Александр Зорич

                                Семя ветра

 

     Пути Звезднорожденных #2

 

     LAVanda

 

     ПРОЛОГ

 

     Забытье   завладело   памятью   Герфегеста,   и   прошлое   перестало

существовать для него. Осталось только родовое имя - как маяк в ночи,  как

стук сердца.

     Он был Конгетларом - в этом у  него  не  было  никаких  сомнений.  Но

ничего  больше  Герфегест  не  помнил.  Семь  долгих  лет,  проведенных  в

Сармонтазаре, не возвратили ему памяти о Конгетларах. Только три раза  ему

пришлось назваться Конгетларом, и ни разу имя его Дома не вызвало ни в ком

даже тени понимания. Это имя было чужим в Сармонтазаре.

     Память вернулась Герфегесту только вместе с  Семенем  Ветра,  которое

попало к нему в руки после долгих лет, проведенных в скитаниях и  жестоких

битвах. Вначале оно принесло ему знание о Ветре. Затем - о Пути  Ветра.  И

наконец - о идущих  Путем  Ветра,  мужчинах  и  женщинах  его  Дома,  Дома

Конгетларов,  восьмого  и  самого  своеобычного   из   Благородных   Домов

Алустрала.

     В снах перед Герфегестом раскрывались картины ушедших в небытие дней.

Безбрежные моря Синего Алустрала, гордые крепости,  многоярусные  корабли,

штандарты, гербы и символы...  Ученичество  в  Обители  Ветра  и  жестокие

схватки. Иногда - за победу, чаще - за жизнь. Звон стали,  посвист  стрел,

надсадный крик, медленно уходящий в стон...

     В некоторых картинах прошлого он видел свое лицо. В остальных -  лица

своих родичей.  Они  проступали  сквозь  алую  пелену  непоправимого.  Они

повествовали о Падении Дома Конгетларов.

     Семя  Ветра,  наиденное  им  в   подземельях   цитадели   Тайа-Ароан,

возвратило Герфегесту утраченную книгу родовой памяти. И все страницы этой

книги были обагрены кровью.

     Живя в аскетическом уединении среди  Хелтан-ских  гор,  Герфегест  не

знал, стоит  ли  радоваться  обретенному  знанию.  Едва  ли  оно  способно

изменить его жизнь к лучшему. Едва ли такая тяжесть  по  силам  последнему

отпрыску испепеленного Дома.

     Так думал Герфегест, вдыхая ледяной воздух гор. Он  был  уверен,  что

путь в Алустрал  закрыт  для  него  навсегда.  Потому  что  Врата  Хуммера

непроницаемы. Потому что в Алустрале его уже четырнадцать  лет  дожидается

смерть. Потому  что  -  и  это  самое  главное  -  пропитанный  страхом  и

ненавистью мир Алустрала не стоил даже сухой былинки под его,  Герфегеста,

ногами.

     Герфегест не сомневался в том, что горькие воспоминания об Алустрале,

подаренные ему Семенем Ветра - последнее прощание с землей его предков. Но

судьба распорядилась иначе.

 

     ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

 

     МИР СУШИ

 

     Глава первая

 

     ПОСЛАНЦЫ АЛУСТРАЛА

 

     Врата Хуммера не пропускают живых  тварей.  Только  мертвых.  Человек

может, если знает правильные  слова  на  Истинном  Наречии  -  прикинуться

мертвой тварью и остаться живым. Лошадь -  нет.  Поэтому  прошедшие  через

Врата были пешими. Они перемещались совершенно бесшумно,  и  им  не  нужно

было  беспокоиться  о  том,  что  конский  храп  выдаст  их  в  безмолвный

предрассветный час. Слепец, который был с ними,  нетерпеливо  грыз  прутья

стального намордника. Он чуял Семя Ветра лучше самой  натасканной  ищейки,

он привел их сюда и жаждал получить причитающееся ему по  праву.  Его  уже

давно не кормили ничем вкусным. Очень давно.

     Круглое строение, прилепившееся к краю каменистого холма среди корней

исполинской  сикоморы,  было  окружено  полностью.   Предводитель   отряда

произнес слова, ошибиться в которых означало умереть. Слепец ответил  едва

различимым голубым проблеском в трех буграх на его  омерзительной  голове.

Предводитель - сейчас его звали  Мелет  -  не  ошибся.  Он  хорошо  помнил

заклинание.

     Мелет снял со Слепца намордник, освободил его передние роющие лапы от

кожаных перевязей и отстегнул поводок вместе с кованым стальным ошейником.

Теперь Слепец был предоставлен самому себе. Не прошло  и  минуты,  как  он

исчез под землей.

     Пластинка лунного камня, врезанная в ошейник Слепца, просветлилась, и

в ее молочно-белых недрах Мелет теперь мог  видеть  нить  бытия  страшного

паука-убийцы, которого Врата Хуммера пропустили в этот мир  без  малейшего

неудовольствия. Слепец не был живой тварью. У него не было  жизни  -  лишь

бытие.

 

     2

 

     В эту ночь к нему в сны снова пришел Алустрал.  Герфегест  уже  успел

привыкнуть к этим снам, привыкнуть к тому, что любая ночь  может  принести

страшную реальность прошлого. Каждый сон рассказывал ему  что-то  новое  о

его жизни в Алустрале, и каждый  раз  он  проклинал  непрошеное  вторжение

прошлого в свою мирную спокойную жизнь последних лет.

     Это была страшная война. Страшная и жестокая. Так не истребляют крыс.

Так люди могут истреблять только людей. Весь мир против Дома  Конгетларов.

Армия против  отряда.  Флот  против  галеры.  Сорок  убийц  против  одного

человека с секирой на  длинном  и  легком  древке.  Таком  длинном,  таком

легком...

     Герфегест видел смерти всех членов своего Дома, видел, как  плавились

камни цитадели Наг-Туоль, видел,  как  исполинские  каракатицы,  послушные

флейтам  Пастырей,  сокрушили  трехмачтовый  корабль  его  отца.   Видения

сменялись с непостижимой быстротой. Но вдруг бурные потоки его сна,  будто

наткнувшись на преграду, замедлили свой бег...

     Вечер. Древнее круглое святилище, прилепившееся у корней  исполинской

сикоморы. Он, Герфегест, сидит на камне, погрузив ног.и в ледяной ручей, в

двадцати шагах от своего дома. В его  руках  -  меч,  его  глаза  закрыты,

солнце медленно погружается в океан серых, лишенных листвы  деревьев.  Это

не Алустрал. Это Сармонтазара.

     Уже совсем темно, но все-таки Герфегест видит, как стремительная вода

несет к нему что-то новое. Еще не опасность,  но  уже  ее  тень,  ее  эхо.

Большой дохлый паук, светящийся на поверхности ручья, как в пучинах  синих

морей Алустрала светятся орды гигантских медуз и полчища жирных  креветок,

которых на южных островах называют "крак", а на северных -  "эльор".  Паук

совсем близко, меч Герфегеста словно бы невзначай  проворачивается  в  его

ладонях, и вот  уже  две  половинки  паука,  рассеченного  лезвием  вечной

волосяной  заточки  -  гордостью  Элиена,  Белого  Кузнеца  Гаиллириса   -

продолжают путь вниз по течению.

     Сон  обнажает  свои  черные,  как  смоль,  клыки.  Четыре   бронзовые

статуи-хранительницы  в  жилище  Герфегеста  разрываются  в  оглушительном

стоне.

 

     3

 

     Герфегест открыл глаза  вовремя.  Статуи-хранительницы  действительно

надсадно  гудели.   Непонимающе   ойкнула,   вцепившись   в   его   плечо,

пробудившаяся Тайен. Он не видел, но знал, что  утоптанный  земляной  пол,

единственным украшением которого  была  плетенная  из  тростника  циновка,

вспучился на пол-локтя.  Путь  Ветра  не  лжет  тем,  в  ком  течет  кровь

Конгетларов.

     - Все хорошо, - совершенно спокойно сказал Герфегест Тайен, ловя себя

на мысли, что так бессовестно он еще не лгал никому.

     Мгновение спустя он, перекатываясь через левый бок,  стрелой  вылетал

из-под медвежьей шкуры. Его правая рука безошибочным движением выдергивала

меч из ножен., повешенных в изголовье, а глаза Гер-фегеста, расширяясь  от

ужаса, видели, как из-под земли,  разгораясь  мертвенным  бледным  светом,

появляются многоколенчатые ноги.

     Первым ударом Герфегест укоротил Слепца на одну  ногу.  Но  остальные

одиннадцать, вкупе с телом, уже полностью выпростались  из-поу  земли,  и,

глухо зашипев. Слепец обрушил на Герфегеста  удар  сдвоенного  ложноязыка.

Жгучий бич свистнул там, где Герфегеста не было. Уже не было - Ветер быстр

и изменчив; всякий из Конгетларов, кто не  постиг  этого,  умирал  слишком

быстро. Остальные жили дольше, жили, чтобы исчезнуть навсегда  в  жерновах

войны. Герфегест был лучшим из Конгетларов. Теперь уже безусловно  лучшим,

потому что некому было оспорить его первенство.

     Но  Слепец  был  все-таки  очень  опасным  противником.  Три   выпада

Герфегеста не достигли цели - тварь ловко отскакивала назад,  а  в  третий

раз полоснула ложноязыком по ногам Герфегеста. Он упал на спину, и  тотчас

же две пары передних лап Слепца впились Герфегесту  в  грудь,  пришпиливая

его к земле, как булавки итских любознателей  пришпиливают  ни  в  чем  не

повинных клопов и бабочек.

     Гортанный вскрик Тайен - и длинная цепь, увенчанная  шипастым  шаром,

вошла Слепцу прямо между трех  слуховых  бугров.  Слепец  ослабил  хватку,

озадаченный таким оборотом дела. Вкусное-мягкое-беззащитное оказалось тоже

противником. Противника надлежит уничтожить.

     Тайен имела неплохую реакцию. Но она не  имела  такого  безошибочного

чутья в темноте, как Герфегест, и ложноязык Слепца заставил ее  вскрикнуть

вновь. На этот раз от боли.

     Благодаря Тайен Герфегест получил  возможность  сражаться,  и  ярость

утроила его силы. Он откатился в сторону, подальше от острых  лап  Слепца,

вскочил на ноги и, видя, как  тварь  подобралась  для  рокового  прыжка  в

сторону Тайен, всадил меч между ороговевших  пластин  -  туда,  где  брюхо

паука сочленялось  с  грудью.  Слепец  рванулся,  вывернул  меч  из  кисти

Герфегеста и в испуге  отпрыгнул  назад,  недоумевая.  Боли  он  почти  не

чувствовал, но теперь где-то внутри у него бьша мерзкая  полоса  стали,  и

она мешала ему.

     Герфегест слышал, как стонет раненая  Тайен.  Он  видел  перед  собой

неслыханно живучего противника - грютский  паук,  который,  как  известно,

тоже отнюдь не дитя, от такой раны умер бы в одно мгновение. Он понял, что

против этого гостя не  поможет  ни  стрела,  ни  боевой  цеп,  ни  десяток

"крылатых ножей". Герфегест чувствовал, что рано или  поздно  тварь  убьет

их, изможденных боем в темноте. Статуи хранительницы  вторили  его  мыслям

печальным гудением.

     Кроме силы  своих  рук,  кроме  силы  своего  оружия,  удесятеренного

искусством Пути Ветра, у Герфегеста не было ничего. Ничего - кроме  Семени

Ветра.

     Он хранил его в небольшой каменной чаше, не тая,  потому  что  судьбы

вещей неподвластны смертным. Подчас спрятанное за семью замками уходит  от

человека, как вода из растрескавшегося кувшина, и  никому  не  дано  знать

плетения Нитей Лаги. Герфегест не знал, в чем сила Семени Ветра, он просто

хранил его. Если оно сейчас  не  поможет  ему  -  значит  не  поможет  уже

никогда, и многолетние поиски его были просто глупой кровавой возней.

     Эти мысли пронеслись в голове Герфегеста  быстрее  проблеска  молнии,

пока он, уклоняясь от очередного броска Слепца, в одном диком,  немыслимом

прыжке достигал угла, где на простом деревянном постаменте стояла  чаша  с

Семенем Ветра. Он схватил его - небольшое, граненое, тусклое - и,  сжав  в

кулаке,  развернулся  навстречу  Слепцу,  осознавая,  что  от  смерти  его

отделяет ровно одно неправильное движение. Что теперь? Он не знает  нужных

слов, он не знает сути Семени, а его едва  заметная  тяжесть  в  ладони  -

ничто перед тварью-убийцей.

     И тогда Тайен произнесла слова, которых он не слышал от  нее  никогда

раньше.

     Последний раз звуки этого наречия касались его слуха семь лет  назад.

Говорившие   на   нем   не   были   людьми.   Говорившие   на   нем   были

звезднорожденны-ми: его врагами и друзьями, и были они могущественны,  как

само небо. .

     Но сейчас ему было совершенно безразлично, откуда Тайен,  девушка  из

крохотной горной-деревни,  знает  Истинное  Наречие  Хуммера.  Потому  что

вместе с первыми звуками ее голоса  Семя  Ветра  в  его  ладони  полыхнуло

живительным огнем, который мгновенно  поднялся  вверх  по  руке,  вошел  в

сердце и мозг, заставил все тело радостно вздрогнуть и принять Изменение.

     Ложноязык Слепца, ринувшийся в незащищенное лицо  человека,  встретил

шершавую, твердую,  как  сталь,  кору,  стремительно  прорастающую  шипами

навстречу врагу. Слепец не мог постичь происходящего.  Безошибочное  чутье

подсказывало  ему  одно  -  отдернуть  ложноязык.  Но  сделать  это   было

невозможно - две руки-лианы изменившегося Герфегеста обвили ядовитую плоть

Слепца и притянули его к  себе.  Прежде  чем  Слепец  успел  по-настоящему

испугаться, в его тело,  проникая  сквозь  сочленения  хитиновых  пластин,

вошли тысячи мелких, быстрых, всепроникающих корней...

     Мелет, предводитель отряда убийц, с непониманием и  страхом  смотрел,

как в пластине лунного камня блеснула яркой вспышкой, а  мгновение  спустя

поблекла и погасла нить бытия Слепца.

 

     4

 

     Тайен зажгла факел, хотя в нем теперь не было особой нужды  -  где-то

за высокими пиками Хелтан-ских гор медленно подымалось солнце и прозрачная

весенняя ночь сменялась мглистой  предрассветной  серостью.  Сквозь  узкие

проемы под потолком в святилище вползал приглушенный туманом свет.

     Понимание  происходящего  вернулось  к  Герфегес-ту  сразу  же,   без

переходов, одним рывком.

     - Я... я был растением?

     - Не вполне, - серьезно покачала головой Тайен. - Но ты полагал  себя

растением и благодаря Семени Ветра смог собрать в  себе  силу  деревьев  и

трав с  десятков  окрестных  лиг.  Ты  вобрал  ее  в  себя,  как  срез  со

стеклянного шара собирает солнечные лучи  в  одну  ослепительную  точку  и

прожигает лист черного папируса. Ты смог направить силы  растущего  против

этой твари - и ты разрушил ее. Разрушил, но не убил, ибо невозможно  убить

неживущее.

     Герфегест посмотрел себе под ноги. Пол святилища был устлан страшными

останками паукообразной твари. Разодранные пластины  хитина.  Вывороченные

из суставов лапы, покрытые сотнями  коготков.  Стеклянистые  внутренности,

похожие на сгустки омерзительного студня. Все  пребывало  в  мелком,  едва

замёт-ном движении,  бессильно  поскребывало  по  распоротой  тростниковой

циновке, судорожно сгибалось, едва заметно дышало.

     Откуда Тайен ведомо Истинное  Наречие  Хуммера?  Какова  полная  сила

Семени Ветра, если сейчас ему - не более чем опытному воину, но отнюдь  не

искушенному магу - удалось разрушить страшного  врага?  Что  привело  сюда

тварь, о которой никто и не слыхивал в Сармонтазаре?

     Вопросы теснились в гудящей  голове  Герфегеста,  саднила  израненная

грудь, но статуи-хранительницы не умолкали. Они лишь сменили  той    лад

своего  предупредительного  гудения,  и  это  означало,  что  времени   на

разговоры  у  них  нет.  День  обещал  быть  солнечным   и   жестоким.   В

подтверждение мыслей Гер-фегеста снаружи донесся щелчок тетивы, и в  дверь

что-то ударило. Конечно, стрела.

 

     5

 

     Если тебя хотят убить, незачем выпускать стрелу в твою  дверь.  Нужно

целиться в твое горло. И всадить железное жало точно в кадык.

     Герфегест не сомневался в том, что паук-убийца и неведомые  гости  за

дверью связаны одной неразрывной, хотя пока еще и не осознанной  причинной

цепью. Вначале они хотели его убить, теперь хотят разговора. Значит,  надо

поговорить. Других вариантов у него, похоже, нет.

     Герфегест был по-прежнему наг, но отнюдь не смущался  этим.  Подобрав

среди останков Слепца свой меч, он  подошел  к  двери.  Немного  помедлил.

Потом распахнул дверь настежь.

     Выстроившись полукольцом у ручья, напротив святилища  стояли  полтора

десятка человек.  Они  были  одеты  в  пластинчатые  панцири  с  огромными

декоративными наплечниками. На головах у них красовались гребенчатые шлемы

с полумасками,  прикрывающими  глаза  и  нос.  Вооружены  незнакомцы  были

преимущественно секирами на длинных древках, трое имели  короткие  луки  с

крутым прогибом, а один, стоящий чуть  впереди  остальных  и  выделяющийся

небольшим церемониальным щитком на  левом  локте,  опирался  на  палицу  с

массивной многогранной главой. Он поигрывал цепью с разомкнутым ошейником,

который пришелся бы впору теленку, но отнюдь не собаке.

