отблеск

иронии, но улыбка осталась все такой же благосклонной.

     — Что ж, не стану вас неволить. Как вам гостеприимство нашего хозяина?

     Центор хмыкнул, оценив шутку.

        Вы,   наверное,   гадаете,   почему  я   так   УСЕРДНО  пользуюсь  его

гостеприимством?

     Центор пожал плечами.  За  годы службы во дворце он успел накрепко усвоить

святое правило:  “Меньше знаешь — целее будешь”.  Однажды,  когда он еще только

начинал службу,  во время его дежурства у императорских покоев десяток неумелых

прихлебателей молодого императора почти  четверть часа  рубили прежнего легата.

Тот  начинал службу еще при батюшке последнего,  прошел с  ним многое и  потому

позволял себе  делать замечания молодому государю.  К  тому  же  старого легата

сильно  уважали в  армии.  И  молодой император посчитал его  возможной угрозой

своему всевластию (об  измене с  его стороны речи не  было,  он  никогда бы  не

предал сына своего друга и  господина).  Так что во  время одного из  посещений

дворца  молодые  лизоблюды  из  числа  императорского окружения  с  молчаливого

одобрения императора напали на  старика и  попытались искрошить его в  капусту.

Они  думали,  что  это  не  потребует особого труда.  Легату уже было далеко за

шестьдесят, а старшему из убийц едва исполнилось тридцать. Но когда они, одетые

в  панцири,  зажали  легата,  вооруженного всего  лишь  старым боевым мечом,  с

которым он  не расставался даже на дворцовых пирах (ему старым императором была

дарована такая привилегия), оказалось, что похоронить старого воина не такая уж

простая задача.  И  она стоила своре молодых шакалов трех жизней,  да в придачу

еще и  четырех увечий в  виде отрубленных рук и  ушей и выбитых глаз.  Так вот,

схватка шла

     почти четверть часа,  и  каждый удар,  полученный стариком-легатом,  болью

отдавался в сердце центора,  но он продолжал невозмутимо стоять на своем посту,

памятуя о  том,  что разборки высокорожденных — их внутреннее дело.  И когда со

стариком было  наконец покончено,  один  из  более-менее целых убийц,  успевший

завладеть отрубленной головой легата и  потому сразу ставший как бы  их лидером

(поскольку основной  инициатор этого  предприятия был  зарублен  еще  в  первые

секунды схватки),  остановился перед ним,  окинул его взглядом и удовлетворенно

кивнул:

     — Что ж, гвардеец, я вижу, ты хорошо понял, как надо служить твоему новому

императору. Я это запомню.

     Через  два  дня  этот  молодой убийца стал  новым  легатом,  но  почему-то

предпочел забыть  о  своем  обещании.  А  молодой гвардеец предпочел о  нем  не

напоминать.

       Ответ прост,  центор.  Это —  возмездие.  Дело в том,  что этот слизняк

когда-то  мог  остановить Измененного,  но  предпочел с  его  помощью поплотнее

набить себе мошну.  Но за НЕПРАВИЛЬНЫЕ поступки рано или поздно всегда приходит

возмездие.  — Эсмерея улыбнулась какой-то своей мысли и добавила загадочно: — А

если эти поступки ДО ТАКОЙ СТЕПЕНИ неправильны, то возмездие удваивается.

     Центор насупился:

     — Как вы хотите,  чтоб его убили,  Госпожа?  Та удивленно вскинула брови и

рассмеялась:

       Нет,  центор,  ПОКА  он  нужен  мне  живым.  И,  желательно,  способным

разговаривать.  Я вызвала вас не для этого.  Мне нужно, чтобы вы послали в порт

какого-нибудь  толкового человека,  пусть  соберет  побольше сведений о  некоем

капитане Арамии из Кира. Для этого у него будет несколько дней. И еще.

