Александр Зорич

                              Люби и властвуй

 

                            Свод Равновесия #1

 

     @aport.ru

 

     ПРОЛОГ

 

     В центре большого сада, разбитого  на  манер  алустральских  "озер  и

тропок", над бассейном для игры в лам стояли двое. Смеркалось, но было еще

достаточно светло, чтобы различать и фигуры, и разноцветные поля,  искусно

выложенные мозаикой.

     - Но почему, почему, почтенный Альвар, вы  не  можете  указать  время

точнее? - с легким раздражением спросил высокий  пожилой  человек  с  едва

заметной  лысиной.  Он  ловко  подбил  щелчком  большого  пальца   фигуру,

именуемую  "золотым  спрутом",  и  та,  задержавшись   на   мгновение   на

поверхности, наискосок спланировала  сквозь  водную  толщу  в  центр  поля

"Лазурь небес".

     "Почтенный Альвар", которому с виду было не  больше  сорока,  швырнул

своего "золотого спрута"  на  поверхность  воды  в  бассейне.  Бросок  был

выполнен совершенно наугад, и все же  "золотой  спрут"  Альвара,  став  на

ребро, прошил воду и лег там же, где и фигура его противника  -  в  центре

поля "Лазурь небес". Удовлетворенно щелкнув языком, Альвар ответил:

     - Потому что Дотанагела куда как умнее собственных смехотворных  идей

об извращенном служении князю и истине. Потому что ради  сохранения  тайны

Дотанагела готов  съесть  собственный  язык.  Мой  человек  узнал:  "между

четырнадцатым и двадцать четвертым днем сего месяца", а больше  он  ничего

не вытащил бы из Дотанагелы  даже  раскаленными  клещами.  Но  я  еще  раз

повторяю: когда именно Дотанагела подымет мятеж  -  совершенно  не  важно.

Важно, что это  произойдет  совсем  скоро.  Важно,  что  гнорр  не  сможет

оставить мятеж без внимания. И, самое важное, мы с вами уже сейчас  готовы

пожать плоды этого безумного предприятия Дотанагелы.

     - И что же гнорр - по сей день действительно ни о чем не подозревает?

В конце концов, есть ведь Опора Единства...

     - Нет, не подозревает. И Опора Единства здесь ни при чем,  -  отрезал

Альвар. - Сейчас у гнорра все заботы связаны  с  поисками  одного  старого

врага, которого он чует внутри Свода Равновесия. А кто этот враг -  он  не

знает.

     - А вы?

     В это мгновение Альвар вздрогнул всем телом и, резко наклонив  голову

вперед, сделал несколько  быстрых  смахивающих  движений,  проводя  правой

ладонью по волосам. На землю упали несколько оброненных фигур  лама,  а  в

воду полетел средних размеров и выше средней омерзительности паук.

     - Ненавижу этих тварей, - прошипел  Альвар,  не  без  труда  сохраняя

самообладание.

     Его собеседник добродушно ухмыльнулся.

     - Тарантулы не живут на деревьях. Еще в детстве отец мне говорил: "Не

бойся гада, который падает из ветвей;  бойся  того,  который  вылезает  из

паутинной норы в камнях".

     - Я не боюсь ни тех ни  других,  -  сказал  Альвар,  опасливо  озирая

тяжелую ветвь тутового дерева, шелестящую у  них  над  головами.  -  Я  их

просто ненавижу. Здесь есть разница. Впрочем, мы  отвлеклись,  -  поспешно

добавил Альвар, опережая своего собеседника, который уже открыл было  рот,

чтобы сообщить, что тарантулов и скорпионов глупо  ненавидеть,  но  вполне

уместно бояться. - Вы, кажется, спрашивали у меня что-то?

     - Да, спрашивал. Вы говорили, что у гнорра есть  внутри  Свода  "один

старый враг", но он не знает, кто это такой. А я спросил,  знаете  ли  его

вы.

 

     - Нет. Я тоже не знаю, - спокойно Пожал плечами Альвар,  и  очередная

фигура лама с филигранной точностью опустилась на  дно  бассейна.  Пожилой

почувствовал, что больше не услышит от Альвара ничего  интересного,  равно

как и не сможет выиграть у него и на этот раз.

     Альвар лгал. Ему были ведомы и имя врага, и единственно верный путь к

нему. Но зачем его собеседнику знать об этом?

     Сумерки сгущались. Пожилому было не столько жаль  проигранных  денег,

сколько того, что в Варане существует человек, способный  одолеть  в  ламе

его, непобедимую Золотую Руку. А деньги... Что деньги?  Авры  и  аврики...

Позавчера вот, например, он выиграл у залетного  "лосося"  такие  шикарные

серьги,  что  даже  его  неласковая  племянница  буквально   расцвела   от

восхищения.

     - Ну что - отложим партию?

     - Ах, Золотая Рука, Золотая Рука! - неожиданно рассмеялся  Альвар.  -

Вы все не оставляете надежды обыграть меня. Меня! - Он резко оборвал смех.

- Обыгрывайте весь Варан - на здоровье, - но никогда не пытайтесь обыграть

меня. Очень много желающих сделать это зарыты по всему Кругу Земель  -  от

Западного моря до Цинора.

     Отвратительный холодок  пробежал  по  спине  пожилого.  Чтобы  как-то

избавиться от неприятного ощущения, которое нет-нет да и возникало у  него

за время сомнительной дружбы с Альваром, он улыбнулся и сказал:

     - Я не столь  самонадеян,  как  некоторые  думают.  Кстати,  я  давно

собирался  вам  предложить,  Альвар,  познакомиться  с  моей  племянницей.

Посидим, поужинаем...

     - А, помню-помню, вы что-то говорили, -махнул рукой Альвар. - Знаете,

я верю в очарование вашей племянницы, но советую вам до  времени  охладить

свой любовный пыл.  Вот  станете  Сиятельным  князем  -  тогда  вам  будет

позволено все, что угодно.

     - Ну уж конечно, при таком вольнолюбивом гнор-ре, как вы! -  угодливо

рассмеялся пожилой.

     Альвар осклабился. Не так уж сильно ему жажда-лось стать гнорром,  но

в этой паршивой стране, куда занесли его холодные ветры пустоты, гнорр был

единственным человеком, имеющим достаточно власти.  Меньше,  конечно,  чем

хотелось бы, но на первое время годится и это.

 

     ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

 

     ПОХИЩЕНИЕ

 

     Глава первая

 

     Дуэль

 

     Если  один  снесет  другому  голову  слишком  быстро,  все  останутся

недовольны. Если они помирятся, принеся друг другу извинения,  и  поединок

не состоится, зрители будут просто в  бешенстве.  Если  противники  станут

драться жестоко и долго, если этот плечистый "лосось" нарежет кожу  писаки

из Иноземного Дома ленточками и сделает это с  толком  и  с  расстановкой,

так,  чтобы  все  могли  видеть,  вот  тогда  каждый   уйдет   с   площади

Восстановленного Имени довольным. Мол, не зря потратился -  такое  зрелище

действительно стоит трех медных авров. А может, и всех четырех. Думать так

всегда приятно.

     - Довольно. Не таким, как ты, рассуждать о чести.  Защищайся!  -  без

особого воодушевления вскричал Ард оке Лайн,  офицер  Отдельного  морского

отряда "Голубой Лосось".  Вслед  за  чем  извлек  свой  клинок  из  ножен,

отделанных акульей кожей.

     - Моей руке послушен, меч. Ему я дам  изведать  крови,  -  достаточно

медленно, твердо и громко - так,  чтобы  все  зеваки  слышали,  -  ответил

чиновник Иноземного Дома Атен оке Гонаут.

 

     Атен был высоким и худощавым мужчиной, которому на вид  никак  нельзя

было дать больше тридцати. В действительности ему и  было  двадцать  семь.

Так или иначе, заподозрить в нем отчаянного рубаку  и  мастера  фехтования

было совершенно невозможно, ибо  каждый  знает,  какие  увальни  служат  в

Иноземном Доме.

     "Моей руке послушен меч. Ему я дам изведать крови" - это значило, что

вызов принят полностью. И нет больше места для  извинений  и  переговоров.

Это значило, что  дипломатия  осталась  далеко-далеко  позади.  А  впереди

только поединок и смерть того, кому назначено судьбой быть убитым.

     Толпа радостно и с облегчением вздохнула - а то ведь бывает,  что  за

весь день никто ни с кем так и не сцепится.  Только  приходят  на  площадь

Восстановленного Имени и перебрасываются отборными оскорблениями,  держась

за рукояти мечей, так и не осмеливаясь произнести "формулу первой  крови",

которая только что слетела с уст  чиновника  Иноземного  Дома.  Затем  же,

всласть почесав языками, расходятся, помирившись.  Нет,  в  этот  раз  все

будет иначе!

     - Разойдись! - рявкнул "лосось" и очертил круг поединка.

     Похоже,  он  был  немного  удивлен  горячности  своего   русоволосого

противника. Куда это тот так торопится? В том, что судьба решит поединок в

его пользу, Ард оке Лайн не сомневался. Почти не сомневался.

     Толпа понимающе ухнула,  и  люди  расступились,  освободив  площадку,

вполне достаточную для дуэлянтов.

     Держа меч все еще острием к земле,  "лосось"  испытующе  поглядел  на

своего соперника. В принципе этикет давал им обоим право на пару-тройку не

обязательных, но желательных фраз. Что-то вроде жалости мелькнуло  в  душе

офицера. Дать бы дурачку-писаке хоть поболтать перед смертью... Но тут Ард

вспомнил о жестоком оскорблении, нанесенном ему никем иным, как  вот  этим

писакой, И вся его жалость  мгновенно  превратилась  в  тягучее  и  мутное

боевое ожесточение.

     - Хог! - гаркнул Ард и сделал три шага к противнику. Блеснул меч.

 

     2

 

     - А с чего это они завелись? - спросил провинциального вида юноша  из

тех, что топтались позади.

     Ответ на этот вопрос знали почти все, но лишь приблизительно.  Каждый

представлял себе сцену оскорбления по-своему. Но все без  исключения,  кто

собрался в тот день  на  излюбленной  площади  столичных  дуэлянтов,  были

уверены:  чиновник  Иноземного  Дома  Атен  оке  Гонаут  оскорбил  офицера

"Голубого Лосося" Арда оке Лайна. А не наоборот.

     Кое-кому из присутствующих повезло видеть начало поединка.  Тем,  кто

был вчера днем в театре.

     Вчерашняя пьеса "Эллат и Эстарта"  успела  навязнуть  на  зубах  всем

столичным любителям зрелищ. А потому большинство мест  занимали  приезжие,

их повзрослевшие дети, чужеземцы и совершенно случайные люди,  зашедшие  в

театр скоротать пару часов. Одним из таких, похоже, был и Атен оке Гонаут,

вдобавок ко всему еще и опоздавший.

     "По рожденью я грют, но отец мой, стремясь Показать командиру  итаны,

где он Возглавлял вспомогательный конный  отряд,  Что  забыты  им  древние

битвы в степях, Где его праотцы стали  жертвой  мечей  Праотцов  командира

итаны, не стал Размышлять слишком долго. И назвал меня Эгин..."

     - гнусил актер с накладной  бородой  из  конского  волоса,  заламывая

руки. Завязка уже почти отгремела, а все  самое  интересное  еще  не  было

сказано. Потому писака из  Иноземного  Дома,  которого  каждый  легко  мог

опознать по его костюму  и  знакам  отличия,  пробираясь  на  свое  место,

наступая на ноги и  заслоняя  сцену,  волочил  за  собой  шлейф  всеобщего

недовольного шиканья и раздраженной ругани.

     "И назвал меня Эгин" - на этих словах Атен оке Гонаут вздернул правую

бровь и впервые посмотрел на сцену.  Если  бы  кому-нибудь  было  не  лень

следить за выражением его лица, он  бы,  пожалуй,  смог  уличить  Атена  в

странном удивлении, если не в замешательстве. Впрочем, никому не  было  до

него никакого дела.

     Офицер "Голубого  Лосося"  Ард  оке  Лайн  смотрел  на  сцену  словно

зачарованный - он стеснялся признаться своей даме в  том,  что  видит  эту

пьесу впервые, а потому чувствовал себя несколько скованно. Когда какой-то

чиновник, опоздавший на представление, пробираясь на свое  место,  зацепил

его гладко выбритый благородный подбородок  своими  топорщившимися  из-под

плаща ножнами, да еще и остановился перед ним спиной к нему и к  его  даме

на несколько мгновений дольше, чем то было  необходимо  и  допустимо,  Ард

позволил себе замечание.

     - Проходи-проходи, чего стал! - громко прошептал он.

     Но, к удивлению  Арда,  замечания  оказалось  недостаточно.  Чиновник

продолжал вести себя по-хамски. Он медленно повернулся и,  смерив  офицера

взглядом, не говоря ни слова, высморкался. Нарочито громко.

     - Ты что, спятил? - в ярости зашептал Ард. - Ты что, из  лесу  вышел,

невежа?

     - Ничуть, - с презрительным спокойствием  ответил  тот  и,  к  вящему

удивлению и раздражению офицера, уселся по правую руку от него.  Во  время

этого несложного маневра, проведенного русоволосым чиновником,  его  ножны

уже во второй раз чиркнули Арда по лицу.

     - Ну это слишком! - забыв о приличиях и пьесе, гаркнул Ард и вскочил,

в бешенстве отрывая от своего рукава цепкие коготки перепуганной спутницы.

- Ты что, меня не понял, писака?

     Атен оке Гонаут медленно перевел взгляд со сцены на своего  соседа  и

придирчиво оглядел его с ног до головы, с особенным издевательским тщанием

осматривая его камзол, у самого воротника которого лоснилось жирное пятно,

которое сам Ард заметил только у входа в театр.

     - Мне незачем понимать вояк, на лицах которых застыла печать Крайнего

Обращения. Вы, милостивый гиазир, невежественны, как сама мать-природа!  -

отчеканил Атен оке Гонаут, вставая во весь рост.

     Что бы там ни происходило на сцене - в  тот  момент  все  взоры  были

устремлены в зал, где ссорились двое  благородных.  Такое,  в  отличие  от

"Эллата и Эс-тарты", можно увидеть в театре не каждый день.

 

     3

 

     - Хог! - высокомерно, словно бы милостыню бросил Атен оке  Гонаут,  и

его темно-синий плащ упал на землю.

     Все. Началось. И болтать больше не будут.

     Первый выпад "лосося"  был  встречен  толпой  одобрительным  шепотом.

Эффектно, сильно, решительно.

     Первая защита писаки - как ни странно, тоже. И в  самом  деле,  такой

прыти за чиновниками Иноземного Дома вроде бы раньше не водилось. Атен оке

Гонаут присел на одну ногу, и его меч - клинок отличной северной закалки -

встретился с клинком "лосося" в весьма необычном месте, лишив удар офицера

той мощи, которая пришлась по душе зевакам минутой раньше.

     Если бы у Арда оке Лайна  было  время  на  недоумение,  он,  пожалуй,

недоумевал бы. Он не ожидал, что его обидчик,  который,  по  всему  видно,

младше его лет на десять, сможет осадить его столь легко, причем в  первом

же выпаде.

     - Хог! - сказал писака, и его меч, ведомый аккуратным размахом правой

руки, понесся на Арда, описав в воздухе весьма необычную траекторию.  Едва

ли кто-нибудь из зрителей знал, что маневр этот зовется в Синем  Алустрале

"серьш младшим бражником". Ард тоже этого не знал. Озабоченно крякнув,  он

скованно и судорожно отбил удар. Неудачно, хотя и  не  так  неудачно,  как

рассчитывал писака, - клинок  Арда  сошелся  с  клинком  противника  почти

плашмя, издав  позорный  гул.  "Дурная  рука  фехтовальщика  обижает  даже

бездушную сталь", - говаривали авторы трактатов  по  искусству  убивать  в

поединках. Арду стало немного стыдно, ведь даже безусые пацаны знают,  что

удары следует отбивать лезвием, только лезвием.

     Но не успел Ард ретироваться, как  обозначился  новый  удар.  Похоже,

писака не был сторонником долгих матримоний и торопил... что  он  торопил?

Но теперь Арду уже не казалось, что его  противник  торопит  свою  смерть.

Нет,  этот  чиновник  не  сумасшедший  выскочка,  ищущий  себе  на  голову

приключений по театрам и площадям. Он...

     Ард не успел додумать. Неожиданный удар с левого бока. Лезвие  клинка

оке Лайна судорожно несется влево. Замах - высокий, нахальный,  уверенный,

- и писака бьет  сверху.  "Лосось"  с  трудом  уходит.  Зрители,  сохраняя

неподвижность, следят за сражающимися в полном молчании. Время  как  будто

застыло. Теперь каждое движение имеет значение. Каждый жест, каждый вздох,

каждый ложный выпад значителен. Да,  сейчас  сражаются  отнюдь  не  равные

противники. Это было понятно и до начала поединка. Но только ведет  отнюдь

не "Голубой Лосось". А, Хуммер его раздери, этот немного тщедушный на вид,

бледный  и  русоволосый  писака  из  Иноземного  Дома.  "Всем   год   буду

рассказывать потом, что видел, как чиновник зарубил офицера, и  не  просто

офицера,   а   "лосося"!"   -   промелькнуло   в   голове    простодушного

провинциального юноши из последних рядов.

     Напоследок писака порадовал зрителей великолепным выпадом, который  в

Варане  скромно  именовали  "отвод  с  ударом".  Острие   клинка   описало

правильный полукруг над клинком противника сверху и слева направо, а затем

последовал удар" отбивающий клинок противника книзу. Ард оке Лайн  выронил

меч - впервые за последние девять лет. Что теперь? Молить о милосердии?

     Ард бросил на  своего  противника  взгляд,  исполненный  ненависти  и

горечи. Это в  самом  деле  обидно,  умереть  от  руки  оскорбившего  тебя

человека. Но во взгляде  писаки  не  было  ни  ненависти,  ни  милосердия.

Ничего, к чему имело бы смысл взывать.

     "По рожденью я грют... Эгин".

     Отчего-то вспомнилось Арду оке Лайну за секунду перед  тем,  как  его

голова, отсеченная от тела, покатилась  по  булыжникам  площади  под  ноги

охнувшим и расступившимся зевакам. Теперь у нее, этой головы,  были  мысли

поважнее дурной и скучной пьесы о вражде двух стародавних войсководителей.

Тем более что те двое, как и сам Ард, были уже мертвы.

 

     Глава вторая

 

     ИЗУМРУДНЫЙ ТРЕПЕТ

 

     Пристань для кораблей Отдельного  морского  отряда  "Голубой  Лосось"

найти проще, чем собственное отражение в  зеркале.  Потому  что  над  ней,

видная  из  любого  конца  порта,  возвышается  двадцатилоктевая  колонна,

обвитая по спирали выразительным барельефом. А на  вершине  колонны  можно

видеть герб отряда - собственно "Голубого Лосося",  взлетающего  к  Солнцу

Предвечному на пенном гребне Счастливой Волны.

     Что  есть  лосось  на  гербе  отряда?  Лосось  есть  знак  неистового

упорства, ибо воистину неистово упорство

     этой рыбы, что подымается к верховьям рек во  имя  продолжения  рода.

Так же и "Голубой Лосось" неистов  и  упорен  в  своем  служении  князю  и

истине.

     Отчего лосось на гербе отряда носит голубой цвет? Голубой  цвет  есть

знак непорочной  чистоты  в  жизни  так  же,  как  белый  цвет  есть  знак

непорочной чистоты в смерти.

 

     2

 

     Сегодня у  каменной  пристани  находилось  пять  из  восьми  кораблей

"Голубого Лосося". Все они были  ощутимо  чище,  статнее  и  изящнее,  чем

двухъярусные  галеры  Флота  Охраны  Побережья  и   пузатые   трехмачтовые

громадины Флота Бурного Моря. Но Эгин был холоден к корабельным  красотам.

Ему   незачем   было    любоваться    алыми    и    золочеными    носовыми

фигурами-охранительницами, чтобы найти то, что он искал. Потому  что  Эгин

совершенно  точно  знал,  где  найти  корабль,  на   котором   служил   до

сегодняшнего утра Ард оке Лайн, любитель столичных театров.  Корабль  Арда

был пятым по  счету  в  ряду  похожих  между  собой  как  две  капли  воды

узкобедрых двухмачтовых красавцев и носил имя "Зерцало Огня".

     - День добрый, - Эгин с  непроницаемым  видом  протянул  стоящему  на

вахте матросу документ, удостоверяющий его, Эгина, липовую личность.

     - Торман оке Нон, сего податель, есть  представитель  Морского  Дома,

уполномоченный в... - медленно, по слогам прочел матрос, и  только  потом,

насладившись приятной  шероховатостью  гербовой  бумаги  Морского  Дома  и

удостоверившись на зуб в подлинности  печатей,  добавил:  -  Тогда  добрый

вечер.

     Эгин не был любителем мрачных лиц и потому ответил матросу сдержанной

улыбкой.

     -А по  какому  делу,  милостивый  гиазир  Торман?  -  поинтересовался

матрос, сворачивая документ. - Небось за вещичками  Арда  оке  Лайна?  Так

ведь?

     - Так, - кивнул Эгин. - Мне сообщили, он погиб сегодня утром. А тебе,

кстати, неизвестно, как? -

     - Известно, - хмуро  отозвался  матрос.  -  Его  какой-то  писака  из

Иноземного Дома... того... -  настроение  у  матроса  портилось  прямо  на

глазах.  -  Говорят,  этот  недоносок  из  Иноземного  Дома  его  нечестно

подколол. Случайность, наверное. Когда такое было, чтобы офицера...

     - И то верно. Жаль, конечно, вашего Арда оке Лайна. Жаль, -  довольно

холодно отозвался Эгин и, спрятав удостоверяющие бумаги в сарнод, двинулся

вверх по сходням.

     Не очень-то приятно,  когда  вахтенные  величают  тебя  недоноском  и

упрекают в нечестности. Впрочем, на такие мелочи Эгину было плевать. Да  и

матрос не виноват. По сути, сам того не ведая, он сделал Эгину  изысканный

комплимент.

 

     3

 

     Матрос на вахте был  молод  и  неискушен.  Похоже,  он  действительно

поверил, что Эгин является офицером Морского  Дома,  пришедшим  за  вещами

случайно погибшего от руки некоего "недоноска" Арда оке  Лайна.  "Лососей"

постарше такими простыми трюками не  проведешь.  Когда  Эгин  поднялся  на

верхнюю палубу, десять пар глаз, угрюмых и  настороженных,  воззрились  на

него в немом вопросе.

     Но в тот день вопросы задавал Эгин.

     - Не подскажете ли, милостивые гиазиры, как мне найти каюту покойного

Арда оке Лайна?

     Получив скупое  и  хмурое,  но  все-таки  объяснение,  Эгин,  неловко

пригнувшись, чтобы не удариться головой о верхнюю притолоку  люка,  ступил

на лестницу, уводящую вниз, на вторую  палубу.  Его  проводили  враждебные

взгляды и тихий шепоток. Да, эти матерые "лососи" прекрасно понимают,  что

Ард был не в ладах со Сводом Равновесия. И не сомневаются в том, что  убит

он не просто так, а с ведома и по указанию Свода. Да, они знают, что  Эгин

- оттуда. Хотя скорее всего и  не  подозревают,  что  это  он,  Эгин,  еще

сегодня утром забавлял зевак на  площади  Восстановленного  Имени  "малыми

серыми  бражниками"  и  прочими  фехтовальными  изысками.  А  если  бы   и

подозревали? Молчали бы все равно. Потому что в таких  случаях  это  самое

лучшее.

     В тот момент, когда он  наступил  на  последнюю  ступеньку  лестницы,

ремень на его левой сандалии  лопнул,  пряжка  отскочила,  Эгин,  влекомый

вперед инерцией движения, споткнулся и едва не  упал.  Нет,  он  не  упал,

схватившись за поручень. Но неловкость положения усугублялась еще  и  тем,

что левая его сандалия порвалась окончательно. Подошва отдельно -  ремешки

отдельно.

     - Сыть Хуммерова! - в сердцах выругался Эгин и, взяв сандалию в руку,

а с ней и ее напарницу, стал сходить по лестнице.

     Конечно, он не обернулся. И без того было понятно,  что  офицеры,  на

цыпочках прокравшиеся к люку, видели все. Кто-то из них прыснул со  смеху,

кто-то шепотом пошутил по поводу босоногости гостя из Свода Равновесия,  и

настроение остальных наверняка улучшилось. "Что  ж,  пусть  утешатся  хоть

этим", - вздохнул Эгин, хлопнув сандалией о сандалию как в ладоши.

     Переступая порог каюты Арда, Эгин злился на себя и на весь мир.

     Во-первых, слишком долго он сегодня возился с этим Ардом. Мог,  между

прочим, получить промеж глаз холодной сталью. Надо будет уговорить Иланафа

на День Безветрия выбраться на Руины и там попотеть  как  следует.  И  под

правую руку, и под левую, и, пожалуй, даже под кавалерийские  приемы.  Вот

придется в следующий раз работать  против  человека  из  Медноко-пытных  -

можно и костей не собрать.

     А во-вторых, уж очень глупой вышла сцена  с  этой  треклятой  обувью.

Все, конечно, понятно, сам виноват, человек из Опоры Вещей должен  следить

за своим маскарадом денно и нощно. И все-таки - слишком подло и  неуместно

отлетела застежка,  слишком  глупо  лопнула  подошва,  слишком  беспомощно

выглядел он, едва не свалившись с лестницы.

     В каюте было темно. Эгин знал эти корабли как  свои  пять  пальцев  и

быстро отыскал  на  ощупь  ставни  оконца,  которое  служило  единственным

источником света в этой крысоловке. Кромешный мрак превратился в полумрак.

Ну да, ведь вечер. Эгин осмотрелся.

     Как  обычно.  Койка,  навесной  шкафчик   над   койкой   (небось   по

колокольному бою тревоги Ард не раз и не два набивал себе шишки, а шкафчик

не снимал). Небольшая тумба слева, два откидных сиденья напротив койки,  а

под койкой... Ну да, сундучок и пара сандалий. Пара сандалий!

     Эгин самодовольно ухмыльнулся. Летом все варан-ские  морские  офицеры

обуты одинаково. Он, Торман оке Нон, чиновник Морского  Дома,  и  Ард  оке

Лайн, офицер "Голубого Лосося", носят совершенно одинаковую обувь, которую

в огромных количествах поставляют фактории  поставщика  Его  Светлости 

заодно и тестя) Хорта оке Тамая. Обувь - дерьмо, живет  хорошо  если  один

сезон, но легка и удобна, в этом ей не откажешь.

     Эгин достал сандалии из-под койки и осмотрел их придирчивым  взглядом

столичной  модницы.  Почти  не  ношеные.  Размер  -  его.  Эгин  шевельнул

ноздрями. И чужими ногами не воняют.

     "Итак, судьба отобрала  у  меня  превосходные  сандалии  и  их  вновь

придется выписывать через шестерых пожирателей бумаги и выпивателей чернил

в Арсенале Свода Равновесия.

     И судьба подарила мне сандалии, которые  созданы  для  меня.  Обычные

хорошие сандалии, и если Норо будет  продолжать  разработку  по  "Голубому

Лососю", то они придутся как нельзя кстати".

     Вскоре Эгин запихнул под койку свои порванные сандалии и выпрямился в

полный рост, ощущая на ногах упоительную легкость свежей, чужой,  дармовой

обуви. Вот теперь можно заняться делами.

     В  каюте  Арда  витал  какой-то   подозрительный   дух,   не   вполне

сочетающийся с представлениями  о  ментальной  чистоте  офицера  "Голубого

Лосося".

     С внутренней стороны двери  висела  картина  на  шелке,  изображающая

обнаженную девушку, склоненную над водой.  Ракурс,  в  котором  безвестный

растлитель  нестойких   душ   подал   не   менее   безвестную   натурщицу,

настораживал, ибо наводил на мысли о Задней Беседе. А Задняя Беседа промеж

мужчиной и женщиной даже в отсутствие Крайнего Обращения - дело гибельное,

милостивые гиазиры. Конечно, конечно - в самой  картинке  не  бьшо  ничего

крамольного, ибо в ней отсутствовал первейший знак Обращения -  собственно

обнаженная персона или надлежащая часть персоны обратного пола. И  все  же

Эгин, непроизвольно поежившись, извлек из своего чиновничьего  сарно-да  с

гербом Морского Дома хищные клещи  и,  осторожно  вытащив  четыре  гвоздя,

содрал шелк с двери. Тайника там, разумеется, не было и не могло быть.  Но

так или иначе его работа началась. Пять вещей преступника  были  налицо  -

четыре гвоздя и шелковый лоскут.

     Эгин сел на койку и, запустив руку в святая святых своего  сарнода  -

обособленный медный цилиндр, - извлек Зрак Истины. Стеклянный шар размером

с два кулака. Никаких швов, никаких  следов  выдувки,  никакой  горловины.

Просто прекрасный шар из толстого,  но  очень  чистого  стекла,  полностью

заполненный водой. Ни одного пузырька  воздуха.  А  в  воде  -  словно  бы

подвешены в полной неподвижности, в загадочной  дреме  три  полупрозрачных

существа,  каждое  размером  с  мизинец.  Тонкие  многоколенчатые   лапки,

длиннющие     усы,     бусины-глаза.     Креветки-светляки,      выкормыши

естествоиспытателей (или, как их называет Иланаф, "естествомучителей")  из

Опоры Безгла-сых Тварей. Креветки-призраки, которым ведомо неведомое.

     Ну что же, начнем. Эгин вздохнул  -  дело  предстояло  скучное  -  и,

скомкав содранную шелковую красавицу, посмотрел на нее сквозь Зрак Истины.

Ничего. Как и следовало ожидать. Эгин разложил на койке шелк рисунком вниз

(чтоб не смущал мысли) и один за другим  изучил  сквозь  Зрак  Истины  все

четыре гвоздя. И снова ничего. И снова - ничего удивительного.

     Тогда Эгин на всякий случай осмотрел всю каюту. Пол, потолок,  стены,

койку, тумбу, откидные стулья. Подобного рода поверхностные осмотры обычно

не приносят никаких результатов, потому что даже обычная ткань, не  говоря

уже о дереве или металле, представляет для такого  простого  Зрака  Истины

непроницаемую преграду. Но если бы вдруг в щели  между  бортовыми  досками

находилось семя огненной травы (что почти невероятно) или  более  расхожий

жук-мерт-витель,  то...  Эгин   выругался.   Если   бы   здесь   находился

жук-мертвитель, то он, Эгин, был бы уже мертв. Все-таки сильно его сбили с

толку эти проклятые сандалии. Он, Эгин,  должен  был  бы  осмотреть  каюту

через  Зрак  Истины  незамедлительно.  Хвала  Шилолу,  что  этот  Ард  был

сравнительно мелкой сошкой.

     Эгин относился к тем людям, которые сперва съедают тушеную морковь, а

уж потом - кусок жареного мяса, хотя  морковь  у  них  вызывает  умеренное

отвращение, а мясо - вожделенное  слюноотделение.  Эгин  догадывался,  где

следует искать самое интересное, и все-таки продолжал разбираться с разной

безобидной ерундой, тешась  предвкушением  досмотра  навесного  шкафа  над

койкой и сундучка под койкой.

     Лучшее из личного оружия Арда осталось при трупе и сейчас вкупе с его

одеждой досматривается какими-то другими поддельными чиновниками  Морского

До-ма"в городском Чертоге Усопших.

     В угрюмой утробе  тумбы,  где  водился  средних  размеров  и  большой

мерзости паук (его что, этот Ард нарочно лелеял?), обнаружилась пара  чуть

заржавленных абордажных топориков. Больше оружия в каюте не было.  Немного

для "лосося", но в принципе понять можно - остальное  они  получают  перед

выходом в море из своих арсеналов. Включая и тяжелые доспехи.

     Эгин  ковырнул   ногтем   ржавчину   на   топоре.   Засохшая   кровь.

Действительно, с чего бы ржаветь хорошей  оружейной  стали?  Любой  офицер

любит свое оружие. Эгин вот, например, очень любил. Он никогда не  забывал

стереть кровь. А Ард забыл.  Или  не  захотел.  Топоры,  проигнорированные

Зраком Истины, отправились к гвоздям. Раздавленный при попытке  к  бегству

паук - к праотцам.

     В тумбочке еще сыскался светильник, и  Эгин,  немного  поколебавшись,

зажег его и выставил на тумбочку. Масла в светильнике  было  мало,  но  на

ближайший час хватало с лихвой. А Эгину больше и не нужно было.

     "Ладно. Хватит. Морковкой я сыт. Хочу мяса", - подумал Эгин, которому

действительно очень захотелось запустить зубы  в  сочную  плоть  убиенного

тельца. Ел он давно.

     Эгин  подошел  к  навесйому  шкафу  и,  откинув  два  крючка,  рывком

распахнул его створки. Около сорока корешков разномастных книжек.

     "Ого!" - присвистнул Эгин. За  всю  свою  жизнь  он  едва  ли  прочел

столько. Да что там прочел! Может, и в руках столько не передержал. Ну что

же, недаром первый, скорее, забавный, нежели содержательный донос на  Арда

поступил из публичного книгохранилища. Он, видите ли, испросил "что-нибудь

о раннем, "героическом" периоде истории Орина". А когда ему ответили,  что

могут предложить  только  "Грютские  войны"  медо-воустого  Карациттагона,

обласканного по обоим берегам Ориса и по обеим  сторонам  Хелтанских  гор,

Ард изволил наморщить свой породистый нос и удалился, бормоча "хамы"...

     Вспоминая этот дурацкий донос, прочитанный  месяц  назад  в  кабинете

Норо, Эгин направил Зрак Истины на книги Арда.

     О да! Дерево створок действительно надежно хранило  их  до  поры,  но

теперь, обнаженные, они явили свою сущность. И если верхний ряд  и  правая

половина нижнего были непорочны, то при осмотре  левых  корешков  креветки

наконец-то ожили. Под их эфемерными панцирями пробежали цепочки  малиновых

огоньков. Самая крупная встала в шаре вертикально, опустив голову вниз,  а

две другие составили с ней подобие двухсторонней виселицы.

     Эгин выбрал наугад третью по  счету  слева  книгу  -  самую  тощую  и

невзрачную - и посмотрел на нее отдельно. Цвет огоньков, которыми истекала

плоть креветок, изменился на нежно-салатовый. Потом  он  насытился  густой

зеленью. Эгин помнил предписания. Эгин знал, что он должен сделать в  этом

случае. И все-таки продолжал смотреть, ибо никогда еще ему не  приходилось

встречать Изумрудный Трепет. И только  когда  старшая  из  креветок,  став

сплошь зеленой и совершенно непрозрачной, неожиданно упала на дно,  словно

бы отяжелела свинцовой тяжестью, Эгин  наконец  очнулся  от  наваждения  и

поспешно отвел взор.

     Плохо. Зрак придется менять, потому что вслед за первой  очень  скоро

умрут и две остальные. Придется объясняться перед  начальством.  Вообще-то

подобный отход от предписаний сам по себе еще  не  преступление,  а  всего

лишь служебный проступок. Но и это немало.

     "Ну ладно, - мысленно махнул рукой Эгин. Раз уж я загубил Зрак и  раз

уж я видел Изумрудный  Трепет,  то  можно,  пожалуй,  еще  раз  отойти  от

предписаний и узнать, что же в этой дрянной  книжонке  вызвало  Изумрудный

Трепет. Об этом-то уж точно никто не узнает".

     Эгин отложил Зрак и наугад открыл книгу, которая -в общем-то и книгой

не была. Просто две тонкие  деревянные  дощечки  с  отверстиями,  стянутые

бечевкой, между которыми находились листов тридцать-сорок плотной  бумаги,

исписанные нетвердым, развинченным  почерком  Арда.  "...в  то  время  как

второй доставляет деве удовольствие изучить свой жезл  посредством  губ  и

языка..." Сердце  в  груди  забилось  ощутимо  быстрее,  и  Эгин  поспешно

захлопнул книгу.