     Три лучника -  значит,  застрелить  его,  в  совершенстве  владеющего

"веером бражника", будет непросто.

     Десяток  обалдуев  с  секирами  -к-  значит,  его  все-таки  зарубят.

Зарубят, оставив своих шестерых.  Плохо.  Два  черных  лебедя  на  пурпуре

церемониального щитка - значит, Алустрал пришел в Сармонтазару. Потому что

черные лебеди - птицы Гамелинов. Очень плохо.

     - Я  имею  два  вопроса,  -  сказал  главный,  когда  приличествующий

молчанию  срок  истек.  Теперь  по   привычным   установлениям   Алустрала

полагалось либо говорить, либо сходиться в танце стали, либо  расходиться.

Расходиться, похоже, никто не собирался, рубиться  было  рано,  оставалось

говорить.

     - Я имею  два  вопроса,  -  повторил  главный,  смакуя  каждое  слово

("Наверное, общаться с людьми ему  выпадает  редко",  -  некстати  подумал

Герфегест). - Где мое животное  и  ты  ли  Герфегест  из  проклятого  Дома

Конгетларов?

     - Твое животное... - Герфегест усмехнулся. - Оно  очень  устало.  Ты,

наверное, кормил своего конька овсом, а надо было бы - своим хреном. Тогда

мог бы выйти толк.

     Оскорбление удалось на славу. Один из лучников одобрительно хмыкнул -

похоже. Слепца недолюб-ливали,даже свои. Мелет в  гневе  швырнул  цепь  на

землю, но сдержался.

     - Отвечай на второй вопрос! Ты - Герфегест? - рявкнул он.

     - Да, я Герфегест,  -  <  достоинством  поклонился  Герфегест,  -  из

бесчестно истребленного  Дома  Конгетларов,  -  добавил  он.  И  в  глазах

Герфегеста помимо его воли блеснули кровавые отблески пламени. Пламени над

башнями Наг-Туоля.

     - Хорошо, Герфегест из проклятого Дома Конгетларов, - сказал Мелет  с

особым нажимом на "проклятом".  -  Мое  животное  приходило  не  за  твоей

жизнью. (Герфегест был другого мнения, но он счел за  лучшее  промолчать.)

Оно искало одну вещь, которая принадлежит пославшим меня. Имя этой вещи  -

Семя Ветра. Отдай его нам, и мы уйдем. Уйдем так же, как некогда  ты  ушел

из Алустрала. Мы не причиним вреда ни тебе, ни твоей женщине.

     С последними словами Мелет  едва  заметно  улыбнулся,  бросив  взгляд

куда-то за спину Герфегеста. Герфегесту не нужно было оборачиваться, чтобы

понять, что в дверях святилища давно стоит Тайен. Стоит, так же как и  он,

не стесняясь своей наготы, и в ее руках сейчас напряженный  лук,  а  через

плечо повешены колчан и широкая перевязь с метательными ножами. Все это он

видел в глазах Мелета, и еще,  к  своему  огромному  удивлению,  Герфегест

видел, что Мелет не лжет. По крайней мере, предводитель отряда верил своим

словам. В противном случае лицо раскрыло бы  Герфегесту  темные  намерения

его обладателя.

     Со своей стороны Герфегест счел ложь унизительной.

     - Твое животное не ошиблось. Семя Ветра  действительно  со  мной.  Но

ответь - по какому праву вы пришли требовать с меня то, что оплачено  моей

кровью и моими ратными трудами сполна? Я искал  Семя  Ветра  семь  лет,  я

истоптал Сармонтазару от Када до Магдорна, от Цинора до Хелтанских  гор  и

сделал это не единожды. Семя Ветра  принадлежит  мне,  как  мои  легкие  и

печень.

     Мелет рассеянно пошевелил носком сапога  свившуюся  у  его  ног  цепь

Слепца.

     - Твои легкие и печень слишком легко  достать  те--перь,  человек  из

проклятого Дома Конгетларов. Слишком легко, чтобы ты мог спорить.

     Мелет  был  прав.  Его  правота  была  воплощена  в  мощных  панцирях

пятнадцати воинов,  принадлежащих  Дому  Гамелинов.  Его  правота  тусклым

пламенем .жила в широких лезвиях секир. Его правота была вплетена  в  жилы

куцых складных луков.

     Когда-то у Герфегеста был друг. Единственный настоящий друг, которого

он встретил в Сармонтазаре. Друга звали Элиен. Сын  суровой  и  прекрасной

северной страны Харрены прожил очень короткую человеческую жизнь длиною  в

двадцать два года. На ее исходе Элиен начал войну за спасение своего Брата

по Слову. "Слишком долгая история, чтобы вспоминать ее перед  лицом  своих

убийц", - подумалось Герфегесту. Элиен выиграл войну, спас Брата по  Слову

и обрел преданного друга - Герфегеста. Но, главное, в  войне  Элиен  нашел

свою любовь, странную и непостижимую Гаэт, девушку-тень.

     Герфегест навсегда запомнил тот день - второе число месяца Вафара.  В

тот день закончилась их дружба.  Элиен,  идущий  Путем  звезднорожденного,

пережил второе рождение, превзошел свою человеческую сущность и необратимо

изменившийся остался, чтобы навсегда забыть о войне и жить во имя любви  к

Гаэт. Герфегест, последний из Конгетларов, ушел, чтобы найти Семя Ветра  и

раствориться в Хелтанских горах.

     Тогда Герфегест не понимал Элиена, не  понимал,  что  означает  новая

отрешенность в его взгляде. И только встретившись с Тайен, он понял, что в

жизни нет и не может быть ничего  лучше,  чем  любовь  и  спокойствие.  Ни

слава, ни могущество, ни даже борьба во имя призрачной  справедливости  не

стоят ничего.

     Сейчас, стоя с обнаженным мечом перед своим кровавым прошлым, которое

жестоко и  решительно  вторглось  в  безмятежность  настоящего,  Герфегест

принял решение, о котором -  он  это  знал  совершенно  доподлинно  -  ему

никогда не придется жалеть. Ни ему, ни Тайен.

     Герфегест разжал левый кулак и протянул Семя Ветра Мелету.

     - Вот оно. Возьмите его и уходите прочь. Навеки.  И  можете  передать

Гамелинам, что Герфегест из Дома Конгетларов умер сегодня ночью  от  укуса

горной сольпуги.

     Мелет, удовлетворённо кивнув, пошел к нему. Пошел, чтобы  взять  Семя

Ветра и уйти. Без лишних слов. Так велел ему тот,  кому  он  служил.  Люди

Алустрала жестоки, но люди Алустрала никогда не язвят побежденных  -  если

это не указано свыше. Поэтому Мелет шел молча, и  ничто  не  выдавало  его

торжества над Герфегестом.

     -  Этого  нельзя  делать,  Герфегест,  -  россыпью  "крылатых"  ножей

прозвенели слова Тайен. Она говорила на языке герверитов - так,  чтобы  не

быть понятой людьми Алустрала.

     Вслед за этим  зазвучало  уже  слышанное  Герфегестом  заклинание  на

Истинном Наречии Хуммера и произошло многое.

     Тайен, вскинув лук  и  рывком  натягивая  тетиву,  послала  стрелу  в

Мелета. С ужасом наблюдая, как Мелет падает, неловко подворачивая раненную

в бедро ногу, Герфегест почувствовал, что его тело охвачено  уже  знакомым

порывом  обратиться  в  средоточие  древесной  плоти.   Тайен   оставалось

произнести еще ровно два слова, чтобы Изменение завершилось  окончательно,

но лучники выстрелили, и три стрелы рассекли утреннюю дымку.

     Часть силы Семени Ветра уже вошла в Герфегеста, и только  это  спасло

его от смерти. Стрела лопнула в четырех пальцах от его  груди,  и  упругие

волокна расщепленного ивового  прута,  хлестнув  его  по  лицу,  отпрянули

назад, слизнули с ладони Семя Ветра, упали на  землю.  Две  других  стрелы

были назначены Тайен, и обе отведали ее плоти. У Тайен еще оставались силы

произнести заклинание до конца, но в нем уже не было смысла  -  в  руке  у

Герфегеста  больше  не  было  Семени  Ветра;  и   он   почувствовал,   как

незавершенное Изменение стремительно обратилось вспять, оставляя  его  при

своей прежней человеческой сущности.

     Мелет во всю глотку призывал Ярость Вод Алустрала снизойти на  головы

вероломных обманщиков, но и без его приказаний  люди  Гамелинов  были  уже

совсем близко. Истекающая кровью Тайен с убийственной  последовательностью

наградила Мелета еще одной стрелой - на этот  раз  .слишком  самоуверенно.

Стрела истратила всю убойную силу, чтобы пробить  ромбовидное  зерцало  на

груди Мелета, и вошла едва до середины наконечника.

     Перенапряженные струны  зыбкого  равновесия,  когда  еще  можно  было

разойтись миром, лопнули все до последней.  Герфегест,  бросив  прощальный

взгляд на Тайен - его подруга умрет быстрее, чем он, любое из двух ранений

смертельно - почти неуловимо и пугающе быстро приблизился на полтора  шага

навстречу  нападающим.  Ровно  на  полтора  шага  -  чтобы  расстояние  до

ближайшего воина сократилось быстрее, чем тот, ослепленный жаждой мести за

своего  предводителя,  успел  остановиться.  Быстрый  удар  с   полузамаха

пришелся между щегольским наплечником и шеей  воина.  Недостаточно,  чтобы

перерубить позвонки, но более чем достаточно, чтобы  из  вскрытой  артерии

забила струя крови.

     Отпрыгнув от падающего тела, Герфегест увидел  разом  два  полукружия

секир, рушащихся на него из разбавленной синевы утреннего неба, и что было

силы швырнул свое тело назад. Докрутившись до полного прыжка через  спину,

он снова оказался на ногах у стены святилища. Прямой колющий удар  секиры,

направленный в его живот, пришелся по камню. Прежде чем  нападающий  успел

подать древко назад, Герфегест проткнул  его  чуть  выше  тяжелой  поясной

бляхи - там, где у всякого ежа есть мягкое подбрюшье. Удар ноги под колено

еще одному человеку Алустрала заставил того на несколько мгновений  забыть

себя от боли. Этих мгновений хватило Герфегесту, чтобы,  захватив  его  за

короткую  косицу,  выбившуюся  сзади  из-под  шлема,  обрушить  податливую

тяжесть под ноги двум праздным зевакам с оружием.

     Он пока еще совсем не устал. Он плевать  хотел  на  глубокий  надрез,

оставленный острием чьей-то неучтенной секиры на предплечье. Он  мог  себе

позволить до поры до времени не  замечать  рваную  рану  между  ребрами  и

кровавое пятно на месте снятого лоскута  кожи  с  ягодицы.  Проведя  серию

обманных выпадов, Герфегест ранил еще одного и оказался наконец  там,  где

ему следовало бы быть с самого начала - в дверях святилища, служившего ему

домом последние семь лет и, похоже, становящегося теперь усыпальницей  для

него и для Тайен. Здесь можно было продержаться еще какое-то время. Зачем?

Зачем вся эта кровавая бессмыслица, если против него еще девять совершенно

здоровых и готовых к схватке головорезов? Этого Герфегест не знал.

     Люди  Алустрала,  убедившись,  что  Герфегест  -  почти   непобедимый

противник в рукопашной -  расступились,  предоставив  трудиться  лучникам.

Новые три стрелы искали сердце Герфегеста, но он не  дал  им  убить  себя.

"Веером бражника" прогудел его меч, и стрелы, перерубленные, измочаленные,

сломанные, застучали по деревянной двери.

     - Никому не вверяй Семя Ветра, Герфегест. Никому.

     Это были последние слова Тайен. Она умерла у его  ног,  по  щиколотку

вязнущих в замешенной на крови земле. Герфегест  понял,  что  у  него  нет

больше сил терпеть  все  это-холод  ясного  чужого  утра,  гнетущий  рокот

статуй-хранительниц  и  невыносимое  ощущение   близкой   смерти,   каждое

мгновение которого тянется дольше века.

     Герфегест хрипло вскрикнул и ринулся  навстречу  лучникам.  Пусть  на

крыльях трех стрел его душа отправится  в  Святую  Землю  Грем.  Последний

Конгет-лар  уйдет  с  легкостью,  как  и  подобает  Ветру,  который  волен

приходить и уходить, и ничто не держит его в этом мире.

 

     6

 

     Лучники смотрели на Герфегеста, бегущего к ним по прямым  дорогам  их

стрел. Лучники понимающе улыбались самоубийце.

     Все  трое  захрипели  разом,  и  улыбки  троих  сменились   гримасами

предсмертного отчаяния. Их луки дрогнули, стрелы ушли в небеса.

     Герфегест, который ждал смерти, увидел, как его несостоявшиеся убийцы

упали на берегу ручья. Воины с секирами, которые  спокойно  ждали  роковой

развязки, благородно предоставив Герфегесту самому выбирать  свою  смерть,

сорвались со своих мест. Они понимали только одно  -  последний  Конгетлар

почему-то жив, стрелки почему-то мертвы и,  следовательно,  убить  гибкого

фехтовальщика придется им самим.

     Герфегест,  получивший  отсрочку  рокового  приговора,  не  испытывал

никаких чувств, кроме легкой досады. Он жив, а все происходящее  спуталось

в один загадочный  клубок.  Невидимый  союзник,  в  расположение  которого

верилось с трудом, убил  его  палачей.  И  вот  теперь  -  делать  нечего,

милостивые гиазиры - меч  Герфегеста  вновь  встретился  с  чужой  сталью,

раскалывая вычурный  прогиб  лезвия  на  три  нескладных  осколка.  Секира

выказала неожиданно дурную закалку.

     Он не заметил, как на поляне, уже порядком вытоптанной  и  окрашенной

алым, появились трое странных людей.  Герфегест  не  успел  разглядеть  их

толком, всецело поглощенный  сложной  каскадной  защитой  от  двух  весьма

опытных бойцов. Нападающие, отбросив  секиры,  обнажили  короткие,  но  от

этого едва ли безопасные клинки. Герфегест рубился с ними по всем правилам

и  не  обращал  внимания  на  то,  как  именно  трое   новых   незнакомцев

расправляются с последними людьми Гамелинов. Сейчас Герфегесту было  важно

только одно: эти трое отлично управляются со своим  оружием  и  оружие  их

отнюдь не служит делу Гдмели-нов.

     Все закончилось быстро.  Герфегест,  сплошь  залитый  своей  и  чужой

кровью и этим отвратительный себе до тошноты, подошел к раненному стрелами

Тайен Мелету. Глаза предводителя блеснули ненавистью. Как он  ни  силился,

он не мог подняться, и меч Герфе-геста был полностью властен над ним,  как

над беспомощным младенцем.

     -  Ты  стоишь  своей  девки  и  своего  проклятого  Дома,  Конгетлар,

предавший смерть своих, - в словах Мелета было слишком много правды, чтобы

их мог вытерпеть любой из достойных людей  .Алустрала.  Но  Герфегест  был

человеком Сармонтазары,

     - Зачем Гамелинам Семя Ветра? - спросил Герфегест почти спокойно.

     - Гамелинам? - В глазах Мелета Герфегест  увидел  загадочный  отблеск

тайного знания. - Ты не поймешь, человек из проклятого Дома Конгетларов...

     Удар двуручного топора расколол  голову  Мелета  до  самой  шеи.  Две

половины гребенчатого шлема,  опав  на  его  наплечники,  ужасающе  быстро

окрасились алым. Безжизненное тело беззвучно опало на землю.

     Сознание  Герфегеста,  замутненное  быстрой   чередой   необъяснимых,

ужасных и пустых событий излета сегодняшней ночи и  зачатков  нового  дня,

встретило происшедшее почти бесстрастно. Герфегест поднял  тяжелый  взгляд

на убийцу. Им был один из его неожиданных союзников, до которых  ему  пока

не было никакого дела.

     - Мелет - низкий пес, -  очень  тихо  сказал  низкорослый  обладатель

хищного боевого топора. - Его слова не стоят горсти  пустых  ракушек,  его

жизнь дешевле кружки морской воды.

     Карлик говорил на языке Алустрала. Герфегест  оказался  прав  -  день

выдался ясен и жесток. Такого дня не выпадало ни ему, ни Сармонтазаре  вот

уже долгих семь с половиной лет.

 

     7

 

     Итак, еще вчера он был счастлив, спокоен, умиротворен,  вечен.  Вчера

их было  двое  -  слишком  много  для  отшельничества,  слишком  мало  для

воинства, вполне достаточно для любви. Вчера их было двое - он и Тайен.

     Сегодня Тайен была мертва, поляну между святилищем и  ручьем  покрыли

пятнадцать тел чужаков из Алустрала, его бывший дом  был  усеян  останками

омерзительной членистоногой твари. Он, Герфегест, чудом остался жив.  И  с

ним были трое непрошеных спасителей.

     Все было до безумия непривычно,  и,  когда  четверо,  даже  не  успев

познакомиться, оказались в ледяной воде ручья, чтобы смыть  пот,  кровь  и

усталость, это никого не удивило. Но когда один из воинов,  ловко  сбросив

одежду, оказался женщиной, Герфегест смог только мысленно развести руками.

Такого оборота дел он ожидать не мог. Тем более, когда она,  встретив  его

удивленный взгляд мимолетной понимающей улыбкой, запросто сказала ему:

     - Киммерин.