     Где-то на следующей четверти в порт должно прибыть судно из Хемта. На этом

судне прибудут двое... Когда вы пришлете своего человека ко мне, я опишу их ему

подробнее.  — Она улыбнулась.  — Поверьте,  центор,  дело не в недоверии к вам,

просто мое описание будет точным,  но несколько...  специфическим.  И ваши губы

вряд ли смогут произнести некоторые... характеристики Посвященных, которые буду

употреблять я. Но, можете мне поверить, я буду их употреблять исключительно для

точности описания.

     Следующие несколько дней прошли спокойно.  А  к  исходу четверти из  порта

вернулся посланный туда Сбагр с гостями.

     Госпожа встретила прибывших у порога дома,  в котором она чувствовала себя

абсолютной хозяйкой. Когда старший из гостей приблизился к ней, Эсмерея пала на

колено  и,  приподняв полу  его  грязного дорожного плаща,  прикоснулась к  ней

губами.  Маячивший за  их  спинами Сбагр чуть не поперхнулся,  поскольку слова,

какими Госпожа описывала гостей,  посылая его их встречать, никак не предвещали

такого отношения. Но старший из гостей, похоже, воспринял это как должное:

     — Встань, дитя мое... — Голос Посвященного звучал ласково, но властно. — Я

тронут, что ты не забываешь того, кто научил тебя когда-то многому из того, что

ты знаешь и умеешь.  То,  что ты отрядила одного из своих людей встретить нас и

сопроводить до  сего места,  где мы  сможем отдохнуть после долгого и  тяжелого

путешествия,  показывает доброту твоей души  и  память сердца,  но,  право,  не

стоило так беспокоиться.  Мы должны торопиться, чтобы успеть доложить... твоему

Учителю о результатах нашей миссии.

     Эсмерея поднялась с колена и, ласково улыбнувшись, произнесла:

     — Но неужели вы не разделите со мной трапезу?

     Старший  из  гостей  несколько мгновений смотрел  в  устремленные на  него

умоляющие глаза,  лицо его смягчилось, он бросил самодовольный взгляд на своего

спутника и благосклонно кивнул:

       Что  ж,  на  такое  время  мы  вполне сможем задержаться,  не  так  ли,

Играманик?

     Младший из  гостей показал знаком,  что согласен,  но  взгляд,  который он

исподтишка бросил  на  Эсмерею,  скорее  напоминал  взгляд  готового  ко  всему

настороженного охотника,  внезапно оказавшегося в  логове льва,  чем  человека,

благодарного за приют.

     Первым на  террасе,  где,  как  обычно,  был накрыт стол,  появился именно

Младший  Посвященный.  Воровато оглянувшись,  он  подскочил к  Эсмерее и,  чуть

приглушив голос, спросил:

     — Что происходит?

     Эсмерея ответила ему безмятежным взглядом:

     — Тебя что-то смущает? Ее собеседник осклабился:

     — Ха!  Ты хочешь сказать,  что я поверил, будто ты затеяла всю эту комедию

только для того, чтобы оказать уважение этому спесивому индюку Гнергу, которого

ты всегда называла помесью змеи и свиньи? Перестань, Эсмерея, за те десять лет,

что  мы  хлебали одну  похлебку и  спали  в  соседних клетушках,  я  узнал тебя

достаточно,  чтобы не поверить в  такое чудо.  Ты скорее способна на то,  чтобы

воткнуть человеку,  занимающемуся с  тобой  любовью,  стилет в  горло,  чем  на

благодарность.

     Эсмерея едва заметно усмехнулась:

       Ну,  раз ты это понимаешь,  то я  не советую тебе мешать мне и пытаться

как-то испортить мою игру.