     М-да. "Второй". Значит, есть и "первый". "Двойные Знакомства с Первым

Сочетанием  Устами"  и  чем-то  там  еще,  исходящим   от   непрочитанного

"первого". За составление подобного трактата (и даже за его переписывание)

Арда можно было  публично  казнить  через  повешение  на  гнилой  веревке,

изгнать из благородных и, пожалуй, сослать на галеры. Это, конечно, верно.

Однако креветкам-призракам до этого дела нет.  И  неоткуда  здесь  взяться

Изумрудному Трепету. "Разве только в чьих-то  невоздержанных  чреслах",  -

ухмыльнулся Эгин. Значит, книга сложнее, чем хочет казаться.

     Стараясь  не  зачитываться  крамолой,  Эгин  по  возможности   быстро

проверил все страницы. На предпоследней цвет чернил сменился с черного  на

красный. И вместо всяких  там  "Грютских  Скачек"  Эгин  увидел  замкнутую

линию, очерчивающую яйцеобразный контур. На  линию  были  нанизаны  восемь

картинок. Что-то  вроде  кольца...  Рогатое  кольцо...  Еще  одно  рогатое

кольцо...

     Дверь за спиной Эгина распахнулась. Прежде, чем его рассудок  осознал

это, руки уже бесшумно закрыли книгу и швырнули ее на койку, вслед за  чем

он обернулся, одновременно извлекая из ножен короткий меч.

     - Спа-акойно, а-аф-фицер! - с издевательской растяжкой сказал высокий

мужчина с черными щегольскими усиками, переступивший порог каюты.  В  двух

ладонях от его груди застыло лезвие меча Эгина, который,  как  всегда,  не

был Эгином, а, как мог судить всякий по браслету на правом запястье  и  по

застежке плаща, представлял из себя плоскозадого и ленивого волокитчика из

Морского Дома.

     Незваный гость был одет точно так же, как и Эгин. И его  браслет  был

выполнен в той же незатейливой форме гребенчатой волны с теми же  четырьмя

слезами янтаря. Вот только его  сарнод  был  побольше,  имел  позолоченные

оковки на углах и был сделан из редкой и дорогой кожи тернаунской акулы.

     Эгин с трудом  подавил  облегченный  смешок,  но  внешне  он  остался

совершенно бесстрастен и, не изменившись в лице, вернул меч ножнам.

     - Чем могу быть полезен, офицер? - спросил Эгин, чуть склонив  голову

набок.

     - Ничем, - сухо ответил тот, раскрывая сарнод.

     - Как мне  вас  понимать?  -  Эгин  неожиданно  разозлился  на  этого

сухопарого  хлыща,  который,   конечно,   наверняка   какой-нибудь   ушлый

рах-саванн из Опоры Писаний, и все же  это  еще  не  дает  ему  права  так

разговаривать с эрм-саванном из Опоры Вещей.

     - Так и понимайте, офицер, -  сказал  обладатель  щегольских  усиков,

протягивая  ему  извлеченную  из  сар-нода  прямоугольную   пластинку   из

оружейной стали.

     Гравировка на пластине изображала двухлезвийную варанскую секиру.  На

обоих лезвиях были выгравированы глаза.  На  левом  глаз  был  закрыт.  На

правом  -  открыт.  "Свод  Равновесия"  -  гласила  надпись,   полукружием

обнимающая секиру сверху. "Гастрог, аррум Опоры Писаний" - было  подписано

под секирой снизу. "Дырчатая печать" Свода Равновесия  вроде  бы  небрежно

пробивала пластину слева внизу. Да, все  правильно.  Подделать  можно  что

угодно, но только не "дырчатую печать", официально именуемую Сорок Отметин

Огня. Крохотные отверстия в пластине  все  как  одно  имели  звездообразно

оплавленные  края  с  многоцветной  синей  окалиной  и  вместе  составляли

схематичное изображение той  же  секиры,  которая  любовно  была  нанесена

граверами на пластину.

     Когда Гастрог принимал свой жетон  обратно,  в  отверстиях  "дырчатой

печати" вспыхнули синие искорки. Иначе и быть не могло.  Если  бы  кто-то,

убив или обокрав офицера Свода, завладел бы его жетоном, тот остался бы  в

руках убийцы или похитителя безмолвен. Сорок Отметин Огня отвечают  синими

искорками только своему истинному владельцу. Эгин даже  не  мог  помыслить

тогда, что в Круге Земель есть  магии  не  менее  действенные,  чем  магия

кузниц Свода Равновесия. Даже не мог помыслить.

     Эгин, которому хотелось выть волком, достал и протянул Гастрогу  свой

жетон.

     - Ну что же, эрм-саванн, - сказал Гастрог по-прежнему насмешливо,  но

уже несколько более дружелюбно. - Как старший на две ступени и как  офицер

старшей Опоры, прошу вас немедленно покинуть каюту покойного Арда оке... -

Гастрог запнулся, напрягая свою  память,  и  Эгин  злорадно  подумал,  что

нечего было лезть вам, офицер, не в свое дело.

     - В общем, неважно, - махнул рукой  Гастрог.  -  Так  или  иначе,  вы

свободны, эрм-саванн.

     - Прошу прощения, аррум, - сказал Эгин, пытаясь вложить в свои  слова

ровно столько нажима, сколько нужно, чтобы не превысить полномочия  и  при

этом все-таки произвести на Гастрога впечатление  человека  с  независимой

волей. - Я нахожусь здесь по долгу службы и  еще  не  закончил  этот  долг

исполнять.

     - Да? - спросил Гастрог, и его брови сошлись на  переносице  подобием

грютского лука. - И вы осмелитесь утверждать,  эрм-саванн,  что  ваш  долг

заключался в том, чтобы привести в негодность свой Зрак Истины?

     "Какая наблюдательная тварь!" - мысленно возопил Эгин.

     - Аррум, - Эгин с усилием сглотнул ком, подступивший к горлу, -  Зрак

Истины пришел в негодность самопроизвольно, когда я осматривал книги  Арда

оке Лайна на предмет наличия в них жуков-мертвителей.

     - Вот как? - поинтересовался Гастрог, и его  подвижные  брови  взмыли

ввысь знаком неподдельного изумления. - И там, наверное,  сыскались  целые

орды жуков-мергвителей?

     - Нет, аррум, - Эгин из последних сил сохранял полную невозмутимость.

- Виной всему сами книги.

     Гастрог не ответил. Он брезгливо поднял с  койки  отброшенный  Эгином

трактат и, быстро пролистав его, уперся в то же место, что и Эгин  десятью

минутами ранее, - в предпоследнюю страницу с рисунком красными чернилами.

     - Вы открывали ее? -  отрывисто  осведомился  Га-строг,  стремительно

захлопывая книгу.

     - Нет, аррум. Лишь пристально посмотрел на  нее  через  Зрак  Истины.

Зрак молниеносно взялся Изумрудным Трепетом - я не успел отвести глаза.

     Эгин знал,  что  его  очень  легко  уличить  во  лжи.  Гастрогу  было

достаточно поглядеть на книгу через свой  Зрак  Истины.  Эгин  с  тревогой

ожидал, когда аррум ио-тянется за своим Зраком Истины.  И  тот  потянулся.

Эгин обмер.

     - Ну вот что, - сказал наконец аррум нарочито тихо и невнятно. -  Вот

вам мой Зрак Истины - он  такой  же,  как  и  ваш.  Ваш,  испорченный,,  я

оставляю себе. Вы немедленно уходите отсюда, забрав недосмотренные вещи  с

собой. Своему начальнику - Норо, если не ошибаюсь, - Эгину показалось, что

при этих словах в голос Гастрога вкрались скрежещущие нотки угрозы,  -  вы

можете сказать, что вас прогнал  из  каюты  аррум  Опоры  Писаний.  И  это

чистейшая правда. Вы можете назвать ему мое имя - Гастрог, - иначе  он  не

поверит, что вы согласились уйти, не проверив мой жетон. Это тоже  правда.

Все.

     - Про вот это, - Гастрог легонько постучал пальцами по  книге,  -  вы

должны забыть до скончания времен, и  если  даже  шестьсот  кутахов  будут

медленно  крошить  вас  в  оринский  салат,  вы  не  должны  хоть   словом

обмолвиться о происшествии с вашим Зраком Истины. А поскольку Норо  отнюдь

не кутах, вам тем более нет резона рассказывать ему об Изумрудном Трепете.

Вы меня поняли, эрм-саванн? - Гастрог впился взглядом в лицо Эгина.

     - Да, аррум, - Эгин понимал, что, быть может, сама его  жизнь  сейчас

зависит от той степени искренности и глупости, которую выразят его глаза.

     -Поняли, - чуть заметно кивнул Гастрог. - И еще. Я бы мог убить  вас,

но не сделал этого потому, что мы оба офицеры Свода и работаем ради  общей

священной цели. Сегодня вы совершили служебный проступок, тяжесть которого

не в состоянии осознать. Я прощаю вас, но имейте в виду,  что  я  помню  -

ваше имя Эгин, вы эрм-саванн Опоры Вещей и живете вы в Доме Голой Обезьяны

по Желтому Кольцу. Ваша любовница - Вербелина исс Аран,  ваш  начальник  -

аррум Норо оке Шин, вам двадцать семь лет,  и  сегодня  вас  скорее  всего

произведут в рах-саванны за отличную службу. Не стоит портить себе карьеру

и жизнь, рах-са-ванн.

     Слишком много ударов ниже пояса.

 

     8

 

     - Что, прямо так и сказал?

     - Да. Так и сказал.

     Человек, одетый  по  самой  что  ни  на  есть  щегольской  моде  -  в

ярко-зеленые, флюоресцирующие штаны,  которые  в  столичном  высшем  свете

именовались "литыми ножками", в рубаху с отложным воротом и очень короткую

приталенную кожаную жакетку,  замолчал.  Его  пальцы  с  холеными  ногтями

прикоснулись к подбородку. Лицо изобразило серьезность, граничащую едва ли

не со скорбью. Это была одна из  самых  расхожих  гримас  Норо  оке  Шина.

Человек, не знающий его, мог бы  подумать,  что  следующими  словами  Норо

станет что-нибудь вроде: "Увы, все, решительно все пошло коту под  хвост".

Но Эгин служил под началом Норо шесть лет и не стал удивляться его  скупой

улыбке, за которой последовали слова:

     - Ну что же, ты все сделал правильно. Если старший по  званию  просит

тебя удалиться, надо удаляться. Таков  устав.  Так  ты,  значит,  с  собой

забрал все-все его вещи?

     - Да, аррум, - тихо ответил Эгин.

     Норо оке Шин, как и Эгин, был здесь инкогнито и именно поэтому в  его

костюм были включены "литые ножки". В  остальное  время  Норо  предпочитал

грубые штаны из оленьей кожи, причем  предпочтениям  своим  изменял  очень

редко.

     Эгин не побоялся произнести  вслух  его  истинное  звание,  поскольку

слышать их никто не мог.

     Они стояли  у  каменного  парапета,  отделявшего  рукотворную  стихию

огромной варанской столицы от вполне нерукотворной стихии моря на западном

краю порта. Здесь уже не было пристаней,  серели  громады  вспомогательных

арсеналов Морского Дома, и людей совсем не было. Только законченные зануды

могли бы прийти сюда, в неприютную пустоту, где нет ни вина, ни женщин, ни

увеселений. Вот они двое - чиновник Иноземного  Дома  Атен  оке  Гонаут  и

праздношатающийся богач из горной глуши с неблагородным именем Альвар -  и

были, надо полагать, этими самыми занудами. Впрочем, оставалось не  совсем

понятным,  зачем  чиновнику  помимо  битком  набитого   кожаного   сарнода

потребовался еще и заплечный мешок, который во время их разговора  скромно

покоился рядом с сарнодом. Он что - свою бумажную работу на дом  тащит?  -

мог бы подумать наблюдательный зевака. И был бы отчасти прав.

     - М-да, вид у тебя, эрм-саванн, - ухмыльнулся Норо. - Ну да ладно.  В

конце концов, это даже к лучшему.

     Эгин молча развел руками и тоже изобразил нечто, похожее  на  улыбку.

Он не совсем понимал, что лучшего может быть  в  его  тяжеленной  поклаже,

которую придется сейчас нести домой и там ковыряться в ней никак не  менее

часа.

     Норо неожиданно склонил голову набок и посмотрел  на  Эгина  с  таким

странным выражением, будто бы видел его первый раз в жизни.

     - Слушай, эрм-саванн, а ты  случайно,  чисто  случайно,  конечно,  не

забыл какую-нибудь мелочь? Может, Гастрог этот еще что-то говорил?

     Эгин ожидал чего-то подобного и все равно  был  неподдельно  напуган.

Его спасало лишь то, что он, как  и  всякий  мало-мальски  опытный  офицер

Свода Равновесия, владел своим  лицом  и  телом  лучше,  чем  несравненный

Астез, исполняющий все ведущие роли (Эс-тарты,  Эррихпы,  Леворго  и  иных

могучих мужей прошлого) в Алом Театре. Ни один лишний мускул не дрогнул  в

лице Эгина. Ни один лишний - но все необхолимые для того, чтобы изобразить

смесь поддельной обиды и неподдельного трепета, пришли в движение, и  Эгин

сказал чуть дрожащим голосом:

     - Аррум, мне никогда раньше не приходилось жаловаться  на  память.  И

никто никогда не уличал меня во  лжи  или  преступлениях  против  князя  и

истины.

     Это была довольно смелая игра. Но Эгин чувствовал, что простого "Нет,

аррум" оказалось бы недостаточно.

     - Ну нет так нет, -пожал плечами Норо. И, будто бы речь шла о  чем-то

совершенно  тривиальном  наподобие  вчерашнего  дождичка  или  завтрашнего

снежка, сказал:

     - В таком случае благодарю за службу, рах-саванн.

     - Простите, аррум... - Эгину показалось,  что  почва  уходит  у  него

из-под ног и он взлетает прямо к Зер-гведу.

     - Да, именно рах-саванн. Хватит тебе ходить в эрм-саваннах.  Конечно,

твое новое звание  нужно  еще  по  всем  правилам  провести  через  нашего

пар-арценца, но я уверен  в  том,  что  после  моего  доклада  у  него  не

возникнет никаких возражений.

     Эгин знал, что не возникнет. Про Норо Эгин знал разное  -  хорошее  и

плохое, правду и вымысел. Но один факт, связанный с Норо,  носил  характер

совершенно нерушимого закона - все, кого  Норо  когда-либо  представлял  к

званиям или наградам, получали  и  звания,  и  награды.  Потому  что  Норо

никогда никого не представлял зря.

     - Благодарю вас, аррум, - ретиво и вполне искренне кивнул Эгин. - Рад

служить князю и истине!

     - Ну-ну, ты еще на колено упади. Мы все-таки  в  городе,  хотя,  если

хочешь знать, весь этот маскарад... - Норо сокрушенно махнул рукой.  -  Ну

да ладно, рах-саванн. Уже поздно.  Пора  расходиться,  я  вот  тут  только

подумал об одном нюансе: зачем ты будешь возиться со всей этой рухлядью? -

Норо слегка пнул Эгинов мешок с вещами казненного Арда. - Я, пожалуй, этим

мог бы заняться сам.

     "Да они что  сегодня  -  всем  Сводом  Равновесия  с  ума  сошли?"  -

пронеслось в голове у Эгина.

     Тут был один нюанс. Дело Арда было его личным,  Эгина,  делом.  Когда

дело ведется  одним  человеком,  оно  имеет  особый  статус  и  называется

"закрытым". , Офицер-исполнитель из соответствующей Опоры ведет разработку

"закрытого" дела от начала до конца. Он подбирает улики, демонстрирует  их

своему   непосредственному   начальнику,   и   если   тот   признает    их

доказательными, человеку выносится приговор. Если приговор смертный и если

по  каким-либо  причинам  публичная  казнь  представляется  противоречащей

государственным  интересам,  все  тот  же  офицер  приводит   приговор   в

исполнение.  После  исполнения  приговора   (проще   говоря   -   убийства

осужденного) офицер Свода инкогнито посещает места,  в  которых  казненный

мог хранить крамольные или откровенно опасные предметы и писания.

     В этом деле было важно вот что:  Эгин  как  эрм-са-ванн  Опоры  Вещей

отвечал именно за вещи Арда. И именно Эгин - никто другой!  -  должен  был

провести их полный осмотр при помощи Зрака Истины, всю крамолу  отнести  в

Арсенал Свода Равновесия, а всякую ерунду наподобие зубочисток, абордажных

топоров  и  вилок  сдать  в  пользу  государства  или,  иными  словами,  в

казначейство все того же Свода. Гастрог, который сегодня выгнал  Эгина  из

каюты, вообще говоря, имел на это право, потому что, будучи аррумом  Опоры

Писаний, должен был по своему прямому служебному долгу заниматься  книгами

Арда. Другое дело Норо. Он, конечно, аррум, он его  начальник,  но  осмотр

вещей Арда - его, Эгина, дело. И ничье больше.

     Но сегодняшний день был слишком  глуп  и  длинен.  Дуэль,  Изумрудный

Трепет и короткий, но  резкий  разговор  с  Гастрогом  вымотали  из  Эгина

половину души.

     В конце концов, если Норо хочет возиться со всякой Ардовой ерундой  -

пусть возится.

     - Хорошо, аррум, - кивнул Эгин. - Можете забирать все.

     -Вот и ладно, - удовлетворенно ухмыльнулся Норо. - Ты умный  человек,

рах-саванн, и тебе не нужно напоминать, что этого эпизода с вещами Арда на

самом деле не было и быть не могло.

     - Какого эпизода? - непонимающе улыбнулся Эгин.

     Норо расхохотался.

     Теперь Эгин двигался налегке. При нем остался лишь сарнод  со  Зраком

Истины, столь любезно подаренным ему Гастрогом. Пока  легкий  двухколесный

возок, влекомый по вечерним улицам Пиннарина дюжим грютским бегуном, споро

приближался к его дому,  Эгин  лихорадочно  обдумывал  странное  сплетение

событий прошедшего дня.

     "Лосось" Ард оке Лайн был разработан Эгином  очень  быстро  и  ловко.

После первого дурацкого доноса из книгохранилища  на  Арда  поступил  куда

более содержательный и витиеватый материал  от  одной  вполне  благородной

девицы (разумеется, брошенной любовницы). "Склонял  к  Двойному  Сочетанию

Устами... Я свято блюла закон,  но  он  продолжал  свои  домогательства...

Обещал доставить мне..." Потом - интереснее. "К исходу второй  недели  Ард

сказал, что никого не любил так, как меня, и может предложить мне всю свою

любовь, бессмертие и неслыханную власть над существом природы..."

     Конечно,  когда  мужчина  хочет  получить  от   женщины   что-нибудь,

выходящее за рамки дозволенного  Уложением  Жезла  и  Браслета,  он  может

говорить вещи и похлеще.  И  все-таки  донос  бдительной  курвы  (которая,

кстати, наверняка опасалась встречного доноса со стороны Арда) в сочетании

с первым сообщением из  книгохранилища  был  признан  в  Своде  Равновесия

достаточным основанием  для  расследования.  С  другой  стороны,  Ард  мог

оказаться чист, как сам гнорр, а вкупе с его должностью в "Голубом Лососе"

все это давало основания именно для "закрытого" расследования.

     Размышляя, с чего бы начать дело, Эгин решил так:

     плох тот офицер флота,  который  не  боится,  во-первых,  утонуть,  а

во-вторых - быть убитым  в  схватке  с  каким-нибудь  цинорским  бандюгой.

Поэтому он, Эгин, на месте Арда,  впадая  в  мрачную  пучину  Изменений  и

Обращений, обязательно первым делом постарался бы заговориться от  морской

стихии и враждебной стали. Эгин  следил  за  Ардом  неделю,  "знакомясь  с

клиентом". Потом "Зерцало Огня" - корабль, на котором служил покойничек, -

ушел в море охранять Перевернутую Лилию.

     Это было как нельзя кстати. Коллеги  из  Урталарги-са  по  требованию

Норо, которого Эгин уговорил на Испытание Боем, запустили сметам на  Цинор

ложное сообщение. Из сообщения вытекало, что "Зерцало  Огня"  представляет

сейчас легкую добычу, ибо лишено  своего  основного  тайного  оружия,  без

которого флагман  Отдельного  морского  отряда  -  не  более  чем  обычный

быстроходный парусник, какие есть в любом флоте Круга Земель.

     В одну из ночей на "Зерцало Огня" напали цинор-ские фелюги.  "Зерцало

Огня" не было предупреждено о нападении. Таким образом, Свод Равновесия  и

Морской Дом получали возможность проверить боеготовность воинов  "Голубого

Лосося". Операция удалась на славу. Экипаж и  абордажная  партия  "Зерцала

Огня" (кстати, Ард был  именно  из  нее)  показали  себя  с  самой  лучшей

стороны. После боя на палубе  насчитали  тела  двадцати  восьми  цинорских

ублюдков. Еще девять были взяты в плен. Расчеты Свода Равновесия  и  Эгина

оправдались - в этом бою Ард дрался в самой гуще  схватки.  Его  нагрудник

получил несколько глубоких царапин от цинорских мечей и,  главное,  -  две

вмятины от  шестопера.  Сам  Ард  отделался  синяками  благодаря  надежной

войлочно-веревочной поддевке.

     Этого только Эгин и  ждал.  В  тот  же  день,  когда  "Зерцало  Огня"

вернулось в Пйннарин под звуки флейт и победных  барабанов,  на  его  борт

поднялась представительная  комиссия  Морского  Дома,  в  которой,  как  и

положено по регламенту, имел место казначей по имени Тарон  оке  Мар.  Ему

предстояло досмотреть корабль и имущество воинов на предмет повреждений  и

определить размеры ущерба. Под именем Тарона оке Мара скрывался,  конечно,

Иланаф, эрм-саванн Опоры  Вещей.  Прийти  лично  Эгин  не  мог,  чтобы  не

засветиться раньше времени  перед  Ардом  оке  Лайном.  В  принципе  такая

практика  -  посылать  в  ходе  дознания  своего  коллегу  -   не   всегда

приветствовалась начальством, но и не запрещалась уставом.

     Итак,  Иланаф  какое-то  время   поковырялся   в   сломанном   правом

фальшборте, занося в свои бумажки какую-то липу (в то время как  комиссия,

делая безмерно умные лица, выспрашивала  подробности  боя  у  команды),  а

потом перешел к главному. К амуниции. Нагрудник  Арда,  получивший  в  бою

повреждения, тоже, разумеется, подлежал описи. И вот тут Иланаф с азартным

удивлением обнаружил, что вмятины, оставленные шестопером, не имеют ничего

общего с обычными повреждениями, которые наносит это  оружие  бронзе.  Обе

вмятины располагались рядом в левой верхней четверти нагрудника, служившей

защитой  ключицам.  Иланаф  прекрасно  знал  смертоубийственные   свойства

ударного оружия и, соответственно, защитные свойства любых доспехов  -  от

магдорнских  сложнонаборных  кольчуг  до  варварских  кож,  обшитых  любым

бесполезным металлоломом. Иланаф мог  поклясться,  что  ни  бронза  самого

нагрудника, ни войлочный подбой не могли спасти ключицу Арда от  перелома.

Однако офицер "Голубого Лосося" нервно прохаживался в нескольких шагах  от

него, преспокойно размахивая обеими руками.  Вывод  был  однозначный  -,на

нагруднике  лежало  одно  из  заклятий  Изменения.  Разумеется,  казначей,

которого разыгрывал Иланаф, лишь  отметил  в  своих  бумагах  "семь  авров

пятьдесят два аврика" и буркнул: "Следующий".

     Оставалось проверить  это  предположение.  Нагрудник  был  изъят  под

предлогом передачи в мастерские Арсенала. Ну а  там  уж  Эгин  без  всякой

легенды, простым предъявлением жетона, добился прямого осмотра нагрудника.

Зрак Истины всегда чуял магивд и в тот  раз  разгорелся  нежным  малиновым

пламенем. Все. Конец дела. "Владение, злоупотребление, создание, передача,

продажа, злонамеренный поиск и любые  иные  доказанные  соприкосновения  с

Обращенными, Измененными и Не-Бытующими  Вещами  в  отсутствие  отягчающих

обстоятельств караются простым прямым умерщвлением виновного".

     Все это Эгин знал и помнил, вся история промелькнула в его голове  за

считанные мгновения.  Он  видел  дело  целиком,  словно  вазу  из  желтого

хрусталя или обнаженное женское тело.  Но  вот  дальше  по  вазе  побежали

трещины, а в теле появились отвратительные изъяны.

     Во-первых, Гастрог. Допустим, делом Арда параллельно занималась Опора

Писаний. Такое случается редко, но все же случается. Но  что  они  делали,

чтобы со своей стороны выйти на Арда? Они  имеют  своих  людей  в  экипаже

"Зерцала Огня"? Или, еще лучше, в Опоре Вещей среди подчиненных  Норо,  то

есть его, Эгина, друзей? Или они вообще ничего не делали  до  того  самого

момента, пока он не привел приговор в исполнение и не  явился  на  досмотр

личных вещей Арда? Допустим, так. Но  откуда  Гаетрог  имел  о  нем  такие

полные сведения? В особенности о его производстве в рах-саванны?

     "Остановись, - приказал себе Эгин, как  учил  его  некогда  однорукий

Вальх, наставник по логике и Освобожденному Пути,  -  остановись  и  начни

сначала. Не ищи сложного там, где его нет. Ищи простоту".

     Хорошо, будем искать простоту. Да, Гастрог имеет своего  человека  на

борту "Зерцала Огня". Да, этот Га-строг  имеет  своего  осведомителя  и  в

Опоре Вещей. Вообще могущество аррума из Опоры Писаний  даже  трудно  себе

вообразить. Там небось этих  аррумов  всего  пять-шесть.  Выше  их  только

пар-арценц Опоры Писаний, гнорр Свода Равновесия и,  в  некотором  смысле,

аррумы Опоры Единства. Но об этих вспоминать просто  нельзя,  ибо  слишком

страшно.

     В глубине сознания Эгина вспыхнул и был волевым усилием погашен образ

виденного один раз в жизни Жерла Серебряной  Чистоты.  Эгин  против  своей

воли поежился.

     Итак, Гастрог весьма могуществен и знал его, Эгина, послужной список.

Поэтому насчет рах-саванна мог брякнуть просто наобум - ведь ясно же,  что

в  ближайший  год  его  действительно  так  или  иначе  произвели   бы   в

рах-саванны. Но у Эшна просто не укладывалось в голове, что  аррумы  Опоры

Писаний способны "брякать наобум".

     "Дальше еще хуже. Похотливые писания Арда (вполне обычные) и вдруг  -

непонятный  рисунок  на   последней   странице   (совершенно   необычный).

Изумрудный Трепет, испорченный Зрак.  И  -  странное  требование  Гастрога

умолчать об этом перед Норо. Свой Зрак даже отдал, лишь бы Норо ничего  не

узнал. Добрый  дядя?  Едва  ли.  Наверняка  если  бы  действительно  видел

возможность и необходимость убить - убил бы. Даром что  мы  оба  из  Свода

Равновесия и "работаем во имя общей священной цели".

     Ну хорошо, допустим, аррумам Опоры Писаний можно и не такое. Но  Норо

каков! Проигнорировал рассказ о Гастроге,  произвел  меня  в  рах-саванны,

отобрал недосмотренные вещи Арца и был таков. И опять же -  молчи,  молчи,

молчи.

     Ну и молчу, ну и Шилол на вас на всех!" Эгин расплатился с  возницей.

Он стоял перед Домом Голой Обезьяны по Желтому Кольцу, перед своим  родным

домом, и был совершенно спокоен. Если не можешь понять жизнь - отрешись от

непонимания и стань счастлив. Эгин, рах-саванн Опоры Вещей, двадцати  семи

лет от роду, обладатель зеленых глаз и обаятельной улыбки, был счастлив.

 

     Глава третья

 

     ВЕРБЕЛИНА ИСС АРАН

 

     - ...то была аспадская гадюка. Я тогда не  знал,  конечно.  Но  боль,

Тэн, какая это была боль! Я думал, у меня глаза лопнут. Но потом я подумал

- какого ляда мне подыхать в этом нужнике. Пусть лучше гадюка подыхает...

     Тэн промычал что-то, что сошло за вполне сносный ответ или  выражение

заинтересованности. По крайней мере, Амма продолжал:

     - ...короче, я ей отрезал голову и бросил в дырку. Но вот рука  стала

напухать просто на глазах. И что мне с  того,  что  змея  сдохла?  Тут  бы

самому не сдохнуть. Ну я тогда вспомнил, как меня дядька учил, - вылез, ну

вот так, прямо на карачках вылез, даже портков  не  успел  натянуть,  и  в

кусты. А смеркается - ничего не видно. Ну, в общем, когда у меня уже желчь

ртом начала идти, я поймал-таки жабу. И, как учили, приложил ее  к  ранке.

Она тут же околела. А у меня уже перед глазами  круги  пошли  всякие,  как

радуга. Но тут еще одна жаба. Я ее тоже так -  к  ранке.  Тоже  сдохла.  В

общем, сам не помню, что дальше было,  -  очнулся  на  следующий  вечер  в

канаве, а вокруг жаб - ну точно, дюжина. Или даже больше...

     Тэн стал мычать и жестикулировать с жаром балаганного шута. Он взял в

рот указательный палец и стал сосать его с усердием годовалого малыша.

     - А-а, это!  -  уразумел  наконец  Амма,  и  выражение  озабоченности

сменилось на его лице снисходительной улыбкой. - Не-е. Отсасывать яд  было

ни в коем случае нельзя. Ты хоть видел когда аспадскую гадюку?

     Тэн отрицательно замотал головой.

     - Если хоть каплю проглотишь случайно, или  если  там  во  рту  какая

царапина, то уж точно сдохнешь, что  твоя  собака...  -  заключил  Амма  и

настороженно посмотрел на дверь людской,  где,  собственно,  и  происходил

этот разговор.

     Эгин усмехнулся. Во-первых, потому, что у глухонемого  Тэна  отродясь

не было никакой  собаки,  на  которую  так  обаятельно  сослался  Амма.  А

во-вторых,  наблюдательности  своего  болтливого  слуги.   Да,   Амму   не

проведешь. Всех, кто имеет хоть какое-то касательство к Своду  Равновесия,

очень тяжело обмануть. Да и  Тэн  наверняка  услышал  шаги  Эгина,  своего

господина,  еще  когда  тот  был  на  лестнице,  хоть  и  был  глухонемым.

Искусством Тэна, своего конюха и отчасти прачки, Эгин восхищался с  самого

первого дня его службы. Разумеется, тот все прекрасно слышал  и  наверняка

отлично объяснялся - когда,  например,  рассказывал  о  причудах  хозяина,

гиазира Атена, своему начальнику из Опоры Единства.  Но  отличить  его  от

глухонемого, заподозрить в обмане было практически невозможно.

     Хотя Эгин расколол Тэна на третий день  службы,  он  не  подал  виду.

Пусть наблюдают. Пусть устраивают глухонемой балаган. Лишь бы слугами были

хорошими. А на это Эгину, или,  если  угодно,  чиновнику  Иноземного  Дома

Атену оке Гонауту, грех было жаловаться. Он решительно распахнул  дверь  в

комнату, где застыли в настороженном безмолвии слуги.

     - Ваша лошадь, милостивый гиазир, уже готова! - вскочил Амма.

     - М-м... - промычал Тэн, партию  которого  исполнил  только  что  его

товарищ, и в его глазах блеснули искорки поддельного раболепия.

     - Я отлучусь на денек в горы. Или на два денька... - небрежно  бросил

Эгин, дескать, пусть теперь ломают головы, что же это такое он  собирается

делать в этих самых горах и отчего это в последнее время гиазир  Атен  оке

Гонаут вошел во вкус одиноких конных прогулок. Такая у них работа,  Хуммер

их раздери.

 

     2

 

     Наверное, было бы куда умнее просто лечь спать. Но  умнее  не  значит

лучше. Прошедший день был настолько богат событиями и  впечатлениями,  что

Эгин был уверен - ему не заснуть до рассвета. Не  заснуть,  если  придется

провести ночь в постели одному.  А  это  значило,  что  навестить  госпожу

Вербелину исс Аран просто необходимо.

     Он спустился в конюшню - для "горной прогулки"  Тэн  приготовил  Луз,

серую в яблоках кобылу. Эгин вывел ее под уздцы на улицу и лихо вскочил  в

седло, легонько тронул бока лошади пятками и был готов пуститься вскачь по

Желтому Кольцу,  как  вдруг  перед  самым  носом  лошади  возникла  фигура

мальчишки-по-сыльного, которых в варанской столице величали не  иначе  как

"шмелями". Желто-оранжевый колпак,  черный  кафтан,  штаны  "фонариком"  и

рукава "фонариком" с желто-коричневыми вставками, из  которых  торчат  две

тоненькие мальчишеские ножки и такие же хилые ручки. Словно лапки шмеля.

     - Милостивый гиазир Атен? - бойко прокричал  храбрый  "шмель",  одной

рукой похлопывая Луз по морде, а другой извлекая из-за пазухи письмо.

     - Все верно, - кивнул Эгин, нашаривая в сарноде мелкую монету. Такому

"шмелю" стыдно не дать на сладкую тянучку пару лишних авриков.

     - Это вам, - мальчик подпрыгнул, держа в протянутой руке письмо.

     - Будь здоров! - улыбнулся Эгин, с восхищением наблюдая за  тем,  как

скороход, прикарманив два медяка, тут же растворился в сумерках.

     "Будь здоров, любезный Атен оке Гонаут.  Надеюсь  видеть  тебя  своим

гостем завтра ввечеру" -  вот  ради  чего  мальчишка-"шмель"  несся  сломя

голову по  столичным  улицам.  Две  корявые  строчки,  нацарапанные  рукой

Иланафа. Конечно же, Иланафа. Кто еще, кроме него, вместо  подписи  рисует

чашку для вина  с  карикатурно  исходящими  из  нее  винными  испарениями,

приобретшими волею художественного гения Иланафа вид червей  или,  скорее,

глистов.

     "Ну что ж, значит, я вернусь завтра днем", -  подумал  Эгин,  заранее

потешаясь над вытянувшимися рожами Тэна и Аммы, которые наверняка  отложат

всю работу по дому на завтрашний вечер, а день, благословенный отсутствием

хозяина, посвятят игре в кости.

     Иланаф, или, как принято было звать в бумагах и  в  миру,  смотритель

публичных мест Цертин оке Ларва, собирается  устроить  дружескую  пирушку.

Что же, тем, на кого опирается Опора Вещей Свода Равновесия, тоже не чужды

простые человеческие радости. Добрая выпивка, например.

     И Вербелина... И Вербелина - таким вот своеобразным эхом отдавался  в

ушах Эгина цокот лошадиных  копыт  по  мощеной  северной  дороге,  змейкой

уходившей вверх.

 

     3

 

     Собачий лай. Возня. Когти скребут о дерево. Резкий запах псины.

     - Ждите, - процедил привратник через смотровое окошко в высокой стене

поместья "Сапфир и Изумруд".

     В первый  раз  такое  сдержанное  отношение  к  собственному  приходу

несколько разозлило Эгина. Что это за отношение  к  благородным  мужчинам?

"Ждите". Но со временем Эгин  привык  к  этому  церемониалу  и  даже  стал

считать его вполне разумным. В самом деле, одинокая молодая вдова, живущая

в уединенном поместье к северу от столицы, должна ревностно оберегать свой

покой. В частности, не пускать за ворота кого попало.

     - Госпожа Вербелина изволит отдыхать, - процедил тот же привратник, -

но она велела передать вам, что рада вашему приходу и выйдет к вам  спустя

некоторое время.

     Эгин спешился. Конечно, он приехал без предупреждения.  Без  уговора.

Его здесь, конечно же, не ждали. Вербелина спит. Одна? Или  с  кем?  Могли

бы, конечно, впустить его внутрь, а не заставлять перетаптываться  с  ноги

на  ногу  у  ворот.  Впрочем,  он  и  сам  не  слишком   рвался   входить.