     Так не представляются люди высокого происхождения.  Слишком  коротко,

слишком просто. Люди высокого происхождения  говорят  так:  "Герфегест  из

Дома Конгетларов", да  еще  зачастую  прибавляют:  "...на  службе  у  Дома

такого-то" или "...на службе у Империи".

     - Герфегест, - коротко кивнул Герфегест, сочтя, что довесок наподобие

"из павшего Дома Конгетларов" будет совершенно неуместен. Дева-воительница

и ее  двое  молчаливых  спутников  еще  подумают,  что  он  кичится  своим

происхождением перед ними, низкородными. Такая  скромность  -  или  что-то

еще, ускользнувшее от  Герфегеста,  -  была  встречена  двумя  молчаливыми

спутниками Киммерин столь же короткими и столь же понимающими улыбками.

     - Двалара, - слегка поклонился один.

     - Горхла, - представился другой, карлик.

     И все. Киммерин легла на дно ручья - к  ледяным  омовениям  подобного

толка  питал  слабость  и  сам  Герфегест.  Назвавшийся  Дваларой  фыркал,

втягивая воду носом и сплевывая ее через рот. Тоже дело.  Горхла  стал  на

руки и застыл. Теплая компания.

     Это совершенно никуда не годилось. Имена  у  всех  троих  были  очень

странные. О принадлежности их обладателей  к  какому-либо  из  семи  Домов

Алустрала они ничего не сообщали, а Герфегест был не из тех, кто  способен

удовлетвориться неведением.

     Слишком многое изменилось, слишком  быстро  за  сегодняшний  день,  и

Герфегест мог позволить себе быть предельно откровенным. И на все  вводные

формулы вежливости ему было в этот момент глубоко наплевать.,

     - Кому вы служите? - спросил Герфегест, ожидая  услышать  либо  ложь,

либо спесивое "никому".

     - Ганфале, - ответил Горхла, заваливаясь из стойки на  руках  вниз  и

подымая огромную тучу брызг. - Бр-р-р, холодно.

     Его ответ ошеломил Герфегеста.

 

     8

 

     Ганфала. Кто такой Ганфала для Синего Алустрала, милостивые  гиазиры?

Тот же, кем был Леворго для Сармонтазары.  Главный.  Пастырь.  Охранитель.

Тот, дому до всего есть дело. Тот, кому ни до  чего  нет  дела.  И  никто,

ровным счетом никто и никогда не смел называть  Ганфалу  просто  Ганфалой.

Ганфала  Рыбий  Пастырь  -  Синеву  Алустрала   Предержащий,   Ганфала   -

Надзирающий над Равновесием. Нет в Синем Алустрале последнего  слабоумного

попрошайки, который не знал бы о  Ганфале,  и  мало,  очень  мало  сыщется

людей, которые могли бы похвастать тем, что видели Ганфалу.  Герфегест  не

видел. И никто из Кон-гетларов его не видел. И никто из Конгетларов ему не

служил. Вообще, Герфегест мог дать правую руку на отсечение,  что  Ганфале

не служил никто. И в то же время служили все. Луна и звезды, рыбы и камни,

песок и  Синева  Алустрала  -  потому  что  все  было  обязано  ему  своим

существованием и, следовательно, служило.

     - Ответь передо мной за свои слова, - сухо сказал  Герфегест  Горхле,

выходя на берег, и, якобы для  согрева,  пустил  меч  бесконечным  "веером

бражника".

     Киммерин, поднявшаяся из вод ручья, словно  ва-ранская  дочь  Пенного

Гребня Счастливой Волны, и Двалара, взявшийся  растирать  ее  тело  куском

грубой морской губки, с интересом воззрились на Герфегеста.

     - Ответить за слова? - Горхла нахмурился. - Меня редко просят о таком

одолжении. И все просители встретились с Синевой Алустрала раньше, чем  ты

бы успел сосчитать пальцы на своих руках. Но Ганфала не велел делать  тебе

злого. Рожденный в Наг-Туоле. Мы прошли через  Врата  Хуммера  -  вот  мой

ответ за мои слова.

     - Это не ответ, - отрицательно качнул головой  Герфегест.  -  Я  тоже

прошел некогда через Врата Хуммера. И все люди, убитые нами сегодня,  тоже

прошли через Врата Хуммера.

     - Хорошо, - Горхла слегка пожал плечами. - Хорошо.  Тогда  я  добавлю

совсем немногое. Ты - Герфегест из Дома Конгетларов, ты  владетель  Семени

Ветра, и именно поэтому мы здесь. В Алустрале нет никого, кто знает это, и

подавно в нем  нет  никого,  кто  смог  бы  отыскать  тебя  на  необъятных

просторах Сармонтазары. Никого - кроме Ганфалы и Гамелинов.

     Людей, присланных Гамелинами, ты уже видел, и ты видел их  намерения.

Мы очень спешили, и опоздай мы на несколько мгновений  -  ты  был  бы  уже

мертв.

     -Ты говоришь о многом и не говоришь ничего. Твои слова - шелест ветра

в ветвях сикоморы, твои слова - скрип снега под моими ногами.

     Карлик  побагровел.  Медленно,  чтобы  не  уронить  достоинства,   он

наклонился и поднял с земли свой страховидный топор.

     - Ганфала не велел делать тебе злого. Но он ничего не говорил о  том,

что есть для тебя зло. Я вижу, что зло для тебя  -  твой  язык.  Я  сделаю

доброе тебе, если вырву его из твоей велеречивой глотки.

     Двалара одобрительно хмыкнул. Киммерин (взгляд Герфегеста помимо  его

воли  все  время  соскальзывал  с  лица  Горхлы  к  притягательному   телу

девы-воительницы), - Киммерин поглядела на них с тревогой.

     Герфегесту стало весело. Весело безо всякой  видимой  причины.  И  он

рассмеялся.

     - Подумай над тем, что сделает с тобой Ганфала, когда  вместо  Семени

Ветра ты принесешь ему мой язык, - сказал Герфегест, хотя никто  из  троих

еще не говорил ему о том, что они посланы за Семенем Ветра. Не нужно  быть

ни мудрецом, ни знатоком Наречия Хуммера, достаточно среди ночи  разодрать

в  клочья  тварь-убийцу,  а  на  рассвете  перебить  пол-отряда  из   Дома

Гамелинов, чтобы понять: кому-то в Алустра-ле понадобилось Семя  Ветра.  И

едва ли нечто большее.

     Сказанное Герфегестом не пропало  даром.  Карлик  пробормотал  одними

губами  невнятное  проклятие,  из  которого  Герфегест  расслышал   только

"...Хуммер..." и "...глубокая утроба...",  но  топор  опустил.  Неожиданно

подала голос Киммерин.

     - Ты прав и не прав. Рожденный в Наг-Туоле. Ты прав  в  том,  что  не

веришь всему, что слышишь. Но ты не прав в том, что не берешься  дослушать

до конца.

     Мы действительно служим Ганфале, потому что  для  Алустрала  начались

тяжелые времена; и Ганфала, Надзирающий над  Равновесием  -  единственный,

кто может  остановить  Дом  Гамелинов  в  его  стремлении  к  безудержному

сокрушению. Но посланы мы не  только  за  Семенем  Ветра.  Ты  сейчас  все

услышишь из уст самого Ганфалы. Помоги мне,  -  последние  слова  Киммерин

были обращены к Дваларе.

     Двалара понимающе кивнул. Он расстелил свой плащ на земле и извлек из

походной  сумы,  сшитой  из   оленьей   шкуры,   две   небольших   изящных

курительницы.

     Вслед  за  этим  на  свет  появился  каменный  флакон  с   загадочным

содержимым и маска из тонкой кожи, лишенная каких-либо  характерных  черт.

На маске не было прорезей для носа и для глаз - только для рта.

     Дальше происходило вот что. Киммерин легла на спину и  надела  маску.

Двалара установил по обе стороны от ее головы  курительницы  и,  несколько

раз щелкнув огнивом, поджег благовонные палочки. Затем он поднес  к  губам

Киммерин открытый каменный флакон. Несколько капель, отразив  показавшееся

из-за хелтанских вершин солнце, исчезли в приоткрытых устах Киммерин.

     Горхла, которому, похоже, все это было не впервой, сделал  Герфегесту

пригласительный жест - садись, мол. Сам  он,  окинув  быстрым  оценивающим

взглядом бездыханные тела, пошел к Мелету. Он  содрал  с  его  левой  руки

церемониальный щиток с черными лебедями Гамелинов, поднес  его  к  уху  и,

пару раз стукнув по нему костяшками пальцев, одобрительно кивнул  головой.

Что-то ему понравилось.

     Герфегест наблюдал  за  всем  происходящим  с  выражением  абсолютной

отрешенности. В своей жизни он навидался всякого.  В  мире  слишком  много

книг и еще больше способов их прочтения. Так говорили мудрецы Ита. И  если

кто-то думает, что под книгами они разумели  пухлые  тома  желтой  бумаги,

испещренной красными чернилами - тот не видит дальше собственной руки.

     Горхла подошел поближе к Киммерин. В его руках, кроме щитка с  гербом

Гамелинов,  теперь  был  кинжал  с  вилообразной  гардой.  Быстрым  жестом

опытного каллиграфа он нанес на горло Киммерин крохотную царапину.  Потом,

спокойный и уверенный в себе, не примериваясь, он плавными взмахами  кисти

покрыл царапинами запястья и щиколотки Киммерин. Выступили крохотные капли

крови.

     Потом Горхла заговорил глухим низким голосом.  Это  не  было  Наречие

Хуммера. Это был высокий язык Синего Алустрала - и не больше.

     - Волею Синевы  Алустрала,  волею  Двух  Взаимо-борителей  и  Великой

Матери Тайа-Ароан, именем Надзирающего  над  Равновесием  и  именами  Трех

Идущих Путем Его, да откроются Пять Скважин тела твоего  и  да  пробудится

память о создателе твоем.

     Горхла замолчал,  и  тогда  заговорил  щиток  с  гербом  Гамелинов  -

перехватив свой  кинжал  за  лезвие,  карлик  принялся  мерно  постукивать

костяной рукоятью по щитку.

     Дым от курительниц, стоявших у головы Киммерин, бьш тяжел как свинец.

Он не восходил к небу и не рассеивался  в  воздухе.  Дым  опадал  тяжелыми

складками И струился по телу Киммерин. По маске, скрывающей  ее  лицо.  По

обнаженной груди, по животу, по рукам и ногам, по лону.

     Дыхание Киммерин учащалось в такт постукиваниям Горхлы, ее тело  едва

заметно  вздрагивало.  Ноги  Киммерин  медленно  согнулись  в  коленях   и

разошлись в стороны. Двалара подошел к Герфегесту и протянул ему флакон.

     - Подставь ладонь, - шепнул Двалара. Герфегест протянул  ему  тыльную

сторону кулака.

     Он уже догадывался, что ему предстоит сделать.

     Не колеблясь, он слизнул четыре капли, которые  вытрусил  из  флакона

Двалара.

     Стоило жидкости коснуться его языка, как в  голове  пронесся  горячий

вихрь. В уши ворвался тяжелый  грохот  -  так  ему  теперь  слышался  стук

рукояти кинжала о щиток. Киммерин показалась  ему  невыразимо  прекрасной,

манящей, той, обладание которой необходимо.

     Двалара недвусмысленно ткнул пальцем в сторону Киммерин. И  столь  же

недвусмысленно отвернулся.

 

     9

 

     Теперь все пространство, весь мир были пропитаны  грохотом.  Не  было

мыслей, не было ни стыда, ни страха, было только желание. Герфегест  вошел

в Киммерин быстро и жадно. В нее - ждущую,  захлебывающуюся  экстатическим

стоном, окутанную благовонным дымом.

     В висках Герфегеста бешено стучала кровь. Перед глазами  расплывалась

туманным пятном кожаная маска Киммерин. Прошлое рушилось в пучины небытия,

будущего не было.

     Последние часы были слишком  тяжелы  для  него.  Он  истек  быстро  и

бессильно закричал вдогон ускользающему наслаждению. И в этот момент маска

Киммерин ожила. На ней наметились  черты  лица,  скулы,  глазницы  и  нос.

Герфегест отпрянул назад, но стальные руки обхватили его плечи, и Киммерин

заговорила далеким, чужим голосом. Этот голос принадлежал мужчине.

     - Останься, Рожденный в Наг-Туоле. С тобой говорю я, Ганфала.

     Маска на Киммерин полностью преобразилась и уже не была маской. Прямо

в глаза Герфегесту смотрел оливковокожий человек. Он не был  ни  стар,  ни

молод - казалось, что он  вообще  лишен  атрибута  возраста.  Два  длинных

черных уса сходились под подбородком и были сплетены вместе в одну косицу,

конец которой был-схвачен простым медным кольцом без узоров  и  украшений.

Его дыхание несло свежий запах-штормового моря,  в  его  глазах  Герфегест

прочел лишь одно: это Рыбий Пастырь, и никто более. Это Ганфала.

     - Ответь мне. Рожденный в Наг-Туоле, ты слышишь меня?

     Герфегесту пришлось приложить огромное волевое усилие, чтобы  разжать

судорожно сведенные челюсти.

     - Я слышу тебя.

     - Хорошо. Ты силен.  Идущий  Путем  Ветра.  Могущество  Гамелинов  не

смогло взять над тобой верх.  Тебе  удалось  отверзть  Пять  Скважин  тела

Киммерин и именно благодаря твоей силе я сейчас  говорю  с  тобой.  Теперь

слушай и молчи.

     Герфегест, в общем-то, и без того молчал.  Еще  не  хватало  перечить

самому Надзирающему над Равновесием!

     - Над Синим Алустралом простерли свои черные крылья лебеди Гамелинов.

Их  могущество  растет   слишком   быстро,   и   равновесие   стремительно

разрушается.  Ты  -  отпрыск  самого  могущественного  и  искусного   Дома

Алустрала. Только ты можешь  остановить  Гамелинов.  Ты  нужен  Алустралу,

Герфегест. Я знаю - ты нашел Семя Ветра. Иначе ты сейчас не говорил бы  со

мной. Я хочу, чтобы ты пришел в Алу-страл, чтобы ты принес  Семя  Ветра  и

свое искусство Идущего Путем Ветра. Эти трое - Двалара, Горхла и  Киммерин

- были посланы мной, чтобы уберечь тебя и указать тебе дорогу обратно. Все

мы - они, ты и я - вервие одного каната.

     Пока  Ганфала  говорил,  мир  вокруг  Герфегеста   плавился   воском,

растекался водой, истончался до дыма и исчезал без  следа.  Исчез  грохот,

исчезло тело Киммерин, канули в ничто  ручей,  поляна,  усеянная  мертвыми

воинами, курительницы и память о прошлом.

     Герфегест и Ганфала неторопливо вышагивали по  тропе,  мощенной  едва

шероховатыми  плитами  нежно-зеленого  цвета.  Тропа  вилась   по   берегу

неглубокого прозрачного озера. В  озере  были  камни  и  островки  -  один

довольно большой и много помельче. В левой  руке  Ганфала  держал  длинный

посох, увенчанный двурогим металлическим лезвием. На поясе  у  него  висел

небольшой мешочек, сплетенный из пурпурных  водорослей  -  в  таких  носят

фигуры для игры в нарк.

     Герфегест не удивился новому превращению. Он уже не удивлялся ничему.

     - Ты не согласен со мной, Герфегест, - заметил Ганфала так, будто они

давно вели какую-то пустую беседу. О лошадях или, к  примеру,  о  тягловых

каракатицах.

     - Ты прав, Рыбий Пастырь, - неожиданно  для  самого  себя  согласился

Герфегест. - Я ничего не должен Синему Алустралу. Мой Дом был истреблен по

тайному сговору чужих Домов, я обрел себя в Сармон-тазаре и вновь  лишился

всего по вине  людей  из  Алустрала.  Если  Гамелины  вознамерились  вновь

вывернуть наизнанку Синеву Алустрала - пусть сделают это.

     - Пусть сделают это, - эхом отозвался  Ганфала,  извлекая  из  своего

мешочка "лебедя", и, ловким щелчком большого пальца подбив плоскую  резную

фигурку, отправил ее в зеленую траву одного из островков посреди озера.

     - Ты узнаешь эти земли? - спросил Ганфала, ткнув  пальцем  туда,  где

упала фигура.

     Герфегест всмотрелся повнимательнее.  Да,  надо  быть  полным  ослом,

чтобы не понять сразу смысл и  назначение  озера,  окольцованного  мощеной

тропой. Это земли мира, а озеро - океан, моря и заливы. Герфегест теперь с

легкостью  различил  восточное  побережье   Сармонтазары,   длинный   язык

полуострова  Цинор,  бычий  желудок  моря  Фахо,  ромбовидный  Тернаун   и

скалистый обломок Хеофора. Западнее тянулись  длинные  цепи  Хелтанских  и

Онибрских гор, а за ними раскинулись архипелаги Алустрала.

     - Узнаю, - сказал Герфегест. - Узнаю, но едва ли  сейчас  помню,  как

называется тот островок, куда упал "лебедь".

     Ганфала невесело усмехнулся.

     - Священный Остров Дагаат. Герфегест равнодушно повел плечом.

     - Мне ничего не говорит это название.

     - Еще десять лет назад оно никому ни о чем не говорило.  А  теперь  -

смотри. Священный Остров Дагаат восстал из вод Синего Алустрала уже  после

того, как пал Дом Конгетларов.

     Столь же ловко, сколь и в предыдущий раз, Ганфала отправил щелчком на

островок  второго  "лебедя".  В  изумрудной  траве  раздался  тихий   стук

соударения двух костяных фигурок.