     Трапеза   началась  в   атмосфере  приторно-сусального  преклонения  перед

мудростью Учителя и  Наставника.  К  середине трапезы,  когда  Гнерг  успел уже

солидно накачаться отменным дожирским (любой в  Скале  знал  об  этой  пагубной

склонности Старшего Посвященного,  которую во внешнем мире он, однако, держал в

узде),  Младшего уже просто тошнило от  потока лести,  который лился в  уши его

Старшему.  Впрочем,  время от времени этот поток прерывался вопросами о миссии,

которую уважаемый Гнерг исполнял в Хемте,  Горгосе и на Тамарисе.  Эти сведения

несли на  себе  статус “сокровенной тайны Ордена”,  поэтому,  услышав первый из

таких вопросов,  Младший встрепенулся и открыл было рот, собираясь предостеречь

Гнерга,  но,  наткнувшись на  зло  блеснувший взгляд Эсмереи,  счел  за  лучшее

прикусить язык.  Немного позже он  похвалил себя за  это решение.  Если сначала

вопросы  Эсмереи  были  замаскированы  под  обычное  праздное  любопытство,  то

постепенно они становились все более и более откровенными.  Но главным,  на что

обратил внимание Младший,  было то,  что эти вопросы выявили неожиданно большую

осведомленность этой  молоденькой стервы  о  целях  и  особенностях их  миссии.

Поэтому он решил последовать совету,  не вмешиваться и  посмотреть,  как дальше

будут развиваться события.

     Наконец вопросы стали настолько откровенными,  что даже до  пьяного Гнерга

дошло,  что  любознательность этой соплячки переходит все разумные пределы.  Он

встрепенулся, соединил брови и, сурово воздев палец, заявил:

       А вот это не твоего ума дела,  низшая.  Это сведения,  которые я сообщу

только... только... только... — Он замолчал, забыв, по-видимому, как называются

те, кому он может сообщить “эти сведения”.

     Эсмерея  все  так  же  уважительно  склонила  голову  (впрочем,   Младшему

показалось, что в этом уважительном жесте на этот раз сквозила издевка).

     — Вы правы,  уважаемый Гнерг, есть сведения, которые вы не должны сообщать

никому, кроме

     тех,  кто  обладает необходимыми полномочиями.    В  ее  глазах мелькнули

искорки удовольствия и даже некоего торжества.  — Во всяком случае, пока они не

предъявят эти полномочия, — неожиданно добавила она.

     Гнерг пьяно нахмурился:

     — О чем ты, низшая?

     Эсмерея больше не скрывала насмешливой улыбки:

     — О,  ничего особенного, я всего лишь вспомнила ваши слова, которые вы так

любили  произносить,  когда  обучали  меня  неким...  особенностям  сексуальных

пристрастий некоторых отсталых племен.  Помните, после того как вы поработали с

теми деревянными амулетами-фаллосами,  я  неделю не  могла не  только нормально

сидеть, но и испражняться?

     Гнерг сумел,  хотя  и  с  трудом,  придать своему лицу суровое выражение и

вновь воздел палец.

       Все это делалось исключительно во славу и  на благо Ордена.  Я ВЫНУЖДЕН

был  оставаться  суровым  по  отношению  к  своим  ученикам,   поскольку  любое

послабление в  наших рядах есть щель,  в которую пролезает леность,  небрежение

долгом,  а затем и гибель...  — Тут он вынужден был прерваться, чтобы вобрать в

легкие  неожиданно  закончившийся воздух  (отчего  впечатление от  его  суровой

отповеди оказалось смазанным),  и заговорил снова: — Любой из нас вынужден быть

суровым и безжалостным,  даже по отношению к своим.  И если найдется такой, кто

этого не понял,— значит, он плохо усвоил мои уроки.

     Усмешка на лице Эсмереи стала еще шире, она с воодушевлением произнесла:

       О  Творец,  оказывается,  вы  по-прежнему остаетесь для  меня Учителем,

уважаемый Гнерг.  Что  ж,  в  таком  случае  мне  остается только показать вам,

насколько я ценю ваши уроки и как я последовательна в их выполнении.  — С этими

словами

     Эсмерея извлекла из  широкого выреза  своего платья томг  с  изображениями

кломов и  положила себе  на  ладонь.  Посвященный Гнерг одеревенел.  А  Эсмерея

повернулась к Младшему Посвященному и произнесла, четко выговаривая слова:

       Перед лицом Творца и  иных Посвященных я  обвиняю Старшего Посвященного

Гнерга  в  небрежении долгом  и  потворству врагам  Ордена...    Она  перевела

дыхание,  и во время короткой паузы Гнерг успел с ужасом разглядеть свою судьбу

в  этих сияющих торжеством глазах.    И приговариваю его к наказанию медленной

смертью!