Перетаптываться по ту сторону ворот в  обществе  милых  "песиков"  госпожи

Вер-белины ему хотелось еще меньше.

     Луз испуганно фыркала.  Для  нее  каждый  визит  Эгина  в  "Сапфир  и

Изумруд"  был  тяжелым   испытанием.   Видимо,   она   тоже   не   слишком

симпатизировала собачкам любовницы своего хозяина.

 

     4

 

     - Здравствуй, милый! - На Вербелине был  кружевной  капот  и  соболья

накидка, под которую охотно скользнули пальцы заждавшегося у ворот  Эгина.

- Проходи.

     Слуга взял под уздцы недовольную и напуганную Луз, а  Эгин  подхватил

под руку Вербелину.

     Зная об антипатиях Эгина, Вербелина велела  псарям  загнать  собак  в

псарню. Но, следуя по укутанным тьмой дорожкам  поместья  к  неосвещенному

дому, Эгин никак не мог отделаться от мысли, что оттуда,  из  темноты,  за

ним наблюдает множество враждебных глаз,  чей  взгляд  не  обещает  ничего

хорошего.

     Нет, он не боялся собак. Но питомцы его  подруги  были  какими-то  не

такими собаками.  Или  не  собаками  вовсе.  Эгин  поцеловал  Вербелину  в

лебединую шею  -  белоснежную,  статную,  надушенную.  Нужно  было  как-то

развеять неуместную гадливость, каждый раз  накатывавшую  на  него,  когда

ворота поместья захлопывались за  его  спиной  со  зловещим  металлическим

лязгом. Как будто бы дверца мьшюловки.

     - Я уже велела нести ужинать. Все в порядке, Атен?  -  с  обаятельным

смущением  в  голосе,  которое   временами   настойчиво   казалось   Эгину

наигранным, прощебетала Вербелина.

     -  У-гу,  -  отвечал  тот,  при  свете  масляной  лампы   разглядывая

аккуратную головку любовницы. Черные как смоль пряди были аккуратно завиты

и уложены прихотливыми кольцами. Драгоценные  заколки  и  инкрустированные

костяные гребни тускло поблескивали, отражая и искажая  пламя.  Волосок  к

волоску.

     "Волосок к волоску, - подумалось Эгину. -  Она  же  вроде  бы  спала?

Неужели успела причесаться снова, когда обо мне доложил привратник? А если

не спала, то..."

     - Не будь таким мрачньш, милый, - шепнула ему Вербелина, когда  слуга

внес поднос с вином и фруктами.

     Эгин приехал к Вербелине с одной-единственной целью. Он знал, что это

за цель. Знала и Вербелина. Он не любил ее, но любил думать, что она любит

его. Он, конечно же, ошибался.

     - Твоя красота заставляет меня трепетать, как мальчишку, Вербелина, -

тяжеловесность комплимента Эгин решил уравновесить легкомысленной улыбкой.

     Он поднял  чашу  с  вином  и,  послав  Вербелине  воздушный  поцелуй,

пригубил вино первым.

     Вербелина засмеялась и тоже прильнула к  чаше.  Когда  Она  смеялась,

Эгину всегда становилось немного не по себе. А в  особенности,  когда  она

смеялась над тем, над чем сам Эгин  смеяться  бы  не  стал.  Смех  ее  был

гортанным, низким и с легкой хрипотцой. В то время как ее голос был  высок

и чист, а интонации  речи  казались  многим  -  как  поначалу  и  Эгину  -

простодушными. Но вот когда она смеялась, от этого мнимого простодушия  не

оставалось и  следа.  Смех  Вер-белины  был  смехом  умудренной  жизненным

опытом, циничной и жестокой  придворной  дамы.    что,  собственно,  тут

странного, - осадил себя Эгин, - ей уже двадцать девять, она сменила  двух

мужей, не родила ни одного ребенка и коротает дни в компании омерзительных

псов. Это - правда о ней, сколь бы ни была она нелепа, когда любуешься  ее

длинными густыми ресницами или наслаждаешься прелестью ее тела".

     Мало-помалу разговор стал угасать, а вина в кувшине  становилось  все

меньше и меньше. Эгин рассказывал Вербелине какие-то байки  из  репертуара

Илана-фа, а Вербелина принужденно ахала. Чувствовалось, что она  не  верит

ни единому слову Эгина, хотя вроде бы смеется от души.  "Это  в  обычае  у

умных женщин", -  сокрушенно  вздохнул  Эгин,  украдкой  заглядывая  в  не

слишком целомудренный вырез ночного платья госпожи Вербелины исс Аран.

     - Хочешь, я станцую? - спросила Вербелина.

     - Ты же знаешь, я всегда хочу, - бросил ей в ответ Эгин, отметив  про

себя скабрезную двусмысленность этого признания.

     Эгин считал себя человеком, равнодушным к искусствам и  зрелищам.  Но

когда Вербелина исс  Аран  танцевала,  Эгину  начинало  казаться,  что  он

ошибается.

     Она была гибка, словно  змея.  Подвижна,  словно  ласка.  Благородна,

словно лебедь. Эгин подозревал, что Вербелина, вопреки стараниям выглядеть

как аристократка,  происходит  из  безродной  и  малосостоятельной  семьи,

несмотря на то что теперь зовется через "исс". Но когда она танцевала,  он

был готов поверить и в обратное.

     Музыки, разумеется, не было  -  она  танцевала  в  тишине.  Но  Эгину

чудились отголоски невидимых флейт и глухой  ритм  незримых  барабанов,  а

иногда и треньканье малой лютни. Конечно, это был плод фантазии, но иногда

этот плод казался настолько спелым и материальным, что искушение протянуть

руку и сорвать его перевешивало в Эгине доводы рассудка.

     Вербелина медленно кружилась на месте,  и  плавные  движения  ее  рук

напоминали  Эгину  о  тех  ласках,  какими  могла  бы  осыпать   его   эта

черноволосая женщина. Могла бы, если бы не одно "но". Если бы не  Уложение

Жезла и Браслета, тяжким молотом довлеющее над ласками всяких  благородных

и неблагородных любовников Варана. Но танцевать, к счастью, этот закон  не

запрещал. И фантазировать тоже.

     Теперь Вербелина обнажила свои стройные  ноги  и,  словно  крадущаяся

кошка, подошла к блаженствующему Эгину. На ее лице играла  соблазнительная

улыбка. Еще пара изящных движений,  и  кружевной  капот  вместе  с  ночным

платьем осели на пол складчатой кучей шелков. Эгин закрыл глаза. Танец еще

не кончился, конечно.

     Но там,  по  ту  сторону  век,  он  не  увидел  обнаженной  танцующей

Вербелины, на тонких запястьях  и  щиколотках  которой  нежно  позвякивали

золотые браслеты. Там было нечто совсем другое. Танец его подруги пробудил

в  одурманенном   хмельным   аютским   вином   сознании   Эгина   недавнее

воспоминание.

     Кажется, это было, когда он навестил "Сапфир  и  Изумруд"  во  второй

раз. Тогда псы рвались с цепей яростно и настойчиво. Выли, лаяли и  как-то

очень  по-человечески  постанывали,  прильнув  мордами  к  дощатым  стенам

сараев. Они с Вербелиной проходили по саду мимо псарни. Почуяв приближение

хозяйки, псы стали усердствовать во все  глотки,  а  почувствовав  Эги-на,

утроили тщание.  Тогда  Вербелина,  извинившись  перед  Эгином,  опрометью

бросилась в псарню, объяснив, что  должна,  ну  просто  обязана  успокоить

своих питомцев. Она пробыла там довольно долго. В  конце  концов  Эгин  не

выдержал и, поборов неприязнь, направился в псарню  собственной  персоной.

Кажется, его  появление  было  большой  неожиданностью  для  всех.  И  для

Вербелины. Нет, он не подкрадывался и не скрывался. Но,  видимо,  привычка

ходить  без  лишнего  шума  сделала  свое  дело.  Три   десятка   огромных

тупо-мордых псов с палевой шерстью окружили Вербелину кольцом.  Платье  на

Вербелине было распахнуто, и ее маленькая, но  такая  прелестная  грудь  с

медальоном межцу ключиц была выставлена на обозрение скалящихся гадин. 

станцую вам вечером, я обещаю, обязательно станцую"  -  вот  что  говорила

она. Впрочем, Эгин не мог ручаться, что она говорила именно это. От дверей

до того места,  где  стояла  тогда  она,  было  довольно  далеко.  Он  мог

расслышать сказанное неправильно.

     И все-таки это странная привычка обещать что-то собакам. Он, конечно,

тоже иногда болтает с Луз. Но ведь, во-первых, он совершенно уверен в том,

что кобыла его не понимает, а во-вторых... -  вот  о  чем  успел  подумать

Эгин, прежде чем снова открыл глаза.

     - Тебе нехорошо? - елейный голосок Вербелины над его правым ухом.

     - Мне хорошо, ты прекрасно танцуешь, - шепнул ей в ответ Эгин, и  его

руки обхватили тонкую талию Вербелины кольцом страсти - оно, кажется,  еще

не запрещено. А его жадные губы поцеловали ее правильный впалый пупок.

     Словно бы по волшебству  масляная  лампа  стала  чадить,  тускнеть  и

спустя минуту погасла.

     Теперь  уже  никто  не  верил,  что  когда-то  в  Варане  ничего   не

запрещалось и самих  слов  "Крайнее  Обращение",  "Малое  Обращение"  или,

например, "Обращение Мужей или Жен" просто  не  существовало.  "Такого  не

может быть", - думал Эгин, хотя и знал, что так  было.  Было,  Хуммер  его

раздери! Ведь и  теперь  существует  же,  например.  Синий  Алустрал,  где

мужчина  имеет  право   наслаждаться   своей   женщиной   так,   как   ему

заблагорассудится. А  правители  и  законы  предоставляют  им  это  право,

стыдливо отводя глаза, - мол, это дело личное...

     Было или не было - теперь не  важно.  Важно,  что  сейчас,  когда  он

поцеловал Вербелину в губы, поднял ее изящное и слегка  пахнущее  потом  и

сандаловыми благовониями тело на руки, он должен помнить лишь о  том,  что

есть. Как эрм-саванн Свода Равновесия, и как Атен оксТонаут, и как Эгин. И

Вербелина должна помнить об этом и лежать, не шевелясь. В  конце  согласно

правилам  ей  будет  позволен  один  тихий  вздох.  И  все.  Никаких  ног,

скрещиваемых  на  спине  Эгина.  Никаких  "итских   поцелуев"   и   прочих

вольностей.  Только  лежать   тихо   и   стараться.   Стараться   получить

удовольствие. Или не получить неудовольствия. В такие тонкости Эгин не был

намерен вникать.

     Постель Вербелины носила следы недавнего  пребывания  своей  хозяйки.

Рядом на специальной подставке покоилось богатое платье  госпожи,  которое

она, видимо, намеревалась надеть завтрашним утром.  Туда  же  поверх  него

полетела  и  одежда  Эгина.  Его  меч  Вербелина,  сверкнув   белоснежными

ягодицами,  водрузила  в  когтистые  лапы  подставки,  стилизованной   под

раскинувшего крылья нетопыря.

     Эгин, сидя на  постели,  со  всевозрастающим  интересом  наблюдал  за

последними приготовлениями. В тот момент более всего на свете ему хотелось

оказаться невинным и невежественным человеком,  рожденным  с  той  стороны

Хелтанских гор, которому неведомы пагубные свойства "сочетания  устами"  и

неизвестно, какое наказание полагается  каждому,  кто  дерзнет  сочетаться

таким, а не благопристойным способом со своей подругой. О да, он, выкормыш

Свода Равновесия, недаром штудировал  фолианты,  набитые  законами,  -  он

прекрасно  представлял  себе,  что  это  такое,  благодаря   гравированным

вставкам и  иллюстрированным  атласам  прегрешений  из  Особого  Хранилища

Грехов. Пускался ли он, Эгин, в "грютский галоп" хоть раз  в  жизни?  Нет,

увы, нет, милостивые гиазиры.

     Похоже, Вербелина  была  не  прочь  ужинать  в  собственной  постели.

Крошки, наподобие тех, что  остаются  от  сухих  сладких  хлебцев,  смешно

покалывали бок Эгину, пока его рука ласкала девичью грудь Вербе-лины.

     - Поцелуй меня, - прошептала она, и Эгин не  нашел  в  себе  сил  для

морализаторства. В конце концов, он вовсе не давал обета аскезы  напополам

с безбрачием, и такие вещи, как поцелуи, не могут быть предосудительными.

     Разумеется, он исполнил просьбу своей  госпожи.  И  госпожа,  похоже,

была ему весьма и  весьма  благодарна.  Эгин  не  сомневался  в  том,  что

Вербелина без ума от него, ибо в противном случае не было ничего,  во  имя

чего стоило бы принимать его ухаживания. Он был  небогат,  незнатен  и  не

слишком внимателен. Он не обещал жениться на ней. Он не мог позволить себе

дорогих подарков и пышных выездов во славу своего обожания.  Он,  в  конце

концов, терпеть не мог ее псин,  которых  она  звала  не  иначе  как  "мои

сладенькие". А потому единственным  оправданием  их  связи  была  взаимная

приязнь.

     Во что бы вылилась она, не будь Уложения Жезла и  Браслета,  неведомо

никому, но в ту ночь ни один из них не преступил закона. Эгин вошел в  нее

медленно и настойчиво. Она была терпелива и сдержанна. Он целовал ее плечо

и медальон, который был ей весьма к  лицу.  Она,  вооруженная  многолетним

опытом практического целомудрия, гладила его заросшие  белесыми  волосками

ягодицы пальцами правой руки. В этом не было ничего запрещенного. И  Эгин,

который был уверен в том, что, по  крайней  мере,  двое  из  пяти  слуг  в

поместье "Сапфир и Изумруд" являются мелкими доносчиками Свода  Равновесия

и, по меньшей мере, один из них сейчас подглядывает за развлечениями своей

госпожи через специальный "глазок" (который он знает где у нее  в  спальне

притаился), был совершенно спокоен. Они не нарушили ничего. Ни-че-го.

     Откровенно говоря, Эгин не ожидал, что Вербелина заснет  так  быстро.

Она прикорнула на его плече сразу после  того,  как  прозвучали  финальные

аккорды этого диковинного и полузапретного действа. Эгин намотал на  палец

черную прядь ее волос - пахнет целебными травами и духами.

     Дыхание Вербелины было ровным - похоже, она действительно провалилась

в сон, даже не пожелав своему мужчине спокойной ночи. Глядя  на  спокойное

лицо любовницы с  по-детски  припухшими  губками,  Эгин  быль  вынужден  с

сожалением признать, что ее красота  не  оставляет  его  равнодушным  даже

сразу после танца любви. Он отвернулся.

     Под окнами завыл пес. Ему ответил другой. "Их на ночь отпускают,  что

ли?" - подумалось Эгину. Но, с другой стороны, не затыкать же  уши.  Скрип

половиц  за  дверью.  Тот,  кто  подглядывает,  делает  это   не   слишком

профессионально. "Гнать таких надо взашей из Свода Равновесия", -  брюзжал

Эгин  сам  себе.  Этот  кто-то  -  Эгин  подозревал,  что  это  тот  самый

седобородый привратник, который принял у него Луз,  -  вел  себя  довольно

беззастенчиво. Ходил туда-сюда мимо двери. Громко дышал,  склонялся  перед

дверью  и,  похоже,  пытался  разглядеть  что-то  сквозь   дверную   щель.

Принюхивался, что ли?

     "Да сколько можно. Сыть  Хуммерова!"  -  в  сердцах  выругался  Эгин.

Бесшумно и быстро он встал с ложа, переместив головку Вербелины со  своего

плеча на атласную  подушку.  Встал.  Принял  свой  меч  из  когтистых  лап

чугунного нетопыря  и  медленно  пошел  к  двери.  Половицы  были  к  нему

милосердны - ни одна из них не скрипнула, словно  бы  даже  дерево  втайне

болело за торжество справедливости, воплощенной в гиазире Эгине.

     Но, несмотря на это, наблюдатель  все-таки  почувствовал  приближение

опасности или, скорее, позора, ибо Эгин, конечно, не стал бы убивать слугу

своей госпожи, даже запятнавшего себя таким проступком,  как  распознанный

шпионаж. Почувствовал и стал  медленно  удаляться  от  двери,  по-прежнему

немилосердно скрипя половицами. "Странное дело, ходить бесшумно не  умеет,

а мое приближение почуял", - пожал плечами Эгин.

     "Теперь у слуги нет сомнений в том, что он замечен, вот и дает  деру.

И все же кто  это?"  -  вот  что  теперь  было  важно  Эгину,  коль  скоро

эффектного розыгрыша не получилось.  Жаль,  можно  было  бы  расска-  зать

завтра Онни, Иланафу и  остальным.  "Представьте  себе  сцену,  милостивые

гиазиры!  Я  открываю  дверь,  а  там  этот  недоделанный  стоит  рачмя  и

подглядывает в замочную скважину, высунув язык от любопытства". И дальше в

таком вот духе. Только  позабористей  и  с  массой  выдуманных,  но  очень

пикантных подробностей. "Кто это?" - искоркой загорелось  в  мозгу  Эгина.

Его  обнаружили,  а  значит,  таиться  бессмысленно.  В  три  прыжка  Эгин

преодолел  расстояние,  отделяющее  его  от  двери.  Резким  ударом   ноги

распахнул ее и выскочил в неосвещенный коридор.

     Соглядатай тоже теперь не таился - он бежал к  лестнице,  соединяющей

помещения госпожи с людской и выводящей во двор. Но то был не  привратник.

И не коротышка-псарь. И не повариха. И вообще ни одним из тех, кого  Эгину

приходилось  видеть  в  поместье  "Сапфир  и  Изумруд",  он  не   являлся.

Высоченный рост. Длинные, непропорциональные конечности. На голове  что-то

вроде ночного колпака, какие, по  слухам,  надевают  престарелые  дамы  из

харренских сектанток. И еще что-то сзади. Ну  не  хвост  же?  Эгин  напряг

зрение - еще секунда, и соглядатай скроется на лестнице, и бежать  за  ним

неловко  и  бессмысленно.  Эгин  был  наг,  словно  бронзовая   статуя   в

примерочной портновской сиятельного князя Мидана оке  Саггора.  Соглядатай

передвигался очень быстро. И в высшей степени неловко. Странные  движения.

Как будто медведь-шатун. Нет, не медведь. Пес,  ставший  на  задние  ноги.

Пес? Комок подступил к горлу Эгина. Пес?

     "Да нет, никакой не пес. Походка, конечно, ненормальная.  Но,  может,

это как раз был один из тех, кто пережил ту самую пытку, когда в  коленные

суставы вбивают крохотные гвоздики... Вот у него теперь и похожа такая"...

     Это был как раз тот редкий случай, когда в голове у Эгина  плескалась

теплая бесформенная каша. Он вернулся в комнату. Запер дверь  на  щеколду.

Водворил меч на подставку. Жутковатая рожа чугунного  нетопыря,  казалось,

расплылась в издевательской улыбке.

     "Самое лучшее, что я могу сделать, - заснуть, наплевав на  весь  этот

бред", - сказал себе Эгин и вернулся  в  постель,  где  спала  и  казалась

вполне безмятежной госпожа Вербелина.

 

     10

 

     Но только казалась. Когда Эгин  нырнул  под  балдахин  и,  припечатав

успокоительный поцелуй к обнаженному плечу, отвалился на подушки, стараясь

унять легкую дрожь, он понял, что ошибся.

     -  Что  там   случилось?   ---   самым   тихим   из   тихих   шепотов

поинтересовалась Вербелина, а ее влажная ручка стала ласкать живот Эгина в

недвусмысленной близости от непозволительного.

     Случилось то, чего Эгин не  предусмотрел.  Он  разбудил  ее.  Неважно

когда - когда только выскользнул из постели или когда вышибал ногой дверь.

     - Пустяки, кто-то  мешал  мне  спать,  -  стараясь  казаться  сонным,

отвечал Эгин.

     Вербелина проигнорировала намек, содержащийся в выражении "мешал  мне

спать". Ее ручка продолжала нахально разгуливать по животу Эгина,  а  губы

Вербе-лины осыпали  поцелуями  грудь  Эгина.  Ее  дыхание  было  частым  и

порывистым. Ее ресницы щекотали кожу Эгина, а ее ноги обвили  ноги  Эгина,

словно плющ - стены Староорд осокой крепости.

     Эгин неловко отстранился. Все его мысли - как ни  прискорбно  было  в

том признаваться даже самому себе - были  заняты  загадочным  соглядатаем,

колени которого выгибались в другую сторону, а торс  странно  напоминал...

напоминал... Да собачий, собачий торс, поставленный  на  задние  ноги,  он

напоминал. И хвост. Такой же  обрубленный,  как  и  у  остальных  питомцев

госпожи Вербелины, которая вот сейчас пытается склонить его  к  одному  из

Обращений.

     - Мы никогда не пробовали с  тобой  ничего  такого,  -  шептали  губы

Вербелины, сочась нектаром сладострастия.

     - Разве ты не знаешь, чем это чревато,  милая?  -  натужно  улыбнулся

Эгин, беря в плен блудливую руку своей подруги.

     - Сейчас -  ничем.  Сейчас  -  ровным  счетом  ничем,  -  очень  тихо

ворковала она.

     Эгин, не чуждый, в общем-то, ни  любви,  ни  постельным  нежностям  в

пределах дозволенного, погладил  Вербелину  по  волосам.  Нет,  заниматься

любовью сейчас у него, похоже, не было никакого желания.

     И Вербелина, несмотря на все свои, в общем-то, незаурядные  старания,

должна уяснить это. Какие у нее все-таки жесткие волосы.

     Впрочем, отказываться вот  так,  с  ходу,  от  запретного  лакомства,

которое предлагает ему его любовница... Нет, Эгин был мужчиной,  в  первую

очередь мужчиной, а уж потом - эрм-саванном Свода Равновесия. Умом он  уже

согласился на одно, совсем  небольшое  отступление  от  Уложений  Жезла  и

Браслета. На одно, и очень небольшое. Но только умом.

     И все же ласки Вербелины оставляли его  тело  равнодушным.  С  другой

стороны, это лишь раззадоривало его подругу.

     - Атен, Атен, - шептала Вербелина,  соблазнительно  извиваясь,  и  ее

губы, почуяв странную, беспричинную вседозволенность, гуляли по всему телу

Эгина. - Мне нравится твое имя, милый, - улыбнулась она, вынырнув  наконец

из-под покрывала.

     "И назвал меня Эгин", - некстати, совсем некстати пронеслось в голове

у Этана.

     -Хм... Я рад... - на более неуместную глупость Эгин не сподобился  ни

разу в жизни. Даже теряя девственность в веселом доме на окраине Пиннарина

в возрасте шестнадцати лет, когда его первая женщина,  будучи  старше  его

вдвое, объясняла ему суть какого-то кулинарного  рецепта,  он  не  говорил

ничего столь же глупого. Тогда  ему,  по  крайней  мере,  хватало  ума  не

поддакивать.

 

     11

 

     За  окнами  спальни  госпожи  Вербелины  занимался  рассвет.  Чернота

уступала место серости дня, который обещал быть пасмурным. Эгин бросил  на

свою подругу испытующий взгляд.

     О да, она хороша. О да, она старательна. О  да,  она  предлагает  ему

Обращение.

     Но, увы, он  не  может  воспользоваться  ни  первым,  ни  вторым,  ни

третьим.

     - Ты не любишь меня  больше?  -  Вербелина  ложится  поверх  него  на

мужской манер. Эгин чувствует неловкость.

     - Я - люблю. Но дело не в этом, - отвечает  Эгин,  припечатывая  уста

своей подруги поцелуем.

     - Я люблю ездить верхом, - продолжает бесстыдная Вербелина.

     Эгин улыбается. То,  что  было  еще  сослагательно  возможным  ночью,

становится все более и более невозможным в промозглой серости утра.

     - Это хорошо, это очень хорошо, - говорит Эгин,  оставляя  намек  без

внимания, но и не отвергая его.

     Может, все еще переменится? Становится  все  светлее  и  светлее.  Он

никогда не занимался с ней любовью днем. Она никогда  не  танцевала  днем.

Они вообще редко встречались днем. Все больше  вечером.  Эгин  старательно

ищет  в  себе  силы  полюбоваться  совершенными  формами  своей   подруги.

Обнаженная красавица в серой дымке утра. На теле  ни  жиринки.  Ни  одного

лишнего волоска. Гладкая, ухоженная кожа. Нет ни  одной  морщинки.  Ни  на

шее, ни на лице. И  волосы.  Хуммер  ее  раздери!  По-прежнему  волосок  к

волоску. Даже гребни, шпильки и заколки с сапфировыми глазками на  тех  же

местах! Как это им удается сохранять прическу в  такой  неприкосновенности

даже после ночи любви?

     Но Эгину лень думать об этом. Он уже почти чувствует, как  стараниями

Вербелины в его чреслах  медленно,  но  неумолимо  расцветает  прихотливый

тюльпан желания. Еще немного, и он согласится на все что угодно.  На  все,

что предложит ему  Вербелина.  Еще  немного,  и  ему  будет  наплевать  на

подозрения, которые мучали его все два  месяца  связи  с  Вербелиной.  Еще

немного, и он простит ей все - и ее  омерзительных  огромных  псов,  и  ее

привратников, и соглядатаев, таких странных соглядатаев поместья "Сапфир и

Изумруд".

     Вот его губы уже шепчут:    люблю  тебя,  моя  девочка",  а  взгляд

становится грустным и ничуть не снисходительным. Вот уже его руки  треплют

ее  кудри.  Такие  богатые,  цвета  воронова  крыла  кудри,  уложенные   в

соблазнительную прическу дамы из высшего сословия.  Она  сделала  ее  ради

него. Но она отстраняется. Зачем?  Наверное,  чтобы  раззадорить  его  еще

больше.

     - Так, значит, грютская скачка? - не то вопрошая,  не  то  утверждая,

шепчет Вербелина, и в ее шепоте больше страсти, чем в песне Птицы Любви.

     Эгин кивает. Грютская скачка? Да хоть  грабеж  со  взломом.  Да  хоть

Крайнее Обращение. Теперь он согласен почти на что угодно.

     Его рука обхватывает лебединую шею  торжествующей  Вербелины.  Волосы

пахнут горными травами. Чабрецом или арникой. Неважно. Ему  нравится  этот

запах. Ему нравится то, что  делает  Вербелина.  Почему  они  ни  разу  не

решились на это раньше?

     Но тут его указательный палец находит на  затылке  подруги  небольшое

уплотнение. Что-то вроде шрама. Осторожно, чтобы не возбудить  подозрения,

он проводит двумя пальцами вдоль шрама. Улыбка  медленно  сползает  с  его

лица, обнажая маску растерянности и гадливости.  Нет,  это  не  шрам.  Это

нижний шов парика, милостивые гиазиры.

     "Волосок к волоску!" - стиснув зубы, произносит про себя Эгин.

 

     12

 

     - Что случилось, милый? - испуганно спросила  Вербелина,  когда  Эгин

встал с ложа и решительно направился к своему  платью,  брошенному  поверх

богатого платья его подруги.

     - Я что-то сделала не так? - глаза  Вербелины,  чье  обнаженное  тело

сливочно-бело на фоне  голубого  атласа  постели,  наполнились  фальшивыми

слезами.

     - Атен, ты что же, вот так и бросишь меня? - спросила Вербелина, а ее

правая ручка воровато шмыгнула на затылок, как бы невзначай, как будто  бы

поправить гребень.

     Эгин следит за ней искоса, поправляя пояс и ножны.  Да,  конечно.  Он

был слеп, глух и глуп. Непростительно для человека  из  Свода  Равновесия.

Наивен, даже слишком для чиновника Иноземного Дома.

     Разумеется, его хотят подставить. Эта  девочка  носит  черный  парик.

Сначала волосы выдергивают у трупа в  мертвецкой,  затем  из  него  делают

такой вот замечательный парик, какой сейчас на Вербелине.  Кто  занимается

тем, что выдергивает волосы у трупов? Его  коллеги  из  Свода  Равновесия.

Своду Равновесия нужно много разных качественных париков. Гораздо  больше,

чем всем модницам Пиннарина. По каковому случаю парики в Пиннарине  вообще

запрещены. Она носит черный парик. Это значит,  что  сама  она  отнюдь  не

черноволоса. Так значит, волосы Вербелины цвета  меди.  Или  цвета  спелой

ржи. Забавно, очень забавно.

     У нее любознательные и понятливые собачки. О да такие понятливые, что

они даже расхаживают по ночам на двух  ногах  и  подсматривают  в  дверные

щели, с ночными колпаками на головах и масками на мордах.  Она  говорит  с

ними, а они ее понимают. Ему, Эгину, это кажется странным. А вот Норо  оке

Шину, его непосредственному начальнику, - нет. "Разберемся, разберемся,  -

сказал по этому поводу Норо оке Шин. - Коллеги из Опоры  Безгласых  Тварей

разберутся". Тогда Норо был весел и спокоен, это  Эгин  помнит.  А  почему

Норо был спокоен? Да потому,  что  он  прекрасно  осведомлен  о  том,  чем

занимается Вербелина. Чем бы она тут ни занималась со своими  псами,  Норо

об этом известно. Может быть, даже это услуга за услугу.  Свод  Равновесия

делает услугу Вербелине, а Вербелина - Своду Равновесия.  Дескать,  мы  не

трогаем твоих псов, а ты проверяешь наших людей на вшивость. И  не  только

наших людей. Может быть, всех, кого скажут. А то куда  же  еще  подевались

двое мужей этой славной черноволосой  госпожи.  Один  из  них  оставил  ей

вожделенное "исс", которым она украсила свое  низкородное  имя,  и  исчез.

Другой - оставил ей поместья, слуг и доход. А потом  тоже  исчез.  А  куда

подевались любовники  этой  госпожи?  Он,  Эгин,  вовсе  не  идиот,  чтобы

полагать, что он у нее первый. И почему  у  этой  замечательной  моложавой

красотки нет детей? А если есть, то где же они?

     Это  очень  приятно  -  полюбить  женщину.  А  еще  приятней  в  один

прекрасный день, а точнее, в одну паршивую ночь в той ее  части,  где  она

сливается с рассветом,  узнать  в  этой  женщине  свою  коллегу  из  Свода

Равновесия. Коллегу, работающую против него. Даже в постели.

     Эгин тихо затворил дверь, даже не обернувшись в сторону всхлипывающей

Вербелины. Во-первых, потому, что был уверен в том, что этим всхлипываниям

- грош цена. А во-вторых, потому, что привычка  хлопать  дверями  в  Своде

Равновесия не приветствуется.

     Он сам оседлал Луз. Сам открыл ворота. И,  пришпорив  сонную  кобылу,

понесся по дороге, не оглядываясь. Не ровен  час  столкнешься  взглядом  с

умной  двуногой  собакой,  следящей  за  тобой  из  кустов  боярышника   и

попивающей молодое аютское из серебряной фляжки. Не смешно.

     Сомнений  нет  -  она  хотела  склонить  его  к  Обращению,  а  затем

порадовать милостивых гиазиров  из  Опоры  Благочестия.  Или  даже  лучше.

Бдительный ар-рум Гастрог  лично  дал  ей  указание  поступить  так,  дабы

подвергнуть его испытанию, которое, конечно же, окажется не в его  пользу,

и получить предлог, чтобы уничтожить его по всем правилам....

     Впрочем, в последнее Эгину мало верилось. Он прекрасно знал, что если

Свод Равновесия желает уничтожить  своего  человека,  он  не  нуждается  в

предлогах.

     Итак, она интриговала против него.

     "Впрочем, - заметил Эгин, когда дорога вышла из лесу, внизу замаячили

окраины Пиннарина и на душе стало легче, - я не могу быть сердит  на  нее,

ведь я сам  донес  на  нее  Норо,  когда  застал  ее,  полуобнаженную,  за

увещеваниями в псарне. Все мы подличаем,  когда  это  касается  служебного

долга".

 

     Глава четвертая

 

     ВЕЧЕРИНКА

 

     - Мракобесие чистейшей воды! Но, если хотите, я считаю все эти  штуки

наподобие "летающих  когтей"  и  "рогатых  секир"  таким  же  мракобесием!

Махровым мракобесием! - довольно агрессивно разглагольствовал Онни,  самый

молодой из присутствующих - все были офицерами Опоры Вещей.

     Отчего-то при каждом новом повторении слова  "мракобесие",  не  иначе

как приклеившегося к его языку крепчайшим клеем, он отставлял свою чашку с

вином и прикладывал указательные пальцы ко лбу наподобие рогов. Со стороны

это выглядело комично, чем не мог не воспользоваться Иланаф.

     - Рогатым мракобесием, правильно, Онни?  -  иронично  и  одновременно

заискивающе подсказал он товарищу.

     Ирония ускользнула от изрядно захмелевшего  Онни,  а  потому  он,  не

чувствуя подвоха, взглянул на Ила-нафа помутневшим взглядом и подтвердил:

     - Именно это я как раз и хотел сказать. Все прыснули со смеху.  Эгин,

разумеется, тоже смеялся. Но никто из его товарищей не  подозревал,  каких

трудов ему это стоило. Он проспал как убитый весь прошедший день, что было

для него внове. Проспал две ночные нормы  сна.  Теперь,  прихлебывая  со-.

гретое белое вино, Эгин чувствовал себя жертвой изысканной пытки,  которую

уже давно не практиковали в подвалах Свода  Равновесия  в  силу  ее  малой

эффективности, а точнее, не той эффективности, которая  была  нужна,,но  о

которой любили вспоминать на таких вечеринках, как эта. Когда  несчастного

опаивали снотворным зельем изо дня в день, разрешая  ему  бодрствовать  не

более часа ежедневно и то только для того,  чтобы  перекусить,  запив  еду

снотворным зельем. Обычно  жертва  сходила  с  ума  раньше,  чем  успевала

сообразить, что это такое с ней происходит, В какой-то момент  Эгину,  чей

мозг был затоплен многочисленными  и  беспорядочными  обрывками  последних

суток, тоже начинало казаться, что мир как-то странно подмигивает  ему  со

всех сторон. А потому даже очень смешное вызывало  у  него  самое  большее

сдержанную улыбку.

     - А потому я и говорю, что ты хоть с тесаком, хоть с "волчьим зубом",

хоть с ножом-бабочкой против меня иди. Если я с мечом  -  капец  тебе,  ни

много и ни мало. Капец потому, что это мра-ко-бе-сие.

     - Ну не скажи, не скажи, - нарочно возражал Иланаф. - А если он  тебе

раньше все лицо своими "летучими лотосами" изуродует?

     Разговор велся, как обыкновенно бывает  под  конец  таких  пьянок,  о

сравнительных достоинствах различных видов холодного оружия. И хотя мнения

всех присутствующих были  известны  остальным  и,  что  самое  любопытное,

совпадали по большинству  вопросов,  на  остроте  споров  это  никогда  не

сказывалось. Сейчас Онни играл партию "простака", поливая отборной руганью

алустральские  диковины.  Такие,  например,  как  ножи  с   выскакивающими

лезвиями или, что даже лучше, летающие секиры, выполненные  в  форме  двух

пересекающихся молодых лун. А Иланаф упивался ролью

     59

 

     зрелого аналитика, взвешивающего все  "за"  и  "против",  прежде  чем

высказаться. Эгин понимал, что с таким же успехом Иланаф мог  ругать  все,

кроме меча, а Онни упрекать его в скудоумии и узости взглядов. Таковы уж у

них, в Своде Равновесия ритуалы.

     - Я вижу, любезный Эгин  повесил  нос,  -  встрепенулся  Онни,  когда

разговор в очередной раз зашел в тупик. - Хуммер  меня  раздери,  если  я,

получив рах-саванна, буду так же похож на гнилую тыкву, как и он!