     По безмятежной воде озера пробежала  мелкая  рябь.  Что-то  ухнуло  в

глубине  -  далекое,  непостижимое,  ужасающее.  Герфегест   увидел,   как

рукотворный мир Сармонтазары побежал трещинами. Пожухла хар-ренская трава.

Докрасна раскалились пески Легередана. Над морем Фахо встало  колеблющееся

парное марево.

     Спустя несколько коротких варанских колоколов Сармонтазара  полностью

погрузилась в кипящую воду, а на  месте  разрозненных  островов  Алустрала

вздыбился черный неведомый материк, от  которого  веяло  холодом  векового

ужаса.

     - Что это значит? - спросил Герфегест, который никогда  не  стеснялся

выказать себя недоумком. В  тех  случаях,  когда  это  было  действительно

важно.

     - Это значит, что  на  Священном  Острове  Дагаат  находится  ключ  к

судьбам мира. И этот ключ в любой момент может попасть в руки Гамелинов. И

есть только  одно,  способное  обратить  Дагаат  не  в  ужас,  но  лишь  в

воспоминание о нем, - Семя Ветра. И  есть  лишь  один  человек,  способный

посеять Семя Ветра в каменную твердь Дагаата. Этот человек - ты, Герфегест

Конгетлар.

     - А если не сделать этого?

     - Гамелины сейчас сильны как никогда. На  их  стороне  еще  три  Дома

Алустрала. В любой момент Гамелины смогут взять Священный Остров Дагаат  в

свои руки и открыть тайну сокрушения мира. И тогда не останется ничего.  И

тебя. Рожденный в Наг-Туоле, тоже.

     - Пусть, - непокорно  тряхнул  головой  Герфегест,  вспоминая  смерть

Тайен. - Пусть. Этот мир похож на слишком  старый,  проржавленный  до  дыр

панцирь, чтобы жалеть его.

     - Ты упрямый осел, -  сказал  Ганфала,  и  в  его  голосе  Герфегесту

послышалось  восхищение.  -  Но  Заклятие   Конгетларов   сильнее   твоего

упрямства. Так вспомни его!

     Перед глазами Герфегеста  блеснуло  двурогое  лезвие  боевого  посоха

Ганфалы. В горле полыхнуло пламя чудовищной боли. И вместе с болью  в  его

мозгу сверкнуло нестерпимым белым светом Заклятие Конгетларов.

     Вначале был Лед предвечный,

     И более ничего.

     Лед греет души Лорчей -

     УЛорчей пламя его.

     В грохоте молотов тяжких

     Миру явилась Сталь.

     Сталь дана Гамелинам,

     Их беспощадным клинкам.

     Два Тунца звонкобронных -

     Порождены Синевой -

     Южным Домам опора,

     Юга хранят покой.

     Над заводями колеблем

     Ветром гибкий Тростник.

     Танец его - для Хевров.

     И Три Головы - для них.

     Для Пелнов крылья простерты

     Птицы, мощной, как смерть.

     Им - Альбатроса дерзость,

     Им - сила его и честь.

     Тур, ярый в битве который,

     Подъял на рогах небеса.

     Тур - воитель Эльм-Оров,

     Ужас в его глазах.

     Лед изойдет водою,

     Ржавчиной Сталь изойдет.

     Ветер, один лишь

     Ветер Над прахом

     Домов воспоет.

     Песнь о падении сильных.

 

     Герфегест умирал. И вместе с  Заклятием  в  него  входила  боль  всех

погибших Конгетларов. И вместе с болью к  Герфегесту  приходило  отчаяние.

Теперь ему уже никогда не отомстить за смерть родичей, никогда  не  стоять

на смотровой площадке отстроенного Наг-Туоля и никогда не  вдыхать  полной

грудью крепкий утренний ветер, прислушиваясь к рокоту близкого моря...

 

     10

 

     Ноздри Герфегеста щекотал благовонный дым. Все тело раскалывалось  на

куски  от  нечеловеческой  усталости.  В  беспредельной   высоте,   широко

распластав крылья, парил черный кондор.

     К его щеке прикоснулась холодная женская рука.

     - Тайен? - прошептал Герфегест.

     - Нет, Рожденный в Наг-Туоле.

     Идущий Путем Ветра знает, что  самое  последнее  дело  -  поддаваться

навалившейся усталости. Герфегест поднялся на ноги одним рывком. В  голове

далеким эхом отозвалась боль. Вместе с ним поднялась с корточек  Киммерин.

Киммерин. Откуда он знает это имя?

     Трупы воинов были сложены в один  ряд  вдоль  берега  ручья.  Двое  -

карлик в потертой зеленой залме и высокий тридцатилетний  воин  в  длинном

темно-коричневом плаще - перебирали небогатые  трофеи.  Мечи,  шлемы,  три

лука, несколько секир, поясные бляхи, наплечники, щиток  с  двумя  черными

лебедями.

     - Я... - неуверенно сказал Герфегест, ощупывая глазами лицо  девушки,

- я... мне нужно в Алустрал. Меня ждет Рыбий Пастырь.

     - Я знаю, - кивнула Киммерин. К ним подошел Двалара.

     - Тебе понравилось с ней? - спросил он, прищурившись и слегка склонив

голову набок.

     - О чем ты говоришь, Двалара? - спросил Герфегест, не вполне понимая,

как на язык ему подворачиваются нужные имена.

     - Пройдет совсем немного времени, и ты вспомнишь. Когда  вспомнишь  -

знай, что все мы служим Ганфале и выполняем любые его приказания. Не  будь

на то его воли - я и Киммерин спорили бы только об одном: кто  убьет  тебя

быстрее.

     Киммерин едва заметно улыбнулась, будто бы извиняясь.

     Герфегест не понимал их, да это сейчас было и не важно.

     - Где Семя Ветра? - тревожно спросил  он,  бросив  быстрый  взгляд  в

сторону святилища. Последнее, что помнил Герфегест о Семени  Ветра  -  это

свое незавершенное превращение от заклинаний Тайен. Тогда Семя Ветра  было

в его руках, а после обломки расщепившейся стрелы слизнули его с ладони  и

оно упало в траву. Поляна была истоптана и залита кровью. Чтобы  разыскать

на ней Семя Ветра, могли уйти дни и недели.

     - А это мы узнаем. Это  мы  сейчас  узнаем,  -  чем-то  исключительно

довольный сказал-пропел Горхла.

 

     11

 

     Слепец  не  умер,  потому  что  не  жил.  Останки  его  растерзанного

Герфегестом тела, повинуясь слепому - ведь он за то и назывался Слепцом  -

стремлению самовосстановиться и  вновь  обрести  целостность,  успели  уже

отчасти собраться вместе.  В  дверях  святилища  Герфегеста  и  его  новых

союзников ожидало не самое приятное зрелище.

     Вкривь и вкось сросшаяся головогрудь твари беспомощно мялась на  трех

лапах. Голова, перебирая несколькими жвалами, медленно подбиралась к телу.

Извивающийся змеей ложноязык,  однако,  по  неведомой  Герфегесту  причине

стремился отнюдь не к воссоединению с головой. Он  медленно  пробирался  в

траве вдоль стены  святилища,  все  более  удаляясь  от  всего  того,  что

осталось от Слепца.

     Герфегест занес над Слепцом меч.:

     - Не трать зря время, - остановил его Горхла. - Ещеуспеется.

     Герфегест покосился на карлика с раздраженным недоумением.

     - Мы что, будем ждать до тех пор, пока он не соберется до конца и  не

прикончит всех нас?

     - Нет. Не будем. Мы расчленим Слепца перед уходом. А  пока  -  найдем

Семя Ветра.

     Герфегест уже успел заметить на правой руке Гор-хлы рукавицу, искусно

сплетенную из крошечных железных колец. Карлик ловко схватил  извивающийся

ложноязык, пренебрегая хлесткими ударами по  плотной  холщовой  ткани  его

залмы, на которую были  нашиты  медные  бляхи  в  виде  зверей  и  чудовищ

Алустра-ла. Горхла спросил у Герфегеста:

     - Где ты стоял, когда выронил Семя Ветра?

     - Приблизительно здесь, - Герфегеет сделал несколько шагов в  сторону

и ковырнул землю носком сапога.

     - Хорошо.

     Горхла подошел к Герфегесту и швырнул ложноязык на землю.

     - У Слепца есть  два  безусловных  стремления,  -  пояснил  он  тоном

итского  любознателя.  -  Первое  в  том,   чтобы   восстанавливать   свою

целостность. А второе - в том, чтобы идти к Семени Ветра. И для ложноязыка

Слепца второе стремление сильнее первого. Отойдем.  Не  будем  мешать  его

стремлениям.

     С точки зрения Герфегеста, ложноязык Слепца вился по траве достаточно

бесцельно. Но спустя  некоторое  время  Герфегест  обнаружил,  что  в  его

движениях есть некоторая  закономерность.  Сворачиваясь  и  разворачиваясь

кольцами, ложноязык медленно отдалялся от  того  места,  куда  его  бросил

Горхла.

     - Похоже, ложноязык Слепца знает что-то, чего не знаешь ты. Рожденный

в Наг-Тубле, - не-без иронии заметил Двалара.

     - Возможно, - сухо согласился Герфегест. - Однако я полагаю, что  нет

смысла стоять над обрывком беспросветно тупой твари, покуда он  ищет  Семя

Ветра подобно тому, как Орис  истекает  из  своего  безмолвного  истока  в

ХелтаНских горах и несет свои воды в море Фахо.  Я  должен  предать  земле

тело Тайен.

     - Разумно, - кивнул головой Горхла. - Очень разумно.  Но  могу  ли  я

задать тебе один вопрос?

     - Говори.

     - Ты собираешься ходить обнаженным весь долгий  остаток  своих  дней?

Или отныне твоей единственной одеждой .будетмеч? .

     Первый раз за день Герфегест услышал что-то, похожее на шутку.  Очень

отдаленно похожее.

     -  Меч,  -  серьезно  ответил  Герфегест.  Только  сейчас   он   стал

чувствовать холод.

 

     12

 

     Герфегест  направился  в  святилище,  которое  служило   ему   жильем

последние семь лет. Обезображенное нападением Слепца  и  его  шевелящимися

останками, оно потеряло для Герфегеста вид жилища и сейчас больше походило

на мясницкую. Статуи-хранительницы - четыре  бронзовых  оленеглавых  девы,

установленные здесь некогда варанскими атрами - безмолвствовали. Опасность

ушла, оставив боль, усталость и  решимость  до  конца  исполнить  Заклятие

Кон-гетларов.

     Каменная  чаша  пустовала,  и  Герфегест  не  знал,  суждено  ли   ей

когда-нибудь еще принять Семя Ветра. Скорее всего - нет, возможно - да.

     Герфегест подошел к стенной нише, забранной грубой полотняной шторой.

В нише хранилось то немногое, в чем может нуждаться Идущий Путем Ветра.

     Яловые сапоги и легкие сандалии. Крепкие грют-ские штаны и просторная

льняная рубаха. Пояс, плащ, подбитый медвежьим мехом, и варанский  кафтан,

на котором голубой и белой нитью  были  вышиты  Пенные  Гребни  Счастливой

Волны. Походный харрен-ский сарнод  и  ореховая  шкатулка  со  снадобьями.

Боевой цеп и перевязь "крылатых ножей". Все. Меч был у него в  руках,  его

ножны висели в изголовье ложа. Их с Тайен ложа.

     Герфегест оделся. Плащ, сандалии и  ореховая  шкатулка  уместились  в

сарнод. Перевязь с "крылатыми ножами" привычно легла на  плечо.  Герфегест

оценивающе взвесил в руке боевой цеп. Некоторое время он стоял,  добиваясь

совершенной чистоты мысли. Не вышло.

     С яростным хрипом Герфегест обрушил тяжесть цепа  на  каменную  чашу,

хранившую до сегодняшнего дня Семя Ветра. С глухим стуком осколки упали на

земляной пол святилища. Ей  никогда  больше  не  суждено  принять  в  свое

каменное чрево Семя Ветра. Хоть в чем-то он теперь уверен.

     Успокоив дыхание, Герфегест заткнул боевой цеп за пояс. Снял со стены

ножны и вверил им свой меч.

     Лук и стрелы он возьмет позже. Впрочем, нет. Проклятые лук и  стрелы,

которыми на рассвете столь опрометчиво Тайен погубила все, брать  с  собой

нельзя. Отныне они несут печать несчастья и их следует уничтожить.

     Ну что же. Оставалась Тайен. Еще перед тем как идти омывать  кровь  в

ручье, Герфегест переложил ее холодеющее с каждой минутой  тело  на  ложе.

Оно было там и сейчас. Он намеревался вынести Тайен под  открытое  небо  и

предать земле там, где. он впервые встретился с ней.

     Но стоило Герфегесту склониться над ее мраморными грудями и прижаться

к ним щекой (ему не хотелось прощаться с  Тайен  на  глазах  у  Двалары  и

особенно Киммерин), как статуи-хранительницы призывно зазвенели.

     Герфегест отнял щеку от холодной кожи Тайен и слегка отстранился.  Он

не понимал, что означает звон статуй-хранительниц. Герфегест  знал  только

одно:

     они никогда не станут подымать шум зря.

     Тело Тайен, которое до настоящего момента было  не  более  чем  телом

красивой мертвой девушки, начало неуловимо изменяться. Под ее кожей  стали

проступать зыбкие загадочные очертания. Герфегест для верности отступил на

два шага назад. Превращение, которое  происходило  с  телом,  не  бьшо  ни

пугающим,  ни   отталкивающим,   но   осторожность   была   наследственной

добродетелью Конгетларов.

     Вскоре  тело  Тайен  проявило  свою  истинную   сущность.   Ее   кожа

разделилась на отдельные лоскуты, обратившиеся листьями  больших  киадских

кувшинок. Волосы Тайен стали молодыми вересковыми побегами. Глаза -  двумя

каплями харренского янтаря. Зубы - россыпью тернаунского жемчуга.

     Затаив дыхание, Герфегест восхищенно  наблюдал,  как  то,  чему  бьшо

назначено стать изгнившим скелетом или двумя горстями  пепла,  наполнялось

новой жизнью.

     Листья кувшинок опали на ложе, и под ними  Герфегест  увидел  великое

множество цветущих  клеверных  головок.  По  святилищу  закружились  сонмы

разноцветных бабочек - ленточницы, бражники, крапивницы. И,  в  довершение

всего, к огромному удивлению  Герфегеста,  из  клевера  возникли:  большая

рыжая лиса и восседающий на ее правом  ухе  угольно-черный  богомол.  Лиса

подошла к Герфегесту и, ошалело потряхивая головой, потерлась о его  ногу.

Богомол соскочил на пол и с восхитительной прытью исчез под ложем.

     Герфегест, ошалевший едва ли менее чем  лиса,  довольно  бессмысленно

присел рядом с ней на корточки и почесал ее за ухом.

     - Сыть Хуммерова... - пробормотал он. Более  пространные  комментарии

были излишни.

     Когда из вереска выпорхнул дрозд  и  в  несколько  уверенных  взмахов

крыльями исчез за дверью, Герфегест только мысленно махнул рукой. Удивляло

лишь " одно: как в такой страшный и жестокий день могло произойти  что-то,

помимо уродливого и отталкивающего?

 

     13

 

     Двалара, Горхла  и  Киммерин  оторопели,  когда  из  святилища  вышел

Герфегест в полном боевом облачении, окруженный  пестроцветьем  бабочек  и

сопровождаемый по пятам лисой.

     Горхла, впрочем, довольно быстро сообразил, в чем дело: .

     - Твоя подруга не была рождена земной женщиной, да?

     - Да. Но я не знал об этом, - сказал Герфегест, и это была  чистейшая

правда. Горхла нахмурился.

     - Это дурно - не знать, с кем  делишь  ложе.  Обычно  подобного  рода

неведение оборачивается большими неприятностями.

     - Как ты можешь видеть, на этот раз все обернулось... - Герфегест  не

мог сказать "хорошо", потому что не видел в смерти Тайен - кем бы  она  ни

была - ничего хорошего.

     - ...все обернулось иначе, - подобрал он наконец подходящие слова. \

     Горхла, ничего не говоря, направился к двери в  святилище.  Когда  он

проходил мимо Герфегеста, лиса опасливо шарахнулась в сторону и,  помедлив

мгновение,  пустилась  наутек.  "Жаль",  -  подумал   Герфегест,   который

почему-то решил, что лиса скрасит его путь в Синий Алустрал.

     - Постой, - сказал Герфегест, вежливо, но непреклонно схватив  Горхлу

за локоть. - Ты куда?

     Герфегест  почувствовал,  как   карлика   сковало   сверхчеловеческое

напряжение.

     - Хочу осмотреть место, где совершилось разложение  Тайен,  -  сказал

Горхла. Чувствовалось, что он прикладывает немалые усилия  к  тому,  чтобы

его голос звучал непринужденно.

     - Как бы не вышло злого, -  добавил  он,  делая  попытку  высвободить

руку.

     Но Герфегест держал его очень и очень крепко.

     -  Нет,  -  сказал  он,  делая  вид,  что  пропустил   оскорбительное

"разложение" мимо ушей. - Никто больше не войдет туда. Отныне, именем Дома

Конгет-ларов, это святилище нарекается Усыпальницей  Тайен,  и  никому  не

дозволено посещать его, не важно со злыми или добрыми намерениями.

     - Даже Слепцу? - невинным голосом спросил Горхла.

     - Слепцу? - переспросил  Герфегест  насмешливо.  Он  выпустил  локоть

Горхлы  и  стремительно  подошел  к  полувосстановившейся  твари,  которая

копошилась теперь чуть в стороне от святилища, поближе к ручью. Не пожалев

сил, он изрубил Слепца на хрустящие куски и расшвырял их по всей поляне.