     И  это  был  еще  один шаг на  пути,  уводящем от  оазиса.  Если она хочет

подняться на  вершину,  следует уже сейчас приучить окружающих не к  тому,  что

оазис остался навсегда в прошлом, а к тому, что его никогда не было...

     — Перестань,  Играманик,  мы же столько лет делили с тобой одну подстилку.

Ну когда мы не одни — я еще понимаю, но зачем ты обращаешься ко мне так сейчас?

  Голос Эсмереи был необычайно благожелателен,  но Играманика этим трудно было

обмануть.  Всякий раз,  когда он приближался к  Эсмерее,  его спина покрывалась

мурашками,  а  во  рту  становилось сухо.  Наверное,  нечто подобное испытывает

змеелов,  приближающийся к  смертельно ядовитой  змее:  он  не  замечает ни  ее

красоты,  ни  ее  грации,  ни ее совершенства,  он видит в  ней только источник

возможной гибели.  Правда,  шансы на  выживание у  змеелова,  приближающегося к

змее,  все-таки существенно выше,  чем у него.  — Прошу простить,  Госпожа, что

вызвал ваше неудовольствие...

     — Ай,  ну сколько можно!  — Эсмерея раздраженно всплеснула руками и, резко

поднявшись, вышла из зала. Играманик перевел дух. С того момента, когда Старший

Посвященный Гнерг был заключен в яму,  прошло уже почти две четверти. И все это

время Играманик жил  в  диком страхе.  Ночами он  лежал без  сна,  ожидая,  что

тяжелые занавеси,  прикрывающие дверной проем,  вот-вот распахнутся и на пороге

вырастет один  из  псов-горгосцев Эсмереи.  И  утро он  будет встречать в  яме,

расположенной по соседству с  той,  в  которой держат Гнерга.  Однажды горгосец

действительно появился,  только отвел его не в яму,  а в спальню Эсмереи. Но та

ночь оказалась для него еще большим кошмаром,  чем ночь, проведенная в яме... А

потом наступало утро,  и она заставляла его приходить к яме,  в которой держали

Гнерга, вместе с ней.

     Тут снаружи раздался голос Эсмереи:

       Ну,  ты  еще долго будешь там стоять?  Играманик вздрогнул,  вскочил на

ноги, пробормотал:

     — Да, Госпожа, — и потрусил к выходу из трапезной.

     У  рабских ям высилась фигура одного из горгосцев.  Заметив Эсмерею,  он с

лязгом вырвал меч из  ножен и  взял “на караул”.  Эсмерея благосклонно кивнула,

отчего  горгосец довольно осклабился и  бросил на  Играманика пренебрежительный

взгляд.

     — Как прошла ночь, Гнугр? Тот ухмыльнулся:

       Как  обычно,  Госпожа,  полночи он  уговаривал нас отпустить его,  суля

столько золота, сколько весит каждый из нас, и угрожая привязать к моему животу

мешок с голодными крысами, чтобы они выели мне внутренности, если я откажусь, а

вторую половину ночи умолял не рассказывать ничего тебе.

       Мешок с крысами?  — Эсмерея усмехнулась и покачала головой.  — По каким

интересным  местам,  оказывается,  путешествовал наш  уважаемый  Гнерг.  Я  это

запомню. Может скоро пригодиться.

     Из  ямы  послышался  приглушенный  стон.  Похоже,  у  пленника  были  свои

предположения по  поводу того,  для  чего  может  пригодиться вариант с  мешком

голодных крыс. Эсмерея удовлетворенно кивнула:

       Ладно,  Гнугр,  откинь  решетку и  отойди в  сторону.  Мне  снова  надо

поговорить с пленником.

     — Слушаюсь, Госпожа...