     В душе Эгина как будто  оборвалась  струна.  Каждый  раз,  когда  его

называли так, а не Атеном оке Гонаутом, в его душе обрывались струны, а на

сердце скребли кошки. И хотя умом он прекрасно понимал, что его сослуживцы

Иланаф, Онни и Канн - это люди, которым он может доверять как самому  себе

и что кому как не им звать его Эгином,  а  не  Атеном,  но...  он  не  мог

привыкнуть к этому, как ни старался. "Наверное, Иланафу тоже не  по  себе,

когда я зову его Иланафом, а не Цер-вбм оке Ларвой". Эгин,  снова  ставший

центром всеобщего  внимания,  встал  и  улыбнулся  друзьям.  Он  прекрасно

понимал, что товарищей не проведешь, ведь каждый из них читал по лицам еще

лучше, но считал улыбку долгом  вежливости  по  отношению  к  ним  и  этой

дружеской пирушке.

     - Я предлагаю выпить за то, чтобы повышение, которое  получил  я,  не

обошло стороной ни тебя, любезный Иланаф, ни Онни, ни Канна,  -  Эгин  был

совершенно искренен в этом тосте, и все с удовольствием выпили.

     Крепкий  гортело  прочертил  огненную  дорожку  от  горла  до  самого

желудка. Онни и Канн засияли. И в самом деле, они на славу служат Своду, и

отчего бы не  повысить  и  их?  Впрочем,  для  этого  нужно  отличиться  и

преуспеть в каком-нибудь очень специальном деле

     60

 

     наподобие того, какое на днях пришлось на долю Эгина. Об этом  слегка

заплетающимся языком и поведал товарищам Онни.

     - Не знаю про Эгина, - махнул рукой Иланаф, тотчас же помрачнев, -  а

я получил повышение совсем по другой причине. Нет; мои успехи тут  ни  при

чем.

     - Да не дури, Иланаф, - недоверчиво бросил Канн.

     Никто из присутствующих не сомневался  в  том,  что  звания  в  Своде

Равновесия не раздают кому попало и за что попало. По крайней мере, раньше

такие прецеденты не наблюдались.

     - Ни при чем, - твердо и зло повторил Иланаф. -  Мой  успех  -  всего

лишь следствие чужого  провала,  милостивые  гиазиры.  Кто-то  должен  был

занять место  гиазира  Неназванного,  потому  что  должен  же  его  кто-то

занимать.

     Ему никто не отвечал.  Не  возражал.  С  ним  не  спорили.  Обсуждать

провалы Свода Равновесия на пирушках было не принято. От  такого  -  ровно

один шаг до крамолы. Если он вообще еще не сделан.

     - Ну да все равно выпьем, - истерически расхохотался Иланаф.

     Все уткнулись в тарелки, чтобы не смотреть на  гримасу  отвращения  и

злобы, какой было искажено  лицо  Иланафа.  Таким  Эгин  не  видел  своего

товарища никогда. Безусловно, Иланаф был пьян, как и  все  присутствующие.

Но не только. Он был обижен, унижен, уязвлен. Он негодовал, и в его  груди

клокотал такой же странный вулкан, какой  не  давал  покоя  самому  Эгину.

"Странно, что я не заметил этого раньше", - подумалось ему с укоризной.

     - На посошок, и по домам! - мягко сказал Эгин, чтобы как-то разрядить

обстановку.

     "На посошок... на посошок", - эхом повторили ос-

     61

 

     тальные, ухватившись за кувшины, словно за спасительные соломинки.

     И в самом деле, когда начинают вслух говориться такие вещи,  о  каких

только что откровенничал  Ила-наф,  весельчак,  балагур  и  жизнелюб,  это

первый признак того, что чашка аютского на посошок будет очень и  очень  к

месту.

     3

     - Понимаешь, Эгин, Свод  Равновесия  простоит  долго.  Но  мы  все  -

покойники, - Онни, похоже, передался нервический пессимизм  Иланафа.  -  Я

тебе объясню, если хочешь...

     - Хочу, - охотно откликнулся Эгин. Не идти же в самом деле в тишине.

     - Вспомни, как наставлял нас Занно, когда учил фехтовать.  Ты  только

вспомни! Он говорил так:  чтобы  победить,  нужно  навсегда  расстаться  с

желанием победить. И не только с ним, а еще с  желанием  пощеголять  перед

противником техническими трюками и показать ему все,  что  знаешь.  А  еще

нужно отказаться от мысли держать врага в страхе... А еще...

     - Помню-помню, - улыбнулся Эгин.  Он  знал  эти  наставления  так  же

хорошо, как то, что он - чиновник Иноземного Дома Атен  оке  Гонаут.  -  А

еще, и  это  самое  главное,  нужно  избавиться  от  желания  побороть  те

недостатки, которые ты только что перечислял, Онни.

     - Все верно, Эгин, - покачал головой Онни, опираясь о руку Эгина.

     Похоже, его ноги работали гораздо хуже, чем язык.

     - И что с того?

     - Да вот что: если ты не выполняешь этих требований, когда  фехтуешь,

то тебя убивают. Рано или поздно. Мы все - и ты, и я, и Иланаф - вроде  бы

научились оставаться целыми в поединках. Это хорошо.

     62

 

     Плохо другое. То, чему учил нас Занно, верно не только по отношению к

искусству владения мечом. Оно верно всегда.  Плохо  то,  что  в  жизни  мы

совсем не такие. Когда мы возвращаем мечи ножнам, начинаем  совсем  другую

жизнь. Мы снова наполняемся желанием победить и прочими пороками, от каких

Занно отвадить нас так и не сумел...

     - Может, ты и прав, Онни, - примиряюще откликнулся  Эгин.  -  Но  это

вовсе не значит, что все мы покойники. По крайней мере,  покойники  раньше

отведенного срока.

     - Значит, значит, - сказал Онни с недоброй усмешкой.  -  То,  что  мы

четверо собираемся вот так у Иланафа уже четвертый год, - это, в общем-то,

чудо. Я чувствую - будет что-то неладное. Уж больно все идет гладко... Кто

знает, соберемся ли мы еще  хоть  раз?  Разве  ты  не  чувствуешь  чего-то

похожего?

     Эгин отрицательно замотал головой. Конечно,  последние  дни  выдались

тяжелыми, муторными, суматошными, но он ничего такого не  чувствует!  Нет!

"Наверное, во мне говорит сейчас детское желание противоречить и спорить с

тем, с чем уже давно согласился". Но он прогнал эту мысль  прочь.  Прогнал

взашей.

     Эгин  никогда  не  замечал  за  Онни  тяги  к   сентиментальности   и

рассуждениям о бренности мира. Тем страннее было идти вот  так  по  Серому

Кольцу Пинна-рина и вести беседы, которые офицерам Свода Равновесия  вести

не пристало.

     "Философия не к лицу вам, мальчики", - говаривал, по другому, правда,

поводу, Норо оке Шин. И даже нарушая этот шутейно-серьезный завет, Эгин  и

Онни чувствовали некую неловкость, неуместность того, что происходит.

     Быть может, поэтому оставшуюся часть пути Онни  и  Эгин  проделали  в

тягостном молчании, пока наконец-то не показался спасительный перекресток.

Эги-

     63

 

     ну, который жил на Желтом Кольце, -  направо.  Онни,  который  жил  у

Южных ворот, - налево.

     - Увидимся! - сказал на прощание Онни.

     - Увидимся, - повторил Эгин. - Я очень надеюсь,  что  ты  ошибаешься,

дружок. Очень надеюсь.

     Но Онни уже не слышал  его  последних  слов.  Решительным,  но  очень

нетвердым шагом молодого подвыпившего  офицера  он  удалялся  в  ночь,  до

отказа набитую трелями цикад и смрадом преющих лошадиных куч.

 

     Глава пятая

 

     ВНУТРЕННЯЯ СЕКИРА

 

     "Нужно было проводить Онни до дома, не  то,  споткнувшись,  упадет  в

какую-нибудь лужу и проспит  там  до  утра  в  собственной  блевотине",  -

подумал Эгин, глядя на то,  как  тот,  зацепившись  за  крыльцо  какого-то

строения, едва удержал равновесие. Но тут же устыдился этой мысли. С каких

это пор офицеры Свода Равновесия, к числу которых относились и он, и Онни,

стали сомневаться в способностях друг друга  добраться  домой  после  двух

кувшинов белого вина? С каких это пор Онни стал нуждаться в провожатых?

     Нет, провожать Онни  не  стоило.  Но  и  идти  домой  Эгину  тоже  не

хотелось. В самом деле, что он там забыл? Спать он все  равно  не  станет,

читать - от одной мысли об этом ему становилось противно. Не выпивать же в

одиночку, в самом деле. Для начала он решил пройтись по Желтому Кольцу,  а

потом, быть может, до моря в надежде, что занятие сыщется само  собой  или

на ум придет какая-нибудь успокоительная идея.

     Он ускорил шаг и пошел в  направлении,  противоположном  собственному

дому, носившему нелепое название Дом Голой  Обезьяны.  Впрочем,  некоторые

шутники любили называть его  Домом  Четырех  Повешенных,  чему  тоже  было

правдивое историческое обоснование. Рано или поздно, даже идя от него,  он

все равно  придет  к  тому  же  знакомому  портику,  к  полуголому  уроду,

названному невежами обезьяной. Ибо Желтое Кольцо - на то и  Кольцо,  чтобы

обессмысливать направление движения.

     Было тихо. Собак в домах для знатных  особ  и  чиновников,  а  только

такие и окружали Желтое Кольцо, держать  запрещалось  специальным  указом.

Кое-какие  матроны,  как  обычно,  плевать   хотели   на   эти   указы   и

пестовали-таки  своих  патлатых  любимцев.  К  счастью,  гавкать  им  было

заказано, ибо те же матроны лишали их голоса, перерезая голосовые  связки.

Эгин не любил собак.

     Город  спал,  дома  пялились  на  одинокого  путника  своими  пустыми

глазницами. Пока они выпивали, прошел  небольшой  дождик,  и  было  весьма

свежо. Эгин шел вперед, не глядя под ноги.

     - Сыть Хуммерова, - неожиданно громко выругался он, когда его  правая

сандалия погрузилась в лужу, притаившуюся возле крыльца обшарпанного дома,

на котором  крупными  буквами  было  выведено:  "Сдается".  На  варанском,

харренском и грютском языках.

     - Что вы сказали? - спросила девушка,  осторожно  высунувшаяся  из-за

двери, приоткрывшейся чуть-чуть, но заскрипевшей на всю улицу.

     Ситуация была из числа  идиотских.  Или  полуидиотских.  Эгин  спешно

нацепил на  лицо  маску  чиновника  Иноземного  Дома  Атена  оке  Гонаута.

Любезника, женского угодника,  вежливого  и  обходительного  в  обращении,

начинающего дипломата и самозабвенного писаки. Он обернулся к девушке, чья

перепуганная мордашка была еще бледнее, чем бледный огрызок луны на  небе,

и, поклонившись, отвечал:

     - Прошу меня простить, госпожа.

     - Но вы же ничего еще не сделали, за что же мне  прощать?  -  понизив

голос, спросила та, выглянув на улицу.

     - И в самом деле ничего, -  усмехнулся  Эгин.  Не  станет  же  он  ей

объяснять, что только что выругался, вступив в  лужу,  и  тем  увеличивать

всеобщий конфуз.

     Повисла странная пауза - Эгин не совсем понимал, чего  девушка  хочет

от него. На уличную девку она была вовсе  не  похожа.  С  другой  стороны,

приличные девушки - жены и дочери тех, кто селится на Желтом Кольце, -  не

заговаривают  вот  так  с  мужчинами.  Служанка?  Может,  в  доме   что-то

стряслось?

     - Вы не могли бы зайти сюда, милостивый гиа-зир?  -  попросила  Эгина

девушка, смущенно улыбаясь. - Мне нужно кое-что спросить, а на  улицу  мне

неловко выходить. Пожалуйста, дело срочное!

     Эгин пожал плечами и, поглядев в  обе  стороны,  неспешно  взошел  на

крыльцо.

     - Да вы не думайте, я совсем не та,  что  вы  думаете,  -  уже  почти

шепотом сказала девушка, давая ему проход.

     "Она бы еще "не бойтесь, пожалуйста!" сказала", - мысленно усмехнулся

Эгин.

     Дверь со скрипом затворилась. Эгин и его новая знакомая  оказались  в

кромешной темноте затхлого коридора. Вопреки едва  оформившимся  опасениям

Эгина, дом был совершенно пуст. Ни сутенера, ни молодцов, сподобившихся на

грабеж. Даже как-то скучно.

 

     3

 

     - Снизойдите, милостивый гиазир, я попала в ужасную историю! Я совсем

не знаю города, а мне нужно добраться хотя бы до Северных ворот, чтобы там

нанять кого-нибудь себе в спутники. Но я  совершенно  не  знаю,  как  туда

идти, - начала свои сбивчивые объяснения девушка  с  коротко  остриженными

черными волосами.

     - Я с удовольствием провожу вас, - развел руками Эгин, - если  вы  не

будете возражать.

     - Пожалуйста, тише, - взмолилась девушка, оттаскивая Эгина от двери.

     -  Это  ваш  дом?  -  перейдя  на   глухой   заговорщический   шепот,

поинтересовался  Эгин,  оглядывая  своды   и   лестницы,   имевшие   очень

неухоженный вид.

     - Конечно, нет! - возмутилась его собеседница. - То есть, к  счастью,

нет. Но поймите меня верно, я не воровка...

     - Мне трудно понимать вас верно, - заговорил в Эгине рах-саванн Свода

Равновесия. - Потому, что вы еще не сказали мне,  что  вы  тут  делаете  и

почему мы говорим шепотом. А ведь  это  очень  интересно,  -  добавил  он,

смягчаясь.

     Пока звучала эта тирада,  девушка  слушала,  стоически  сжав  губы  и

вздрагивая при каждом шорохе одежд Эгина. Но когда Эгин закончил,  она  не

нашла ничего лучшего, как  закрыть  лицо  подолом  платья,  надо  сказать,

довольно богатого, и разреветься, всхлипывая, вздрагивая и не утирая слез.

Эгин непроизвольно стиснул рукоять меча. Для самоуспокоения?

     Нет, он не стал ее утешать, ибо знал по опыту,  что  обыкновенно  это

приводит к противоположным результатам. И не только  у  женщин.  У  мужчин

тоже. Прислонившись спиной к стене,  он  тихо  сполз  вниз  с  безучастным

видом. Ждать, пока  она  закончит  реветь,  придется  долго.  А  ждать  на

корточках гораздо легче. Особенно после двух кувшинов белого вина.

 

     4

 

     - Извините! - спустя довольно короткое время сказала девушка, хлюпнув

носом напоследок. - Мне трудно держать себя в руках.

     Эгин буркнул что-то наподобие "ничего страшного", отмечая  про  себя,

что его ночной собеседнице наверняка не больше семнадцати-восемнадцати. Он

заключил это по той старательности, с которой  та  разыгрывала  умудренную

опытом даму. Эгин испытующе воззрился на нее снизу вверх, требуя обещанных

объяснений.

     - Все довольно просто. Я сбежала от людей, с которыми  бы  не  хотела

больше встречаться.  Разумеется,  мое  отсутствие  уже  замечено.  И  меня

наверняка уже начали преследовать. Я думаю, очень скоро  найдут,  если  вы

мне не поможете покинуть город. В этом доме я спряталась,  потому  что  не

знаю толком, куда идти. Он пуст, потому что сдается. Где-то там на верхних

этажах должен быть сторож, поэтому мы и говорим шепотом.

     - Это, разумеется, очень плохие и злые люди? - с  беззлобной  иронией

спросил Эгин, никогда не баловавший своим вниманием  авантюрные  романы  и

презиравший их всей душой.

     -  Это  неважно,  -  ответила  та   с   серьезностью   укротительницы

алустральских каракатиц. - Я не воровка, не гулящая, я, как вы,  наверное,

заметили, далеко не служанка и не рабыня. Я не сделала ничего плохого и не

имею мужа, который мог бы настаивать  на  своих  правах.  Я  думаю,  этого

достаточно для того, чтобы вы помогли мне, если у вас есть на то желание.

     - Разумеется, есть, - отвечал Эгин, переваривая услышанное.

     Да, она не первое, не второе и не третье. Главное  это  то,  что  она

скорее всего не клиентка Свода Равновесия. Хотя бы  уж  потому,  что  даже

самые бездарные парни из тех, что подчиняются Уложениям Свода, никогда  бы

не дали сбежать восемнадцатилетней девчушке у себя из-под носа,  сколь  бы

малый проступок та ни совершила. А если она, предположим,  неверная  жена,

так его, Эгина, это не  касается.  Пусть  с  этим  разбирается  Внутренняя

Служба.

     - Тогда пойдемте, - взмолилась девушка, опасливо озираясь.

     - Пойдемте, - откликнулся Эгин, вскакивая на ноги.

     В голове его уже вырисовывалась кратчайшая дорога к Северным воротам,

куда так страстно стремится его спутница. Теперь оставалось ее  пройти.  И

вдруг чиновник Иноземного  Дома  Атен  оке  Гонаут  возопил  внутри  Эгина

укоризненно:

     - Простите, госпожа, я забыл представиться. Атен оке Гонаут, чиновник

Иноземного Дома.

     - Очень приятно, - смутилась  и,  наверное,  покраснела  черноволосая

девчушка. - Я - Овель исс Тамай.

     Вот этого Эгин не ожидал. Овель исс Тамай. Стало  быть,  родственница

Сиятельного князя, а точнее, его жены. Иногда на ночных  улицах  Пиннарина

можно встретить простоволосыми и заплаканными таких  женщин,  аудиенции  у

которых в иное  время  в  ином  месте  ты  мог  бы  безуспешно  добиваться

месяцами.

     Хм... оке Тамай. Эгин был порядком удивлен. И даже-  немного  оробел.

Так значит. Хорт оке Тамай, владелец "Дикой Утки", тоже, должно  быть,  ее

родственник?

     - Простите, госпожа, невольный вопрос.

     Да-да? - испуганно откликнулась девушка, прильнув ухом к двери.

     - Вам, должно быть, приходится родственником Хорт оке Тамай?

     Девушка словно бы окаменела. На  секунду,  не  больше.  Но  пока  эта

секунда длилась, ее лицо было лицом каменной женщины с траурного барельефа

в тлетворной глубине какого-то фамильного склепа. Склепа  рода  Тамаев,  к

примеру.

     - Приходится дядей, - отвечала она, взяв себя в руки.

     -  Жаль,  что  ваш  дядя  не  может  позаботиться  сейчас   о   вашей

безопасности, - с искренним сожалением проговорил Эгин.

     - В самом деле жаль, - ледяным шепотом отвечала Овель исс Тамай.

     Тактичность не была самой сильной чертой характера Эгина, но даже  ее

было достаточно для того, чтобы прекратить расспросы.  Тем  более  что  на

улице, по-видимому, назревало  нечто  более  интересное,  чем  болтовня  с

хорошенькой девушкой.

     Эгин не ослышался. То был собачий лай. Но откуда, милостивые гаазиры?

Откуда? А как же указы? Как же городские уложения? Причем собак  было,  по

меньшей мере, две, и, судя по лаю, это  мощные,  здоровые  псы,  наподобие

тех, что были в фаворе у Вербелины. Да только что  они  делают  на  Желтом

Кольце?

     - Это за мной! - вздрогнула Овель. - Они шли  по  следу,  они  сейчас

будут здесь.

     Как ни странно, на этот  раз  с  самообладанием  у  нее  было  все  в

порядке. Никаких слез и истерик.  Впрочем,  многовато  будет  истерик  для

одного раза.

     Эгин понял, что самое время взять ситуацию в свои руки. Он  отстранил

Овель, рванувшуюся к двери,  закрыл  предательски  заскрипевшую  дверь  на

внутренний засов и, стиснув запястье девушки  мертвой  хваткой,  вовсе  не

напоминающей  слюнявое  прикосновение  чиновников  из   Иноземного   Дома,

решительно потащил ее в глубь дома.

     Все дома в Желтом Кольце были устроены на один и тот же манер. И этот

пустующий дом был похож на Дом Голой Обезьяны если  не  как  брат-близнец,

то, по крайней мере, как кузен.  Жилые  помещения  -  на  втором,  третьем

этажах. На первом - людская, кухня, конюшни и отхожие  места.  Коль  скоро

дом сдается, а значит, пока пустует, должен быть пуст и первый этаж.

     Сторож, конечно, не дурак и предпочитает дрыхнуть в  самом  роскошном

из господских покоев. Вдобавок он наверняка мертвецки пьян - надо же, даже

запамятовал запереть двери на ночь (днем двери домов, отведенных под съем,

никогда не запирались, чтобы всяк желающий мог зайти внутрь и  примериться

к роли  нового  хозяина  апартаментов).  Это  означало,  что  существовала

вероятность того, что черный ход, который  выводит  во  внутреннее  Желтое

Кольцо, где вьется сточная канавка, в которую впадают речки,  начинающиеся

в отхожих  местах,  остался,  как  и  парадный,  открытым.  На  него-то  и

рассчитывал Эгин.

     Внезапно  у  самого  черного  хода  Овель  встала  как  вкопанная  и,

воззрившись на Эгина своими бездонными карими глазами, сказала:

     - Я боюсь, что у  вас  будут  неприятности,  милостивый  гиазир  Атен

оке... оке... Неважно. Лучше бы вам, наверное, уйти.

     - Так  вы  передумали  идти  к  Северным  воротам?  -  переводя  дух,

поинтересовался Эгин не без некоторой издевки.

     - Можно сказать, что  да,  -  сказала  Овель,  и  ее  глаза  налились

слезами.

     Эгин зло сплюнул на пол. От  этого  белого  аютского  во  рту  всегда

горько. Мерзавцы добавляют что-то к винограду, чтобы  он  быстрее  бродил.

Цепкие пальцы Эгина несколько ослабили хватку. Затем он окинул  Овель  исс

Тамай недоуменным взглядом.  Растрепанные  волосы,  даже  не  причесалась,

дурочка. Очень богатые серьги. Ценой в целую конюшню из пяти голов. Наспех

зашнурованное на груди платье  с  какими-то  благородными  вензелями.  Оке

Тамаев, надо полагать. Белая нижняя юбка выглядывает снизу  трогательно  и

очень по-детски. Она порвана  и  чем-то  испачкана.  И  босые  ноги  тоже,

разумеется, грязные.

     Ресницы Овель дрожали. Уголки губ поползли вниз. Эгин  стиснул  зубы.

Он сызмальства  терпеть  не  мог  плачущих  женщин.  К  числу  несомненных

добродетелей Вербелины исс Аран можно отнести  то,  что  она  ни  разу  не

плакала при Эгине. Ни с корыстными целями, ни с бескорыстными. Впрочем,  о

Вербелине исс Аран Эгин в тот момент даже не вспоминал.

     - А я не передумал, девочка. А мне самый раз прогуляться  к  Северным

воротам, - медленно и внятно процедил Эгин и стал возиться с  засовами  на

двери черного хода.

     "Зачем? Что я делаю? Что происходит?" - Ни тогда, ни после Эгин так и

не смог дать полного и исчерпывающего ответа на эти простые вопросы. В тот

момент  он  понимал  только  одно:  эту  странную   девицу,   родственницу

Сиятельного князя, ни в коем случае нельзя оставить на поживу  людей,  без

всякого страха разгуливавших по Желтому  Кольцу  со  своими  четвероногими

волкодавами.

     - Это еще что такое? - раздался хриплый голос откуда-то сверху.

     Сторож. Ясное дело, это он. Странно, как  еще  раньше  не  проснулся.

Овель схватилась за локоть Эги-на. "Ага, все-таки не хочешь оставаться!" -

хмыкнул Эгин, не отрываясь от своей возни.

     - Я спрашиваю, что вы, двое блудников, тут делаете, парша вас возьми!

-  сторож  спускался  вниз.  В  руках  у  него  был  допотопный   масляный

светильник. - Вы что же тут, спаривались не по правилам?  В  честном  доме

господина Малла? Пользуетесь тем,  что  старый  человек  прилег  на  часок

отдохнуть? И откуда такие только берутся! С виду благородные, а  по  чужим

домам шастают...

     Каждый новый риторический  всплеск  сторожа  сопровождался  отчаянным

скрипом ступеней лестницы. Старый человек прилег отдохнуть! Надо же!  Эгин

бросил оценивающий взгляд на сторожа, благо  лампа  отлично  освещала  его

заросшее щетиной, обрюзгшее лицо. Да ему наверняка не больше сорока!  Как,

собственно, и Норо оке Шину. А как представляется возможность  побрюзжать,

так такие тут же примазываются к убеленным сединами старикам!

     Наконец-то дверь  поддалась  и  распахнулась  в  сырую  бесприютность

Внутреннего Кольца. Эгин обернулся - сторож был  уже  совсем  рядом.  Этот

пьяный хрыч, разумеется, не опасен. Он безоружен. А если бы даже и был  он

вооружен, что такое сторож против офицера Свода Равновесия? Самое подлое и

с какой-то точки зрения правильное, что он может сделать, это начать  бить

в пожарный колокол. Дескать, "Грабят! Горим! Прелюбодеи!". Колокол. Шум...

Эти люди  с  собаками,  пожалуй,  будут  обрадованы  и  пожалуют  сторожу,

упростившему их маневры, пару медных авров. А что пожалует ему сам Эгин?

     - Эй вы! - нарочито  развязно  начал  сторож,  стоя  на  почтительном

отдалении. - Я знаю, что вы тут делали, и сейчас же  об  этом  узнает  вся

округа. Но я знаю способ. Мне он нравится.

     - Сколько? - спросил Эгин, заслоняя своей  спиной  Овель,  совершенно

ошалевшую от неожиданности и стыда.

     "Бедняжку небось не учили, что оскорбления нужно  глотать  с  тем  же

равнодушием,  с  каким  больной  глотает  микстуры.  Вдобавок  она  небось

ожидает, что за прозвучавшее обвинение мне как чиновнику  Иноземного  Дома

придется ни много ни мало, а вызвать этого пьяного мудака на поединок.  На

поединок!" - Эгином овладела какая-то беспричинная веселость.

     Сторож, почесав пятерней  затьшок,  тупо  шевелил  губами  и  загибал

пальцы на правой руке. Масляную лампу, чтоб не мешала, он поставил на пол.

Что-то складывал, вымерял или просто бормотал под  нос  что-нибудь  вроде:

"Только б не продешевить, только б не продешевить!"

     - Быстрее, а то не получишь ничего! - с нажимом сказал Эгин.

     Он не то чтобы нервничал: Но он знал, что люди с собаками  отыщут  их

укрытие очень быстро. То есть в запасе не более пяти-десяти  минут.  Потом

они станут стучать в дверь. Потом выломают ее. Потом... Но нет, потом  они

с Овель будут уже мчаться к Северным воротам. Эгин - на Луз. А Овель -  на

гнедом грютском Вакире. А может, даже не так - он оставит Овель у себя  до

утра. А утром, когда народу на улицах будет не протолкнуться, тогда они  и

поедут. Или еще лучше. Он оставит Овель у себя и они вообще никуда, никуда

не поедут... Если бы у Эгина было время дивиться собственному ходу мыслей,

он, пожалуй, удивился бы.

     - Ладно, шесть, нет, семь золотых... И никто ничего не узнает.

     - Четыре, и ни одним больше, - отвечал  Эгин.  -  Если  не  нравится,

придется мне вышибить мозги из твоей пьяной башки.

     Тактика общения Эгина со смердами никогда  не  отходила  от  золотого

правила "кнута и пряника".

     - Твоя правда, четырех хватит. Давай сюда!

     Эгин подошел поближе к свету.  Извлек  из  сарнода  четыре  монеты  -

золотые не золотые, ему без разницы - и, приблизившись на два шага,  подал

их сторожу на открытой ладони. Словно корм ручному зверю.

     Сторож, алчность которого тут же затмила  все  прочие  чувства,  взял

лампу и сделал два шага навстречу Эгину.

     - С-сука, - вот что успел прохрипеть сторож, когда нога Эгина, обутая

в сандалию Арда оке Лайна, достала его пах в беззастенчивом ударе, а ребро

ладони Атена оке Гонаута опустилось на его затылок. Преклонив колени перед

Эгином, сторож медленно осел на пол. Эгин обернулся к Овель -  к  счастью,

она не в обмороке. А значит, еще один удар носком будет кстати.

     - Все, - заключил Эгин, направляясь к черному ходу.

     "Хотя нет, не все". Он остановился и бросил  на  пол  перед  сторожем

четыре монеты. Быть может, среди них отыщется и одна золотая.

     Прошедший дождик казался Эгину пустяковым, когда он  шел  по  внешней

стороне Желтого Кольца, вымощенной желтым песчаником. Лужи  бьши  мелкими,

ручейков не было и в помине. Внутренняя  часть  Желтого  Кольца  выглядела

конюшней  после  потопа.  Канализационные  канавки  вышли  из  берегов,  и

нечистоты разлились по всей ширине улочки.

     Овель  подняла  юбку   и   зажала   ноздри.   Эгин,   не   страдающий

брезгливостью,  пожалел  о  том,  что  не  надел  сапоги.  Каждый  их  шаг

сопровождался хлюпаньем нечистот и частым дыханием Овель. Эгин с  надеждой

смотрел вперед. Он очень редко удостаивал посещением эти  места,  оставляя

эту привилегию слугам, рабам и иностранцам, а потому ориентировался  здесь

довольно посредственно. Впрочем, его  чувство  пространства  и  расстояния

подсказывало ему, что до дома Голой Обезьяны оставалось не менее  двадцати

минут хода. С такой-то скоростью. Он сам мог идти, по меньшей мере,  втрое

быстрей,  но  вот  Овель!  Пока  Эгин  предавался  этим   мыслям,   Овель,

трогательно  ойкнув,  умудрилась  поскользнуться  и  упасть  на  колени  и

упереться загодя выставленными ладонями прямо в скользкое дно канавы.  Вот

так. Руки благородной  госпожи  по  локоть  в  вонючей  маслянистой  жиже,

источающей запах перестоявшей мочи и крысиного  -  почему-то  крысиного  -

кала.

     - Послушайте, госпожа, будет лучше, если я понесу вас. Разве нет?

     - Нет, - с  подростковым  упрямством  буркнула  Овель,  поднимаясь  и

отирая руки о подол.

     "Зажимать нос рукой теперь довольно глупо", - отметил про себя  Эгин.

На  периферии  его  сознания  отпечатался  обрывок  собачьего   лая.   Или

показалось?

     - Может, и нет, а я все-таки понесу, - твердо сказал Эгин.

     Не давая Овель опомниться, он подхватил ее худенькое тело на  руки  и

двинулся вперед. К счастью, Овель была легка, словно барашек.

     Тем временем становилось все мельче и мельче, а значит,  нести  Овель

становилось все легче и легче. Да и к запаху Эгин уже успел  притерпеться.

Овель,  безропотно  обхватив  Эгина  за  шею  своей  тонкой  ручкой,  была

безмолвна. Ее грустные глаза блуждали по глухим, без  окон  стенам  домов.

Что она пыталась там увидеть?

     Эгин остановился. Дом Голой Обезьяны должен быть теперь  в  пяти,  ну

максимум десяти минутах ходьбы. Только бы слуги не спали.  А  то  придется

барабанить в дверь битых полчаса.  Только  бы  Амма  не  спал.  Тэн,  тот,

конечно, услышит первым, но так как он  глухонемой,  ему  придется  делать

вид, что не слышит. Да и  плевать  ему  на  стук  в  дверь  черного  хода!

Хозяин-то ведь не имеет дурной привычки являться домой через черный ход, а

остальные его вообще не интересуют, как и всякого  нормального  соглядатая

Свода Равновесия. Если кто-то из чужих слуг услышит его, Эгина, стук - еще

хуже. И сплетни, и кривотолки, а там кто-то донос  сподобится  написать  в

Свод Равновесия! Ха-ха.

     И тут он снова услышал лай. Не издалека, как ему показалось в  первый

раз. А изнутри. Из дома, что ли? Овель  вскрикнула.  Кажется,  она  что-то

заметила. Всадник всегда замечает точку на горизонте быстрее лошади.

 

     8

 

     - Эй ты, парень, поставь девочку на крыльцо, а сам вали отсюда!

     Да, это был непростительный промах. Коллеги из Свода подняли  бы  его

на  смех.  Из-за  хлюпанья  воды  не  расслышать,  как  к  тебе  подкрался

противник? Да такое даже салаги себе не позволяют. И  то,  что  он,  Эгин,

все-таки слегка пьян, и то, что в голове у него - костюмированный бал  еще

со вчерашнего вечера, все это, в общем-то, не оправдания.

     Овель дрожала всем телом. Эгин аккуратно  поставил  ее  на  ноги.  На

крыльцо - не дождетесь, а вот на ноги - пожалуйста. Меч выпорхнул из ножен

Атена оке Гонаута. Овель закусила нижнюю губу  и,  кажется,  приготовилась

реветь опять. Но Эгину было не до этого.

     Два пса. При псах - трое: Это  явно  те,  которые  шли  за  Овель  по

внешнему,  мощенному  камнем  Желтому  Кольцу.  Собачки  привели  их  куда

следует. Они наверняка ворвались в дом, обнаружили валяющегося скрюченного

пьяницу сторожа и распахнутую настежь дверь черного хода. А может, он  уже

оклемался и успел сообщить им,  что  беглянка  не  одна.  Разумеется,  они

решили, что догнать Овель будет легче, если идти по мостовой, а  не  плыть

сквозь нечистоты. Они узнали направление движения, обогнали их, а теперь -

не важно уж как - прошли сквозь дом. Может, слуг  перебили,  а  может,  он

тоже, Хуммер его раздери, "сдается".

     - Я не стану разговаривать с вами иначе как на языке стали,  пока  вы

не  представитесь,  милостивые  гиазиры,  -  бесстрастно   отвечал   Эгин,

приглядывая пути возможного отступления.

     - Милостивые гиазиры! Видал, как загибает! -  заржал  один  из  трех,

самый представительный и рослый.  -  А  не  пошел  бы  ты  в  пень,  такой

благородный!

     Эгин молчал. Когда против тебя трое, лезть на рожон не рекомендуется.

Пусть сначала кто-то из троих допустит промах.

     - Я же вам говорила, Атен оке... Атен оке... Я же вас просила,  Аген,

то есть предупреждала, - зашептала Овель, складывая  руки  замком.  -  Они

выиграли. И я им буду как бы приз. А вы - уходите.

     Точеный носик Овель покраснел, и это было заметно даже в  темноте.  А

глаза - о да, милостивые гиази-ры, то были глаза жертвенного ягненка. Эгин

заложил черную  прядь  Овель  за  ее  изящное  ушко.  Улыбнулся  ей  и,  к

собственному глубочайшему, хотя и неосознанному в  тот  момент  удивлению,

ответил:

     - Еще не ясно, кто выиграл, Овель. Может быть, приз достанется мне?

     Сказал и подивился собственной наглости. Сыпать  двусмысленностями  с

незамужней родней Сиятельного князя? Норо оке Шин, пожалуй, лишь пожал  бы

плечами, узнай он об этом.

     - Ну чо, нашептались? - рослый детина в  высоких  сапогах  решительно

шагнул в грязь, обнажая меч.

     Что ж, первый шаг был сделан. Эгин мягко  оттолкнул  Овель  к  стене,

ограждавшей кольцо сзади, и вдохнул полной грудью. Трое и две собаки.  Это

плохо. Но не безнадежно.

     - А вы чего стали, сюда! - скомандовал рослый,  обернувшись  к  своим

товарищам.

     Те последовали за ним. Похоже, о  честном  поединке  речь  вообще  не

идет. Впрочем, странно, если бы было иначе. Псы безропотно последовали  за

хозяевами. "Воспитанные", - в сердцах выругался Эгин.

     - Ты чего, благородный? Давно не получал, что ли? -  голос  зачинщика

был низким, с легкой хрипотцой. - Захотелось прадедушку проведать  на  том

свете? - продолжал он, пока его ребята подтягивались к Эгину с боков.

     Было видно, что решимость Эгина защищать  Овель  кажется  всем  троим

странной.