     Герфегест не видел, как за  его  спиной  Горхла  в  один  ловкий  мах

крюкообразно  выброшенной  вперед  руки  поймал  в  воздухе  зазевавшегося

бражника и, расплющив его хрупкое тело в своих  стальных  пальцах,  быстро

сожрал добычу. Вторую бабочку - ею оказалась нежно-желтая лимонница  -  он

спрятал себе в суму до лучших времен.

     - У тебя пыльца на  губах,  -  сообщил  Двалара  Горхле  очень  тихим

шепотом.

     -  Что  у  него  на  губах?  -  осведомился   Герфегест,   неожиданно

повернувшись к ним.

     - На губах? - удивился Горхла, успевший дважды облизнуться.

     - Ты ослышался. Я говорю, что мы нашли Семя Ветра, и  оно  великовато

для того, чтобы застрять в зубах, как земляничное, - нашелся Двалара.

     - Нашли - так давайте сюда, - потребовал Герфегест, которого общество

посланцев Ганфалы начинало не на шутку раздражать.

     - Возьми, - с неожиданной легкостью сказал  Двалара,  протягивая  ему

раскрытую ладонь.

     Это было оно. Семя Ветра. Тяжелое и шершавое.

     - И где оно было? - спросил Герфегест, который, вновь овладев Семенем

Ветра, пришел в  неожиданно  приподнятое  расположение  духа.  Теперь  ему

хотелось  как-то  скрасить  неловкость,  вызванную  его  чересчур   резким

обращением с его пусть и непрошеными, но все же спасителями.

     -  Угадай,  -  панибратски  подмигнул   Двалара.   Герфегест   скроил

потешно-презрительную мину. Дескать, вот еще, в загадки играй тут с тобой,

в то время как весь мир может со дня на день превратиться в одну ужасающую

загадку.

     - Оно застряло в  подошве  одного  из  людей  Гаме-линов,  -  сказала

Киммерин,  которая,  по  всей  видимости,  оценила  мимическое  мастерство

Герфегеста.

     -  М-да?  -  скептически  переспросил  тот,  оценивая  расстояние  от

ложноязыка Слепца, который трепыхался посредине поляны,  до  уложенных  на

берегу ручья тел. - А этот вонючий обрубок? Он что - успел сползать туда и

теперь возвращается?

     - Нет, - серьезно качнула головой Киммерин. - Я пошла к ручью,  чтобы

наполнить фляги водой, и мой взгляд совершенно случайно упал  на  странный

граненый камешек. Горхла сказал, что это Семя Ветра.

     - Совершенно случайно? - переспросил Герфегест, улыбаясь.

     - Да, совершенно случайно.

     Последний из Дома Конгетларов оглушительно расхохотался. Находятся же

еще люди, которые полагают, что в  эпоху  Третьего  Вздоха  Хуммера  может

происходить что-то случайное!

 

     14

 

     Шет оке Лагин, звезднорожденный,  Сиятельный  князь  Варана,  изволил

гулять в одиночестве. Руины Хоц-Дзанга... Никто и никогда  во  всей  щедро

окропленной кровью истории Варана не видел  того,  нто  он  видит  сейчас.

Никто и никогда не мог сломить гордость и отчаянную храбрость смегов.  Он,

звезднорожденный, смог.

     Весна на  Циноре,  как  и  обычно,  выдалась  холодная.  Мокрый  снег

неутомимо падал на огненно-рыжие  волосы  Сиятельного  князя,  на  горячие

камни, на теплые трупы мужчин  и  женщин.  Смегов  больше  нет.  Все,  кто

остались, могут уместиться в трюмах двадцати торговых  галер.  Нет  больше

бессильных стариков, гордо именующих себя  "колдунами",  нет  желтоволосых

воительниц, нет  метких  лучников  и  вертких  копьеносцев.  Элиену  будет

интересно слышать об этом.

     Но  сегодняшним  утром,  когда  серьга  в  его  ухе  сияла   страшным

изумрудным пламенем, когда Коготь и Наречие Хуммера творили победу, отнюдь

не штурм Хоц-Дзанга занимал его мысли, отнюдь.

     Рука Шета оке Лагина на мгновение окунулась в податливую ткань  плаща

и явилась нарвет с шестиугольной бронзовой пластиной.

     Карта мира. Его гордость. Пять лет назад он выковал  ее  из  останков

одной трогательной вещицы, столь любой сердцу  Элиена,  и  вдохнул  в  нее

новый смысл и новую жизнь. Три  девственницы  дали  ей  свою  кровь,  трое

юношей дали ей свое семя. Это была не та карта, какие рисуют  скрупулезные

путешественники на потребу купеческому любопытству.  Это  была  правильная

карта; даром что она пренебрегала  многими  мелочами.  Зато  на  ней  было

главное.

     Глубокая выжженная борозда, оставленная в землях Сармонтазары  Знаком

Разрушения. Ее не видят простые смертные -  напоказ  там  по-прежнему  где

надо зеленеет трава, а где надо журчит  ручей.  Но  Пути  Силы  необратимо

изменены повсюду, и какой же он был тогда сосунок, что не  смог  разгадать

смысла крохотной безделушки в рукояти меча... Дон-Меар, где вот  уже  семь

лет как нет больше Чаши. Зато, извольте видеть, любезный брат наш поставил

там свой город, огромный  город...  Конечно,  до  Лишенного  Значений  ему

далеко, но Орин впечатляет, милостивые гиази-ры, очень впечатляет. Что  за

люди эти звезд норож-денные? На месте Орина седьмой год  горит  выжигающим

глаза углем Стеклянный Шар. Диофериды, сыть Хуммерова...  А  вот  и  новая

столица, Ордос. А вот Ци-нор, а вот на нем он, Шет оке  Лагин,  -  зеленый

изумруд. В общем, Сармонтазара как Сармонтазара.

     Через центр карты, рассекая ее на две равных половины, шла  мерцающая

мертвенным голубоватым пламенем черта. Завеса Хуммера. Слева от нее лежали

острова Синего Алустрала. Тоже ничего особо  интересного.  Белое  пятнышко

Молочной Котловины, полумесяц Ганфалы размером с  полногтя.  Золотая  Цепь

Калладира, багровый знак Дагаата... Все на  своих  местах.  Но!  Несколько

дней назад Завеса Хуммера всколыхнулась в том месте, где находились Врата.

Нечто проникло в Сармонтазару. Но что это и куда оно направляется?  Второй

загадкой был вытянутый  крестик  Поющего  Оружия  -  знак  местонахождения

Элиена. На следующий день после  того,  как  всколыхнулась  Завеса,  Элиен

покинул Орин и теперь движется на запад, к Хелтанским горам. Зачем? Керков

воевать? Но любезный брат наш миролюбив,  как  овечка.  По  крайней  мере,

после...

     В спину Шета оке Лагина вонзилась стрела. Очень непростой наконечник.

Обычная дурацкая стрела исчезает в глубинах его  плаща  безвозвратно.  Эту

заговаривали долго и старательно.  Долго,  старательно  и  совершенно  без

толку.

     Шет обернулся и принял вторую стрелу в грудь. В пятидесяти  шагах  от

него  среди  развалин  крепостной  стены  торопливо  натягивал  лук  чудом

уцелевший смег.

     - Не трать время, - спокойно сказал Шет, не повышая голоса. Он  знал,

что смег слышит его, звездно-рожденного. - Меня очень тяжело убить,

 

     15

 

     - Меня очень тяжело убить, - улыбнулся Элиен, звезднррожденный, Белый

Кузнец Гаиллириса, свел народа даттоа. и правитель вольного города Орина.

     - Все равно нам следовало взять с собой хотя бы пару сотен охраны,  -

заметил Фор Короткая Кольчуга. - Здесь можно напороться на керков  или  на

бешеную по весне снежную кошку...

     - Фор, Фор... - покачал головой Элиен. - Во-первых, я не хочу, чтобы,

завидев моих воинов, керки заорали на  пол-Сармонтазары:  "Война!"  Потому

что этому миру довольно войн и воплей о них. А во-вторых, от злой  стрелы,

выпущенной из засады,  не  спасет  даже  тысяча  телохранителей.  Ну  а  в

рукопашной я, так уж и быть, прикрою твою трусливую задницу.

     - Спасибо, свел, - обиженно пробурчал Фор.

     - Не за что, - пожал плечами Элиен.

     Настроение у него было  неважное.  Как  только  всколыхнулась  Завеса

Хуммера, Элиен почувствовал -непреодолимое желание  проведать  Герфегеста.

Наплевать  на  то,  что  в  их  отношениях  давно   воцарилась   тягостная

двусмысленность. Пусть Герфегест бросит на него косой  взгляд  и  процедит

что-нибудь вроде  "Здравствуй,  правитель-градостроитель..."  Пусть  опять

заведетмрачный разговор о Шете. Пусть сделает что угодно - главное увидеть

его целым и невредимым, побыть несколько дней рядом с ним,  выяснить,  кто

же проник в Сармонтазару из Алустрала и как это ему удалось.  Съездить,  в

конце концов, к Вратам Хуммера. Хорошо хоть пути осталось всего  ничего  -

до заката будем на месте...

     Элиен почувствовал присутствие смерти. Смерти было  много,  и  смерть

была разной. Около жилища  Герфегеста  прекратили  свое  существование  по

меньшей мере десять мужчин, один сгусток подвижной неживой материи и  один

"сделанный" человек; Для начала неплохо, Хуммер меня раздери!

     Понять, есть ли  там  что-то  живое,  Элиен  не  успел.  Потому  что,

пригнувшись к самой гриве, он уже гнал коня вскачь.  Неважно,  что  низкие

ветви деревьев хлещут по волосам. Неважно, что вовсю бранится Фор  за  его

спиной. Неважно, что конь скорее всего переломает ноги, если  на  их  пути

попадется поваленное дерево или валун. Главное - успеть.

     На поляне лежал аккуратный ряд трупов в  незнакомых  доспехах.  Элиен

соскочил   с   коня,   выхватывая   меч   Эллата,   и   страшным   голосом

звезднорожденного проорал: "Герфегест!  Герфегест!  Услышь  меня,  шлю-хин

сын!" Никакого ответа.

     Подоспевший Фор спешился у самой двери святилища. Он тоже  извлек  из

ножен меч, заглянул внутрь... В этот момент Элиен почувствовал, как в двух

шагах от Фора, в святилище, вспыхнула совершенно бездушная, ледяная злоба.

В следующее мгновение Фор страшно захрипел, и Элиен увидел  на  его  горле

что-то, похожее на тонкое шипастое щупальце.

     Элиен молниеносно  оказался  рядом  с  Фором.  Щупальце  принадлежало

чудовищному в своих размерах и противоестественности пауку.  Или,  скорее,

сольпу-ге. Элиену показалось, что тварь  уже  сильно  изуродована  чьим-то

старательным мечом. Но он не  стал  долго  раздумывать  над  этим.  Поющее

Оружие очень скоро пропело свою победную песнь над останками твари.

     Но Фор был уже мертв. Смертоносный двойной бич, который рос на нижней

поверхности приплюснутой головы  паука,  разодрал  горло  Фора  во  многих

местах. Шипы наверняка были напоены ядом.

     Элиен бессильно выругался. Он слишком давно не обнажал  своего  меча.

Его душа размягчилась  семью  годами  мира.  Мира,  который  иногда  стоит

слишком дорого.

     Элиен сел, привалившись спиной к стене святилища. Сейчас он  займется

чем надо. Сейчас продолжит искать следы  и  знаки.  Сейчас.  Пусть  только

немного утихнет боль утраты.

     Он ведь чувствовал, что эта тварь мертва. И сейчас он чувствует то же

самое. Значит, эту тварь  не  умертвить.  Даже  Поющее  Оружие  не  смогло

уничтожить ее. Чужая магия. Синий Алуотрал. Какой-то там  у  них  Пастырь,

какие-то Семь Благородных Домов...  Что  он  вообще  знает  об  Алустрале?

Ничего. Ровным счетом ничего. Кроме того, что через Завесу Хуммера  в  его

мир, в Сармонтазару, пришли чужие люди и чужие вещи. Потому что не  бывает

таких пауков. Они - чьи-то подвижные вещи. Они принадлежат кому-то. И этот

кто-то ему, Элиену, совсем не понравился. Как в свое время  не  понравился

Октанг Урайн - Длань, Чресла и Стопа Хуммера.

 

     Глава вторая

 

     ПРОШЛОЕ

 

     Тогда Герфегест не сразу заметил,  как  у  вековых  кедров  на  круче

появилась рыжеволосая охотница в кожаных штанах и  полотняной  куртке.  Он

был  слишком  увлечен   своим   луком,   чтобы   беспрестанно   оглядывать

окрестности. Это было ни к  чему  -  в  глуши  Хелтанских  гор  не  стоило

опасаться  дурных  гостей.  Для  дурных   гостей   существуют   долины   -

плодородные, населенные, изобильные. Жилище Герфегеста было расположено  в

стороне от всего, что могло бы  заинтересовать  тех,  кто  умышляет  злое.

Герфегест жил там, где вьют свои  гнезда  белоголовые  орлы  и  ищут  себе

пропитание маралы. И поэтому появление кого бы то  ни  было  -  тем  более

столь статной  и  молодой  охотницы  -  виделось  Герфегесту  по  существу

невероятным. За время  жизни  здесь,  в  тихом  уголке  Сармонтазары,  его

бдительность изрядно притупилась.

     Выстроганные из кедра стрелы лежали по левую руку от Герфегеста.  Они

были длинны, прочны и ровны. Они ожидали того часа, когда  хозяин  наденет

на каждую из них стальной наконечник. По правую руку от Герфегеста  лежало

крыло черного кондора - он подстрелил птицу на рассвете.  Герфегест  знал,

что лишь стрелы, чье оперение сделано из  маховых  перьев  этой  гордой  и

свирепой птицы, в должной степени  устойчивы  в  полете.  Конечно,  многим

воинам хватила бы и голубиных перьев, но Герфегест был из тех,  кто  знает

толк в хорошем оружии.

     Девушка, то и дело скрываясь за стволами кедров, спускалась  вниз,  к

остывшим углям костра, подле которых сидел спиной  к  ней  Герфегест.  Она

ступала легко и бесшумно, но, присмотревшись, можно было заметить, что  ее

левая рука закрывает глубокую рану в  бедре,  из  которой  сочится  кровь.

Рваная рана была скрыта под сделанной на скорую руку повязкой, под которой

нестерпимо жглась и источала резкий запах кашица из пережеванных  второпях

целебных побегов. Охотница была бледна словно осенняя луна. У нее почти не

имелось оружия. Лишь у пояса  висел  короткий  кинжал  -  таким  звероловы

перерезают жилы раненым маралам.

     Тогда Герфегест еще не знал, что Тайен - так звали охотницу - никогда

бы не показалась случайно  встреченному  на  высокогорье  человеку.  В  их

деревне верили в оборотней, принимающих человеческий  облик,  и  полагали,

что местность, где было расположено жилище  Герфегеста  -  их  излюбленная

вотчина.

     Никогда, если бы не рана. После схватки  со  снежным  котом  охотница

оказалась слишком далеко от знакомых троп.  Раны,  нанесенные  ей  зверем,

были глубоки. Ей оставалось одно - заночевать в горах. И она не  колеблясь

поступила бы так, если бы не твердое осознание того, что  без  посторонней

помощи ее крепкое, но отнюдь не стальное женское тело истечет  кровью  еще

до рассвета.

     По-прежнему погруженный в свое нехитрое ремесло,  Герфегест  приладил

приготовленные отрезки перьев к кедровой заготовке, обмотал шелковой нитью

их начала и концы и обмотал основание стрелы  нитью  потолще,  пропитанной

растительным  клеем.  Ему  вспомнился   тот   день,   когда   он   впервые

самостоятельно смастерил стрелу. Тогда он еще не знал,  что  оперение  для

стрелы необходимо вырезать из одного или нескольких перьев, но  непременно

взятых из одного крыла - левого или правого. Тогда,  будучи  ребенком,  он

допустил ошибку, которую никогда больше не повторял - составил оперение из

правого и левого крыльев альбатроса. Разумеется, стрела летела как попало,

минуя цель, поскольку перья на левом крыле птицы слегка изгибаются  влево,

а на правом - вправо. "Сразу видно, что ты никогца  не  летал",  -  сказал

юному  Конгетлару  наставник,   отпуская   беззлобную,   но   поучительную

затрещину. Уста  Герфегеста  тронула  улыбка  -  из  беспорядочной  череды

мрачных воспоминаний это было одним из самых приятных.

     Девушка-охотница не видела его улыбки, хотя приблизилась достаточно -

ей по-прежнему была открыта лишь спина Герфегеста.  Она  уже  убедилась  в

том, что человек, мастерящий стрелы, не оборотень, поскольку за оборотнями

такой досуг не водится. Но страх все же был велик, и потому она  затаилась

за камнем, чтобы понаблюдать за своим вероятным  спасителем  еще  немного.

Она прислонилась  к  валуну  боком,  но  ее  нога  неловко  скользнула  по

предательскому камню, рассудок Тайен полоснуло  болью,  и  она  не  смогла

сдержать сдавленный стон. Одно из ее ребер было сломано зверем, и  обломок

кости, растревоженный неловким движением, впился в плоть  Тайен,  причинив

ей новые страдания.

     Герфегест насторожился. Теперь у него не было сомнений в том, что  он

не один на этом горном склоне, но выказать свою осведомленность  Герфегест

не торопился. Если это недруг, лучше пускай он до поры до  времени  держит

Герфегеста за простака. Как ни в чем не бывало  Герфегест  взял  полностью

законченную стрелу, взвесил ее на указательном пальце и  стал  внимательно

осматривать свое изделие. Не тяжела ли? Правильно ли  лег  центр  тяжести?