     Спустя пару минут они  стояли на  полу ямы.  Гнерг был прикован за  ногу к

кольцу,  вбитому в  выложенную гранитными блоками стену ямы.  Сама  яма  была в

длину почти десять шагов.  В  трех шагах от дальней стены стоял широкий поднос,

на  нем была разломленная лепешка,  ломоть хорошо прожаренного мяса и  кувшин с

ароматным подогретым вином.

     Эсмерея остановилась рядом с подносом и спросила, скромно потупившись:

       Дозволено ли  мне  будет поинтересоваться,  как прошла ночь,  уважаемый

Старший?

     Гнерг,  сжавшийся в дальнем углу,  только хрюкнул в ответ,  уставившись на

Эсмерею затравленным взглядом. Та наклонилась к подносу и втянула носом воздух.

     — Да-а-а,  все уже давно остыло.  — Она выпрямилась,  хлопнула в ладоши и,

когда сверху показалась лохматая голова горгосца,  приказала: — Гнугр, сходи на

кухню и  прикажи принести свежего хлеба,  горячего мяса и  хорошенько нагретого

вина.  — Она снова повернулась к пленнику:  — Ну что, Гнерг, что интересного ты

хочешь рассказать мне  сегодня?  Подумай хорошенько,  ты  же  знаешь,  если мне

понравится твой рассказ,  то  поднос с  едой придвинется к  тебе еще  на  длину

ступни.

     — Ничего,  о отродье змеи и ящерицы, ничего ты от меня больше не услышишь.

Ты,  которая воспользовалась властью,  данной тебе Орденом, чтобы стать на путь

измены и  предательства...  И ты,  изменник Играманик,  тот,  которого я учил и

защищал,  ты  тоже  не  уйдешь от  возмездия,  ибо  все,  кто  окажется рядом с

предательницей, понесут наказание... И оно будет страшным! Ибо... ай! — Пленник

взвизгнул и  засучил ногами,  а  Эсмерея принялась неторопливо сматывать тонкий

хлыстик, за мгновение до этого извлеченный из широкого рукава платья.

     — Ты опять увлекся и открылся,  уважаемый Гнерг,  — насмешливо проговорила

она,  — что еще раз доказывает справедливость понесенного тобой наказания.  Ибо

самым  большим недостатком для  Посвященного является отнюдь не  невоздержанный

язык — что,  впрочем,  тоже наказуемо,  — а тупость. А ты за это время так и не

смог  понять,   что  я  ОЧЕНЬ  ХОРОШО  знаю  все  уязвимые  места  мужчин  и  с

удовольствием указываю им на них. Не так ли, Играманик?

     Больше  всего  на  свете  Младшему  Посвященному хотелось  в  этот  момент

оказаться как  можно  дальше от  этой  ямы,  желательно вообще на  другом конце

Ооконы, но он не смел не ответить на вопрос, заданный Госпожой.

     — Да, Госпожа...

     Сверху послышался шорох,  в  яму  свесилась нога Гнугра.  Вскоре на  месте

старого подноса появился новый,  источающий запахи,  от которых даже у  недавно

позавтракавшего Играманика заурчало в  животе.  А  оголодавший до  колик  Гнерг

жалобно заскулил и пополз вперед,  звеня цепью. Эсмерея с усмешкой наблюдала за

ним,  пока  короткая цепь не  вытянулась во  всю  длину и  “уважаемый Гнерг” не

замер,  бесполезно царапая пальцами каменный пол  ямы  в  шаге от  вожделенного

подноса.

     — Ну так как, Гнерг, ты придумал, о чем будешь мне сегодня рассказывать?

     — Да,  да,  я все расскажу,  Эсмерея, все, что ты захочешь, только позволь

мне отщипнуть кусочек от лепешки, прошу тебя...

     Из ямы они поднялись около полудня.  Эсмерея проследила за тем,  как Гнугр

надвинул решетку,  и,  не  обращая внимания на  доносящиеся из  ямы подвывания,

больше похожие на вопли зверя,  чем на звуки,  издаваемые человеческой глоткой,

тщательно расправила платье,  бросила шаловливый взгляд  на  Играманика (отчего

того  вмиг  пробила  испарина)  и   направилась  к  террасе,   сделав  Младшему

Посвященному знак следовать за собой.