     "Он из Иноземного Дома",  -  спустившись  на  полтона  ниже,  сообщил

рослому тот, его товарищ, в охотничьей шапке.

     - Да хоть из свиты Сиятельной Сайлы! - заржал рослый.

     "Интересное дело, - подумал Эгин. - Эти ребята одеты, как штатские, а

хамят, словно гвардейцы Сиятельного  князя.  Разгуливают  по  Пиннарину  с

псами, словно  высшие  чины  Внутренней  Службы,  и  оскорбляют  чиновника

Иноземного Дома. По виду - наемники из северян, по речи - из Урталаргиса".

     - Разве вам  не  известно,  какие  влиятельные  родственники  у  этой

девочки, которую вы сейчас пытаетесь  прибрать  к  рукам?  -  не  оставляя

надежды уладить дело миром, поинтересовался Эгин.

     - Знаем, знаем! У  нее  о-очень  влиятельные  родственники,  -  снова

заржал тот, что был за главного.

     - Особенно дядя! - вклинился стоявший поодаль, тот,  что  придерживал

псов.

     - Они-то нас и послали, господин хороший, так что дела твои  швах,  -

авторитетно добавил третий, обнажая свой короткий и широкий меч.

     Случилось то, чего Эгин давно ожидал, -  Овель  разревелась.  Видимо,

упоминание  о  родственниках  действовало  ей  на  нервы   похлеще   любых

сколопендр,  ползающих  по  спине,  и  гадюк,  обнимающих   шею   холодным

чешуйчатым воротником.

     - Короче... -  но  рослый  не  успел  договорить,  потому  что  Эгин,

метнувшись, словно молния, в глубоком  выпаде,  всадил  меч  ему  прямо  в

живот, который, к счастью, не был защищен даже дрянной  кольчугой.  Всадил

на половину длины лезвия. И тут же начал обратное движение. Трюк  опасный,

но иногда крайне эффективный.

     Остатки хмеля слетели с  Эгина  в  тот  же  миг.  Ают-ское,  истерика

Иланафа, философствования Онни и даже милые влажные губки Овель - все  это

уже не существовало для него. Оставались только двое вооруженных мужчин  и

два свирепых пса, воспитанность  которых  может  обратиться  нападением  в

любой момент.

     Так же стремительно Эгин извлек меч из раны и отскочил  на  два  шага

назад. К стене. К Овель. От неожиданности она даже  перестала  всхлипывать

столь отчаянно. Рослый заскулил, скрючился, ухватился за рану  и  упал  на

спину, в помои. Наконец-то он осознал, что с ним произошло. Осознал, когда

повалился спиной в нечистоты, покрывшие его  с  головой.  И  ослиная  моча

вкупе с кухонными отбросами, грязь вперемешку с  теплыми  каплями  ночного

дождя были ему саваном. Если такие, как он, вообще заслуживают савана.

     Внезапность - половина победы. Все это верно. Но всякий  знает,  что,

взяв  врасплох  одного  врага,  ты  вынуждаешь  оставшихся  на   удвоенную

осторожность и жестокость.

     -   Спускай,   Ракку,   -   бросил   товарищу   второй,   тот,    что

разглагольствовал о дяде Овель, отступая. Похоже, таланты  писаки  вершить

суд жизни и смерти не подлежали теперь сомнению, и он просто струсил. Меч,

однако же, прятать не спешил.

     Псарь что-то шепнул своим питомцам, и те, не издав ни единого  звука,

бросились на Эгина под  одобрительное  улюлюканье  обоих  провожатых.  Обе

твари были кобелями. Черными, с обрезанными ушами и  хвостами.  Поджарыми,

мускулистыми, сильными, откормленными. Эгин не очень хорошо  разбирался  в

псах, потому что терпеть их не мог, но даже его знаний было достаточно для

того, чтобы понять - они обучены  держаться  до  последнего,  нападать  на

вооруженного человека, останавливать бегущих  и  ударом  лап  вышибать  из

седла всадника.

     При Эгине был только меч. Причем так называемый "салонный  меч".  Кто

бы мог подумать, что вечеринка у Иланафа  будет  иметь  столь  неожиданное

продолжение? Как и всякий салонный меч, клинок  Эгина  был  тонок,  слегка

искривлен и имел очень длинную рукоять с избыточно декорированной  гардой.

Для того чтобы давать отпор  псам,  хорошо  бы  располагать  чем-то  более

длинным и более увесистым.

     Самое лучшее отступать к стене, когда обе собаки присели для  прыжка,

предварительно изучив характер обороны  Эгина.  Одна  из  них  обязательно

погибнет. Но зато другая обязательно достанет Эгина,  Меч  которого  будет

все еще вонзен в тело первой.

     Он  всегда  ненавидел  собак.  Иногда  стеснялся  этого.  Особенно  с

Вербелиной. Но в тот момент, глядя на их пасти с желтыми зубами, на  пасти

людоедов, а отнюдь не вегетарианцев  (от  Вербелины  Эгин  слышал,  что  в

отдельных состоятельных дворах этих тварей кормят человечиной  кровожадные

самодуры вроде того же Хорта оке  Тамая,  но  он  тогда  не  поверил),  он

поклялся, что никогда и ни за что не потреплет за ухом ни одну псину, будь

она хоть с голубя величиной.

     Под  бодрое  улюлюканье  псаря  собаки  прыгнули  в   сторону   резко

отступившего на четыре шага по диагонали Эгина. "В этот раз не попадут, но

в следующий!" - Эгин не успел закончить  свою  мысль,  ибо  истошный  крик

Овель тут же свел на нет его планы.

     - Сэм-ми-са! - истошно завизжала она. - Сэм-ми-са!

 

     10

 

     Эгин обернулся. С Овель было все в полном  порядке.  Она  была  жива,

невредима и разъярена,  словно  тигрица.  Конечно  же,  испугана.  Но,  по

крайней мере, больше не плакала. Но самое любопытное -  это  то,  что  она

обращалась отнюдь не к Эгину. И не к своим преследователям. Она обращалась

к псам. И псы, похоже, прекрасно слышали ее.

     Они оба, словно бы получив обухом по голове, смиренно сидели теперь в

пяти локтях от Эгина. Да, они были недовольны, что  та  неукротимая  жажда

крови, что блестела в их глазах,  осталась  невостребованной,  а  голод  -

неудовлетворенным. Но они слушались ее. Слушались эту глупую девчонку!

     Тут уже и псарь понял, что произошло. "Теперь  ясно,  как  эта  дрянь

смылась из "Дикой Утки", - бросил один преследователь другому.

     - Командуй, давай-давай, - второй  вместо  ответа  ткнул  его  в  бок

локтем.

     - Саа! Саа! - закричал псарь.  Для  шепота  расстояние  было  слишком

велико.

     Это словцо знал  даже  Эгин.  Благодаря  Вербелине.    принципе,  -

объясняла увядающему от скуки  и  отвращения  возлюбленному  Вербелина,  -

каждый, кто держит собак, может тренировать их на свои собственные  слова.

Но да только обычно все пользуются известными, когда речь идет  о  простых

вещах. Но, представь себе, есть любители играть со своими собаками в  Свод

Равновесия. Такие недоумки, милый, имеют специальные пароли для общения  с

собаками". "А ты?" - вот что  нехотя  спросил  тогда  Эгин,  просто  чтобы

как-то поддержать разговор. "А у меня есть только один шутейный пароль,  -

Вербелина  расцвела  в  улыбке.   -   Когда   я   говорю   "энно",   самые

сообразительные из них делают обратное сальто через голову".

     Тогда Эгин не придал этому разговору никакого  значения,  хотя  и  не

забыл. Тем, кто страдает провалами в памяти, в Своде Равновесия не выжить.

Он запомнил весь тот разговор до мельчайшей детали. И не пожалел об  этом.

Когда Овель заорала "сэм-ми-са" в очередной раз и собаки снова  стали  как

вкопанные, Эгин понял две вещи.

     Во-первых,  что  Овель  каким-то   образом   был   известен   пароль,

запрещающий обыкновенное "са" этим псам.  Да  и  псов  она,  похоже,  тоже

знала, судя по тому, что по отношению к ней они не проявляли ни злобы,  ни

агрессивности. Самое большее - служебный интерес. Во-вторых,  что  настала

пора действовать, и действовать незамедлительно, потому что  это  довольно

глупо заставлять Овель  орать  каждый  раз,  когда  псарь  посылает  своих

питомцев в атаку. Не дожидаясь очередного "са", Эгин в три  прыжка  достиг

ближайшей твари и снес ей голову косым поперечным  ударом.  А  затем,  изо

всех сил пнув вторую тварь, в  тот  момент  слишком  поглощенную  дилеммой

двоевластия, проделал ту же операцию и с ней.

     "Даже четвероногих иногда подводит  излишняя  воспитанность",  -  вот

каким трюизмом сопроводил воспоминание об этом Эгин двумя днями позже.

     "Что ж, судьба раздает мне авансы" - вот что подумал Эгин, надвигаясь

на двух оставшихся преследователей  Овель,  которая  оказалась  совсем  не

такой бесполезной в этой  ночной  драке,  какими  обыкновенно  оказываются

прекрасные спутницы чиновников Иноземного Дома.

 

     11

 

     Псы лежали обезглавленные на мелководье в канаве нечистот. Неподалеку

от них намечался труп первого хама - главаря преследователей.  "Даже  если

рана не смертельная, после такой дозы дерьма его кишки едва ли  заработают

вновь", - бесстрастно и безо всякого злорадства  заключил  Эгин.  Овель  с

искаженным яростью лицом вжалась всем телом в серую спину  дома.  Все  это

значило, что конец кровавой пьесы,  разыгравшейся  на  Внутреннем  Кольце,

весьма близок. Мечи преследователей блеснули в неярком свете молодой луны.

     Чиновник, собирающийся на дружескую пирушку, не берет с собой  оружия

под левую руку. Не взял его и Эгин. А потому драться  с  двумя  придурками

одновременно, у каждого из которых, в отличие от него, было в  левой  руке

по кинжалу, было очень несподручно.

     Приходилось  следить  за  огромным  количеством  вещей,  за  которыми

гораздо легче следить днем. Несмотря на то, что каждый из его  противников

был не чета Эгину в фехтовальном искусстве, реализовать свое  преимущество

оказалось весьма не просто. В первую  очередь  потому,  что  Эгин  дорожил

своей жизнью, а вот эти двое, кажется, не слишком.  "Они  что,  смертнички

оба?" - подумал Эгин,  утирая  пот  со  лба  во  время  очередной  краткой

передышки. За минуту до этого псарь попытался подставиться под  удар  меча

Эгина с тем, чтобы дать своему напарнику возможность нанести предательский

удар. "Или нет, скорее другое.  Кто-то  сказал  им,  чтобы  без  девки  не

возвращались. Вот они и стараются, фанатики", - с презрением подумал Эгин,

как-то позабывший о Правиле Двух Игроков, известном всякому офицеру  Свода

Равновесия и сводившемся приблизительно к тому же самому. Один пес прыгает

и устраняет опасность своим телом, а другой завершает его дело.

     Эгин  принял  выжидательную  тактику  и   именно   поэтому   поединок

затягивался. Оба его противника тяжело дышали. Каждый из них втихаря гадал

о двух вещах - кто умрет первым и кто первым даст деру.  Оба  эти  исхода,

впрочем, не исключали один другой.

     Эгин ждал того, что в  фехтовальном  классе  учителя  Занно  называли

"гороховый  верняк".  Так  молодые  питомцы  Свода   Равновесия   называли

непростительный промах  противника,  который  приводит  к  тому,  что  его

становится так же легко поднять на пику, как мешок, набитый  горохом,  что

использовался во время тренировок. И он, разумеется, дождался.

     Ослабевший от непривычно долгого поединка псарь занес  руку  с  мечом

слишком далеко. Замах вышел нелепым, корявым и гибельным. Эгин не замедлил

воспользоваться этим промахом -  минуту  спустя  псарь  глотнул  отбросов,

судорожно пытаясь  удержать  жизнь,  стремительно  покидавшую  его  сквозь

порванный шейный сосуд.

     "Ну что Ж, теперь поединок можно назвать честным. Один на один", -  с

удовлетворением подумал Эгин, отгоняя Прочь усталость. Как вдруг  раздался

испуганный голос Овель:

     - Атен! Атен! Там еще, посмотри!

     Отойдя на безопасное  расстояние  от  своего  последнего  врага,  чьи

волосы были настолькомокры от пота, будто он только что покинул  купальню,

Эгин обернулся.

     С другой стороны, со спины к  ним  приближались  еще  трое.  С  двумя

такими же черными псами, у которых вместо ушей - едва заметные лоскутки, а

с языков капает липкая обильная  слюна.  Они  неспешно  шлепали  по  воде,

стремясь поспеть к развязке действа. Словно бы в охоте на утку.

 

     12

 

     - Ха! А вот и Овель! Цела и  невредима!  -  с  наигранным  удивлением

всплеснул руками очередной командир.

     - Это ты, что ли, наших  поперебил?  -  спросил  псарь,  с  интересом

оглядывая Эгина, знаков отличия которого уже было не разглядеть -  так  он

измазался дерьмом и грязью.

     - А ты что, последний боец? - заржал третий, обращаясь, правда, не  к

Эгину, а к его противнику, молившему всех известных ему богов  о  спасении

несколькими минутами раньше, а теперь возносившему всем богам  по  очереди

благодарственные и хвалебные молитвы.

     Эгин быстро оценил обстановку,  которая,  к  сожалению,  теперь  была

очень И очень не в его пользу. Он обессилен. Он слегка ранен. Их трое, они

свежи, а также свежи их замечательные псины. Кто знает, пройдет ли у Овель

тот же номер, что прошел в прошлый раз? Это означало,  что  в  нем  должен

вновь  воскреснуть  дипломат,  лицедей,  наглец  и...  и...  офицер  Свода

Равновесия, наконец.

     -  Я,  милостивые  гиазиры,  -  подтвердил  Эгин.  -  Эта  девущка  -

преступница,  которой  давно  интересуется  Свод  Равновесия.  Ее   судьба

поручена мне. Если у вас хватит наглости пойти против Свода и сразиться со

мной, знайте. Мне не составит большого труда одержать победу. Но даже если

судьба будет на вашей стороне, никто из вас не проживет дольше завтрашнего

вечера. Ибо в моем лице каждый из  вас  будет  сражаться  со  всеми  моими

коллегами.

     Эгин замолчал. Гости начали переговоры друг с другом, явно удивленные

таким оборотом дела. Эгин даже не взглянул на Овель - он и так был уверен,

что глаза у девушки сейчас больше, чем блюдца, на  которых  в  благородных

домах подают холодный десерт. Для нее это тоже сюрприз -  вдруг  оказаться

персоной,  которой  интересуется,  пусть  и  на   словах,   офицер   Свода

Равновесия.  Пусть  ломают  головы!  Эгин  набрал  в  легкие   воздуха   и

прислонился к стене. Вот о чем он в тот момент не думал, так это о  жуткой

вони,  которой,  казалось,  было  напоено  все  вокруг,  включая  луну   и

безразличные к происходящему звезды.

 

     13

 

     Свод Равновесия - это государство  в  государстве.  Свод  подчиняется

гнорру. Гнорр - Сиятельному князю. И более никому. Любой варанец  впитывал

эти нехитрые истины с молоком матери. И эти молодцы с псами тоже, конечно,

впитали, Хуммер их раздери.

     Разумеется,  решившись  на  такую  чудовищную  ложь,  Эгин   совершал

должностное преступление. Ни много ни мало. Во-первых, он открылся  людям,

о которых толком не знает ни кто они  такие,  ни  зачем  им  эта  девочка.

Во-вторых, он сделал это ради особы женского пола, случайно встреченной им

после дружеской попойки, стало быть, будучи нетрезвым. Ради нее он солгал,

объявив ее преступницей, а себя - следователем. А  в-третьих,  а  также  и

в-четвертых, и в-пятых, сейчас ему придется  совершить  еще  более  тяжкое

преступление - представить  этим  ублюдкам  доказательства,  если  они  не

поверят ему на слово. Причем в отсутствие удостоверяющего жетона - Внешней

Секиры, которой  он  щеголял  давеча  перед  Гастрогом  и  которая  сейчас

преспокойно полеживает у его ложа на ореховом столике  о  трех  ножках,  в

отсутствие этого вот самого жетона, факт предъявления самого  веского  "из

возможных  доказательств  -  Внутренней  Секиры  -   не   может   остаться

незамеченным начальством. А именно - Норо оке Шином.

     Они, конечно же, не поверили.

     - А чем  докажешь,  офицер?  -  соединив  в  этой  фразе  наглость  и

опасливый подхалимаж, спросил, как ни странно,  его  последний,  уцелевший

таки противник.

     Разумеется, все это время его  мучил  вопрос,  почему  этот  странный

псевдочиновник Иноземного  Дома  не  воспользовался  своей  подавляющей  и

наводящей страх привилегией сразу, пока его товарищи и псы еще были целы и

невредимы. Да и что тут странного - откуда этим уголовникам знать,  что  и

как в Своде Равновесия.

     - Вот именно! Кто его знает, может, ты гониво гонишь,  а,  дружок?  -

подтвердил псарь, почесывая псину за ухом.

     Что ж, это не было для Эгина  неожиданностью.  На  изумленных  глазах

наблюдателей Эгин отер меч о платье. Затем, слегка наклонившись  к  своему

правому плечу, аккуратно взрезал рукав платья. Затем очистил от смердящего

тряпья кожу - рукав полетел  под  ноги,  и  Эгин  стал  выглядеть  отчасти

балаганным шутом. А затем произошло  нечто  совсем  странное  и  никем  из

присутствующих - в том числе и самим Эгином - доселе невиданное.

     Эгин, не изменившись в лице, взрезал сначала кожу, затем мышцу. Затем

все тем же острием клинка раздвинул кровоточащие ткани в обе стороны.  Все

это заняло не более трех минут. Можно было бы  даже  предположить,  что  в

технике обнажения перед  всякими  безродными  идиотами  Внутренней  Секиры

Свода Эгин тренировался, по меньшей мере, месяц  кряду.  Кровь  стекала  к

локтю - бросив на Овель беглый взгляд, Эгин обнаружил, что та зажмурилась.

И вот Внутренняя Секира показалась на свет, источая некое бледное, но  все

же весьма заметное в ночи сияние.

     - Оба-на! - не выдержал один  из  зрителей.  Овель  открыла  глаза  -

пожалуй, ей было приятно узнать, что человек, случайно вступивший  в  лужу

перед крыльцом дома, в котором ей посчастливилось  укрыться,  оказался  ни

много ни мало, а офицером Свода. И теперь в этом не было сомнений.

     - А можно поближе? - с невесть  откуда  взявшимся  почтением  спросил

один из преследователей.

     Эгин не ответил, но тот воспринял его  молчание  как  знак  согласия,

что, впрочем, было в обычае в тех землях, и  сделал  три  скромных  шажка,

по-гусиному вытягивая шею. Остальные не двигались.

     - Мужики, там, Хуммер меня разбери на этом самом месте,  -  залопотал

любопытный, - там это, два глаза. Один мне только что подмигнул. Как  есть

подмигнул, мужики!

     Как выглядела Внутренняя Секира, знал каждый - такая же точно венчала

купол Свода Равновесия. Никто  не  отваживался  подступиться  ближе.  Эгин

затворил рану пальцами и выжидающе посмотрел на остальных.

     - Ну, кто-то еще претендует на эту девочку? -  зло  и  недвусмысленно

процедил он.

     Ответа не последовало. "Лучше пусть нас хозяин повесит, чем к этим  в

подвал попасть", - сказал остальным  тот,  что  подходил  полюбоваться  на

пугающее чудо Внутренней Секиры. Эгин услышал, хотя и сказано это  было  в

некотором удалении. Очень скоро четыре человеческих и два собачьих силуэта

скрылись за дверью черного хода так и неопознанного Эгином дома.

     Эгин улыбнулся Овель, которая, несмотря на удачный  исход  всей  этой

затянувшейся сцены, была мрачнее тучи.

     - Так как же мне вас теперь  называть,  милостивый  гиазир?  -  робко

спросила она, краем уха слышавшая расхожую присказку о том, что у тех, кто

работает в Своде, столько же имен, сколько блох на  неухоженном  лошадином

крупе.

     - Зови как хочешь, - примиряюще сказал Эгин, пытаясь перевязать  руку

поверх раны витым шелковым шнуром,  на  котором  раньше  болтался  поясной

сарнод.

     - Давайте я, Атен, - с  вымученной  улыбкой  отвечала  девушка,  ради

которой Эгин и влип во всю эту историю.

 

     14

 

     Вопреки опасениям  Эгина,  слуги  не  спали,  а  дверь  черного  хода

оказалась не заперта - наверное, кто-то из чужих  слуг  втайне  от  спящих

соседей Эгина по дому  отправился  на  поиски  приключений  и  оставил  ее

открытой. Таким образом, ни стучать, ни объясняться не пришлось.

     - ...И вот представь себе, Тэн, молния ему прямо в голову ударила.  А

могла бы и в меня! Мы ведь рядом стояли. Ну, думаю, сдохнет как  есть!  Но

тут еще один мужик, он сотником сейчас служит, он тут подбежал и орет мне,

как оглашенный - рой землю, рой землю быстро! -  в  людской,  как  обычно,

разглагольствовал Амма. А Тэн, как водится, - мычал и жестикулировал.

     "Хоть и глухой, а не дурак послушать",  -  промелькнуло  в  голове  у

Эгина по поводу всего этого бреда. Впрочем, у самого Тэна по поводу  этого

имелось готовое объяснение - он, мол, отлично читает по губам.

     - Ну я начал рыть, что твой крот. Земля мокрая, я быстро вырыл яму. И

тогда мы того бедолагу закопали в сырую землю, как  мертвяка.  Только  нос

оставили. Я, конечно, не поверил, что это помогает. Но сотник знай твердит

- поможет, поможет. И правда помогло, Тэн. Помогло! Я-то думал, он сдох  -

шутка  ли,  молния  ударила.  А   он   возьми   да   и   оклемайся   через

часок-другой....

     Но  Тэн  вместо  обычного  во   время   таких   россказней   товарища

одобрительного мычания вздрогнул и указал Амме на дверь.  Шаги  с  черного

хода. Двое. Хозяин? А если не хозяин?

     Амма бросился к  печи  и  схватил  кочергу,  Тэн  мигом  достал  свой

мясницкий нож с широченным кривым лезвием. Дверь распахнулась.

     - Хозяин? - недоуменно и растерянно спросил Амма. -  А  отчего  не  с

парадного?

     Но у Эгина не было ни сил, ни желания держать перед слугами отчет.

     - Постелите этой девушке в моей спальне. А мне - в фехтовальном зале,

на сундуке.

     - Будет сделано, - ответствовал оторопевший  Амма.  А  Тэн  полностью

погрузился в размышления о том, каким  образом  будет  отстирывать  платье

хозяина завтра поутру. Может, лучше сразу выкинуть?

     Овель прятала глаза.  Все-таки  это  очень  необычно  -  являться  за

полночь в дом к офицеру Свода Равновесия, которого ты видишь первый раз  в

жизни. Впрочем, выбора у нее не было.

 

     15

 

     "Придет? Не придет?" - вот какая мысль вертится  в  голове  у  каждой

столичной содержанки, когда она лежит в своей постели и глядит  в  потолок

сквозь кисею балдахина. По мнению Онни, по крайней мере.

     В ту ночь строй мыслей Эгина, лежащего на  сундуке,  набитом  мечами,

алебардами, деревянным тренировочным оружием, защитными масками,  поножами

и метательными кинжалами, был не слишком далек от строя мыслей  продажных,

но честных девушек.

     Он лежал с открытыми глазами  и  следил  за  безвкусными  ветвлениями

лепного винограда,  покрывающими  потолок  фехтовального  зала.  Дверь  он

нарочно оставил незапертой. После купальни он был чист, словно паж супруги

Сиятельного князя Сайлы исс Тамай. На удивление бодр. Рана, которую  Аима,

претендовавший на сведущесть в  вопросах  излечения  и  отравления,  залил

какой-то пакостью и перевязал, совершенно не докучала ему. Но Овель все не

шла.

     "Да с чего я, собственно, взял, что она вообще должна прийти? Я бы на

ее месте и не подумал о таком развлечении, как ночная болтовня с  офицером

Свода Равновесия". - Эгин сел на своей импровизированной  постели.  Он  не

узнавал себя. Не узнавал. С каких это пор его стало волновать,  явится  ли

пожелать ему доброй ночи девушка или не явится?

     Но  не  успел  он  сказать  голосом  Вальха  очередное  и   последнее

"успокойся!" самому себе, как дверь распахнулась, и Овель,  босая,  одетая

лишь в одну батистовую рубаху с плеча самого Эгина, показалась  на  пороге

фехтовального зала.

 

     16

 

     - Ого! - грустно сказала она, оглядывая совершенно  пустую  и  оттого

кажущуюся необъятной комнату. - Я вижу, вам тоже  не  спится!  -  добавила

она, как бы извиняясь за вторжение.

     Сердце Эгина  бешено  колотилась.  Кровь  стучала  в  ушах,  а  язык,

казалось, на время перестал выполнять даже  простейшие  приказания  своего

владельца. Так всегда бывает, когда чего-то ждешь очень долго и вдруг  это

желанное  "что-то"  появляется   и   застает   тебя   врао-плох.   Застает

взволнованным и нелепым.

     -Я... мм... очень рад видеть вас, госпожа Овель. Мне тоже, знаете ли,

не спится.

     Эгин не солгал ни в первом, ни во втором. Быть может, он даже слишком

рад ее видеть. Она даже еще не успела приблизиться к  нему  на  расстояние

кинжального броска, а любовный зуд, ударивший в чресла,  уже  казался  ему

почти нестерпимым. "Я заслужил ее,  заслужил",  -  носилось  где-то  среди

непрошеных мыслей об Обращениях и Изменениях.

     - Я так и думала, Атен, иначе бы не пришла, - смутилась  Овель.  -  Я

просто хотела объяснить вам, что там на самом деле происходило. А то  дико

как-то получается. Вы рисковали своей жизнью и тащили меня по этой  грязи,

вы ранены" и вдобавок у вас с плечом... А вы даже не знаете, ради чего все

это!

     Эгин намотал простыню на чресла и, отодвигаясь на самый край  сундука

(чтобы случайно не  спугнуть  наверняка  чрезвычайно  щепетильную  молодую

госпожу исс Тамай), по-мальчишески  поджав  ноги,  предложил  Овель  место

поодаль от себя. К счастью, она воспользовалась его приглашением. Впрочем,

сесть больше было некуда. Разве что на пол, застеленный кое-где матами.

     - Как вы себя чувствуете, госпожа? - куртуазно поинтересовался  Эгин,

больше всего радея о том, чтобы  легкая  дрожь  в  голосе  не  выдала  его

волнения.

     - Да мне-то что, Атен. Я только стояла поодаль  и  сидела  у  вас  на

руках.

     Повисла пауза, какая обычно возникает вслед за правдивыми ответами на

вежливые вопросы.

     - Вы очень хорошо сидели, Овель, - улыбнулся Эгин.

     Пожалуй, в тот момент он был полностью уверен, что  готов  сидеть  на

этом  сундуке  хоть  до  завтрашнего  вечера,  лишь  бы  Овель  продолжала

говорить. Говорить любые глупости. Лишь бы звучал  хрусталь  ее  голоса  и

доносились до него легкие  флюиды  благовоний,  утонченный  запах  которых

источало совершенное тело его ночной гостьи.

 

     17

 

     - Это были люди моего дяди. Хорта оке  Тамая.  Вот  почему  они  были

такими Наглыми. Я знаю в лицо кое-кого из них. И собак,  разумеется,  тоже

знаю, - запинаясь и бледнея, начала Овель. - Я их видела в поместье "Дикая

Утка". Вы наверняка знаете, о чем я...

     - О  да,  конечно,  маленький  Варан  посреди  большого  Варана,  как

говаривал по поводу "Дикой Утки" один из  моих  приятелей,  -  откликнулся

Эгин.

     - Их послал за мной дядя, потому что мне повезло  сбежать  два  раза.

Один раз я сбежала из "Дикой Утки" в возке одной знатной дамы, приезжавшей

погостить. Она сжалилась  надо  мной,  И  я  спряталась  у  нее  в  ногах,

свернувшись клубочком, а она накрыла меня пышным  подолом  своей  юбки.  К

счастью, я вешу немного, а поэтому двое даллагов, что тащили возок, ничего

не заметили. Так, в  ногах  у  этой  дамы  я  и  проделала  весь  путь  до

столицы... Потом едва разогнула спину, как будто это  я  возок  тащила,  -

хохотнула она, забыв о том,  какой  грустный,  безо  всяких  там  циничных

кавычек, рассказ собиралась преподнести Эгину.

     Эгин улыбнулся. Представить себе Овель, впряженную в возок, было  так

же забавно, как представить гнорра зазывалой в портовый трактир,  где  вши

величиной с форель.

     - Насколько я понимаю, это было вчера? - осведомился Эгин.

     - О нет, не вчера, а три дня тому назад,  -  поправила  Овель,  снова

погрустнев. - Моя благодетельница сказала, что из страха  перед  дядей  не

может скрывать меня  у  себя.  А  потому  она,  пойдя  на  хитрость  перед

возчиками, выпустила меня где-то у Северных ворот, отдав все свои наличные

деньги и даже два перстня.

     - А потом, что было потом?

     - Потом было плохо и совсем не интересно. Я  пыталась  уплыть  морем,

но, когда я добралась до порта, я  обнаружила,  что  о  моем  бегстве  уже

известно в "Дикой Утке"  и  люди  с  собаками  обыскивают  корабли  именем

Сиятельного князя. В общем, я решила придумать что-нибудь  получше,  путая

следы. Я даже намазала  свои  туфли  специальным  снадобьем,  которое,  по

уверениям бабки, продавшей его, отбивает след, когда на  тебя  охотятся  с

собаками. Но этим собакам, видно,  все  нипочем.  Или  снадобье  оказалось

липовым, - вздохнула Овель.

     - Скорее собаки оказались настоящими, - зло сказал Эгин. -  Не  знаю,

что там было за снадобье, но то, что эти псы взяли наш след, когда мы  шли

по сточной канаве, говорит о том, что...

     - Что? - в нетерпении спросила Овель.

     - Что это не совсем обычные псы... - начал Эгин, и  вдруг  его  взяло

такое зло на всех - на Вербелину, на Хорта оке Тамая, на Гастрога,  -  что

он поспешил сменить навязчивую собачью тему на любую  другую.  -  Неважно.

Так что было дальше?

     - Они меня поймали. Выследили и поймали. Меня поймал  дозор  из  трех

человек  и  двух,  ну  этих....   Собственно,   это   были   те,   которым

посчастливилось уйти от вас  живыми.  Они  заперли  меня  в  гостинице,  в

которой я остановилась, и позвали за своими. Это было полдня  тому  назад.

Прошлым вечером...

     -  Но  вам  снова  удалось  бежать!  -  с  неподдельным   восхищением

воскликнул Эган.

     - Угу. Я вылезла через окошко под потолком, - скромно ответила Овель.

- Я ведь не очень толстая... Но, к сожалению, мне опять не  повезло.  Меня

поймали!

     И тут случилось то, чего  никак  не  учел  Эгин,  слишком  увлекшийся

подробностями этого дознания. Овель снова заревела, уронив голову на руки.

"Ну и плакса эта госпожа!" - вздохнул  Эгин,  поглаживая  Овель  кончиками

трепещущих пальцев по блестящим черным,  а  быть  может,  каштановым  -  в

сумерках не очень-то разберешь - волосам. В первый раз в жизни ему  выпало

сыграть роль утешителя столь прекрасной, столь плаксивой девушки.

 

     18

 

     Никогда  не  определишь  тот  момент,  когда  невинные   поглаживания

становятся предвестниками страстной ласки. Да Эгин и  не  собирался  этого

делать. Рах-саванн  умер  в  нем  вместе  с  пробуждением  чувства,  столь

мощного, что оно, пожалуй, смогло бы умертвить и осознание того, что  отец

"...назвал его Эгин".

     Он шептал ей слова утешения, покрывая робкими поцелуями ее волосы,  а

она не протестовала. Он обнял ее и поцеловал в батистовое плечо -  правда,

она стала реветь еще  более  прочувствованно,  но,  по  крайней  мере,  не

сопротивлялась  и  не  отстранялась.  Затем  он  освободил  от  прядей  ее

мраморную, белую шею и поцеловал ее со всей нежностью, на  которую  вообще

был способен, а она лишь благодарно хлюпнула носиком. Он вытирал ее слезы,

а она лила их вновь и вновь. Соленые капельки стекали по ее лицу и  падали

на пол, на сундук, набитый воинственным барахлом, на горячие ладони Эгина.

Он ловил эти слезы,  как  дети  ловят  капли  долгожданного  дождя.  И  он

благословлял их, как земледельцы благословляют  грозу,  нагрянувшую  после

долгой засухи.

     - Ты мне нравишься, Овель. Ты мне нравишься, девочка, - шептал  Эгин,

в упоении лаская ее тело. Но она не отвечала ему. А может, и отвечала,  но

разве разберешь что-нибудь, когда слезы шумят, словно  дождик,  а  длинные

влажные ресницы щекочут твою щеку.

     Эгин посадил Овель себе на колени. Простыня,  разумеется,  уже  давно

была не у дел. Она валялась на полу, напоминая  о  затянувшейся  прелюдии.

Туда же отправилась и батистовая  рубаха  Эгина,  скрывавшая  скульптурную

наготу Овель исс Тамай. Казалось, Овель не была смущена,  а  лишь  прятала

лицо среди прядей, чтобы не показаться распущенной.  Ее  ручки,  маленькие

белые ручки обвили шею Эгина с трогательной, доверительной нежностью, а ее

губы уже отвечали поцелуем на поцелуй. Ее огромная серьга  в  виде  клешни

какого-то гада, усыпанной сапфирами, покалывала Эгина в щеку,  не  принося

ему боли, но лишь остроту изысканной пряности.  Он  провел  языком  внутри

ушной раковины своей красавицы. Пусть эта сладкая  боль,  боль  комариного

укуса повторится еще и еще.

     Эгин сделал большой глоток воздуха, прежде  чем  набраться  храбрости

сделать решительный шаг, после которого возврата к стыдливым поцелуям  уже

нет и быть не может.

     "Вербелина, пожалуй, не пожалела бы ни денег, ни жизни, чтобы  только

навести на эту девочку порчу, узнай она о том, какая пропасть лежит  между

тем успокоением, которое дарит мне ночь  с  ней,  и  блаженством,  которое

приносит мне один жасминовый запах белоснежной шеи  Овель  исс  Тамай",  -

подумалось Эгину, когда тесное объятие  слило  их  тела  воедино.  "Так  и

навеки", - говорили молодые офицеры в  конце  клятвы  быть  верными  Своду

Равновесия. "Так и навеки", -  пронеслось  в  голове  у  Эгина  совсем  по

другому поводу.

 

     19

 

     Эгин толком не знал, сколь много времени  прошло.  Быть  может,  час.

Быть может, сутки, и на дворе уже рассвет следующего дня.

     Их тела, слившись в  сладком,  усталом  объятии,  лежали  теперь  под

кисейным балдахином его собственной спальни. Глаза Овель были  грустны,  а

ее трогательные губки с крохотной родинкой в излучине улыбки были  сложены

в чуть плаксивый бутон. Но она больше не плакала. Прильнув  к  Эгину,  она

молчала, время от времени роняя трогательные вздохи. "Я хочу  тебе  что-то

сказать на ушко", - зардевшись, прошептала Овель  минуту,  а  может  быть,

вечность  назад.    слушаю  тебя,  милая",  -  улыбнулся  Эгин,  заранее

потворствуя любому ее желанию. "Я люблю вас,  офицер",  -  сказала  она  и

спрятала лицо в подушках. Эгин поцеловал ее в плечо.