Схватился ли клей? За  видимой  беспечностью,  однако,  теперь  скрывалась

предельная концентрация.  Герфегест  обратился  в  слух,  пытаясь  понять,

откуда был донесен ветром сдавленный человеческий стон.

     Но Тайен молчала. Она уже не смотрела на Герфегеста. Она  сползла  на

землю и отерла  рукой  липкий  холодный  пот,  выступивший  на  лбу.  Боль

ослепила ее и лишила всякого интереса к  происходящему.  Если  бы  в  этот

момент Тайен могла рассуждать, она поняла бы, что обломок ребра  впился  в

печень. На ее губах выступила зеленая  пена.  Еще  немного,  и  все  будет

кончено.

     Герфегест, смущенный наступившим затишьем, стал  подозревать  худшее.

Он неспешно приблизился к своему могучему луку, который мирно  покоился  у

ствола лиственницы. Тисовый лук  был  закончен  Гер-фегестом  этим  утром.

Смола,  которой  была  пропитана  тетива,  еще  не  успела   как   следует

просохнуть. Но это было не так уж и важно  в  свете  возможной  опасности.

Герфегест вложил в лук свежую стрелу и прицелился как бы для  пробы.  Если

кто-то действительно наблюдает за ним, затаившись за  камнями,  он  должен

видеть, что голыми руками Герфегеста не взять.

     Тайен дала себе зарок не обнаруживать себя до того,  как  не  узнает,

что за человек встретился ей в  кедровой  роще.  Она  пыталась  оставаться

незаметной, и до некоторого момента ей это вполне  удавалось.  Но  теперь,

когда горлом пошла желчь, а глаза заволокла болотно-зеленая пелена,  Тайен

было уже все равно. Мышцы перестали  удерживать  ее  гибкое  тело,  и  она

упала, раскинув руки, на каменистую почву,  поросшую  сизым  горным  мхом.

Резкий кашель, который нельзя было унять никаким  усилием  воли,  вырвался

наружу. Но Тайен не слышала его. Она вообще уже ничего не слышала.

     С быстротою молнии Герфегест взобрался по  склону.  Туда,  где  нашла

себе  пристанище  раненая  Тайен.  Когда  он  увидел  окровавленные   губы

охотницы, судорожно хватающие воздух, и слипшиеся от пота волосы, намертво

приставшие к ее  длинной  лебединой  шее,  он  опустил  лук.  "Не  умирай,

девочка", - прошептал Герфегест в ухо охотнице  и,  бегло  осмотрев  раны,

нанесенные хелтанским котом, бросился вниз, за своим плащом.

     Он помнил множество сражений. На его руках отлетела  в  Святую  Землю

Грем не одна  мужественная  душа.  Но  и  немало  раненых  было  выхвачено

Герфе-гестом из плена смерти. Герфегест прекрасно знал, что  тех,  у  кого

переломаны ребра, не стоит носить, закинув на плечо словно  подстреленного

оленя. Их следует аккуратно оттащить в убежище, положив на  кожаный  плащ,

подбитый медвежьим мехом.

 

     2

 

     Тайен была подвижна, словно ласка, красива, словно цветущая слива,  а

острота ее зрения иногда вызывала зависть у самого Герфегеста.

     После того как Герфегест неделю кряду морил ее целебными  настоями  и

обливал ключевой водой, она довольно быстро поправилась.

     Спустя две недели Тайен уже хлопотала по хозяйству,

     В  конце  третьей  -  ее  руки  обрели  былую  уверенность   и   она,

воспользовавшись луком Герфегеста, подстрелила быстроногую кабаргу.

     На исходе четвертой недели  Тайен  объявила,  что  вполне  здорова  и

намерена возвратиться в свое селение. По ее словам, оно было расположено в

долине, в двух полных дневных переходах от святилища, где жил Герфегест.

     Идущий Путем Ветра не привык выказывать своих  чувств  женщине.  Даже

самой обольстительной и искренней. Герфегест лишь сдержанно кивнул,  когда

узнал о желании Тайен покинуть  его.  Разумеется,  он  взялся  сопроводить

Тайен в родную деревню - ему были чужды нравы  горцев,  отпускающих  своих

дочерей охотиться в одиночку. Тайен,  которую  расставание  с  Герфегестом

тоже, похоже, не радовало, охотно согласилась.  Было  решено  двинуться  в

путь перед восходом  солнца,  а  потому  с  началом  сумерек  и  Тайен,  и

Герфегест, пряча свои смущенные взгляды, отправились спать.

     Но Сон не снизошел в ту ночь в жилище Герфегеста.  Его  место  заняла

Любовь. В ту ночь Герфегесту было  суждено  познать  своенравную  охотницу

Тайен.

     Губы Тайен ласкали мускулистое тело Герфегеста без устали. И это было

самой щедрой наградой за спасение, которую  только  получал  Герфегест  за

тридцать пять лет своей многотрудной жизни. Тайен  была  искусна  в  науке

любви,  и  Герфегест  не   переставал   удивляться   тому,   сколь   много

просвещенного можно отыскать в нравах замкнутых и диких горцев,  к  народу

которых принадлежала его Тайен.

     Ласки Тайен бьши сладки, словно созревший персик.

     Глаза Тайен блистали, словно угли.

     Кожа Тайен была нежнейшим шелком, а ее шепот - откровенной и  манящей

песнью Любви.

     Герфегест, поглаживая рукой ее рыжие кудри,  с  грустью  размышлял  о

том, сколь пустой станет его обитель после того, как  Тайен  вернется  под

родной кров. Уже занимался рассвет, когда  Герфегест,  откинув  покрывало,

поцеловал белоснежный бок Тайен, совершенство которого не смогли  нарушить

даже розовые шрамы, оставленные на нем когтями  снежного  кота  Хелтанских

гор.

     3

     Более  всего  Герфегесту  не  хотелось  гостить  в   деревне   Тайен,

поддавшись ее настойчивым просьбам, которыми  она  донимала  его  на  всем

протяжении их утомительного спуска. На то было множество причин.

     Во-первых, общество людей с недавних  пор  претило  Герфегесту.  Путь

Ветра не  таков,  чтобы  стоило  разменивать  его  на  праздную  болтовню.

Во-вторых, Герфегест не хотел зла охотнице, чью любовь он изведал.

     Герфегест знал, что нравы хелтанских горцев строги и  целомудренны  и

что при кажущейся наивности горцы отличаются редкой прозорливостью.  Самым

изворот -ливейшим враньем ему никогда не убедить родных Тайен в  том,  что

они не были близки, прожив более  месяца  под  одной  крышей.  Не  убедить

потому, что правду всякий может легко прочесть в глазах  Тайен.  И  в  его

глазах тоже.

     На исходе второго дня из-за отрогов Старого Хребта показалась деревня

Тайен. Герфегест в последний - как ему тогда казалось - раз соединил  свои

уста с устами охотницы и уже был готов попрощаться с ней,  предоставив  ей

возможность проделать оставшийся путь в одиночестве.

     - Мой господин, - сказала встревоженная  Тайен,  указывая  в  сторону

деревни, - там что-то неладно.

     Герфегест посмотрел вниз, напрягая зрение. И в  самом  деле.  Ни  над

одним из домов не вился дымок. Не слышно было и лая собак. Ни одной  живой

души не было видно в окрестностях. Герфегест ничего не ответил Тайен.  Они

стали спускаться вниз, ожидая увидеть худшее.

     И худшее было явлено им  властителем  человеческих  судеб.  Там,  где

стояла деревня горцев, теперь было лишь пепелище. Полуобгоревшие дома были

лишь декорациями, напоминавшими о кровавой драме, которая  разыгралась  на

этом месте  несколько  дней  назад.  Разлагающихся  трупов  было  немного.

Гораздо меньше,  чем  жителей.  Тех,  кого  не  убили,  увели  в  рабство.

Герфегест не знал, кто и зачем превратил деревню в кладбище. Но сути  дела

это не меняло.

     - Керки убили их, - выдавила Тайен сквозь плотно  сжатые  зубы  и  не

смогла сдержать горьких рыданий. -  Наш  род  давно  соперничает  с  ними.

Раньше мы всегда брали  верх,  -  всхлипывала  Тайен,  покрывая  поцелуями

священный для любого горца  порог  своего  -  в  прошлом  своего  -  дома.

Единственная уцелевшая стена глядела на безучастные белые вершины  пустыми

мертвыми глазницами.

     Они возвращались назад в святилище,  под  защиту  статуй-хранительниц

очень долго. Глаза Тайен были красны от слез, а Герфегесту доставало такта

не раздражать ее глупыми утешениями. Человеку, потерявшему родных и  отчий

дом, утешения не помогают.  Некогда  Герфегесту  довелось  узнать  это  на

собственной шкуре.

     4

     Четырнадцать лет назад Конгетлары нашли свою смерть, и никто не избег

ее. Никто, кроме Герфегеста.

     Конгетларов нельзя  было  победить  в  честном  единоборстве.  Против

одного Конгетлара другим Домам нужно было выставить по пять своих людей.

     После года тайных переговоров и интриг  Дома  договорились.  Это  был

очень простой договор. "Все против Конгетларов". И никаких слов больше. Но

этих трех слов хватило, чтобы уничтожить родичей Герфегеста.

     Истинно Благородных  Домов  в  Алустрале  семь.  Дом  Герфегеста  был

восьмым. Среди аристократов Конгетлары были  отверженными.  Но  уступая  в

знатности и богатстве Семи  Домам,  они,  однако,  ничуть  не  уступали  в

остальном. Их мечи пели добрую песню, их флот был  крепок  и  силен.  Путь

Ветра, которым следовали Конгетлары, делал их отважными и умелыми воинами.

     И все же ни один из Семи Домов не держал их за равных себе.

     Во-первых, Конгетлары были самыми искусными в науке смерти. На  счету

Конгетларов  было  столько  заказных  убийств,  что  каждый  алустральский

дворянин, кутаясь  в  меха  за  стенами  своего  родового  замка,  не  раз

подумывал над тем, что его скоропостижная кончина от  сердечного  приступа

или неосторожный шаг на  лестнице  будет  зависеть  от  воли  Конгетларов.

Поэтому Конгетларов боялись и скрывали свою боязнь за показным презрением.

     Во-вторых, Конгетлары никогда не заключали тайных  союзов  со  своими

соседями ни против других Домов, ни  против  Империи.  Конгетлары  служили

всем. Всем, кто щедро платил. Всем, кто не платил, но нуждался  в  помощи.

Всем, кто не платил и в помощи на первый взгляд  не  нуждался.  Конгетлары

хранили Равновесие - и не более. Такую  беспринципность  Благородные  Дома

Синего Алустрала тоже порицали, хоть и пользовались услугами Конгетларов с

большой выгодой для себя.

     Разумеется, Благородные Дома расквитались с презираемыми Конгетларами

сполна.  Но  это  не  принесло  Империи  мира.  Распри,  усобицы  и  войны

продолжались и после падения Дома Конгетларов. И каждый следующий  рассвет

в Алустрале был еще более красен от крови, чем предыдущий.

     Это он учил Герфегеста крушить врагов  волчезу-бым  молотом.  Это  он

обучал Герфегеста тому,  чем  не  владел  даже  его  наставник  -  осыпать

противника непрерывным потоком "стального градам. Это он, его дядя Теппурт

Конгетлар,  руководил   движениями   Герфегеста,   когда   тот   под   его

водительством изучал технику бросания "крылатых ножей" - так  в  Алустрале

называли серпообразные стальные лезвия, лишенные рукоятей.

     Теппурт был главой  Дома  Конгетларов.  И  именно  он  был  уничтожен

первым.

     Для того чтобы разделаться с Теппуртом, враги заманили его в  столицу

на мнимые переговоры, о содержании которых не сообщалось. Дескать, слишком

важно, чтобы разглашать подобные сведения через посредников. Когда  галера

Теппурта подходила к  Рему,  разразился  сильный  шторм.  Благодаря  этому

корабли Эльм-Оров, поджидавшие его в нескольких лигах к северу от столицы,

потеряли  свою  жертву  за  серой  пеленой  дождя.  Шторм  помешал  врагам

совершить убийство Теппурта втайне. Поэтому оно было совершено прилюдно, и

Алустрал содрогнулся от такого чудовищного попрания устоев.

     Эльм-Оры нагнали корабль  Теппурта  прямо  в  восточной  гавани  Рема

Великолепного.  Над  морем  вставала  радуга,  а  Теппурт  и   его   сорок

телохранителей из лучших ветвей Дома Конгетларов на глазах у всей  столицы

рубились в жестоком абордажном бою с сотней Эльм-Оров.  А  когда  к  галер

Теппурта приблизился с правого борта второй  файелант,  число  противников

удвоилось.

     Они сражались, стоя на трупах своих врагов и своих друзей, утопая  по

щиколотку в крови, выкрикивая проклятия безучастным зрителям  на  десятках

других кораблей, которыми полнилась гавань. Никто не пришел им на  помощь,

потому что смерти Конгетларов жаждали все. Но даже  они  -  Хевры,  Пелны,

Га-мелины - не могли  сдержать  рукоплескании,  когда  двадцать  уцелевших

Конгетларов загнали неприятелей обратно на  их  файеланты.  Рукопашная  не

принесла  Эльм-Орам  славы,  и  тогда  с  высоких  бортов  на  Конгетларов

обрушились стрелы. Обычные, отравленные и зажигательные.

     Теппурта достала отравленная стрела, выпущенная  безродным  наемником

Эльм-Оров, когда Конгетлар пытался спастись вплавь с горящего корабля.

     Герфегест часто видел сквозь завесу сонного марева лицо дяди Теппурта

- бескровное,  изборожденное  морщинами.  "Ты  проживешь  долго.  Ты  само

воплощение Первопричинного Ветра", - успокаивал  он  Герфегеста,  когда  у

того не выходило какое-нибудь обязательное упражнение -  например,  защита

без оружия от удара "прямей-вправо" или уклонение вниз от удара алебарды.

     Герфегесту очень хотелось верить ему. Много раз позже, сидя  у  огня,

озаряющего стены святилища, Герфегест думал о  том,  что  он  в  некотором

смысле оправдал замечание Теппурта, пережив и его, и всех остальных.

     6

     Убийство Теппурта и его  дружины  послужило  сигналом  к  поголовному

истреблению Конгетларов.

     Дальнейшие события не заставили себя  долго  ждать.  Тем  же  вечером

восемьдесят отборных бойцов, все как один из Дома Хевров, окружили Обитель

Ветра. Так называлась башня из  белого  греоверда,  где  искони  проходило

посвящение юношей Дома в Искус-ство-Не-Оставляющего-Следов. В ту проклятую

ночь в башне находился наставник Зикра -  старейший  из  Конгетларов  -  и

девять его учеников, самому старшему из которых было пятнадцать лет.

     Маленькие долбленые лодки, которые использовали Хевры  вместо  шумных

многовесельных посудин, числом шесть, подошли к  бесплодному  и  лишенному

растительности островку далеко за полночь. Хевры  отказались  от  весел  и

гребли при  помощи  "собачьих  плавников",  сплетенных  из  молодой  лозы.

"Плавники" все время находились под  водой  и,  разумеется,  не  создавали

шума. Проигрывая в скорости, Хевры рассчитывали выиграть  во  внезапности.

Но их уловка не обманула девяностошестилетнего Зикру Конгетлара.

     Он был опытным воином. О его наблюдательности ходили легенды. Как  ни

старались Хевры подобраться  незамеченными,  им  это  не  удалось.  Черные

чайки, ютившиеся в  скалах  острова,  всегда  оглашали  своими  сварливыми

выкриками воздух над Обителью Ветра.

     Но в ту ночь в их криках Зикра сразу же  услышал  нечто  отличное  от

обычного спора за пищу. Чайки  были  встревожены  предвосхищением  близкой

смерти больших двуногих птиц без перьев.

     "К бойницам, мальчики. Сейчас посмотрим, кто чему выучился", - как ни

в чем не бывало сказал Зикра, у которого не было даже тени надежды на  то,

что им удастся отстоять Обитель Ветра.

     Юные  Конгетлары  -  отпрыски  самых  знатных  ветвей   Дома   -   не

растерялись. Лодки Хевров были встречены стрелами десяти луков. Нападающие

поняли, что они лишились внезапности и их всех ждет  смерть  в  тихоходных

лодках. Хевры бросились вплавь. На берег  выбралось  лишь  шестьдесят  три

человека. Но и этого было много.  Враги  быстро  рассыпались  среди  скал.

Теперь они  могли  короткими  перебежками  подбираться  к  Обители  Ветра.

Неспешно, но безнаказанно.

     Впрочем,    не    вполне    безнаказанно.    Когда    зоркие    глаза

Не-Оставляющих-Следов в неярком звездном свечении замечали  серую  фигуру,

скользящую между камней, в нее сразу же  устремлялись  стрелы.  И  нередко

стылый ночной воздух над Обителью  Ветра  оглашался  чьим-то  предсмертным

криком.

     Увы, это не могло продолжаться  вечно.  Башня  была  невелика,  а  ее

защитниками  были  всего  лишь  не  бреющие  усов   мальчишки.   Неумолимо

приближался рассвет. Стрелы, равно как  и  "крылатые  ножи",  подходили  к

концу. Хевры были уже совсем близко и готовились к решительному броску.