     Остановившись у парапета,  она некоторое время вглядывалась в даль,  потом

повернулась к Играманику и, вперив в него испытующий взгляд, произнесла:

     — Я думаю, Играманик, у тебя было достаточно времени, чтобы сделать выбор.

     Младший  Посвященный еле  заметно  вздрогнул и  облизнул разом  пересохшие

губы.

     — О чем вы, Госпожа?

     Эсмерея скривила губы в злой улыбке:

       Неужели ты  до  сих пор не понял,  почему охоту на Измененного поручили

именно мне?

       Но...  ты  же  сама сказала,  ты  очень похожа на его жену —  базиллису

Элитии!

     Изумление на  его  лице  было  столь велико,  что  Эсмерея не  выдержала и

рассмеялась.

       О Творец,  я даже не подозревала,  насколько ты туп,  Играманик!  — Она

покачала головой.    Неужели ты  не  понимаешь,  что  Орден уже  давно мог  бы

уничтожить Измененного?  Да,  пусть потребовалось бы  несколько попыток,  пусть

несколько десятков или даже сотен попыток, но смерть неизбежно настигла бы его.

     Играманик поежился.  Ему совершенно не хотелось ей возражать, но он просто

кожей чувствовал,  что  она  жаждет его  возражений.  Они позволят ей  наиболее

убедительно сформулировать свои аргументы и  еще  раз  получить удовольствие от

осознания превосходства собственного ума.  Играманик был не слишком умен,  но в

Орденской школе на  уроках риторики их учили распознавать такие моменты,  когда

собеседнику требуется грамотное возражение. Это очень важный момент в искусстве

ведения беседы.  Умному собеседнику ни в коем случае нельзя просто поддакивать.

Это  только тупицы любят,  когда с  ними постоянно соглашаются.  Для  умного же

важно,  чтобы результат беседы он мог поставить себе в заслугу. И Играманик уже

не  раз  убеждался в  том,  как  мало  нужно,  чтобы заставить записных умников

плясать под дудку Ордена.  Похоже,  и  Эсмерея сейчас попалась в эту же ловушку

(но не дай Творец перегнуть палку и позволить ей осознать этот факт).

     — Но Хранители с Острова пытались,  и у них ничего не получилось.  Да и мы

тоже... Эсмерея саркастически улыбнулась:

     — Хранители с Острова...  эти тупицы.  На что они годны?  Они считали себя

самой большой властью в  Ооконе и  потому привыкли править просто повелевая.  А

вы...  о  Творец,  неужели ты не понял,  Играманик?  Я же...  беседовала с этим

уродом Гнер-гом вместе с тобой?

     Играманику стало неуютно при упоминании об этих беседах.

     — Никто и не собирался убивать Измененного.  Все эти покушения, которые вы

как  бы  организовывали,  имели  единственной целью  выманить его  из  Элитии и

Атлантора.  Как  и  организуемая вами  атака против Корпусных школ.  Потому что

главная цель — это ОН.  — Эсмерея прервала свою речь, уставившись на Играманика

Испытующим

     взглядом,  но он потерянно молчал. Творец тебя возьми, он даже не мог себе

представить, какого ответа она от него добивается.

     Эсмерея тяжело вздохнула, изображая огорчение:

       Ну попробуй напрячь мозги и  подумать,  например,  над тем,  почему эти

атаки начались именно сейчас,  а  не  десять или,  скажем,  пять лет назад?  

Почему?

     Эсмерея воздела руки  вверх  и  на  мгновение замерла,  снова  вздохнула и

заговорила подчеркнуто терпеливым тоном:

     — Вспомни, Играманик, КЕМ был до своего возвышения нынешний Хранитель Ока.

Тот пожал плечами:

     — Старшим ключником, ну и что?