     Он молчал,  ибо  понимал,  что  на  такие  слова  он,  рах-саванн,  с

которого, быть может, завтра заживо сдерут  шкуру,  не  имеет  права.  Он,

Эгин, даже не из захудалых дворянчиков. Даже не из  купцов.  Он,  Эгин,  -

никто, милостью Свода и  гнорра  ставший  кем-то,  Ате-ном  оке  Гонаутом,

например. Он не имеет права произносить слова "страстная  любовь"  и  всех

подобных слов.  Как  не  имеет  права  сочетаться  браком.  Даже  если  бы

родственники Овель отдали ее за него.  Поцелуй.  Вот  единственный  ответ,

который заслужило трогательное признание Овель. Понимает  ли  она,  в  чем

причина такой сдержанности Эгина?

     Но все, что осталось невысказанным,  договорило  тело.  Эгин  не  мог

больше сдерживать себя. Не мог более думать об Уложении Жезла и  Браслета.

А не плевать ли ему на Сочетания и Обращения? А не плевать ли ему на Тэна,

на Амму,  которые,  не  исключено,  наблюдают  за  их  играми  через  Зрак

Добронравия? Плевать! Язык Эгина прохаживался по белоснежному боку Овель с

такой жадностью, как будто ее  кожа  была  спрыснута  сладчайшим  нектаром

беспечной богини любви. Его руки, которые ничто  и  никто  не  мог  теперь

удержать от  святотатства,  раздвинули  ее  худенькие  бедра,  и  поцелуй,

сбросив маскарадные одежки разре-шенности, стал запретным,  безнадежным  и

непостижимым. То есть таким, каково Второе Сочетание  Устами.  В  тот  миг

Эгин думал лишь о  том,  чтобы  доставить  Овель  удовольствие,  никак  не

оплаченное ее телом. Ее трудом. Ее слезами, жалостью и благодарностью.  Он

хотел сделать ей такой же смелый подарок, какой сделала она, признавшись в

любви ничтожному офицеру.

     О да, эту фразу Эгин слышал много раз. От шлюх. Чужих  и  собственных

любовниц, более всего заботящихся  о  том,  чтобы  мимоходом  не  нарушить

какое-нибудь из Уложения Жезла и Браслета. Но только слетев с  уст  Овель,

она  приобрела  смысл,  который  не  уместить  в  узеньком  ящичке  удачно

проведенной ночи.  Только  в  устах  ласковой  и  трогательной  Овель  эта

салонная банальщина прозвучала  признанием.  Овель  металась  на  постели,

уносимая ураганом запретного наслаждения, а Эгин, прильнув к  ее  плоскому

шелковому животу, зажмурился. "Нет, рассвет  нужно  отложить,  по  меньшей

мере, до завтрашнего вечера".

 

     20

 

     Несмотря на усталость, ни ей, ни ему не спалось. До суеты  утра  было

еще далеко, и Эгин умолял Овель отдохнуть перед дорогой,  которая  обещала

быть долгой и утомительной. Но тщетно. Умиротворение так и не воцарилось в

их  душах.  Шестикрылый  призрак  неутолимой  страсти  не  желал  покидать

спальный покой чиновника Иноземного Дома Атена оке Гонаута.

     Овель, крепко обняв Эгина, печально смотрела в пустоту. Эгин  смотрел

на нее, в сотый раз скользя  восхищенным  взглядом  по  ее  груди,  по  ее

сладким бедрам и упоительному животу, по ее  покатым  плечам  и  лебединой

шее, по ее лицу, покрытому смешными веснушками, по ее  точеному  носику  и

перепутавшимся каштановым,  о  да,  каштановым  волосам.  И  по  ее  ушам,

отягощенным  массивными  клешнеобразными  серьгами,   которые   оставались

единственным предметом женского туалета,  которым  не  пренебрегли  они  в

своем не объяснимом никакими рациональными доводами порыве  обнажить  друг

перед другом не только тела, но и души.

     Лежа вот так,  Эгин  впервые  в  жизни  осознал,  что  такое  Крайнее

Обращение. О да, магия, будь она неладна, рождается именно так.  Именно  в

такие минуты Тонкий Мир отверзает свои  ворота,  и  потусторонние  силы  -

добрые или злые - вливаются мощным всесокрушающим потоком.  Так  рождается

магия, за чьими жалкими отзвуками охотится он, Эгин, и все его коллеги  из

Свода Равновесия. Так рождается крамола. Но ему не было дела до нее,  пока

свежее дыхание Овель омывало его щеку.

     - Но ты так и не сказала мне, почему сбежала от дяди,  моя  милая,  -

неизвестно зачем спросил Эгин, борясь с подступившим таки сном.

     - Он спал со мной так же, как  это  только  что  делал  ты,  Атен,  -

сказала Овель с горькой усмешкой. - Ему это нравилось, а мне - нет.

     Эгин закрыл глаза. Столько новостей  сразу  не  выдерживал  даже  его

привычный ко многому рассудок. Он не нашел ничего более  правильного,  как

закрыть уста Овель поцелуем. У них будет предостаточно времени  для  того,

чтобы все тайное стало явным, а все недомолвки - подробностями.

     "Будь что будет" - вот последнее, о чем подумал Эгин, проваливаясь  в

пучину сна.

 

     Глава шестая

 

     Свод равновесия

 

     Когда Эгин проснулся, первое, что он ощутил, был вкус  Овель  на  его

губах и языке. "Второе  Сочетание  Устами!"  -  прогремел  страшный  голос

невидимого и неведомого судьи, который живет внутри каждого офицера  Свода

Равновесия.

     Вторым, не менее острым, но куда менее приятным ощущением Эгина стала

боль в левом плече. "Спасение через Внутреннюю Секиру!" - тот же голос.

     Эгин не  сдержался  и  выпустил  сквозь  зубы  слабый  стон,  пытаясь

справиться с нахлынувшим на него раскаленной лавой потоком воспоминаний  о

событиях минувшей ночи и предшествовавшего ей вечера.

     Он - преступник. Он, рах-саванн Опоры Вещей, -  преступник.  В  мозгу

Эгина лихорадочно перестукивали сотни счетных костяшек. Он хочет сохранить

свою жизнь и свое положение. Значит, надо лгать. Лгать, по крайней мере, о

том, что произошло ночью между ним и Овель.

     Овель! Только теперь Эгин решился открыть глаза. Постель рядом с  ним

была пуста. И в комнате тоже никого не было.

     Он вскочил и ворвался в столовую. Никого. Потом он заглянул в  третью

комнату, оборудованную под зал  для  упражнений.  Голые  стены  и  большой

длинный  сундук  в  углу.  Едва  ли  чиновнику  Иноземного  Дома   следует

афишировать свою необъяснимую любовь к хорошему и разному оружию. Чувствуя

себя круглым идиотом, Эгин сбегал в спальню за  ключами  и,  вернувшись  в

зал, открыл сундук. Ну еще бы! Расчлененного тела Овель не было  и  здесь.

Да оно и не нашло бы себе места среди шестов, алебард,  деревянных  мечей,

огромного пучка стрел и заклейменного Онни метательного оружия.

     Эгин высунулся из окна во  внутренний  двор  и,  адресуясь  к  окнам,

которые  были  этажом  ниже,  позвал  прислугу.  Про   дивную   веревочку,

протянутую раньше через весь  двор  с  чудным  колокольцем  на  конце,  он

поначалу забыл. Не докричавшись снятого раза, Эгин наконец вспомнил о  ней

и тут наконец заметил, что веревочки больше нет.  Точнее,  она  есть.  Она

свисала по стене дома, перерезанная чьей-то доброй рукой.

     Эгин покрылся холодным потом. Утро было уже отнюдь не раннее. Жара  и

духотища. Типичное летнее утро в столице  Варана.  Но  посреди  варанского

лета рах-саванну Эгину стало холодно. Холодно,  словно  бы  он  необратимо

погружался в бездонную могилу - на самое ледяное дно мироздания.

     Пройдя по коридору и спустившись на деревенеющих от  страха  ногах  в

комнату прислуги, Эгин обнаружил самое худшее.

     Дверь была не заперта, а лишь прикрыта. Оба его  слуги  находились  в

своих постелях. Они спали. Спали глубоким и ровным вечным сном.

 

     2

 

     Несмотря на то, что виски начало ломить от неумолимо  приближающегося

похмелья, Эгин не мог себе позволить выпить ни капли.  Он  сидел  на  полу

фехтовального зала, на мате, набитом конским волосом, и  с  пустым  взором

вертел в пальцах легкий метательный нож хищного алустральского профиля.

     Овель исс Тамай бесследно исчезла. Беглый опрос  соседей  по  дому  и

чужих слуг, который Эгин постарался  провести  в  самой  что  ни  на  есть

небрежной  манере,  не  дал  ничего.  Трупы  его  слуг   пока   оставались

неубранными. При  осмотре  Эгин  довольно  быстро  обнаружил  на  их  шеях

крохотные красные пятнышки, и причина их смерти стала ясна для  него,  как

день.  После  этого  судьба  двух  соглядатаев,  работающих  под   началом

какого-нибудь эрм-саванна,  его  совершенно  перестала  интересовать.  Они

начнут пахнуть часов через девять, а к этому  моменту  сюда  уж  подоспеют

ряженные могильщиками люди из Опоры Единства.

     Сейчас  важно  другое.  Овель  исс  Тамай,  родственница  первых  лиц

государства и его новая любовница (Эгин с грустной улыбкой поймал себя  на

мысли, что Вербелина как-то сама собой  успела  приобрести  в  его  глазах

статус  "старой"),  бесследно  исчезла.  Бесследно  исчезнуть  из  постели

рах-саванна - дело само по себе непростое. А тем более  восемнадцатилетней

девчонке.

     Впрочем, из когтей всесильного дяди Хорта, старого греховодника, тоже

ведь вырваться было непросто. "Если она, конечно, не лгала насчет побега",

- заметил Эгин справедливости ради. Эгин сам  не  понимал  почему,  но  он

верил каждому слову этой прекрасной и необузданной жрицы любви.  "Впрочем,

-- не к месту хихикнул над его мыслями славной памяти однорукий  Вальх,  -

влюбленный мужчина всегда слушает наречие иных уст".

     Овель могла уйти сама.  "Куда?  Зачем?"  Овель  могла  быть  похищена

людьми своего дяди. "Как нашли? Как успели? Здесь живет Атен  оке  Гонаут,

дипломат из Иноземного Дома, а не Эгин, рах-саванн из  Свода  Равновесия".

И, наконец, Овель могла быть похищена другой силой, не имеющей отношения к

Хорту оке Тамаю. "Какой силой?" Эгину оставалось только мысленно  развести

руками.

     Резкий взрыв боли в левом плече подбросил Эгина на ноги. Да. Да.  Да,

Сыть Хуммерова! У него не было другого выхода. Он не мог даже и  помыслить

о попытке к бегству. Если он не придет в Свод Равновесия, его ждет мрачная

смерть от пробужденной Внутренней Секиры.

     Значит, он должен идти на доклад к Норо. Рассказать все. Кроме бурной

ночи с Овель. А потом - будь что будет.

     Страшной силы бросок Эгина вогнал метательный нож  в  грубую  мишень,

предназначенную для топоров, на ладонь.

 

     3

 

     Главная цитадель варанской  тайной  службы  охраны  князя  и  истины,

именуемой Сводом Равновесия,  находилась  в  самом  центре  Пиннарина,  на

площади  Шета   оке   Лагина,   напротив   княжеского   дворца.   Огромное

трехступенчатое  здание  занимало  всю  южную  сторону  площади.  Северную

занимал дворец. Площадь Шета оке Лагина, по  уверению  придворных  пиитов,

была самой большой площадью в Круге Земель. И мало кто  знал,  что  Элаево

Поле в Орине и Плац  Лана  в  Реме  Великолепном  все-таки  больше.  Эгин,

например, не знал, потому что никогда не задавался праздными вопросами.

     Третья  ступень  венчалась  огромным  голубым  куполом,  Над  которым

пламенел червленым  золотом  герб  тайной  службы  -  двуострая  глазастая

секира. Такая же, как та, которая отвратила его ночных обидчиков с  псами.

Такая же - но в сорок раз большая.

     Никто, кроме Сиятельного князя и гнорра, не знал точно обо всем,  что

кроется за фасадом Свода, сложенным из ослепительно белого греоверда. Этот

огромный лабиринт, имеющий девять надземных, три (или четыре - Эгин  точно

не знал) купольных и, по меньшей мере, четыре (или пять? или семь? -  Эгин

не знал и подавно) подземных яруса, этот  спрут,  распустивший  подо  всей

центральной частью Пиннарина сложную сеть туннелей и потайных ходов,  этот

рукотворный утес, противостоящий злу вот уже  сто  девятнадцать  лет,  был

воистину непостижим, как непостижимы луна и звезды на небесных  хрусталях.

По крайней мере, так внушали офицерам Свода их наставники.

     Площадь Шета  оке  Лагина  была  окружена  Красным  Кольцом  -  самой

престижной  улицей  Пиннарина,  застроенной   роскошными   четырехэтажными

особняками с фонтанами, башнями, оранжереями и  прочей  дорогой  роскошью,

которая местами уже успела изрядно обветшать. Все дома на  Красном  Кольце

так или иначе находились под наблюдением Опоры Единства. Среди этих  домов

были как личные  особняки  всяких  высокопоставленных  вельмож  из  Совета

Шестидесяти, крупных военных чинов и корабельных магнатов, так  и  обычные

доходные дома наподобие того,  в  котором  снимал  квартиру  Эгин.  Ну  и,

конечно, на Красном Кольце располагались самые  разные  Дома.  Внутренний,

Морской, Иноземный,  Почтовый,  Недр  и  Угодий...  И  все  они,  все  без

исключения, были связаны со зданием  Свода  Равновесия  подземными  ходами

разного качества и назначения.

     Эгину, а точнее, Атену оке Гонауту,  нужен  был,  разумеется,  именно

Иноземный Дом.

     Подземные ходы охранялись офицерами Опоры Единства. Каждый  офицер  -

обычно эрм-саванн - знал в лицо всех, допущенных к  проходу  через  данный

туннель.  Эти  офицеры  были   либо   сумасшедшими   добровольцами,   либо

карьеристами (год службы под землей  шел  за  два  на  поверхности),  либо

совершившими служебный проступок. Последних было большинство.  Эгин  точно

не знал, но ходили слухи, что они уже никогда не  возвращаются  в  большой

мир. Хотя их и кормят соответствующими обещаниями аррумы Опоры Единства.

     - Стой! Назови себя! - таков был  гулкий  запрос  через  переговорную

трубу.

     По ту сторону хитрой двери, литой из полупрозрачного  стеклоподобного

материала (Эгин  не  знал,  что  в  древности  он  назывался  лунным,  или

Хуммеровым стеклом), внутри которого для надежности  был  частый  железный

скелет, расплывался и колебался силуэт человека  с  мечом  наголо.  Помимо

того, что Хуммерово стекло было прочно, как сталь, оно имело  удивительную

одностороннюю прозрачность. Эгин не мог толком разглядеть  собеседника,  а

тот видел Эгина прекрасно.

     Туннель, через  который  обычно  проникал  в  Свод  Равновесия  Эгин,

охранялся как раз добровольцем. Он прекрасно знал всех, допущенных к этому

туннелю, в лицо (это входило в круг его обязанностей) и  все-таки  никогда

не отступал от формальной процедуры.

     В общем-то, правильно делал - ведь Эгин мог и донести.

     - Эгин, эрм... рах-саванн Опоры Вещей.

     -  Рах-саванн?  -  в  голосе  офицера-охранника  послышалось   легкое

недоверие.

     - Я получил повышение только позавчера. Возможно, вам еще  не  успели

обновить списки, - пожал плечами Эгин.

     Что-то зашуршало.

     -  Нет,  успели,  -  голос  офицера  чуть  подобрел.  -   Поздравляю,

рах-саванн. Проходите.

     Дверь  повернулась  вокруг  своей  оси,   открывая   два   совершенно

одинаковых с виду прохода. Тут крылась простая, но очень жестокая ловушка.

Только правый, только правый проход!  Если  сегодня  четный  день  месяца,

значит, проход - правый. Если нечетный - значит,  левый!  Это  вдалбливали

каждому офицеру, допущенному к туннелю, по сто раз. Того, кто  забывал  об

этом и в четный день  месяца  проходил  через  левый  проход,  ждал  любой

сюрприз. Иногда - просто ведро помоев на  голову.  Иногда  -  молниеносный

удар меча офицера-охранника. Иногда - понижение в звании. Это уже зависело

от указаний, измысленных на эту неделю гнорром. Потому  что  офицер  Свода

должен быть предельно  внимателен  всегда  и  везде.  Даже  в  собственной

вотчине. Так говорили наставники.

     Несмотря на это, Эгин никогда не мог  понять,  какой  смысл  в  такой

абсурдной и жестокой игре. Несколько раз они с Иланафом пытались придумать

сколько-нибудь убедительное оправдание ей, но всякий  раз  заключали,  что

никакого смысла нет. И они были правы.

     Внутренние помещения Свода Равновесия весьма  запутанно  делились  по

принадлежности к  Опорам.  Туннель  Эгина  открывался  в  участок  второго

подземного яруса, принадлежащий Опоре Вещей.  Его  кабинет,  равно  как  и

кабинет Норо, находился на третьем надземном ярусе. Эгин  дошел  до  конца

гулкого коридора с вечно запертыми дверьми (что  находится  за  ними,  ему

было даже страшно помыслить) и ступил  в  клеть  подъемника.  Эгин  достал

ключ, за утерю которого ему грозила смертная  казнь,  открыл  дверку,  под

которой покоилась полированная металлическая  пластина,  и  вывел  на  ней

пальцем свое  имя.  Мелодично  звякнули  колокольцы,  и  вознесение  Эгина

неспешно началось. Эгин не знал, как работает подъемник и, в  особенности,

как эта Проклятая машина по его  имени,  начертанном  на  обычной  с  виду

железяке, распознает необходимый ярус. Но раз уж так происходит -  значит,

так надо. В конце концов, подумаешь - искусно измененное железо!

     Подъемник прополз мимо коридоров  чужих  ярусов,  завешенных  черными

портьерами или перекрытых дверями разной  толщины  и  надежности.  Сходить

здесь Эгину строжайше воспрещалось. Да он и не хотел. Не собирался.

     Плечо болело невыносимо. Все тело Эгина рвалось в не очень-то добрые,

но целительные руки Знахаря. Но к тому не попасть,  не  отчитавшись  перед

Норо и не получив от него соответствующего разового пропуска.

     - Рах-саванн Эгин прибыл из отпуска в ваше распоряжение, аррум! -  по

возможности браво отрапортовал Эгин.

     - Рад видеть тебя, рах-саванн, - улыбнулся Норо. - Но, похоже, отпуск

не пошел тебе на пользу. Ты очень, очень бледен.

     От внимания Эгина не ускользнул свежий ледок, притаившийся в  глубине

черных  глаз  Норо,  но  делать  было  нечего.   Оставалось   игнорировать

настроение своего начальника и пускаться с места в карьер.

     - Да, аррум. Отпуск не тюшел мне на пользу, - твердо кивнул Эгин. - И

в свете этого я имею к вам дело безотлагательной срочности.

     Зная, что этого все равно не избежать, Эгин стал расстегивать рубаху,

продолжая говорить.

     -Вчера, возвращаясь с  дружеской  вечеринки  у  Иланафа,  я  встретил

девушку,  которая  отрекомендовалась  как  Овель  исс  Тамай  и  попросила

сопроводить ее к Северным воротам. Трое, о которых мне известно,  что  они

являются  наемниками  Хорта  оке  Тамая,  совершили   на   нас   нападение

посредством клинков и псов. В результате под угрозой смертельной опасности

я был вынужден вскрыть и продемонстрировать Внутреннюю  Секиру,  поскольку

Внешнею я, согласно предписаниям, оставил дома как находящийся в  отпуске.

После чего Овель исс Тамай осталась у меня ночевать.  Проснувшись  сегодня

утром, я обнаружил, что Овель исчезла. Своих слуг  я  обнаружил  мертвыми.

Они были убиты при помощи "иглохвоста". Вкратце все.

     Эгин снял рубаху, развязал повязку  и  продемонстрировал  Норо  рану,

края которой уже заметно пожелтели.

     - Можешь одеваться, - махнул рукой Норо. - А теперь сядь  и  расскажи

все не вкратце.

     - И ты с ней, конечно же, не вступил в любовную связь?  -  таков  был

первый вопрос Норо после того, как  Эгин  очень  обстоятельно  и  в  целом

правдиво поведал свою  историю,  изнывая  от  боли  в  левом  плече,  где,

казалось, неведомые и злобные уста раздували пригоршню раскаленных углей.

     - Нет, аррум, - отрицательно мотнул головой Эгин. В этом  вопросе  он

решил стоять на своем до конца. Если потребуется - до самого конца. Потому

что мужчина, соблазнивший (или соблазненный - какая разница?) родственницу

Хорта оке Тамая и Сиятельной Сайлы,  становился  костью  в  горле  слишком

могущественным людям, чтобы иметь возможность рассчитывать на  сохранность

своей бесценной жизни.

     - Не всту-пил, - задумчиво протянул по слогам Норо.  Он  поднялся  со

своего жесткого кресла с высокой спинкой и подошел к  окну,  выходящему  в

один из внутренних дворов-колодцев Свода. Эгин был  вынужден  вскочить  на

ноги вслед за своим начальником.

     - Ты  вообще  понимаешь,  рах-саванн,  в  какое  дерьмо  ты  вляпался

вчерашним вечером? - голос Норо  шелестел,  как  осенние  листья,  которые

холодный ветер лениво ворочает в затхлой подворотне. - Ты  понимаешь,  кто

такой Хорт оке Тамай? Ты знаешь, каким влиянием он обладает на Сиятельного

князя?

     - Да, аррум. Я понимаю, - вздох Эгина был неподдельным.

     Получалось, что он не прав с любой стороны. Вечером он отбил Овель  у

людей Хорта. Ну хорошо. Потом, по крайней мере, мог бы всегда солгать, что

не поверил ни одному слову нападавших и собирался просто передать Овель ее

возлюбленному  дядюшке  из  рук  в  руки.  Но  утром-то  она  исчезла!  И,

следовательно, с точки зрения Хорта, он, Эгин, потерял  его  сокровище.  О

Шестьсот Ликов Ужаса! О Шилол!

     - Умный, - бросил Норо через плечо без всякой  насмешки.  -  В  таком

случае, рах-саванн, ты  должен  понимать,  что  я  сейчас  разговариваю  с

покойником.

     Эгин понимал и это. И именно поэтому - покойникам-то терять нечего  -

решительно сказал:

     - Да, аррум. И я им стану совсем скоро, если вы меня не  отпустите  к

Знахарю. Норо резко обернулся.

     - К Знахарю? Да, конечно, рах-саванн, конечно.

     Но у нас есть еще один разговор, помимо Овель исс Тамай.

     -  Да,  аррум,  -  сквозь  плотно  сжатые  зубы  выда-вил  Эгин.   Он

чувствовал, что силы покидают его с пугающей быстротой. - Могу ли я сесть,

аррум?

     - Нет, - жестко отрезал Норо, возвращаясь в свое  кресло.  -  Стой  и

слушай. Многое изменилось за время твоего отпуска, рах-саванн. Я досмотрел

вещи Арда. И я  не  нашел  в  них  то,  что  искал.  А  это  очень  плохо,

рах-саванн. Очень плохо. Ты слышишь меня, рах-саванн?

     Эгина качало. Две жестокие пиявки присосались к вискам  и  тянули  из

них добрую кровь. Ступни леденели. На лбу проступил отвратительный  липкий

пот.

     - Я... слышу... вас... аррум, - Эгину пришлось  совершить  над  собой

неимоверное усилие, чтобы выда-вить эти ничего не значащие слова.

     Он не понимал, что происходит. Обнажение  Внутренней  Секиры  -  вещь

действительно очень опасная, но их учили, что, по меньшей мере, двое суток

даже не самый сильный офицер должен протянуть. Ну, пусть он потерял  много

сил во вчерашних схватках - смертоубийственной с отребьем Хорта и любовной

с Овель. Но, по меньшей мере, на сутки он еще мог рассчитывать. Выходило -

не мог.

     - Если ты меня слышишь, - слова Норо грохотали в его ушах  кузнечными

молотами, - то отвечай мне, пока еще не издох, что ты утаил  от  меня  при

осмотре каюты Арда?

     Перед глазами Эгина проплыли призрачные сполохи Изумрудного  Трепета.

Он чувствовал, что его уста одеревенели, язык налился свинцовой  тяжестью,

но все его существо наполнилось  непостижимой,  новой,  искрящейся  силой.

Говорил не он. Говорила эта новая сила,  вводящая  в  его  слова  тяжелую,

уверенную и наглую ложь:

     - Я офицер Опоры Вещей. Я служу князю и истине.  Я  не  лгал  никогда

ранее  и  не  лгу  сейчас.  Я  досмотрел  каюту  Арда  в  соответствии   с

предписаниями, не отступив от них ни на шаг.

     Его тело падало, падало в бездонный омут тягучих струй боли  и  никак

не могло достичь недвижного покоя на плитах сандалового  дерева,  которыми

был выстлан пол кабинета.

     Знахарь был один, и его знал каждый, в чьем левом плече  была  зашита

металлическая пластина с глазастой секирой Свода Равновесия.  Знахарь  был

один, и все же значительно более, чем один, - понять это было  невозможно.

Иначе он, Знахарь, никогда не смог бы обслуживать сотни офицеров  Свода  -

лечить их, вшивать им Внутренние Секиры,  отвечать  на  вопросы  людей  из

Опоры Безгласых Тварей. И при этом не забывать о  своем  ученике,  который

после смерти Знахаря займет его  место,  примет  имя  Знахарь  и  прозвище

Многоликий.

     Эгин никогда не мог понять, в каком  именно  месте  Свода  Равновесия

находятся обширные, по-своему светлые и  при  этом  непередаваемо  мрачные

хоромы Знахаря. Было ясно одно - они находятся где-то на подземном  ярусе,

неподалеку от кузниц Свода. Но где находятся кузницы Свода, Эгин  тоже  не

знал.

     Когда  офицера  направляли  к  Знахарю,  для  него  вызывались   трое

сопровождающих  из  Опоры  Единства,  старший  из  которых   имел   звание

рах-саванна. Пациенту Знахаря еще в клети подъемника  надевали  на  голову

глухой шлем, который не только лишал  возможности  видеть,  но  и  слышать

тоже, поскольку имел плотные войлочные наушники.  Офицеры  Опоры  Единства

спускались вместе с  пациентом  вниз  на  подъемнике,  а  потом  вели  его

извилистыми коридорами со множеством поворотов. Шлем  с  пациента  снимали

только после того, как за спинами офицеров закрывалась последняя  из  трех

дверей.

     Эгин прекрасно помнил свое первое посещение Знахаря. Он,  только  что

произведенный  в  эрм-саванны  и  тем  самым  зачисленный  в  "предвечные,

неколебимые и бессмертные" ряды офицеров Свода Равновесия, восторженный  и

взволнованный (ах, как громко билось тогда в груди сердце! громче, чем все

барабаны "Зерцала Огня"!), явился пред очи Знахаря, чтобы сдать  кровь  на

Секиры - Внутреннюю и Внешнюю. Знахарь показался ему  тогда  черепахой,  с

которой содрали панцирь. Старый, согбенный, безмерно ленивый, он  сидел  в

огромном чану с  горячей  водой,  от  которой  разило  мочой,  к  великому

сожалению, тогда еще брезгливого эрм-саванна.  Из  хрустальных  шаров  под

потолком струился неровный многоцветный свет,  в  стенах  Эгин,  к  своему

удивлению, увидел  множество  зеркал.  Круглых,  квадратных,  ромбовидных,

шестиугольных,   овальных...   Стеклянных   и   бронзовых,    золотых    и

греовердовых... И эти зеркала показались  Эгину  самым  странным,  что  он

видел в своей жизни.

     В тот раз Знахарь просто  полоснул  по  пальцу  Эгина  крохотным,  но

острым, как мысль, ножичком и, нацедив в две склянки по наперстку Эгиновой

крови, проскрипел: "Убирайтесь!"

     Великомудрый Вальх когда-то объяснял Эгину, что синие искорки  внутри

Сорока Отметин Огня отвечают своему владельцу не просто так. Металл жетона

каким-то  образом  "чувствует"  кровь  своего  хозяина.  И  чтобы  он  мог

"помнить" о ней,  все  пластины  изготовляются  совершенно  индивидуально.

Кузнецы Свода Равновесия подмешивают в расплавленное железо кровь,  взятую

от того офицера, для которого изготавливаются  жетоны.  Внутреннюю  Секиру

офицер носит в себе до самой смерти, а Внешняя переделывается  всякий  раз

после очередного повышения. Дорого и сложно?  Вольный  город  Орин,  да  и

Великое  княжество  Варан,  уже   когда-то   экономили   на   безопасности

государства, и каждый школяр знает, что из этого вышло.

     В следующий раз Эгина приводили к Знахарю через неделю, чтобы  зашить

в него готовую Внутреннюю Секиру. Эгину показалось, что сопровождающие его

офицеры Опоры Единства немного нервничают. "Впрочем, - подумал тогда Эгин,

- они, наверное, нервничали и в  прошлый  раз,  но  я  тогда  был  слишком

взволнован сам, чтобы заметить их волнение". Знахарь  принял  его,  будучи

одет в длинный прожженный во многих местах халат, расшитый одним и тем  же

сюжетом: огромная  косматая  звезда  изумрудно-зеленого  цвета  с  женским

ликом, перекошенным яростью, пожирает желтую звезду - Солнце Предвечное.

     Жуткий был халат у Знахаря, и сам Знахарь был хоть куда -  невысокий,

невесомый старик с походкой змеи (да, если бы змея имела ноги, у нее  была

бы именно такая походка! - воскликнул  тогда  Эгин  мысленно).  На  голове

Знахаря был надет странный шлем серебристого  цвета,  подражающий  птичьей

голове. Опущенное забрало было выполнено в форме загнутого книзу  и,  судя

по всему, действительно острого клюва. В прорезях светились -  не  злобой,

не неистовством, нет! - совершенным, ледяным спокойствием глаза Знахаря.

     Знахарь бесцветным голосом приказал Эгину лечь на простой  деревянный

стол, усыпанный сухими  пахучими  травами,  из  которых  Эгин  не  знал  и

половины. Единственным отличием этого стола  от  своих  бытовых  собратьев

были ножки, которые выходили вверх над столешницей на локоть, и на  каждой

из них была укреплена медная чаша. Еще до того  как  лечь  на  стол,  Эгин

догадался, каково предназначение этих чаш. И он не ошибся.

     Эгин лежал на столе, пытаясь  расслабиться  и  понимая,  что  это  не

так-то  просто  в  этом  страннейшем  из  закутов  Свода  Равновесия   под

пристальным взором страннейшего  из  лекарей,  о  которых  ему  когда-либо

приходилось слышать. Потом Знахарь заиграл на двойной флейте. И  вместе  с

причудливой мелодией, повествующей, казалось, о самой предвечности  бытия,

из медных чаш над столом поплыли  клубы  ароматного,  сладостно-удушливого

дыма, в котором сознание Эги-на растворилось, словно бы и не  существовало

отдельно от Гулкой Пустоты никогда.

     Когда  сознание  Эгина   вновь   вернуло   способность   воспринимать

происходящее, он первым делом посмотрел на  свое  левое  предплечье.  Там,

едва заметные среди  волос  и  здоровой  кожи,  белели  шрамы,  образующие

разомкнутый прямоугольник.

     - Сколько времени прошло? - собственный голос показался  Эгину  слаще

музыки Знахаря. Так относишься к возвращению всего хорошего, о чем  думал,

что потерял его безвозвратно.

     - Около часа, - бросил Знахарь, с неожиданно тяжелым,  по-человечески

тяжелым вздохом снимая шлем с клювообразным забралом. Эгин успел заметить,

что железный клюв красен от крови до самого основания. Чья же кровь?  Эгин

подумал, что его - едва ли в том могли быть сомнения.

     - Так мало? - удивился Эгин.

     - Разговаривать  запрещено,  -  чересчур  вяло  для  своей  должности

напомнил рах-саванн Опоры Единства.

     Знахарь бросил на него тяжелый взгляд. Эгин  подумал,  что  от  таких

взглядов несложно  и  собственный  черен  позабыть,  не  то  что  какие-то

предписания гнор-ра по Распорядку Свода.

     - Он прав, эрм-саванн.

     Эгин уже застегивал ворот рубахи, рах-саванн  уже  готовил  для  него

глухой шлем, когда до слуха Эгина донеслись слова Знахаря, брошенные ему в

спину:

     - Успехов тебе, эрм-саванн. Люби и властвуй. Прежде, чем шлем наглухо

запечатал его глаза и уши, в сознании Эгина мелькнула мысль, что он  нигде

не заметил третьего офицера Опоры Единства. Чья же, кровь?..

     Когда Эгин очнулся, он осмотрел левое предплечье. Там, как  и  в  тот

раз, едва заметные среди волос и здоровой кожи, белели  шрамы,  образующие

замкнутый прямоугольник.

     Очень болела голова, но Эгин чувствовал, что это боль облегчения.

     - Ф-фух, еле спас тебя, придурка!

     Голос - молодой, усталый, но все еще сохранивший искорки жизнелюбия -

прозвучал из-под  серебристого  шлема  с  клювообразным  забралом,  сплошь

перемазанного кровавым гноем.

     - Кто ты? - Эгин уже достаточно пришел  в  себя,  чтобы  не  задавать

идиотских вопросов вроде: "Кто я?", "Где  я?",  "Четный  ли  сегодня  день

месяца?" и тому подобных. Память ему тоже не отшибло,  и  он  помнил,  что

Знахарь обладает совсем не  таким  голосом,  как  тот,  который  осмелился

назвать рах-саванна Свода Равновесия "придурком".

     - Я-то? - его собеседник хохотнул. Он поднял вверх  забрало,  обнажая

совсем молодое  безусое  лицо  с  костистым  длинным  носом  и  подвижными

голубыми глазами. - Я - Знахарь, и если ты  сомневаешься  в  этом,  можешь

считать, что твоя душа вот уже полтора часа как на пути к Зергведу. Я спас

тебя от неистовства Внутренней Секиры, очень необычного неистовства.

     Только теперь Эгин заметил, с каким пристальным, ищущим  любопытством

глаза Знахаря шарят  по  его  лицу,  словно  бы  на  нем  калеными  иглами

начертана некая тайная истина.

     Эгин ожидал окрика: "Разговоры запрещены!", но его не последовало. Он

приподнялся на локте и огляделся. Да, это было то же  самое  помещение,  в

котором несколько лет назад  предыдущий  Знахарь  вживлял  ему  Внутреннюю

Секиру. Но где же офицеры Опоры Единства?

     Эгин  хотел  спросить,  куда  подевались   его   сопровождающие.   Но

неожиданно он понял, что это ему совершенно  не  интересно,  да  и  смысла

никакого не имеет.

     - Да? - с вызовом спросил Эгин. -  И  что  же  ты  думаешь  по  этому

поводу?

     - У тебя редкие глаза, эрм-саванн, - сказал Знахарь. -  И,  возможно,

именно поэтому я тебе отвечу. Я думаю, что аррум Опоры Вещей Норо оке  Шин

подверг тебя два часа назад молниеносному, но очень жестокому допросу.  Он

незаметно влиял - а к этому есть много способов, уж поверь мне, - на  твою

Внутреннюю Секиру, и она терзала тебя в десятки раз сильней,  чем  терзала

бы без стараний аррума. Я  думаю,  что  ты  должен  был  выть  от  боли  и

рассказывать ему все в мельчайших подробностях, начиная с родовых  схваток

своей матушки и заканчивая самой жгучей тайной типа приязни к десятилетним

златокудрым девочкам или козочкам-однолеткам - тут уж я не знаю. И  еще  я

думаю, что раз уж ты оказался здесь, значит, аррум Норо оке Шин не услышал

от тебя ничего из того, что хотел услышать. Я этого не понимаю и  в  твоих

глазах вижу то же самое непонимание. Кто-то или что-то  помогло  тебе.  Ты

знаешь, что?