     Подвалы  Обители  Ветра  сообщались  с  морем  посредством  глубокого

колодца. Нырнуть в  этот  колодец,  предварительно  набрав  полные  легкие

воздуха, значило вынырнуть в  одном  из  гротов  на  западной  оконечности

острова. Само по себе это не сулило спасения  -  лишь  слабую  надежду  на

него.  Это  прекрасно  понимал  Зикра  Конгетлар,   мысленно   подсчитывая

количество врагов, высадившихся на острове. Но это было лучше, чем ничего.

     "В колодец! - скомандовал не по годам  свирепым  мальчикам  Зикра.  -

Если повезет, вам удастся выгрести к соседнему острову. Там есть лодка, на

которой  можно  будет  бежать  в   Наг-Туоль".   Перепуганные   Конгетлары

повиновались. Неповиновение учителю было равносильно отказу от Пути  Ветра

и предательству своего Дома. А это было хуже смерти.

     Сам Зикра нырять не стал. Он знал, что из девяти нырнувших в  колодец

с соленой ледяной водой до грота доберется не больше троих -  поставленная

Зик-рой задача была по силам лишь очень опытному  ныряльщику.  А  из  этих

трех лишь одному, быть может, хватит сил доплыть до соседнего островка. Но

даже ради спасения этого одного имело смысл сражаться.

     Собрав в кулак всю свою волю, Зикра  остался  у  входа  на  лестницу,

которая вела вниз, к  колодцу.  Он  встретил  свою  смерть  от  двуручного

боевого топора, так и не узнав, что последний из его питомцев был зарублен

старшиной отряда Хевров на каменистом берегу соседнего  острова,  носящего

странное имя - Плачущие Скалы.

     7

     "Нож  -  император  среди  оружия,   послушного   Ветру.   Стрела   -

императрица. Крылатые когти, стальные перья,  семиколенчатые  плети  -  их

вассалы. Ты же, Герфегест, суть есть Намарн над ними, ибо  только  Намарну

повинуются и"  императоры,  и  их  вассалы".  Так  учил  Герфегеста  Зикра

Конгетлар в те времена, когда Обитель Ветра еще не стала домом черных чаек

и ползучих гадов, отдыхающих теперь там в большом зале для упражнений.

     Сколько раз этот зал, в центре которого восседал  на  ясеневой  лавке

седобородый Зикра, являлся во снах Герфегесту? Тысячу? Две тысячи раз?

     У Зикры было трое сыновей, и все  они  погибли.  У  Зикры  было  трое

внуков, но лишь двое из них дожили до тридцати. Первый - Лака Конгетлар  -

был правой рукой главы Дома Конгетларов, Теппурта Конгетлара. Герфегест, а

с ним и все остальные родичи, считали  его  самым  искусным  воином  Дома.

Лучшим стратегом Дома. Мозгом Конгетларов.  Меч  был  послушен  его  руке,

словно указательный палец. Дротик, брошенный его  рукой,  поражал  в  глаз

саламандру, ползущую по стволу лиственницы, со ста шагов. Герб Конгетларов

- серебряный горностай в  белом  поле  -  сиял  на  его  щите  безупречным

символом всех  доблестей.  Доблестей,  к  которым  стремился  Герфегест  -

молодой и горячий, словно выпрыгнувший из костра уголь.

     Лака Конгетлар был  искуснейшим  воином,  но  перед  смертью  ему  не

случилось встретиться с врагом один на один и обагрить свой клинок  кровью

неприятеля.

     Его смерть Герфегест видел собственными глазами.

     Небольшой отряд, который возглавлял Лака Конгетлар, состоял из десяти

человек, в числе которых был и Герфегест.  Двадцатилетний  Герфегест.  Это

было не первое серьезное дело, в котором ему выпала честь  участвовать.  В

этот раз они служили Дому Пел-нов, не подозревая о том, что эти  же  Педны

состоят в тайном сговоре с остальными Домами и вместе с ними  готовятся  к

расправе над Конгетдарами.

     Дело было сравнительно  простым.  Конгетларам  предстояло  уничтожить

охрану правителя Суверенной Земли Сикк, взять живьем  самого  правителя  и

доставить его главе Дома Пелнов.

     Суверенная Земля Сикк имела  весьма  громкое  название,  но  на  деле

представляла собой сравнительно небольшой остров - один из многих островов

Алустрала - где были расположены несколько зажиточных  рыбачьих  деревень.

Пелны обвиняли правителя  Земли  Сикк,  своего  вассала,  в  том,  что  он

потворствует  пиратам  и  предоставляет  им   убежище   в   своих   водах.

Доказательств, впрочем, не было никаких, а дань Суверенная  Земля  платила

исправно. Поэтому сами Пелны не решались расправиться со своим вассалом из

опасений перед недовольством императора.

     Конгетлары быстро перебили  немногочисленную  охрану,  захватили  дом

правителя, но самого правителя не нашли. Под пыткой  младшая  из  его  жен

призналась, что Нисоред отшельничает в Поясе Усопших. Вот уже больше года,

как он, покинув семью, бесследно растворился в морских туманах на востоке.

Теперь Нисоред якшается с морскими  гадами,  размышляет  в  одиночестве  и

укрощает духов, которые, как известно, кишмя кишат в Поясе Усопших.

     Лака Конгетлар не боялся ничего. Не  боялся  он  и  духов,  а  потому

принял решение следовать в Пояс Усопших,  дабы  во  что  бы  то  ни  стало

выполнить уговор, связавший  его  с  Домом  Пелнов.  И  хотя  за  доставку

Нисореда Сиккского Дом Пелнов  должен  был  отдать  Дому  Конгетларов  два

острова  Туальското  архипелага,  вокруг  которых  уже   долго   клубились

земельные тяжбы, это не было основной причиной решимости Лаки преследовать

жертву. Это  было  делом  чести  -  даже  если  бы  за  выполнение  службы

Конгет-ларам не причиталось ничего, они все равно пошли бы в Алчные Пески,

как совершенно справедливо называли Пояс Усопших, чтобы  в  очередной  раз

оправдать славу самых искусных воинов Алустрала.

     Они искали Нисореда и не сомневались в успехе своих поисков.  Порукой

их успеха было бесстрашие и  невозмутимость  всех  воинов  отряда.  Волосы

ходили ходуном на голове  Герфегеста,  когда  он  слышал,  как  по  лагерю

расхаживает некто,  пожелавший  остаться  невидимым.  Гость  переворачивал

бурдюки с протухшей пресной водой, осматривал оружие у  изголовий  спящих,

смеялся и покашливал. Но ни Герфегест, ни остальные не настаивали на  том,

чтобы прекратить поиски Нисореда. Ибо это было равносильно бесчестию.

     Наконец, Нисоред был  найден  в  старом  порту  Калладир.  Он  сидел,

подогнув колени, посреди рыночной площади, и его черная  борода  с  редкой

проседью была желта от глиняной пыли. Он не обращал  внимания  на  внешний

мир. Вокруг него были разложены фишки для игры в нарк, а прямо  перед  его

глазами был выложен странный  рисунок  из  счетных  палочек.  Он  медленно

поднял руку и взял одну из палочек, чтобы переложить ее на новое,  истинно

правильное место. Но сделать это ему было не суждено.  Потому  что  тонкая

игла, напоенная Соком Недвижимости, впилась ему в шею.  Лака  Конгетлар  с

легкой улыбкой поцеловал свою счастливую духовую трубку.

     Нисоред  был  связан  "паутиной  Конгетларов".  Лагерь   свернут,   а

маленькое  парусное  судно  приготовлено  к  отплытию.  Когда  Конгетлары,

веселясь и балагуря, пили кислое вино из Чары Победы, они заметили парус у

входа в гавань. Это было более чем странно - старый порт Калладир  огибали

десятой дорогой все благоразумные кормчие.

     Когда Герфегест, Лака и  прочие  Конгетлары  смогли  различить  герб,

которым был украшен парус приближающегося судна, никто из них не  проронил

ни слова.  Серебряный  горностай  в  белом  поле.  Герб  Конгетларов.  Это

означало, что произошло нечто непредвиденное.

     8

     - Они убили Теппурта и его людей три недели назад, - сказал Вада, чьи

некогда правильные и красивые черты лица были изуродованы свежими  шрамами

до неузнаваемости. Лака Конгетлар бесстрастно кивнул. Идущий  Путем  Ветра

принимает утраты с достоинством.

     Вада был силен духом, но даже его лицо  исказилось  гримасой  скорби,

когда он вынул из кожаной мошны, висящей у его узорчатого пояса,  перстень

главы Дома Конгетларов. Алмаз, оправленный в серебро. Символ власти  Дома.

Вада нисловом не обмолвился о том, что за этот перстень заплачено  жизнями

шестерых Конгетларов, не говоря уже о несчетных жизнях Эльм-Оров. Вада  не

стал рассказывать сколь многое совершил он, чтобы вернуть перстень, снятый

воинами Эльм-Оров с пронзенного  стрелой  Теппурта  и  передать  его,  как

велела освященная веками традиция, новому главе Дома Конгетларов,  которым

теперь стал Лака.

     Безмолвный,  хотя  и  весьма  удивленный.  Лака  принял  перстень,  и

остальные склонили головы. Ритуал передачи был свершен,  и  отныне  судьбы

Конгетларов пребывали в руках Лаки.

     - Продолжай, Вада.

     - Две недели назад они  сожгли  Наг-Туоль.  Мы  не  смогли  выдержать

осаду. Наш флот уничтожен, - голос Вады, столь любезный  дамам  всех  Семи

Домов, был тверд, словно лед, покрывающий Бездну Края Мира.

     Молчание - лучше никчемных слов. Но даже сдержанность Лаки Конгетлара

имела свои границы.

     - Что случилось с женщинами? - спросил Лака, отец трех дочерей.

     - Они дали им яд, - отвечал Вада. - Известно ведь, что из Конгетларов

выходят справедливые господа и никудышные рабы. Они не взяли их.

     Навряд ли  Лака  предпочитал,  чтобы  его  дочери  стали  рабынями  в

императорских женских покоях. Но их смерть, пожалуй-, была  для  него  еще

меньшим утешением. На какое-то  время  Герфегест  перестал  слушать  Валу.

Непрошеные слезы застилали его глаза - известие о падении  Наг-Туоля  было

известием о смерти его возлюбленной,  тринадцатилетней  лилии  с  медового

цвета волосами. Не одну ночь провел Герфегест в замке Наг-Туоль, но каждую

проведенную ночь в Наг-Туоле он вспоминал с  замиранием  сердца,  мысленно

трепеща в объятиях своей юной возлюбленной. Она  отдавалась  Герфегесту  с

искренностью и беззаветностью юности, оставив без внимания людскую  молву.

Герфегест платил ей любовью за любовь, но теперь, похоже...

     - ...Обитель Ветра пуста, и Зикра Конгетлар  мертв.  Они  не  сдались

живыми.

     Двоюродный дядя Герфегеста опустил голову на руки, но ни одним звуком

не  выдал  своего  отчаяния  -  среди  питомцев  мастера  Зикры  был   его

единственный сын.

     - У нашего Дома нет будущего, - каждое слово Вады было тяжело  словно

молот. - У нашего Дома нет настоящего. Наши земли захвачены.

     Вада умолчал о том, что его замок - второй  по  величине  замок  рода

Конгетларов - утоплен в крови, а он предпочел спасение смерти лишь потому,

что долг чести велел ему поставить в известность о происходящем  последних

Конгетларов. А еще потому, что вассальный долг велел ему  свершить  ритуал

передачи серебряного перстня с алмазом. Вада был единственным Конгетларом,

кто знал местопребывание отряда Лаки. Именно поэтому  он  приплыл  в  Пояс

Усопших. И теперь Лаке, который после смерти  Теппурта  стал  главой  Дома

Конгетларов, предстояло решить, что будет дальше  и  будет  ли  что-нибудь

вообще.

     Никто не решался говорить, пока не возвысит голос новый  глава  Дома.

Герфегест закрыл глаза. Медо-вовласая лилия звала Герфегеста  из  небытия.

Зикра, наставник Герфегеста, звал  его.  Родители  Герфегеста  звали  его.

Наконец на заброшенной пристани зазвучал голос Лаки:

     - Все в этом мире имеет  свое  начало  и  свой  конец.  Роду  и  Дому

Конгетларов пришел конец. Против  нас  -  Намарн,  Император  и  Алустрал.

Против нас весь мир. Мы можем мстить, но нам не отомстить всему миру.

     Лака Конгетлар перевел дыхание. Все члены отряда, а с  ними  и  Вала,

смотрели на него, не отводя глаз. Герфегест гадал о том, куда клонит Лака.

     - Сейчас мы в относительной  безопасности.  Нас  не  скоро  обнаружат

здесь. Мы можем уйти в глубь Пояса Усопших и умереть там -  завтра,  через

месяц, через десятилетие. Но если мы  поступим  так,  мы  перестанем  быть

Конгетларами, и наше жалкое существование будет хуже смерти.

     Лака обвел всех своим проницательным взглядом, и в глазах каждого  он

видел лишь одно - полное понимание. Лака продолжал.

     - Мы можем покинуть Пояс Усопших, рассыпаться по  миру  и  попытаться

выжить. Нас будут находить поодиночке и убивать, как бешеных псов.  Прежде

чем умереть, мы будем убивать так, как научил нас Путь Ветра. Но  если  мы

поступим так, мы тоже перестанем  быть  Конгетларами.  Потому  что  высшая

доблесть  Конгетларов  -  оберегать  Равновесие,  а  не  кровавить  клинки

попусту.

     Герфегест  сглотнул  воздух,  который  уже  начал  отдавать  смрадным

дыханием смерти.

     - Нам остается только уйти. Уйти как Конгетла-рам, -  сказал  наконец

Лака Конгетлар и извлек из ножен кинжал.

     И никто не возразил Лаке, на  указательном  пальце  которого  блистал

Белый Перстень.

     Чтобы уйти, воины Дома Конгетларов не принимают яд - это удел  трусов

из  дома  Эльм-Оров  или  Хевров.  Чтобы  уйти,   Конгетларам   не   нужно

перекусывать языки - это привилегия сумасшедших из  дома  Пелнов.  Поцелуй

кинжала в пульсирующий  поток  жизни  с  левой  стороны  шеи.  Так  уходят

Конгетлары, направляясь в Святую Землю Грем.

     9

     Перед тем как уйти насовсем, Конгетлары обнялись. Затем  они  сели  в

круг. Некогда Герфегест слышал от Зикры, как  происходят  такие  вещи.  Но

одно дело слышать, а совсем другое  -  принимать  в  них  непосредственное

участие. Почти одновременно, не сговариваясь, Конгетлары извлекли из ножен

свои кинжалы, последовав примеру Лаки. Почти одновременно, сомкнув  пальцы

мертвой хваткой на рукоятях, поднесли лезвия клинков к шеям. Все они  были

гладко выбриты - лишь Конгетлары, достигшие  шестидесятилетнего  возраста,

получали право выбросить вон бритвенные принадлежности и  отпустить  такую

же длинную и седую бороду, как у Зикры.  Герфегест,  самый  младший  среди

собравшихся, по спине которого струйкой стекал холодный пот,  краем  глаза

наблюдал за остальными и повторял их движения, толком  не  осознавая,  что

произойдет через несколько бесконечных мгновений.

     Конгетлары  закрыли  глаза.  Еще  немного  -   и   объятия   вечности

распахнутся для них. Почти одновременно десять кинжалов изведали плоти,  и

фонтаны алой крови залили полуразрушенные  плиты  пристани.  Даже  солнце,

казалось, не в силах было смотреть на это - густое темное облако пришло из

глубин Пояса Усопших и заволокло полнеба.  И  только  одиннадцатый  кинжал

медлил. Это был кинжал Герфегеста.

     Герфегеста  раздирала  чудовищная  внутренняя  борьба.  Ему   безумно

хотелось жить. И хотя он не боялся смерти -  таков  был  один  из  четырех

даров Пути Ветра - он не хотел ее. Герфегест был  достаточно  умен,  чтобы

понимать: одно - смерть - навсегда исключает многое.

     Первым упал Лака Конгетлар. Теплая кровь залила его лицо  и  походную

одежду. Вторым беззвучно повалился на спину Вада. За  ним  приняли  смерть

остальные.

     Между отточенной кромкой кинжала и шеей Герфегеста оставался ничтожно

малый зазор. Этот зазор - пограничная черта между жизнью и смертью. Черта,

которую Герфегесту не хватало мужества переступить.

     Он снова вспомнил о своей возлюбленной - той,  с  медовыми  волосами,

отравленной  лазоревым  аконитом  -  самым  благородным   из   дорогих   и

действенных ядов Синего Алустрала. О своих родителях, сгоревших  заживо  в

бастионах Наг-Туоля. Навряд ли им пришлась бы по душе  смерть  Герфегеста,

но навряд ли они одобрили бы и его нерешительность. Колеблемый сомнениями,

Герфегест сидел, словно каменная статуя с закрытыми глазами,  стараясь  на

время оградиться от всех своих  внешних  чувств.  Чтобы  не  слышать  хрип

умирающих Конгетларов и  не  осязать  теплоту  их  крови,  которой  навеки

пропитался теперь Ветер Пустоты.

     Герфегест медлил. Наконец последний Конгетлар - а  это  был  красавец

Вада - затих, и некому теперь было зреть позор Герфегеста, не  решившегося

свести счеты с жизнью, подставив свою шею под поцелуй  кинжала.  Онемевшая

рука Герфегеста опустилась на колено,  и  клинок  выпал  из  его  разжатых

пальцев. "Ты проживешь долго.Ты само воплощение Первопричинного Ветра!"  -

вспомнились Герфегесту слова его дяди, Теппурта Конгетлара. Дядя был прав.

Герфегест открыл глаза.