     — Ты все-таки ужасно туп,  Играманик.  А теперь подумай, почему Хранителем

Ока стал именно СТАРШИЙ КЛЮЧНИК,  а не,  скажем,  Старший обучитель или Старший

архивиус?  Или еще кто-то... В Совете Старших Посвященных состоят двадцать семь

человек,  и каждый из них имел не меньше прав на статус Хранителя,  чем Старший

ключник.  Ведь прежний Хранитель не  назвал его  своим преемником.  Более того,

Старший ключник убил того, кто был назван преемником Хранителя...

     Играманик наморщил лоб.  На этот раз это была не игра, он Действительно не

понимал, чего хочет Эсмерея.

       Ну...  когда  прежний  Хранитель сошел  с  ума,  именно  Старший Эхимей

организовал охрану Ока и  регалий,  созвал Совет Старших,  и потому было вполне

естественным...

     Эсмерея зло расхохоталась:

     — У меня больше нет сил говорить о твоей тупости. В том пресловутом Совете

Старших  участвовало только  одиннадцать человек,  остальные были  в  отъезде и

поставили свои подписи под решением позже,  когда вернулись в Скалу. Неужели не

догадываешься, ПОЧЕМУ они это сделали и КАК Хранителю Эхимею удалось заручиться

их согласием?

     Играманик угрюмо насупился.  О  Творец,  до того,  как он вновь повстречал

Эсмерею,  мир казался ему таким простым и  понятным:  были низшие и высшие,  он

принадлежал к высшим,  и для того,  чтобы еще больше возвыситься, ему надо было

всего лишь слушаться старших и старательно выполнять их указания.  А теперь все

так перепуталось... Но Эсмерея ждала его очередного тупого вопроса.

     — И что из этого следует? Эсмерея пожала плечами:

       Только то,  что у  Хранителя Эхимея не больше прав на этот пост,  чем у

любого другого Старшего Посвященного.  И  он  прекрасно понимает это.  Об  этом

свидетельствует хотя бы тот факт, что он постоянно держит большую часть Старших

вдали от  Скалы.  И  все эти годы он  не  открывал охоту на  Измененного именно

потому, что тот, кто убил бы Измененного, получил бы отличный шанс сместить его

с трона.  А сам он не может это сделать, поскольку, чтобы организовать успешное

убийство,  которое потом можно будет поставить себе в безусловную заслугу, надо

находиться поблизости от того,  кого надо убить.  Но Хранитель не может надолго

покинуть Око.

       А  почему  он  решил,  что  теперь настало время?  Эсмерея презрительно

фыркнула:

     — Потому что появилась Я,  тупица,  ИНСТРУМЕНТ, который может добраться до

Измененного,  а  создание и использование этого инструмента будет,  безусловно,

поставлено в заслугу Хранителю. Ибо он — мой УЧИТЕЛЬ, а я всего лишь женщина. —

Она замолчала, смерив его взглядом.

     А  Играманик стоял  не  открывая  рта,  ошеломленный свалившимися на  него

откровениями. Почувствовав, что молчание затянулось, Эсмерея спросила:

     — Ну так как, Играманик, каким будет твой выбор?

     В глазах Играманика застыло недоумение. .

     — Какой выбор,  Эсмерея? — Он был так ошарашен, что забыл свое собственное

решение — при обращении к Эсмерее говорить “Госпожа”.

     Та зло скрипнула зубами:

     — Неужели ты до сих пор не понял, Играманик?

     — Что не понял?

       Я НЕ ХОЧУ быть всего лишь инструментом и начинаю свою собственную игру.

Так что тебе надо определиться:  с кем ты, с прежними Старшими, — она кивнула в

сторону ямы, в которой сидел Гнерг, — или со мной.

     Играманик,  на которого за последние полчаса свалилось слишком много чего,

озадаченно почесал плечом ухо.

       Конечно,  с  тобой,  Эсмерея,  но я  не очень-то понял:  чего ты хочешь

добиться?  Если ты убьешь Измененного,  у тебя и так будет все — почет, деньги,

свой дом,  любые удовольствия.  Орден должен незабываемо вознаградить того, кто