     Последние дни принесли Эгину столько загадок, что он почти  полностью

утратил способность удивляться. Он спокойно покачал головой.

     - Нет, не знаю.

     - Я так и думал, рах-саванн. Возвращайся к своему арруму и помни, что

мы еще увидимся. И когда это произойдет,  нам  найдется  что  порассказать

друг другу.

     - Спасибо, - искренне поблагодарил  Знахаря  Эгин.  -  Но  как  же  я

вернусь...

     Он осекся. Одно из полноростных зеркал (таких в покоях  Знахаря  было

три) отъехало в сторону, и из-за него вышли  офицеры  Опоры  Единства.  Те

самые, которые привели его сюда. Или, по крайней мере, похожие на тех  как

две капли воды.

     - Разговоры запрещены, - сказал рах-саванн таким голосом,  словно  бы

это была ключевая фраза из скабрезного анекдота. Но никто не засмеялся.  И

только Знахарь, улыбнувшись краешком губ, слегка подтолкнул Эгина  к  ним.

Иди, мол, рах-саванн, и ничего не бойся. Люби и властвуй!

 

     10

 

     - Ну, как тебе новый Знахарь?

     Казалось, в кабинете Норо ничего не изменилось с  того  момента,  как

Эгин потерял сознание от борьбы между болью и  отводящим  ее  наваждением.

Мозг все еще был затянут каким-то отупляющим  туманом,  и  Эгин  не  сразу

сообразил, о чем его спрашивает Норо. А  когда  сообразил,  понял,  что  в

свете, мягко говоря, странного разговора со Знахарем лучше  уклониться  от

какой бы то ни было болтовни на эту опасную тему.

     - Простите, аррум? - переспросил Эгин, хмурясь, словно бы пересиливая

неимоверную внутреннюю боль.

     -Ладно, ладно... - раздраженно махнул рукой Норо. -  Твое  мнение  по

этому вопросу сейчас не играет никакой роли.

     "Он, похоже, в неплохом настроении, - подумал Эгин мельком. -  И  это

само по себе настораживает".

     - Не стану врать, рах-саванн, - взгляд Норо полоснул Эгина по глазам,

- я подверг тебя сегодня очень тяжелому  испытанию.  Ты  должен  был  либо

признаться мне во всем, либо умереть.  Ты  не  признался  и  ты  не  умер.

Следовательно, ты действительно чист перед князем и истиной.

     "О, Шилол Изменчиворукий! - мысленно простонал Эгин. - Ведь проклятый

Знахарь-мальчишка был прав!"

     - И я горжусь тобой, -  слова  Норо  вливались  в  мысли  Эгина,  как

расплавленный свинец в студеную воду, - горжусь тем, что ты смог оправдать

свое новое звание рах-саванна. Ты не лгал мне, мой мальчик. И поэтому тебе

будет оказана мною большая честь. Честь знать истину. Садись.

     О, это была великая честь! Два часа назад Норо пригласил Эгина сесть,

чтобы тот рассказал ему  историю  с  Овель  исс  Тамай  во  всех  мыслимых

подробностях. Теперь предложил ему свой неуютный жесткий стул,  чтобы  тот

обратился слушателем некоей "истины" (о которой  Эгин  наперед  совершенно

определенно  знал,  что  в  лучшем  случае  она  будет  лишь   причудливым

сплетением правды и лжи, а  в  худшем  -просто  ложью  без  всяких  особых

прикрас).

     - Благодарю вас, аррум! - рьяно кивнул головой Эгин.

     Перед глазами неожиданно вспыхнули и погасли темные круги. Сильно его

допекла-таки Внутренняя Секира!

 

     11

 

     Эгин сидел, а Норо, прохаживаясь  взад-вперед  по  кабинету  и  часто

заходя ему за спину, вещал:

     - Ты, конечно, помнишь того аррума из Опоры Писаний по имени Гастрог,

который вытурил тебя из каюты Арда  оке  Лайна,  пользуясь  своим  двойным

должностным превосходством. Он погиб в тот же день.

     Норо сделал паузу. Видимо,  в  надежде  насладиться  бурной  реакцией

Эгина. Но тот хранил молчание. Да, он действительно был потрясен.  Гастрог

не вызвал у него решительно никаких симпатий, но  когда  начинают  гибнуть

аррумы Опоры Писаний -  значит,  что-то  неладно  в  Своде  Равновесия,  а

значит, и во всем мире. Очень и очень неладно. Эгин прекрасно понимал, что

узнавать какие-либо подробности у Норо бессмысленно, - все, что тот найдет

нужным ему сообщить, он сообщит.  Остальное  он,  Эгин,  скорее  всего  не

узнает уже никогда. Поэтому Эгин молчал, и когда молчание  стало  походить

на бесконечное падение в Бездну Края Мира, Норо наконец-то продолжил.

     -Да, Гастрог, аррум Опоры Писаний, погиб от  руки  эрм-саванна  Опоры

Единства в туннеле Морского Дома по трагическому недоразумению. Было,  как

ты помнишь, шестое, четный день, а он прошел через левый проход.  Согласно

предписанию гнорра на эту неделю, он должен был быть понижен в  звании  на

одну ступень и переведен в Опору Вещей. Но ты же сам знаешь, рах-саванн, -

Норо чуть понизил голос, мастерски демонстрируя доверительность,  -  какие

псы иногда стоят там, в туннеле. Короче  говоря,  тот  эрм-саванн  зарубил

Гастрога, потом отшвырнул меч, потом завыл, потом, извини, нагадил на тело

убитого, а потом на его вой подбежали двое наших  рах-саван-нов  из  Опоры

Вещей, которые, по счастливой случайности,  возвращались  из  Урталаргиса.

Это, кстати, те самые люди, если хочешь знать, которые по  делу  Арда  оке

Лайна работали с Цинором, подбрасывая туда фальшивку о  слабости  "Зерцала

Огня".

     У Эгина голова шла кругом. Даже если все сказанное его начальником  -

ложь, это была самая откровенная и многословная  ложь,  какую  ему  только

приходилось слышать из уст Норо за все время службы.

     - Я весь внимание, аррум, - Эгин неподдельно увлекся рассказом Норо.

     - Еще бы, - подмигнул ему Норо. - И это  только  начало.  Наши  убили

сумасшедшего ублюдка и, не растерявшись, быстро вызвали меня. Ну а  я  как

раз только успел вернуться после встречи с тобой, и имя  Гастрог,  которое

рах-саванны прочли на его жетоне, не могло оставить  меня  равнодушным.  В

общем, в моих руках ненадолго оказался сарнод Гастрога. А с  ним  -  книги

Арда оке Лайна и испорченный Зрак Истины. Ты, кстати,  видел  Зрак  Истины

Гастрога?

     - Нет, - в последнее время Эгин научился лгать, как дышать.

     - Его Зрак Истины был уничтожен Изумрудным Трепетом, - жестко  сказал

Норо. - Креветки  стали  похожи  на  обглоданных  пламенем  сколопендр.  Я

просмотрел книги Арда. Я понял,  откуда  взялся  Изумрудный  Трепет.  И  я

понял, что у Арда просто обязана была найтись  одна  вещь.  Очень  опасная

вещь. Назовем ее Пятым  сочленением.  Но  сочленения  не  было  среди  тех

предметов, которые ты передал мне в порту. И  его  не  было  в  сарноде  у

Гастрога.

     Помимо благоприобретенной добродетели - лживости - Эгин обладал еще и

врожденной бесшабашной наглостью, которая проявлялась в нем крайне  редко,

но, проявляясь, не раз и не два возвышала его в глазах как  врагов  князя,

так и его верных слуг. Эгин тонко улыбнулся и подхватил мысль Норо:

     - И вы, аррум, уверились в  том,  что  я  присвоил  себе  это  самое,

м-м-м... членение?

     Норо посмотрел на Эгина, как на  говорящую  собаку.  Прикусил  нижнюю

губу. В его глазах не было ничего, кроме бешеной, всепоглощающей ярости.

     -  Да,  -  отрезал  Норо  своим  жутким  шелестящим  голосом.  -  Да,

рах-саванн. Я в этом уверился. И я очень, очень  расстроился.  Потому  что

Пятое сочленение, - он нарочито отчетливо выговорил эти слова, - даже само

по себе относится к измененной материи и обладает рядом свойств, любое  из

которых делает его желанным гостем Жерла Серебряной Чистоты. Но если Пятое

сочленение включить в состав прочих четырех, а равно и...

     Норо осекся. Эгину почудилось, что  по  коротко  остриженным  волосам

Норо с еле слышным пришепетыванием прошла волна изумрудного света.  "Этого

не может быть", - запротестовала внутри Эгина его  скептическая  половина.

"Но ты это видел. Следовательно,  это  есть",  -  ответило  его  природное

начало голосом наставника Вальха.

     - Это неважно! - меч Норо блеснул  оскалистой  молнией,  вгрызаясь  в

темную поверхность его рабочего стола. Брызнула деревянная щепа. Что-то  с

протяжным деревянным стоном упало в его непостижимых недрах. Потом  оттуда

донесся мелодичный хрустальный звон,  и  на  мгновение  наступила  тишина.

"Ого", - подумал Эгин.

     - Это неважно, рах-саванн, - повторил Норо, оборачиваясь к  Эгину,  -

да и знать этого тебе просто не положено по долгу службы.

     Норо не сразу возвратил меч ножнам.  Чуть  розоватая,  всегда  сильно

впечатлявшая Эгина этим своим немыслимым оттенком сталь его  меча  жила  в

руках Норо собственной жизнью. На полмгновения на зеркали-стой поверхности

неожиданно возник абрис женского лица ("О Шилол!" - Эгин похолодел), потом

- отблески жестокого алого пламени, потом - ...

     - А знать ты должен вот что.

     В этот момент Норо спохватился, вполне степенно спрятал меч обратно и

продолжал как ни в чем не бывало.

     - Пятое сочленение надо разыскать и уничтожить. Единственная  нить  к

нему - Гастрог. Мы так толком и не поняли, встречался ли он с кем-то между

портом и Морским Домом. Скорее да, чем нет. Проверь это. Найди сочленение.

И тогда, рах-саванн, я сделаю так - а я могу это сделать, не сомневайся, -

что вся история с этой Овель исс Тамай будет забыта. Ты ведь хочешь этого,

рах-саванн?

 

     12

 

     Эгин оставил за спиной парадный подъезд Иноземного Дома.  На  Красное

Кольцо вышел,  как  обычно,  уже  не  рах-саванн  Опоры  Вещей,  а  второй

делопроизводитель Северного Потока Атен оке Гонаут.

     Эгин  остановился  на  несколько   мгновений,   привыкая   к   яркому

послеполуденному  солнцу.  Покачался  с  носков  на  пятки.   Жизнь   была

отвратительна.

     С трудом превозмогая желание упасть  на  равнодушные  плиты  красного

греоверда и уснуть прямо здесь, посреди улицы, навеки, Эгин поднял  правую

руку. Коренастый возница, одетый по случаю жары в  одну  лишь  набедренную

повязку и легкие наплечники, чтобы плечи не слишком обгорали,  остановился

напротив Эгина.

     - В порт, -  бросил  Эгин,  безудержно  сквернословя  в  адрес  всего

мироздания.

 

     13

 

     "М-м-да, - сказал себе под  нос  Эгин,  когда  здание  Морского  Дома

скрылось из виду, а затхлый дух туннеля был развеян юго-восточным  ветром.

- А что, собственно, м-м-да?".

     Норо оке Шин.

     Знахарь.

     Овель исс Тамай.

     Вербелина исс Аран.

     Ард оке Лайн.

     Гастрог, будь он неладен.

     Зачем он произносит все эти имена, каждое из которых не приносит  ему

ничего, кроме ощущения легкой неловкости напополам  с  гадливостью?  Кроме

имени Овель. Но тут другое... Сейчас не время и не место рассуждать о том,

какое оно это другое. Стоп! Эгин остановился посредине портовой площади.

     Стоит,  быть  может,  зайти  домой  и  поразмыслить   над   заданием,

полученным от Норо. Хотя правильнее было бы называть это  задание  намеком

на прощение всех мыслимых и немыслимых промахов. Хотя что там  размышлять!

В первой своей  части  оно  настолько  пустяковое,  что  по  плечу  любому

зеленому новичку. Подумаешь, узнать, с кем встречался Гастрог по выходе из

порта! Если это вообще можно узнать, он это узнает.  Сначала  поговорит  с

матросом, стоящим на вахте. Если Гастрог брал возок, поговорит с даллагом,

который этот возок тащил. У них весь город поделен между собой. Одни и  те

же возчики работают в одних и тех же местах. Чтобы  знать  это,  вовсе  не

нужно быть офицером. Уж будьте покойны, милостивые гиазиры,  первая  часть

не представляет трудностей, и размышлять о ней нечего.

     А вот вторая часть задания... Касательно этого распроклятого  "пятого

члена" настолько невыполнимая, что не по силам и самому Норо. Иначе он  бы

разгрыз этот орешек сам, а после купался  бы  в  милостях  гнор-ра.  А  не

предлагал сломать об него зубы ему, Эгину, и без того плававшему по уши  в

дерьме. Причем отнюдь не в таком безобидном  дерьме,  в  каком  еще  вчера

вечером он стоял по щиколотки,  любуясь,  так  сказать,  задницей  Желтого

Кольца.

     Это значило лишь то, что о  второй  части  задания  следует  временно

забыть. И Эгин решительным шагом направился ко входу в ту часть порта, где

швартуются корабли "Голубого Лосося". Но не  успел  он  сделать  и  десяти

шагов, как за его спиной послышался задорный мальчишеский голос:

     - Милостивый гиазир Атен оке Гонаут?

     - Все верно, - бездумно, по привычке ответил Эгин и обернулся.

     Это был шмель. Один из трех сотен "шмелей", которые снуют по  столице

за жалкие гроши, а кто и за прокорм. На голове коричнево-оранжевый колпак,

в заплечном сарноде...

 

     14

 

     - Тогда извольте, - мальчик передал Эгину пакет, или, скорее,  легкую

коробочку, завернутую в промасленную бумагу и запечатанную вишневым клеем.

     Обычный пакет. "Верно, Иланаф снова шуточки Шутит", - промелькнуло  в

голове у Этна, в то время  как  его  рука  машинально  нашарила  мелочь  и

вложила ее в скромно простертую ладошку посыльного.

     Эгин взглянул на пакет. "Чиновнику Иноземного Дома..."  Нет,  это  не

Иланаф. Аккуратный, казенный почерк, чернила - зеленые, печати - тоже  как

бы  печати,  но  перстнем  владельца  не  припечатанные.  Ни  о   чем   не

говорящие...

     - Постой, малец, а кто?..  -  спохватился  Эгин  и  поднял  глаза  на

"шмеля", но мальца уже и след простыл. Скороходы, раздери их Хуммер!

     "Наверное, по ошибке я дал ему золотой, и он смылся, чтобы в  случае,

если я обнаружу оплошность..." И  тут  Эгину  впервые  бросилась  в  глаза

неловкость его положения. Он стоит в поэтической растерянности  в  аккурат

на середине  Портовой  площади.  Его  кожаный  сарнод,  словно  корзина  с

овощами, стоит в двух шагах на пыльных булыжниках.  Взгляд  его  блуждает,

пальцы слегка трясутся. В общем, выглядит он как деревенщина, а  вовсе  не

как чиновник Иноземного Дома, в былые дни принимавший по  десять  "шмелей"

за одно утро... И ладно бы некому было посмеяться. Но ведь Эгин был уверен

в том, что не одна пара глаз из Опоры Единства следит  сейчас  за  ним.  С

каких это  пор  офицерам  Свода  нужно  останавливаться  для  того,  чтобы

обдумать положение? Кобылы, и те останавливаются посреди Портовой  площади

только затем, чтобы справить малую нужду, а думают походя.

     Эгин взял сарнод, но пакет не спрятал. Он вскроет его на ходу. Хватит

смешить бдительных коллег -  один,  кажется,  вон  тот  хлыщ  с  кружевным

воротником, а другой - судя по всему, вон тот умник возле скобяной  лавки.

Делают вид, что считают птичек в небесах. Он вскроет его походя, как  это,

не исключено, сделала бы кобыла.

 

     15

 

     Печати оказались хлипкими. Первый слой промасленной бумаги был  снят,

но под ним,  словно  издевательство,  оказался  другой,  из  очень  тонкой

бумаги. А под ним коробочка - обычная, обитая  ситцем.  Дешевая.  В  таких

посылают... Ну уж  не  официальные  бумаги,  это  точно!  Несколько  более

нервно, чем  хотелось  бы  ему  самому,  Эгин  вскрыл  коробочку,  что  не

составило большого труда. Не в силах унять волнение, он распахнул ее, едва

не столкнувшись лоб в лоб со слепым у самого входа в порт.

     Некий неназвавшийся гиазир или некая  госпожа  посылали  ему  дорогую

вещицу, а точнее, пару весьма дорогих  вещиц,  ценой  в  конюшню  из  пяти

голов. Эгину не составило труда вспомнить, где и при каких обстоятельствах

он уже видел эти драгоценности. То были серьги. Пара  огромных,  массивных

серег в форме клешней какого-то гада. Не то  рака,  не  то  краба,  не  то

скорпиона. Сколь уродливы, столь страшны и массивны.

     То были серьги Овель. Нет, Эгин не спутал бы их ни с какими  другими.

Во-первых, потому, что никогда более странного и уродливого  украшения  не

видел ни на  одной  из  своих  соотечественниц.  Даже  мятущиеся  в  угаре

изменчивой моды куртизанки не станут отягощать уши такой чудовищной вещью.

А во-вторых, потому, что ночь, проведенную с Овель,  он  помнил  почти  до

секунды. Он целовал те сладкие ушки, изящные мочки  которых  отвисали  под

тяжестью золота и огромных, брошенных звездной россыпью  сапфиров.  И  эта

вот самая клешня колола ему щеку...

     Эгин захлопнул коробочку и, скорчив самую недовольную, самую  скучную

мину из тех, на  какие  был  способен,  с  нарочитой  небрежностью  бросил

распотрошенный сверток в сарнод. Он разберется с  ним  на  досуге.  Первым

делом он пойдет в рассылочную, где "шмели" кормятся и получают  жалованье.

Затем он найдет этого мальчика - он  помнит  его  в  лицо.  Если  нужно  -

воспользуется жетоном. Внешней Секирой. Он узнает, кто послал ему  серьги.

Он узнает, кто заплатил "шмелю". Он узнает, кто...

     Но что-то подсказывало ему, что это была не Овель.

     И, не оборачиваясь, Эгин вошел в порт - вон он,  "Голубой  Лосось"  с

претенциозным именем "Зерцало Огня". Как бы ни хотелось ему  прямо  сейчас

отправиться в рассылочную, а придется заняться матросиками.

 

     16

 

     Сегодня под колонной с "Голубым Лососем" на вершине стояли всего лишь

три корабля - "Вергрин", "Сумеречный Призрак" и "Зерцало Огня".

     Эгину было совсем необязательно по долгу своей службы  это  знать,  и

все-таки он знал из обрывков случайно  подслушанных  позавчера  разговоров

между матросами "Зерцала Огня", что  "Звезда  Глубин"  и  "Гребень  Удачи"

дежурят возле Перевернутой Лилии, а "Ордос" и "Лазурь Небес" ушли вчера на

восток, чтобы подменить их на сторожевой службе.

     "Ты должен сделать все быстро. Осторожность от тебя не требуется".

     Он  будет  делать  все  быстро,  ага.  И  осторожности  от  него   не

потребуется, ага.

     - Простите, вам сюда нельзя, милостивый гиазир.

     Перед его грудью сомкнулись крест-накрест алебарды с хищными ударными

частями. Это что-то новое. Эгин, который  быстро  мерял  пристань  шагами,

глядя исключительно себе под ноги, поднял глаза. Двое матросов, в парадном

облачении, в шлемах с плюмажами, на которых было  выгравировано:  "Зерцало

Огня", охраняли вход на пристань "Голубого Лосося". И  как  он  их  только

раньше не заметил?

     - Мне - можно, - раздраженно бросил Эгин и полез  в  свой  сарнод  за

Внешней Секирой. Ему было недосуг изображать  из  себя  очередного  чинушу

Морского Дома.

     Левый матрос бросил на его жетон неожиданно небрежный взгляд и  пожал

плечами.

     -  Простите,  гиазир  эрм-саванн.  На  борту  "Зерцала  Огня"  сейчас

находится инспекция как раз из вашего ведомства. Вам туда нельзя.

     - Какая инспекция, будь ты неладен? И что значит "нельзя"?! -  больше

всего Эгину сейчас хотелось разогнать матросиков  зуботычинами.  -  Да  ты

знаешь, что я могу вас обоих сейчас нарубить в капусту и  буду  совершенно

прав?

     - Не гневайтесь,  гиазир  эрм-саванн.  Мы  -  люди  служилые.  Никого

впускать не ведено, - подал голос правый матрос. - Но если вы настаиваете,

я могу доложить о вас.

     -Доложи, братец, - махнул рукой  Эгин,  немного  смягчаясь.  В  конце

концов, эти-то уж точно не имеют никакого отношения к прихотям  загадочной

"инспекции".

     Пока второй "братец"  удалялся  по  направлению  к  сходням  "Зерцала

Огня", а после мелькал на его палубе, Эгин, немного расслабившись и  войдя

во  вполне  рабочее  настроение,  стал  выпытывать  у  охранника   новости

трехдневной давности.

     - Слушай, произошла очень крупная неприятность, о которой тебе  знать

не положено, - сказал Эгин, не очень затрудняя себя подбором слов. - И это

может кончиться тем, что всю вашу  команду  начнут  мытарить  по  подвалам

Свода Равновесия люди из Опоры Единства.

     У Эгина от собственных слов по спине пробежали мурашки. Даже  офицеры

Свода не очень-то любили вспоминать о методах, которые применяются тайными

хранителями князя и истины по отношению к  простолюдинам,  а  при  крайней

необходимости - и к дворянам. Особенно же не  любили  об  этом  вспоминать

чистоплюи из Опор Вещей и Писаний, белая кость Свода.

     - Не исключено, - продолжал Эгин, - что от твоих ответов...

     Матросик слушал его, нахмурившись. Но  дослушать  ему  не  привелось,

потому что с палубы  "Зерцала  Огня"  вдруг  донесся  вполне  спокойный  и

все-таки на удивление истошный вопль:

     - Про-пу-ус-ка-ай! Бы-ыстро!

     Это кричал второй матрос. "Точно. Точно.  Все  с  ума  посходили",  -

подумал Эгин, который на своем веку не помнил, по меньшей мере, двух вещей

из числа  только  что  случившихся.  Во-первых  -  удивительной  строгости

каких-то засранных матросов по отношению к  офицеру  Свода  Равновесия.  И

во-вторых - удивительной быстроты, с которой эта строгость вдруг сменилась

на, гхм, радушное приглашение.

 

     17

 

     На палубе "Зерцала" Эгин не заметил  никаких  признаков  "инспекции".

Зато было полно матросов и офицеров "Голубого  Лосося",  которые  споро  и

заботливо  расправлялись  с  уложенными  парусами  и   канатами.   Похоже,

"Зерцало" готовилось к отплытию. Вот те на.  На  Эгина  демонстративно  не

обращали внимания. "Раз так - значит, будем ломать комедию "Злой начальник

над глупыми крысами", - заключил Эгин, хватая за локоть первого встречного

офицера с нагрудной бляхой палубного исчислителя. На бляхе по традиции был

изображен натянутый лук,  хотя  "Зерцало  Огня"  еще  при  постройке  было

вооружено отнюдь не стрелометами. Впрочем,  это  была  тайна.  Да  и  само

знание Эгина об истинном вооружении "Зерцала Огня" тоже являлось тайной.

     - Где капитан?! - проорал  он  в  ухо  исчислителю.  Лицо  офицера  -

вытянутое, изможденное,  местами  испещренное  крохотными  ранками  сродни

оспинам  -  приняло  одновременно  испуганное  и  недовольное   выражение,

вытянувшись еще больше.

     - С кем имею...

     - Ма-алчать! - рявкнул Эгин.  -  Ма-алчать  перед  лицом  рах-саванна

Опоры Вещей! Где капитан корабля?!

     Офицер, к полной неожиданности Эгина, улыбнулся. Улыбнулся с какой-то

непривычной, мягкой издевкой.

     - А-а, рах-саванн... Да будь ты хоть пар-арценцом, а орать у  нас  на

палубе не надо.

     От таких штучек у Эгина совершенно  по-солдафонски  перехватило  дух.

Никто, нигде и  никогда  не  смел  так  разговаривать  с  офицером  Свода.

Безнаказанно - никто, нигде и никогда.

     Эгин выхватил меч.

     - Что здесь происходит?! - голос за спиной был  твердым  и  властным.

Так  говорят  аррумы  и  капитаны   "Голубого   Лосося".   Эгину   хватило

сдержанности понять это и обернуться.

     Черные, как смоль, усы, заплетенные вместе с  редкой  бородой  в  две

тонкие косицы. Длинные, распущенные  по  плечами  волосы  -  тоже  черные,

угольно-черные. Плечи, про которые у грютов говорят "держат  небо".  Бычья

шея, удивительно бледное, красивое  лицо,  в  котором  был  тем  не  менее

какой-то  неуловимый  изъян,  делавший   капитана   похожим   на   первого

исчислителя, обидчика Эгина. Ко всему, капитан был гол по пояс ("В  общем,

жарко, конечно", - почему-то мысленно согласился с его видом Эгин), но  на

нем была  кожаная  юбка  с  длинными  железными  пластинами  и  поножи  из

инкрустированной серебряными  насечками  меди.  И  -  неизбывные  сандалии

производства факторий Хорта оке Тамая.

     Перед таким Эгин счел необходимым проявить умеренную вежливость.

     - Прошу простить, милостивый гиазир. С кем  имею  честь  говорить?  -

вопрос был излишен, но, пока существовал хоть один шанс из ста ошибиться в

должности этого мужика, Эгин решил проявить деликатную осторожность.

     - С капитаном "Зерцала Огня". Меня зовут Самел-лан,  и  я  прошу  вас

спрятать меч в ножны.

     От этого человека с варварской прической исходили спокойствие и сила.

Но Эгину сейчас было плевать на выдающиеся  качества  этого  "лосося".  Он

сейчас спасал свою карьеру и, судя по всему, - шкуру.

     - Эгин, рах-саванн Опоры Вещей.  Этот  человек,  -  пряча  меч,  Эгин

небрежно мотнул головой через плечо, указывая на палубного исчислителя,  -

только что позволил себе вопиющее неуважение к моей должности.

     - Хорошо, рах-саванн. Он будет наказан. Я  приглашаю  вас  продолжить

разговор в моей каюте.

     Эгин помедлил  мгновение.  Сговорчивость  Самел-лана  показалась  ему

подозрительной. С другой стороны...

     - И не только об этом,  -  с  неявной  угрозой  произнес  Эгин.  -  Я

согласен. Ведите, капитан.

     Самеллан молча кивнул и пошел к тому самому люку, в который Эгину уже

приходилось спускаться, направляясь  на  досмотр  каюты  Арда  оке  Лайна.

Широкая спина Самеллана вольготно раскачивалась в такт шагам.  Эгин  молча

шел за ним. Потом начался спуск. "Странно, - подумал Эгин. -  Кажется,  на

этих кораблях капитанские  апартаменты  находятся  где-то  на  корме".  Но

спорить с Самелланом ему не хотелось. Да и не боялся Эгин  в  этот  момент

никого. В конце концов, уж кто-кто, а капитан "Зерцала Огня" должен  лучше

многих понимать, что означает "рах-саванн Опоры Вещей". Это означает то же

самое, что и "неприкосновенный".

     Они сделали по сумрачному тесному  коридору  не  более  шести  шагов,

когда дверь одной из кают за спиной Эгина стремительно отворилась.

     Сознание Эгина зафиксировало это  событие,  но  отреагировать  он  не

успел.  Потому  что  в  следующее  мгновение   ему   на   затылок,   очень

профессионально, в единственно  верную  точку,  опустился  очень  тяжелый,

смягченный несколькими слоями ткани предмет.

     Последнее, что успел услышать Эгин, прежде чем сознание  окончательно

угасло, был удивительно знакомый голос, прокричавший:

     - Назад, идиот! Этот - свой!

 

     ЧАСТЬ ВТОРАЯ

 

     МЯТЕЖНИКИ

 

     Глава седьмая

 

     "ЗЕРЦАЛО ОГНЯ"

 

     "Живой!" - вот первое, о чем подумал Эгин, когда понял, что сидит  на

ковре, его  ноги  подперты  чем-то  мягким,  а  спина  покоится  на  тугих

подушках. Что его тело существует. Что его легкие дышат. Глаз он,  однако,

не открыл.

     Судя по голосам и по разговорам, он находился в компании. Не  слишком

веселых, но достаточно просвещенных  людей.  Голоса  некоторых  показались

Эгину знакомыми, или только показались?

     - ...и когда я  увидел  у  своего  ложа  жука-мертвителя,  когда  его

тлетворный запах ударил мне в ноздри, а сияние его  глаз  поведало  мне  о

том, сколь близок я от последней черты,  о  том,  сколь  я  бессилен  даже

против такой ерунды, я, тогда еще тринадцатилетний мальчишка,  понял,  что

нам не уничтожить магию. Не уничтожить, хотя  бы  уж  потому,  что  ее  не

уничтожить никому. Свод Равновесия лишь разыгрывает бурную деятельность по

истреблению, магического.  Это  театр.  В  действительности  же  все,  что

происходит под началом гнорра, - это мародерство.  Мы  не  уничтожаем.  Мы

лишь крадем под благовидным предлогом. Со времен Инна оке Лагина,  похоже,

не осталось людей, у которых хватит твердости духа на то, чтобы уничтожить

Диорх, Хват Тегерменда или что-то сродни этому. Я осознал это в  тот  миг,

когда мне  стало  очевидно,  что  даже  против  жука-мертвителя  моих  сил

недостаточно...

     Сказать, что Эгин был удивлен слышать такие речения,  значило  бы  не

сказать ничего. Не будь головная боль столь мучительной, а положение столь

двусмысленным  и  непонятным,  он  непременно  открыл  бы   глаза,   чтобы

рассмотреть этого любителя резать правду-матку. Но он даже не пошевелился.

     Рассказчик не умолкал. Голос его был скрипуч и тих, но его  интонации

выдавали в говорившем человека, не обделенного ни умом,  ни  волей.  Очень

скоро Эгин уверился в мысли, что находится в обществе коллег.  По  крайней

мере,  одного  .коллеги.  Самой  разумной  тактикой,  на   которую   очень

рассчитывал Эгин, было продолжение тактики, уже невольно  им  принятой.  А

именно  сидеть  тихо  и  не  рыпаться.  Тактика  опоссумов,  насекомых   и

оставшихся лежать на поле брани побежденных.

     Может, разве что осторожно приоткрыть глаза. Впрочем, в зале, который

был довольно просторным и скорее всего  являлся  стандартным  "капитанским

залом" где-то на корме, находилось  не  менее  четырех  человек,  судя  по

уважительным покашливаниям и шороху одежд. О, каков был соблазн  взглянуть

на них сквозь частокол ресниц! Однако же Эгин сдержался.

     Но Эгину не случилось дослушать рассказ до конца.

     - Прошу прощения, милостивый гиазир, -  прервал  рассказчика  молодой

тенор,  -  кажется,  наш  гость  уже  в  сознании.  Хватит  придуриваться,

взгляните на нас своими ясными голубыми глазами, рах-саванн!

     "Это, кажется, мне", - чуть позднее, чем следовало,  сообразил  Эгин,

полностью поглощенный совсем другим вопросом: где же совсем недавно слышал

этот мальчишеский голос?

     Играть в спящего дальше действительно было глупо. Ибо  играть  всегда

имеет смысл до тех пор, пока никто не подозревает о твоей игре. Иначе  она

(а с ней и ты) превращается в посмешище. В  жизни  совсем  не  то,  что  в

театре.

     "Но ведь я не в театре!" - сказал себе Эгин,  и  его  веки,  тяжелые,

словно бы к ним были подвешены свинцовые гирьки, поехали вверх. Его  левая

рука, будто бы сонно, будто бы случайно проползла по левому боку,  зацепив

ножны. Они, разумеется, были пусты.

     О да, голос был знаком Эгину не зря.  Тот,  кто  вежливо,  но  как-то

по-мальчишески посоветовал Эгину "не придуриваться", был не кем иным,  как

новым Знахарем Свода Равновесия, который пользовал самого Эгина не  далее,

как утром этого дня. Безусым пятнадцатилетним мальчишкой. "Разумеется,  он

тоже запомнил меня, обладателя голубых глаз", - подумал Эгин.

     Но это был не единственный сюрприз, который  выпал  на  долю  Эгина,,

больше всего походившего в тот момент на слепого  кутенка  в  день  своего

вступления в мир зримого.

     - Позвольте представить вам, милостивые гиази-ры,  моего  коллегу  и,

главное, друга, Эгина, рах-саван-на Опоры Вещей!

     Это был Иланаф. Он, и никто другой.

 

     3

 

     Эгин устроился на подушках и превратился в слух и зрение.  Его  глаза

быстро привыкли к яркому свету масляных ламп, которых капитан  -  сидевший

во главе трапезы - не пожалел  для  этого  сборища,  и  теперь  Эгин  имел

возможность все видеть.

     Большая половина присутствующих в "капитанском зале" (в этом  вопросе

Эгин, к счастью, не ошибся)  была  ему  знакома.  Кто  очень  хорошо,  кто

едва-едва, а  кое-кто  настолько  близко,  насколько  могут  быть  знакомы

мужчина и женщина.

     Во главе низкого столика, сервированного довольно небрежно, восседал,

облокотившись на подушки,  гладко  выбритый  и  совершенно  седой  мужчина

неопределенных лет. Сухопарый, костистый, похожий  на  какого-то  древнего

северного    героя.    Именно    его    крамольные    и     противоречивые

разглагольствования о магии, Своде Равновесия и жуках-мертвителях пришлось

только что слышать Эгину. Рядом с ним  -  улыбчивая  черноволосая  дама  с

богатой прической. Любительница четвероногих гадин, бывшая любовница Эгина

госпожа Вербелина исс Аран. Сама скромность с  виду,  Вербелина  холила  в

своих когтистых лапках руку седовласого рассказчика. Сомнений в  том,  что

они любовники, у Эгина, разумеется, не возникло; Впрочем, и ревности тоже.

     Подле Иланафа сидела миловидная, но чудовищно бледная молодая особа с

пикантными родинками (или мушками? - на таком расстоянии  разобрать  Эгину

не удавалось) над верхней губкой. Ее русые волосы были заплетены в  четыре

косы, а ее взгляд был  стыдливо  опущен.  Где-то  он  ее  уже  видел,  эту

скромницу. Одна из подруг Иланафа? Одна из его соседок по Желтому  Кольцу?

Нет. Служанка Вербелины? Но в тот момент, когда Иланаф стал подниматься со

своего места, для того, вероятно, чтобы похлопать по  плечу  оклемавшегося

"друга и коллегу" Эгина, девушка с четырьмя косами как-то очень  по-детски

стала удерживать Иланафа за рукав, стремясь предотвратить действие, смысла

и значения которого она, русоволосая, не понимала. Удерживать за рукав. "О

Шилол!" - мысленно возопил Эгин, который  уже  видел  это  или  почти  это

однажды. В Алом Театре. Когда малахольные Эллат и Эс-тарта  сводили  счеты

перед финальным поединком на жестяных мечах. Только на месте  Иланафа  был

Ард оке Лайн,убитый им, Эгином, днем позже. Это была она.

     "Общество, приятное во всех отношениях".  -  Эгин  потер  виски,  как

будто это в принципе могло помочь. Итак, он  знал  всех,  кроме  любовника

Вербелины. Да и о самом существовании такового он до сегодняшнего дня тоже

не подозревал.

     - Милостивые гиазиры, - начал Эгин, когда Иланаф  уселся  на  подушки

рядом с ним и все взоры снова обратились  на  Эгина.  -  Мой  друг  Иланаф

представил меня вам, но я по-прежнему нахожусь  в  неведении  относительно

ваших имен и титулов. Не сочтите за наглость, но...

     - Ты прав, ты прав, - осклабился Знахарь, вставая.

     Затем он, обогнув стол, направился прямиком к Эгину.

     - Меня зовут Шотор. Я...  это,  типа  Знахарь  Свода.  Стало  быть  -

коллега. А сейчас, - Знахарь положил свою белую длиннопалую руку  на  темя

недоумевающему Эгину, - я сделаю так, что ты перестанешь втыкать тут прямо

за столом.

     Насколько  мог  заметить  Эгин,  слово  "втыкать",  кстати   сказать,

совершенно не вязавшееся со званием того, кто его произнес, вызвало  некое

оживление среди трапезничавших. Вербелина мило хохотнула, седой прыснул  в

усы, а Иланаф расплылся в улыбке. Эгин знал эту улыбочку за Иланафом.  Она

свидетельствовала о  том,  что  его  товарищ  осушил  не  меньше  половины

пузатого кувшина с молодым аютским. Стало быть, и остальные тоже навеселе.

Однако же Знахарь был Знахарем, и  липкая  тяжесть  вмиг  оставила  голову

Эгина.

     - Спасибо, - сказал Эгин и снова прикусил язык. В  его  положении  не

стоит болтать.

     Знахарь уселся рядом с Эгином, и заговорил  седоволосый  и  сухопарый

друг Вербелины.

     -  Я,  милостивый  гиазир,  Дотанагела.  Пар-арценц  Опоры   Писаний.

Дотанагела - мое настоящее имя.  Так  же,  как  Эгин  -  ваше.  Мы  должны

доверять  друг  другу,  иначе  все,  что  здесь   происходит,   становится

совершеннейшей бессмыслицей.

     У Эгина перехватило дух. Пар-арценц! О Шилол! Да  когда  такое  было,

чтобы рах-саванн сидел за одним столом с пар-арценцем! Это так же  нелепо,

как князю играть в кости со своими сокольничими. Но виду  он,  разумеется,

не подал, а только вежливо промямлил что-то  об  огромной  чести,  которую

Дотанагела оказал  ему  своим  доверием...  Да,  Вербелина  совсем  не  та

дурочка, которой хочет  иногда  казаться!  Спать  с  пар-ар-ценцами  Свода

Равновесия сладостно и почетно, даже если титул последних отягощен мужским

слабосилием. Но на этом Эгин осекся.  Не  ровен  час  Дотанагела  способен

читать мысли.

     Оставался  открытым  еще  один  принципиальнейший  вопрос.  Знает  ли

пар-арценц о том, что его подруга Вербелина до вчерашнего утра состояла  в

связи с ним, Эгином? Впрочем, этот вопрос лучше отложить.

     Странные все-таки вещи этот пар-арценц - а это был, несомненно, он  -

говорил про магию и жуков-мертвителей.  Скольких  простаков  он  обрек  на

смерть за подобные славословия?

     Дотанагела,  разумеется,  улыбался.  Ну  да  много   ли   стоит   эта

дружественная улыбка на лице такого человека, как Дотанагела?

     - А со мной вы уже знакомы, - на правильном, но отягощенном  каким-то

необычным акцентом варан-ском языке сказал капитан.  -  На  всякий  случай

напомню, что меня зовут Самеллан.

     - Я помню, -  совершенно  честно  сказал  Эгин.  Не  запомнить  такое

странное лицо и такое необычное имя было просто  немыслимо.  Особенно  для

офицера на задании.

     Когда все мужчины представились, настала очередь женщин.

     - Я - Вербелина исс Аран,  -  защебетала  Вербелина  с  целомудренной

улыбкой. По всему было видно, что открывать пар-арценцу подробности и даже

сам факт знакомства с Эгином она не намерена.

     Эта  игра  показалась   Эгину   самоубийственной.   Водить   за   нос

пар-арценца! О Шилол! Но отступать было поздно. И говорить:    разве  вы

меня не помните, госпожа Вербелина?" - тоже. Либо Вербелина сама толком не

понимает, кого морочит и кому наставляет рога, как не  понимает,  чем  это

чревато, либо... Но размышления об этом были неуместны. Ой как  неуместны!

Хорошо хоть она и  впрямь  Вербелина,  а  не  какая-нибудь  Гаэт.  Еще  не

хватало,  чтобы  и  она  оказалась  его  коллегой  из  какой-нибудь  Опоры

Безгласых Тварей. А может, она и есть коллега, только...

     - Меня зовут  Авор,  -  тихо  отрекомендовалась  девушка  с  четырьмя

косами. - Я вас помню. Мы как-то виделись в театре...

     Если бы привычки  краснеть,  бледнеть,  зеленеть,  попав  в  неловкое

положение, не вышиб у шестилетнего Эгина  наставник  вместе  с  мыслями  о

радостях семейной жизни, он скорее всего покраснел  бы.  Но  вовсе  не  от

осознания того, что мужчине этой  русоволосой  тихони  он  собственноручно

отрубил голову на глазах у двух сотен зевак. А от воспоминания о  сцене  в

Алом Театре. Таким дерзким хамом,  каким  тогда  выглядел  Эгин  перед  не

посторонней, но и не  виновной  в  преступном  магическом  баловстве  Арда

девушкой, он никогда не представал перед женщинами.

     - Ну ладно, милостивые гиазиры, - Знахарь  опорожнил  свой  кувшин  и

наполнил чашку, тем самым подавая пример остальным.  -  У  нас  есть  дела

поважнее, чем церемониальные расшаркивания. А это значит - надо выпить.

     Все  молча  согласились.  Эгин  тоже  кивнул,  одновременно  с   этим

сознаваясь  себе,  что  по-прежнему  ни-чегошеньки  не  понимает.   Неужто

"Зерцало Огня" превратилось в  прогулочный  парусник  для  пар-арценцев  и

офицеров Свода и  их  миловидных  подруг?  Неужто  все  эти  славные  люди

собрались здесь, чтобы попировать и  пощекотать  нервы  крамолой?  "Хорошо

хоть голова не болит", - сказал он себе, протягивая руку за кувшином.

     - Интриговать вас далее, Эгин, не имеет смысла. Либо  вы  становитесь

нашим единомышленником и беспрекословно подчиняетесь моим  приказам,  либо

вы покойник, - начал Дотанагела, опустив чашку на столик.

     Эгин кивнул. В покойники .он не торопился.

     - Иланаф  спас  вам  жизнь  тремя  часами  раньше.  Но  теперь  таких

полномочий у Иланафа нет. Так что решать будете  вы,  Эгин,  -  Дотанагела

откинулся на подушки и добавил: - И я, разумеется, тоже.

     Эгин снова кивнул. Что еще он мог сделать?

     - Итак, как вы,  наверное,  уже  догадались,  вы  на  борту  корабля,

команда  и  пассажиры  которого  предали  князя  и  истину,  -   продолжал

невозмутимый пар-ар-ценц Опоры Писаний.  -  Сегодня  вечером  мы  покинули

Пиннарин, чтобы больше не возвращаться в него никогда. Князь, гнорр Свода,

все варанские уложения не имеют здесь никакой власти, Эгин.  Если  хотите,

мы изменники, предатели, перебежчики.  Эти  слова  тоже  не  значат  здесь

ничего. И я как пар-арценц Опоры Писаний подтверждаю это.  "Зерцало  Огня"

следует в Хар-рену, ибо харренский сотинальм обещал мне, и нам всем,  свою

защиту и покровительство. Ваше положение, Эгин, таково, что вы можете либо

отправиться в Тардер вместе с нами, либо умереть.  Причем  совершить  этот

выбор вы должны тотчас же и не колеблясь.

     - Разумеется, я выбираю жизнь, -  после  недолгого  раздумья  отвечал

Эгин.

     Дотанагела улыбнулся и развел руками.

     - К счастью, вы не такой  фанатик,  каким  показались  мне  в  первые

минуты.

     - Осмелюсь спросить, из чего вы заключили, что это  так?  -  вздернул

бровь Эгин, которому  отчего-то  стало  обидно.  Неужели  то,  что  он  не

фанатик, написано у него на лбу? И если да, то эту  вредную  запись  нужно

стереть поскорее. На всякий случай.

     - Да из того, хотя бы, что вы, Эгин, сказали "разумеется,  я  выбираю

жизнь". Если бы  не  это  ваше  "разумеется"...  -  вкрадчиво,  но  вполне

дружественно сказал Дотанагела. - Разве,  заступая  на  службу  в  офицеры

Свода, вы не давали клятву, что предпочтете смерть предательству?

     - Как, собственно, и вы, пар-арценц.

     - Все верно, Эгин. И я давал эту клятву, - холодно сказал Дотанагела.

- Но помните, Эгин, что не  стоит  пытаться  предавать  нас  так  же,  как

предали Свод!

     - Я ручаюсь за него, - примиряюще сказал Иланаф.

     - Так значит, бунт? - задумчиво произнес Эгин.

     - А ты что думал, мы на всех парусах мчим осматривать окрестности?  -

это был задорный голос Знахаря.

     - Признаться, нет, - бросил Эгин и отпил  из  чашки.  --  Мне  лестно

оказаться  в  обществе  коллег,  отправившихся   в   столь   увлекательное

путешествие на всех парусах, - ни с того ни с сего провозгласил Эгин.

     И, к собственному величайшему удивлению, он был совершенно  искренен.

Все вздохнули с облегчением, а  Вербелина  привычным  движением  поправила

прическу. Ах нет, не прическу, Хуммер ее раздери! А  свой  славный  парик.

Подарок Дотанагелы?

     -А теперь, Эгин, - это уже был  Иланаф,  -  со  всей  честностью,  на

которую способен варанский офицер, поведай нам, что  ты  по  этому  поводу

думаешь.

     Вопрос Иланафа застал Эгина врасплох. Но игнорировать его не  стоило.

На провокацию нельзя отвечать провокацией. Сглотнув  комок  воздуха,  Эгин

прочистил горло и начал:

     - ...Я не знаю, что было причиной вашего решения, милостивые гиазиры.

Но теперь я заодно с вами, причем скорее рад этому, нежели опечален.  Дело

в том, что задание, данное  моим  непосредственным  начальником  Норо  оке

Шином, собственно, то задание, ради выполнения которого я  и  поднялся  на

борт "Зерцала Огня", было  заданием  совершенно  не  выполнимым.  Это  был

тупиковый туннель, оканчивающийся  в  подвалах  Опоры  Единства.  Вы,  мои

коллеги, должно быть, понимаете, о чем я. Вдобавок этой ночью  я  совершил

служебный проступок и сунул нос в такое странное  дело,  от  которого  мне

следовало бы держаться подальше. Я стал поперек горла Хорту оке Тамаю, для

начала сцепившись с его людьми, а затем укрывал  у  себя  его  племянницу,

которая  поутру  отправила  к  праотцам  двух  моих  слуг  и   словно   бы

превратилась в морской ветер. Или, выражаясь более прозаически, сбежала. Я

обнажил Внутреннюю  Секиру  -  чему  свидетелем  любезный  Шотор,  -  меня

испытывал на честность Норо оке Шин... Словом, за последние дни  произошел

ряд событий, смешавших с дерьмом и пеплом мою карьеру и поставивших жирный

знак вопроса на моей жизни...

     Эгин, конечно, утрировал. Переставлял акценты. Сгущал краски.

     Он говорил нарочито сбивчиво. Красноречие - это союзник, но  не  его,

Эгина, союзник. Красноречие хорошо только тогда, когда  обдумывать  каждое

слово вовсе не обязательно. Красноречие уместно там, где слова  ничего  не

значат. Там,  где  речь  -  лишь  музыка.  С  пар-арценцами  следует  быть

искренним, смущенным и правдивым. Лгать нельзя. Лгать не следует. Лучше не

договаривать. Это сложно, но выполнимо, да и доказать ему следовало  всего

лишь то, что он, Эгин, в безвыходной ситуации.

     - И, стало быть, я обречен. Сожалеть о том, что Пиннарин, а с  ним  и

Сиятельный князь, и истина - обречены, мне, обреченному офицеру, вовсе  не

с руки. Ибо моего разумения хватает на то, чтобы предпочесть предательство

гибели. Причем двойной гибели, милостивые гиазиры.

     Дотанагела, к которому по преимуществу и обращал свой  рассказ  Эгин,

удовлетворенно покачал головой. Кажется, Эгину  удалось  добиться  своего.

Пар-ар-ценц поверил большей половине того, что говорилось.

     - Я еще  утром  заметил,  парень,  что  дела  твои  идут  хреново,  -

обаятельно ухмыльнувшись, подытожил Знахарь, обращаясь как бы ко всем -  к

Эгину и к каждому в отдельности. - В его словах  очень  много,  правды,  -

добавил он, но уже обращаясь к одному лишь Дотанагеле.

     Они  говорили  долго.  Эгину   приходилось   много   слушать,   много

поддакивать и еще больше удивляться.

     Они опорожнили все кувшины и  съели  всю  снедь.  Но,  как  и  всякий

разговор, этот, сколь бы важным он ни был, не мог  продолжаться  вечно.  И

спустя три, а быть может, четыре часа  предатели  князя  и  истины  встали

из-за  столика  и   стали   расходиться   по   своим   каютам.   Вербелина

демонстративно льнула к Дотанагеле, Самеллан зевал, а русоволосая Авор, не

проронившая ни слова с момента своего представления  Эгину,  укутавшись  в

кружевную пелерину, заторопилась к выходу из "капитанского зала". "Если бы

я не знал наверняка, что она была близка с Ардом оке Лайном, я бы,  верно,

подумал, что она девственница", - отметил про себя Эгин" провожая взглядом

хрупкую  фигурку  девушки  с  тощими  русыми  косами:  Один  Знахарь   был

удивительно   бодр   и   свеж.   Казалось,    печать    озабоченности    и

неопределенности,  которая  лежала  в   уголках   искушенных   глаз   всех

профессиональных лицедеев из Свода Равновесия, была совершенно чужда  ему.

"И откуда они только берут их, этих Знахарей?" - вот  о  чем  думал  Эгин,

выходя в соленую черноту ночи.

     -Я провожу тебя до каюты, - как нечто само собой разумеющееся  бросил

Иланаф, обдавая Эгина хмельными запахами ужина.

     - Буду рад, - радушно отвечал Эгин, в сотый,  наверное,  раз  за  эти

бесконечные сутки отдавая должное затейливой судьбе, волею  которой  каюта

Арда, которую он совсем недавно осматривал,  вооружившись  Зраком  Истины,

стала его каютой. Тем склепом, где ему, по всему видать, придется  торчать

еще долго.

     Они неспешно прошествовали по верхней палубе, удаляясь от  остальных.

У самого носа корабля  Иланаф  облокотился  о  фальшборт  и  бросил  назад

взгляд, который Эгин, не будь он  офицером  Свода,  быть  может,  счел  бы

нечаянным. Нет, они были здесь одни. Матросы, не занятые на вахте, спали.

     Эгин испытующе поглядел на Иланафа. Тот на него. И оба отвели  глаза.

Оба были уверены в  том,  что  собеседник  абсолютно  трезв.  Физически  и

духовно.

     "В конце концов, если я и могу доверять кому-нибудь на этом проклятом

корабле, так это только Ила-нафу. Что бы этот сукин сын ни готовил!"

 

     8

 

     Но он, похоже, не готовил ничего более сногсшибательного, чем то, что

уже довелось услышать Эгину из уст Дотанагелы.

     - Спасибо, - сказал Эгин со всей возможной признательностью,  которой

был готов заплатить за свою жизнь.

     - Надеюсь, будь ты на моем месте, Эгин, ты сделал бы то же  самое,  -

несколько смущенно  отвечал  Иланаф.  Возможно,  ему  было  неловко,  что,

несмотря на его протекцию, Эгину  все-таки  изрядно  досталось  по  голове

обернутым в войлок шестопером. А возможно-и скорее  всего,  -  он,  как  и

всякий офицер Свода, чувствовал  неловкость  всякий  раз,  когда  кто-либо

начинал подозревать его в том, что ему не чужды  старомодные  человеческие

чувства.  Те,  что  не  приветствовались  в   Своде,   ибо   не   являлись

необходимыми. Привязанность, любовь, сострадание.

     - Скорее всего - сделал бы, - отвечал  Эгин,  на  которого  временами

находили приступы той же болезни.

     - Ладно, ладно. Ты держался молодцом. Как будто у Норо на сковородке.

Даже лучше. Ты все сказал правильно. Дотанагела тебе поверил, а  от  этого

зависело  все.  "Несчастлив  и  лих  тот  час,  когда  ты  вызовешь   гнев

пар-арценца!" Это не пустые  слова...  Но  ты  ему,  кажется,  понравился,

несмотря ни на что. Насколько ему вообще кто-то может понравиться.,

     "Несмотря ни на что!" У Эгина екнуло сердце. Он вспомнил о Вербелине.

Иланаф знает, что Эгин и Вер-белина состоят в связи. Или, точнее, состояли

до вчерашнего утра. Он вполне мог поделиться своим знанием с пар-арценцем.

Чтобы набрать весу в его глазах. Но и без этого!  О  Шилол!  Какую  глупую

игру затеяла Вер-белина. Дотанагела из Опоры Писаний. Гастрог -  тоже  из,

Опоры Писаний. Гастрог прекрасно осведомлен о том, что он,  Эгин,  спит  с

Вербелиной,  чем  он  с  радостью  поделился  с  Эгином.  То,  что   знает

подчиненный, знает и начальник. Значит?.. Эгин взглянул на Иланафа, ища не

то опровержения, не то утешения.

     Иланаф не ответил. Но в его глазах было написано:

     "Знает".

     "Ничего не исправить. Если Дотанагела захочет моей смерти, он получит

ее. С Вербелиной или без".

     "Не думай о  том,  что  неисправимо",  -  говорил  в  нем  голос  его

наставника.

     Эгин был понятливым учеником. А потому он спросил, стараясь выглядеть

как можно более естественным:

     - Скажи мне, Иланаф, а почему ты не взял с собой Онни? - как-то  само

собой сорвалось с его языка. - Мы шли вместе с ним после последней пьянки,

и мне показалось...

     Но Иланаф не дослушал его. Его руки были сжаты в кулаки, а его взгляд

стал жестким и немного свирепым.

     - Тебе не показалось, Эгин. Онни убит. И Канн тоже.

     Вместе с  привычными  реалиями,  представлениями  о  жизни  и  ролями

прошедшие два дня отняли у  Эгина  три  четверти  его  таланта  удивляться

услышанному и увиденному. А потому Эгин лишь распустил пучок  на  затылке.

Его волосы рассыпались по плечам. Пускай это будет знаком траура.

     - Я ручаюсь тебе, Эгин, это был отнюдь не несчастный  случай,  -  зло

процедил Иланаф, хотя Эгин и не задал ему ни одного -вопроса.

     Повисла тягостная пауза. Эгин, опершись о борт, сверлил бессмысленным

взглядом черные волны моря Фахо,  подбрасывавшие  "Зерцало  Огня",  словно

игрушку. Но видел  он  совсем  другое.  Серое  Кольцо,  спрыснутое  ночным

дождем, себя и Онни. Видел как бы со стороны.  Казалось,  он  даже  слышал

слегка гнусавые причитания  Онни.  И  философствования,  показавшиеся  ему

тогда неуместными, и кислую физиономию друга, намекавшую на то,  что  этот

вечер для него закончится  с  двумя  пальцами  во  рту,  если  не  в  луже

собственной блевотины. О да, Онни уже отыграл свою партию.

     - А у тебя еще все впереди! - обнадежил его Иланаф.

     Эгин вздрогнул. Но нет, Иланаф не проронил ни слова. Никто ничего  не

говорил. Лишь шелест волн, на который так похож иногда чистый пиннаринский

говор.

 

     10

 

     Эгин пожелал Иланафу доброй ночи-и  затворил  дверь  каюты  Арда  оке

Лайна. Когда его  взгляд  скользнул  по  опустевшим  книжным  полкам,  ему

вспомнился Гастрог. А затем вспомнилось, что он уже никакой не Гастрог.  А

просто хладный труп. Как, собственно, и Онни уже не Онни. И Канн тоже. Так

и не дослужились до рах-саваннов. Как, собственно, и Амма с Тэ-ном уже  не

слуги. А обыкновенные трупы в Чертоге Усопших.

     Не много ли мертвецов для двух суток?

     О да, Дотанагела был, вероятно, недалек от истины, когда говорил  час

или два назад о том, что Свод,  тот  Свод  Равновесия,  которому  все  они

приносили простодушные клятвы, мало-помалу перестает  быть  тем  идеальным

Сводом, что блюдет чистоту и неизменность вещного мира по заветам Инна оке

Лагина. Сводом, оберегающим истину. И князя. А что - князь и  истина  суть

есть одно и то же? Почему "во имя князя и истины", а не "во имя  истины  и

Эгина", например? Князь - человек, и он, Эгин, - тоже человек.

     Свод  на  глазах  перерождается.  И  как  всякое  перерождение,   это

перерождение требует человеческих жертв. И оно находит  и  забирает  их  -

Онни, Гастрога, других. Неизвестных ему. Быть может, не  слишком  честных,

не слишком искренних и вовсе не благородных. Но все же людей. И, увы,  это

перерождение в любой момент может потребовать в жертву рах-саван-на  Опоры

Вещей по имени Эгин. Это он понимал.

     Но кое-что из рассказанного Дотанагелой осталось  Эгином  не  понято.

Например, о каком  таком  "та-лан  отражении"  толковал  пар-арценц  Опоры

Писаний?

     Вот Знахарь, например, несмотря на то, что он моложе Эгина  на  целых

десять лет, знает ответ на этот вопрос. А он - нет. Наверное, если бы  он,

Эгин, служил в Опоре Писаний, а не в Опоре Вещей, он  бы  тоже  знал.  Ибо

"отражение" - это уж наверняка не вещь. Не предмет. И не  зеркало.  Вообще

хороший вопрос для философского трактата:  есть  ли  отражение  в  зеркале

некая вещь, милостивые гиазиры? Хм, Шилол его знает...

     Эгин обхватил голову руками - головная боль  нарастала  с  чудовищной

быстротой, мозги, казалось, снова начали медленно плавиться и растекаться.

"Нет, на сегодня хватит!" - возопил Эгин и был готов повалиться на  койку,

как вдруг у изголовья обнаружил  свой  сарнод,  непонятно  зачем  накрытый

грубым войлочным одеялом, как если бы это была подушка. Беззубая  шутка  -

вполне в духе Иланафа.

     Разумеется, они осматривали все, что находилось в нем. Эгин в  некоей

меланхолической задумчивости открыл его и заглянул внутрь.  Все  на  своих

местах. А вот  и  коробочка  с  серьгами  Овель.  И  скомканная  бумага  с

раскрошенными печатями.

     Пахнуло вишневым клеем, и щемящая,  кислая,  словно  неспелая  вишня,

тоска накатила на Эгина из потаенных глубин бытия. Или  из  его  потаенных

высот. Овель. Да жива ли она, эта госпожа-плакса? Что с ней?  Случится  ли

ему еще раз слиться с ней в танце великого единства? Случится ли ему найти

еще что-нибудь,  что  было  бы  связано  с  ее  именем?  Знает  ли  о  ней

Дота-нагела? Или, быть может. Знахарь? Как всегда,  больше  вопросов,  чем

ответов. Эгин положил одну из серег на ладонь и поцеловал  ее.  Теперь  он

отчего-то не сомневался уже в том, что серьги прислала ему  именно  Овель.

Никто другой, кроме нее. Как память о быстро-летящей ночи, начавшейся  для

них на Желтом Кольце, продолжившейся в фехтовальном  зале  и  окончившейся

под кисейным балдахином?  Как  знак  признательности?  Или  как  плату  за

услуги?

     Былоли тому причиной вино, нахлынувшая внезапно сентиментальность или

нечто иное, но Эгин вынул из сарнода шелковый шнур, продел его в  застежки

серег, завязал шнур узлом и повесил получившееся ожерелье на шею,  опустив

усыпанные сапфирами клешни  под  рубашку.  "Пусть  думают  что  хотят",  -

огрызнулся Эгин невидимому критику. "У нас тут не Свод Равновесия, в конце

концов!" Что-то  подсказывало  ему,  что  он  нашел  серьгам  Овель  самое

правильное применение.

     И, ощущая грудью холод золотых клешней не то краба, не то  неведомого

гада, Эгин задул светильник и погрузился в беспокойный сон.

 

     Глава восьмая

 

     МОЛНИИ АЮТА

 

     Мокрый и холодный удар в лицо. Соленая вода в  ноздрях,  во  рту,  на

языке, на губах. Что-то щекотливое и тоже  весьма  холодное  струилось  по

животу, по груди, по ребрам. Он определенно тонул.

     Закашлявшись, Эгин вскинулся на койке. - Извините, милостивый гиазир,

дело совершенно

     неотложное!

     Он был мокр с головы до... нет, не  до  пят.  До  пупа.  Он  все  еще

находился в каюте Арда оке Лайна, а каюта все еще находилась  на  "Зерцале

Огня", а "Зерцало Огня", судя по всему, все еще скользило по водной, глади

моря Фахо и тонуть не собиралось.

     Створки оконца были распахнуты, и в  каюту  врывался  свежий  морской

ветер вкупе с отблесками утреннего солнца. Перед ним стоял  матрос  -  тот

самый, который  вчера  днем  бегал  сообщить  "инспекции"  о  его,  Этана,

приходе.  В  его  руках  был  внушительных  размеров   кувшин.   Порожний,

разумеется.

     - Какого Шилола? - пробурчал Этан.

     - Погоня, милостивый гиазир. Гиазир Иланаф послал за вами. А вы спали

таким мертвецким, извините, сном, что... - матрос смог только улыбнуться и

продемонстрировать кувшин,  у  горла  которого  дрожали  несколько  капель

морской воды.

     - Ладно, - великодушно махнул рукой Эгин, лояльности которого события

последних суток пошли на пользу во всех смыслах. - Подожди меня за дверью,

я оденусь, и пойдем.

     2

     Палуба "Зерцала Огня" напоминала строительную площадку  приграничного

форта.  Корабль  преображался  на  глазах.  Вдоль  обоих  бортов   матросы

устанавливали широкие полноростные щиты, обитые  медью.  Быстро  снимались

паруса. Нижние полотнища на обеих мачтах были уже опущены на палубу вместе

с реями, и  теперь  матросы  сворачивали  их,  словно  гобелены,  готовясь

упрятать паруса в кожаные чехлы, смоченные водой. "Все, что может  гореть,

- не  должно  гореть"  -  таково  было  самое  простое  и  самое  полезное

наставление Морского устава. Поэтому палубу обильно поливали морской водой

из исполинских двухведерных бадей, подаваемых двумя носовыми подъемниками.

     Но самое интересное творилось на корме "Зерцала Огня", представлявшей

собою одну огромную, задиристо приподнятую надстройку. Эгин еще  во  время

своего первого посещения "Зерцала Огня" приметил  там  какие-то  угловатые

сооружения, смотревшиеся инородно и противоестественно.  И  вот  теперь  с

этими сооружениями происходило нечто -  они  раскрывались,  словно  бутоны

неизвестных цветов.

     К тому моменту, когда Этан, следуя за своим проводником, поднялся  на

корму, "бутоны" уже раскрылись полностью. Вместо них на палубе - по две на

каждый борт - отливали превосходной бронзой длинные  трубы,  установленные

горизонтально и снабженные заметными утолщениями  у  основания.  С  другой

стороны трубы имели отверстие размером с человеческую голову.  Эгин  видел

их первый раз в жизни, но сразу догадался - это пресловутые "молнии Аюта",

о которых ходило столько загадочных слухов и о которых почти никто не знал

ничего достоверного. Этану было известно, что эти трубы с  чьей-то  легкой

руки называются "стволами" (хотя они и не были похожи на стволы деревьев),

и еще он знал, что само по себе  это  оружие  не  имеет  особо  выдающейся

ценности. Но если при нем находится тот, кто знает нужные слова и знаки...

     Стволы были установлены на деревянных станках с небольшими  колесами,

а колеса находились в окованных бронзой  желобах,  проходящих  по  палубе.

Сейчас прислуга как раз откатывала по ним "молнии Аюта" назад. Из  трюмных

погребов  наверх  подавались  причудливые  железные   клети   с   круглыми

металлическими шарами и продолговатые шелковые  мешочки,  в  которых,  как

вполне справедливо предположил Этан,-находилось огнетворное зелье - что-то

наподобие  смолотого  в  порошок  "гремучего  камня"  древних  легенд.   В

жаровнях, где покоились длинные железные  прутья  с  деревянными  ручками,

поспешно раздували угли.

     - Посмотрите на нашего доблестного рах-саванна!  Он  так  залюбовался

вашими питомцами, Самеллан, что совершенно не замечает ничего вокруг!

     Голос был весел и  бесшабашен,  как  бывает  у  многих  воинов  перед

жестоким сражением. Голос принадлежал  Дотанагеле  и  доносился  откуда-то

сверху.

     На боевой башне "Зерцала Огня", традиционно вознесенной  над  палубой

на семь локтей, собрались почти  все  вчерашние  собеседники.  Дотанагела,

Знахарь, Иланаф, Самеллан, а также  палубный  исчисли-тель,  чье  имя  все

время ускользало даже от профессиональной памяти Эгина. Не хватало  только

Авор и Вербелины.

     Эгин поднялся к ним  -  под  защиту  железного  ограждения  смотровой

площадки. Помимо рулевого колеса (весьма редкого даже  среди  просвещенных

народов, которые в большинстве все еще пользовались огромными и неудобными

рулевыми веслами) и алу-стральского Перста Севера там находилась необычная

дальноглядная  труба  на  поворотном  станке  с  кругом.  Круг,  к  полной

неожиданности Эгина, был размечен изображениями фигур для игры  в  лам.  И

еще на смотровой  площадке  был  установлен  весьма  изящный  полированный

столик, тоже размеченный фигурами лама, кое-где обуглившийся и  во  многих

местах совершенно беспорядочно исколотый,  надо  полагать,  весьма  острой

иглой.

     - Доброе утро, - довольно глупо брякнул Эгин.

     - Доброе, очень доброе, рах-саванн! - согласился  Самеллан,  улыбаясь

во все свои тридцать два белых зуба.

     "Чего  он  так  радуется?"  -  подумал  Эгин,  невпопад  отвечая   на

приветствия остальных.

     - Представляешь, Эгин, - не менее оживленно, чем Самеллан,  заговорил

Иланаф. - Эти уроды не послушались предупреждения уважаемого  пар-арценца.

Они все-таки погнались за нами и догнали нас!

     - А где они, эти уроды? - спросил Эгин, демонстративно вертя головой.

Насколько он мог заметить еще когда шел по палубе, горизонт был совершенно

чист. - И какое предупреждение?

     - Уходя из Пиннарина, мы выстрелили в борта "Вергрина" и "Сумеречного

Призрака" стрелами с краткими посланиями, в которых уважаемый  пар-ар-ценц

предлагал капитанам этих кораблей  отказаться  от  преследования  "Зерцала

Огня".

     - А уроды, - вмешался сам пар-арценц, - пока еще в двадцати лигах  от

нас, и видеть обычным зрением их никто не может. Но я их разглядел еще  до

рассвета и понял, что им следует догнать нас.

     - Еще бы! - вскричал Самеллан. - Этого Норгва-на, эту змеиную  кровь,

вот уже лет двадцать как пора утопить  в  нечистотах.  И  вот  -  отличный

повод!

     "Следует догнать нас" - это интересно сказано, - подумал Эгин. - Есть

какой-то аютский анекдот из разряда запрещенных, про петуха и курицу..."

     - То есть вы хотите сказать, что "Зерцало  Огня"  могло  бы  уйти  от

погони? - спросил Эгин, против своей воли прищурившись типичным  норовским

прищуром. Сейчас его  устами  говорил  прежний  эрм-са-ванн  Опоры  Вещей,

преданный князю и истине, беспощадный, трезвомыслящий.

     - Да, рах-саванн, - жестко ответил Дотанагела. - Потому что  "Зерцало

Огня" - самый быстрый корабль из всех, которые когда-либо  бороздили  море

Фахо. Но сейчас "Зерцало" - еще и самый могучий корабль из  всех,  которые

знала история. Поэтому мы примем бой без страха. Вы, рах-саванн, наверное,

очень плохо представляете себе, какие ублюдки гонятся за нами. Наверняка -

десятки офицеров из Опоры Единства, очень похожие на того, который зарубил

Гастрога. Наверняка или почти  наверняка  -  три-четыре  аррума  из  Опоры

Писаний, мои заместители. Если их, конечно, по каким-то причинам гнорр  не

решил попридержать в столице.  И,  как  уже  заметил  уважаемый  Самеллан,

"Сумеречный Призрак" наверняка находится под началом Норгвана. Ради  одной

только его жизни стоит отпустить "Призрак" туда, где место призракам.

     - Так... - протянул Эгин.

     Он понял. Заговорщики решили не просто бежать под крыло к харренскому

сотинальму. Они  еще  решили  на  прощание  очень  крепко  досадить  Своду

Равновесия. Последствия  этого  шага  были  чересчур  легко  предсказуемы.

Жестокость. Непримиримая взаимная озлобленность. Сиятельный князь и  гнорр

не остановятся ни  перед  чем,  чтобы  найти  и  убить  всех,  кто  сейчас

находится на борту "Зерцала Огня". И если ради  этого  потребуется  влезть

хоть в тардерскую башню Оно, - влезут. А за  харренским  сотинальмом  тоже

дело не станет. И, как уже было сто с лишним лет назад, на рейде Пиннарина

появятся огромные флотилии северных галер. А  у  Степных  ворот  -  грюты,

изголодавшиеся  в   сохнущих   от   десятилетия   к   десятилетию   степях

Асхар-Бергенны и готовые на все... "По рожденью я грют..."

     - Вы понимаете, что это война? - спросил Эгин лишь ради  того,  чтобы

не молчать.

     -  Да,  рах-саванн.  Это  война,  -  удовлетворенно  кивнул   головой

Самеллан, и в его глазах блеснули шалые искорки безумия.

 

     4

 

     Как и предсказывал Дотанагела, они появились через полчаса, и  теперь

даже   невооруженным   взглядом   можно   было   видеть   два   парусника,

приближавшихся с юго-запада. Они спешили. За  спинами  офицеров  "Голубого

Лосося" стояли, посмеиваясь, бледнолицые люди Опоры Единства. Их  короткие

клинки, предназначенные исключительно для ударов в спину,  были  обнажены,

намекая на незавидную долю ослушников.

     Офицеры Опоры Единства имели  вполне  определенные  предписания.  Они

собирались выполнять их в любой ситуации - даже если небо над ними истечет

огненным ливнем, а волны за бортом обратятся стаями бесплотных лебедей.  И

только Норгван, капитан "Сумеречного Призрака", был предоставлен сам себе.

Ар-румы Опоры Единства не нуждаются в особом надзоре.

     На кораблях преследователей не  было  "молний  Аюта".  Просто  весьма

совершенные стрелометы, два "огневержца", превосходные солдаты и,  вопреки

опасениям Дотанагелы, ни одного аррума Опоры Писаний. Князь  отдал  приказ

на преследование чересчур  поспешно  -  на  корабли  успели  загнать  лишь

несколько офицеров Опоры Единства сверх штатных. Так, для порядка.

     "Вергрин" и "Сумеречный Призрак" были обречены, и во  всем  Пиннарине

было только три человека, которые понимали это. Гнорр Лагха Коалара, аррум

Опоры Вещей Норо оке Шин и владетельный Хорт  оке  Тамай.  Из  этих  троих

судьба "Вергрина"  и  "Сумеречного  Призрака"  была  небезразлична  только

гнорру. Но приказ Сиятельного князя был законом даже для него, и повернуть

корабли назад было не в его силах.

 

     5

 

     На  боевой  башенке  "Зерцала