     10

     "Если ты победил врага и оставил стоять его дом, значит  ты  напрасно

тратил время", - говорит пословица, имевшая хождение среди  Орнумхониоров.

Именно Орнумхониоры настояли на том, чтобы осадить Наг-Туоль  и  сокрушить

главную твердыню Конгетларов.

     Орнумхониоры  снарядили  флот  и  пять  тысяч  воинов.   Орнумхониоры

склонили к походу авантюристов из  других  Домов.  Орнумхониоры  заплатили

всем, кто только был в состоянии отличить алебарду  от  оглобли,  лишь  бы

только их войско выглядело несметным, а флот - необоримым.

     Взять Наг-Туоль было непросто. Конгетлары мужественно сопротивлялись,

уполовинив силы нападавших. Среди Конгетларов не было предателей, и  никто

не открыл ворота перед врагами. Среди Конгетларов не было трусов.  Поэтому

город был сожжен лишь после того, как последний защитник выронил оружие из

холодеющих пальцев. Все, кто остались, - а это были женщины  и  старики  -

предпочли  позорному  плену  Последний  Глоток.  Они  приняли  яд,  и  Дом

Конгетларов окончил свое существование.

     Император спустился на пристань Наг-Туоля с борта  своего  громадного

файеланта "Намарн", когда все было кончено. Один  за  другим  главы  Домов

отчитались перед ним в своих потерях. Они были огромны. Ничего подобного в

истории Синего Алустрала  не  случалось.  Император,  наклонившись  к  уху

своего советника, в сердцах  сказал:  "Если  Конгетлары  и  впрямь  хотели

подточить  могущество  Империи,  они  своего   добились".   Никто,   кроме

советника, не слышал этих слов. Но  любой  солдат  и  вельможа,  глядя  на

остатки воинства Семи Домов, думал о том же самом.

     Умные головы говорили потом, что именно с падением  Дома  Конгетларов

начался закат Империи Алустрал.

     11

     Мир и все в этом мире было прежним. С одним лишь  только  уточнением.

Мир стал красным. Все, что было безграничным многоцветьем  красок,  теперь

ушло  в  оттенки  алого,  багрового,  малинового,   розового,   пунцового,

вишневого.

     Этот мир был окрашен кровью Конгетларов, и сам Герфегест  был  красен

от темени до пят. Так бывает, когда тебя застает в пути июльский ливень, и

на твоем теле, на твоей дорожной одежде нельзя сыскать  ни  одного  сухого

места. Герфегест тоже попал под  ливень.  Изливающийся  не  из  туч  -  из

вскрытых артерий Конгетларов.

     Конгетлары  были  мертвы.  Их  бездыханные  тела  уже  не   создавали

священного круга, как то было совсем недавно. Тела, покинутые их отважными

душами, лежали раскоряченные, нескладные, отвратительные.

     "Прощай,  Лака  Конгетлар,  хозяин  крылатой  секиры.  Прощай,  Вада,

любезный всем женщинам Империи. Прощай, Мантегест. Прощай и ты, двоюродный

дядя Спинар. Трус и предатель Герфегест остается по эту  сторону,  в  мире

форм и изменений", - сказал Герфегест и отвернулся.

     Перед его взором раскинулось море. Оно не  было  красно.  Оно  лежало

колышущимся серым полотном, и ему было безразлично все, что происходит  на

суше. Зрелище перекатывающихся волн слегка отрезвило Герфегеста.  В  самом

деле, помимо Дома, Пути Ветра и родовой чести есть  еще  кое-что,  что  не

следует сбрасывать со счетов. Есть жизнь.

     Простояв в неподвижности  еще  некоторое  время,  Герфегест  набрался

храбрости снова обратить свой взор к убитым. Разумеется, он  похоронит  их

достойно.

     Когда нерешительность уступила место твердости духа, Герфегест снял с

указательного пальца Лаки Конгетлара Белый Перстень. Серебро  с  чеканными

фигурами бегущих горностаев - таких же горностаев, как тот,  что  украшает

герб Дома. Алмаз ответил  ему  тусклым  отблеском  в  глубине  ограненного

совершенства.

     "Если я собираюсь жить среди  людей,  мне  не  стоит  носить  его,  -

размышлял Герфегест, - ибо в этом случае я проживу немногим дольше Вады  и

остальных". Герфегест примерил перстень, пришедшийся как раз впору.  Затем

снял его.

     Он не доверял ни карманам, ни кошелькам,  ни  тайникам.  В  одном  из

походных тюков он отыскал крепкую шелковую нить и иглу. Затем  он  обнажил

свое правое бедро, сделал кинжалом  глубокий  надрез  в  самом  мягком,  а

значит безопасном месте, вложил в рану перстень  и,  стиснув  зубы,  зашил

рану иглой. Его руки не были  привычны  к  такому  делу,  и  стежки  легли

неровно. Края раны, вкривь и вкось сошедшиеся друг с другом,  немилосердно

кровоточили. И все-таки дело было сделано. Пока он, Герфегест, жив.  Белый

Перстень не покинет его,  и  благословение  стертого  с  лица  земли  Дома

пребудет с ним.

     После  этого  Герфегест  омыл  свежую  рану   целебным   настоем   и,

примостившись в одном из укромных закутков пристани, задремал.

     Так Герфегест стал главой проклятого и павшего Дома Конгетларов.

     12

     Рассвет в Поясе Усопших был совсем не таким, как повсюду в Алустрале.

Не то чтобы солнце было иным. Но когда оно вставало  над  горизонтом,  оно

казалось не ярко-малиновым и не красным, а сиреневым  и  фиолетовым.  Быть

может, тучи губительной пыли  были  этому  виной.  Быть  может,  удушливые

испарения заброшенных городов. Картина была исполнена мрачного  величия  и

жути - фиолетовое солнце над свинцовой громадой моря.

     Странный солнечный диск, показавшийся над холмами,  был  первым,  что

открылось взору Герфегеста, очнувшегося от тяжелого сна на берегу. Рана  в

бедре, где теперь был надежно упрятан  Белый  Перстень,  ныла  и  сочилась

сукровицей. Голова гудеда. Во рту стояла горечь.  Перед  мысленным  взором

пронеслись картины ушедшего дня: одиннадцать кинжалов, алчущих жизни своих

владельцев; фонтан алой крови,  бьющий  из  горла  его  двоюродного  дяди;

малодушие, стыд, жажда жизни.

     Герфегест сел, обхватив колени руками и зажмурился -  как  будто  это

могло помочь ему смягчить воспоминания,  которыми,  словно  ударами  бича,

награждал его воспаленный мозг. И тут до него донеслась  песня.  В  первый

момент он попросту отмахнулся от нее- в. Поясе Усопших  его  слух  нередко

морочили самые разные и необъяснимые звуки.

     Герфегест успел свыкнуться с тем, что здесь, услышав блеяние барашка,

можно не торопиться бежать на поиски приблудной животины. В лучшем  случае

рискуешь найти полый, выбеленный солнцем и ветром рог. В худшем -  сложишь

свои кости рядом с какой-нибудь безумной статуей бараноглавой девы. Крик о

помощи вовсе не  означал,  что  кто-то  нуждается  в  ней.  Скрип  телеги,

донесенный ветром, плач ребенка, гром - все это  было  ложью,  на  которую

Пояс Усопших был весьма и весьма щедр.

     Но в этот раз что-то подсказывало Герфегесту, что он слышит подлинные

звуки подлинной песни. Спустя некоторое  время  он  сообразил,  что  песня

принадлежит злосчастному приютителю пиратов, чернокнижнику  и  заклинателю

морских гадов Нисореду, правителю Суверенной Земли  Сикк.  Человеку,  ради

которого Конгетлары отправились в эти гибельные места. Человеку, о котором

они напрочь забыли в  тот  самый  момент,  когда  на  горизонте  показался

корабль с гербом Дома Конгетларов на косом парусе. Корабль Вады.

 

     Воин, прими от меня В дар за услады ночные

     Лучший недуг, чем вино, - Жизни пьянящий сосуд.

 

     Это были странные слова странной песни. Герфегест слышал ее в детстве

и никогда не мог понять, отчего жизнь  называется  "пьянящим  сосудом"?  И

отчего она "лучший недуг", чем вино? И отчего жизнь вообще "недуг"? И  что

это еще за "услады ночные"? В свои двадцать Герфегест  был  твердо  уверен

только в ответе на последний вопрос. И только сегодня последний  уцелевший

Конгетлар понял, что жизнь может быть страшным  недугом,  хуже  проказы  и

морового поветрия. Потому что жизнь - это совесть.

     Голос у Нисореда был на удивление неплохим. На удивление -  поскольку

Нисоред со вчерашнего утра лежал, отирая животом холодный пол в  одном  из

портовых строений с проломленной  крышей,  дожидаясь,  когда  его,  словно

бурдюк, отнесут на корабль и бросят в трюм. Он был добычей,  а  с  добычей

Конгетлары церемониться не привыкли.

     Едва  ли  Нисоред  смог  выскользнуть   из   веревок   -   Конгетлары

использовали  свой  собственный  способ  рбездвиживания  жертвы.   Сначала

легкая, но очень прочная веревка из конского  волоса  обвязывалась  вокруг

больших  пальцев  рук,  заломленных  за  спину   и   скрещенных   довольно

противоестественным  образом.  Затем  она,  подпоясав  жертву,   связывала

намертво большие пальцы ног. Человек, связанный таким образом, мог  лежать

только  на  животе.  Пытаясь  высвободиться,  он  лишь  затягивал  путы  и

доставлял себе лишние мучения. Ходили слухи, что  нескольким  удальцам  из

Дома Хевров удавалось высвободиться из "паутины Конгетларов", но на то они

и Хевры. Танец Тростника, одно из Младших Искусств Алустрала,  сообщал  их

телам податливость и нечеловеческую гибкость, позволявшую  им  делать  то,

что недоступно всем остальным.  Кстати,  в  смысле  политической  гибкости

Хевры тоже не знали себе равных. Оно и понятно,- Свен-Илиарм, их вотчинный

остров, находился в самом центре Империи. Именно на нем  была  расположена

столица Алустрала. Именно земли Хевров окружали императорскую  резиденцию.

Со всеми вытекающими отсюда последствиями.

     Но  Нисоред  не  был  Хевром.  Поэтому  Герфегест,  влекомый  отчасти

состраданием, а отчасти  любопытством,  опрометью  бросился  туда,  откуда

доносилась песня.

     Нет, Нисоред не был Хевром. И все-таки ему  удалось  освободиться  от

пут, и сделал он это, судя по всему, весьма и весьма давно. Как  и  вчера,

вокруг были разложены фигуры для игры в нарк. Как и вчера, перед  ним  был

непонятный рисунок, выложенный из палочек. Но сегодня Нисоред  был  открыт

миру, и его живые подвижные глаза с любопытством воззрились  на  вошедшего

Герфегеста.

     Еще на пути в разрушенное строение Герфегест принял решение отпустить

Нисореда.  Путь  Ветра  запрещал  бессмысленные  убийства.  А   продолжать

действовать по намеченному плану и исполнять обещание, данное Пелнам, было

в высшей степени бессмысленно.

     Но Нисоред явно перещеголял Герфегеста великодушием.  Он  освободился

сам и, похоже, мог  спокойно  отправить  Герфегеста  вслед  за  остальными

Конгетла-рами,пока тот спал.

     - Я все слышал, и я все видел, -  сказал  Нисоред,  упреждая  вопросы

Герфегеста. - И я сказал себе, что новый глава Дома Конгетларов не  станет

убивать скромного искателя истины  после  всего  того,  что  произошло  за

последний месяц под зраком Намарна.

     "Не  станет  убивать...   глава   Дома   Конгетларов..."   Польщенный

Герфегест, не изменившись в лице, вложил меч в ножны и  скрестил  руки  на

груди в знак мира. Нисоред был первым человеком, поприветствовавшим нового

хозяина проклятого Дома.

     - Мы не враги больше, Нисоред. И наши дороги  отныне  расходятся.  Но

если хочешь, я могу отвезти тебя назад в Суверенную Землю Сикк. Вдвоем мы,

пожалуй, сможем управиться и с парусом, и с кормовым веслом.

     - Признателен тебе, глава Дома Конгетларов. Ты человек  долга,  и  ты

человек слова. Но я не выйду в море. И, если тебе только еще дорога жизнь,

не советую тебе подыматься на борт ни одного из двух ваших кораблей.

     Сдержанно и в то же время вопрошающе Герфегест пожал плечами.

     - Не вдаваясь в словесные излишества, скажу, что старый порт Калладир

- очень дурное место. Оба корабля не доживут до заката следующего дня.  Им

суждено стать пищей для Густой Воды. Я вижу  это  так  же  отчетливо,  как

видел кинжал, поднесенный к пульсирующей дороге жизни у шеи жестокого Лаки

Конгет-лара. Ты можешь не верить мне и поступить, как найдешь  нужным.  Но

даже если я  ошибаюсь  тебе  все  равно  не  сойти  на  сушу,  ибо  четыре

файеланта, пустившиеся в погоню за Вадой Красчвым, будут здесь,  когда  на

землю сойдут сумерки.

     Воля  впервые  изменила  Герфегесту  за   прошедшие   два   дня.   Он

почувствовал себя смущенным, растерянным и никчемным одновременно. И  даже

Ветер молчал, укрывая от него истинный Путь.

     - Что же мне делать,  Нисоред?  -  спросил  Герфегест,  и  голос  его

дрогнул. Той  весной  ему  исполнилось  всего  двадцать  лет.  И  глядя  в

мутно-зеленые глаза мага, он чувствовал себя ровно на  свои  двадцать.  То

есть сопливым мальчишкой.

     Удивленному  Герфегесту  ответила  торжествующая   улыбка   Нисореда.

Владетель Суверенной Земли  Сикк  обвел  широким  жестом  свои  загадочные

построения из палочек и фигур нарка.

     - Для этого я здесь, - сказал Нисоред и замолчал, словно бы этим было

сказано все.

     Герфегест, привыкший к точным словам,  без  которых  была  невозможна

жестокая жизнь Идущего Путем Ветра, нетерпеливо щелкнул пальцами. Ему было

не до шуток.

     - Загадки всегда оставляли меня равнодушным, - сказал он  холодно.  -

Говори больше или...

     - ...Или ты убьешь меня, - Нисоред обиженно поджал губы. - Из  твоего

терпения, молодой Конгет-лар, сельха не сваришь. А я  вот,  между  прочим,

вполне терпеливо дожидался, пока ты  изволишь  проснуться  и  внять  моему

пению.

     - Извини, - Герфегест почувствовал неловкость. - Я готов ждать  твоих

откровений до Третьего Вздоха Хуммера.

     - Так хорошо, - удовлетворенно кивнул головой Нисоред. - Третий Вздох

Хуммера скоро наступит, а поэтому считай, что ты уже дождался.  Это  может

показаться смешным в нашем безумствующем мире, - продолжал Нисоред,  -  но

вся моя жизнь прошла под знаком исканий истины. Можно сказать проще: я был

очень и очень любопытен. В детстве я расчленял рыб, чтобы  понять,  отчего

они безмолвствуют, в отрочестве - лазил девкам под юбки, чтобы  разузнать,

откуда я такой взялся. Любопытство заставляло меня вчитываться  в  древние

рукописи, любопытство привело меня в  Пояс  Усопших.  Я  искал  здесь  Мед

Вечности. Вчера ваша  глупая  игла  помешала  мне  завершить  размышления.

Поэтому я освободился от пут и прошел путем знания до конца.

     Герфегест удивленно вскинул брови.

     - Ты нашел Мед Вечности?

     - Нет. В конце пути меня ожидал тупик. А в нем  -  новое  и  страшное

знание, которое не имеет ничего общего с Медом Вечности. Я искал  розу,  а

нашел змею. И имя ей - Семя Ветра.

     - Семя Ветра? - смутные, чужие воспоминания  тусклой  свечой  озарили

рассудок Герфегеста.

     - Да, Семя Ветра,  по  преданию  завещанное  Дому  Конгетларов  самим

Лишенным Значений. Вот уже многие века никто не верит в него. Но теперь  я

точно знаю, что Семя Ветра существует. Оно затеряно  где-то  на  просторах

Сармонтазары, по ту сторону Хелтан-ских гор. Мне не удалось  постичь  силу

Семени Ветра. Но я знаю, что в дурных руках эта  сила  способна  вывернуть

наизнанку и извратить весь мир. А в надежных руках Конгетлара  Семя  Ветра

может умиротворить Алустрал и вернуть величие имени твоего Дома.

     Герфегест вспомнил. Зикра Конгетлар - он был жив еще совсем  недавно!

- что-то говорил о Семени Ветра. Что, дескать, придет  время...  В  глазах

Герфегеста блеснула надежда. И тотчас угасла.

     - Ты сказал, что Семя Ветра  -  в  Сармонтазаре.  Но  ведь  Мир  Суши

отрезан  от  Алустрала  Завесой  Хуммера  и  никому  из  живущих  не  дано

преодолеть ее живым. Значит, твои слова пусты для меня.

     -  Нет,  молодой  Конгетлар.  Они  полны   надеждой   и   смертельной

опасностью. Надеждой - потому что отныне я, Нисоред Сиккский, знаю  слова,

отворяющие Врата Хуммера для живущих. Опасностью - потому что  нет  людей,

которым удалось бы  пересечь  Пояс  Усопших  и  достичь  западных  отрогов

Хелтан-ских гор. Моих слов достаточно, чтобы отворить Врата Хуммера, н  их

мало, чтобы сохранить твою память в  неприкосновенности.  Опасностью,  ибо

тот, кто обрел Семя Ветра - пусть он даже тысячу раз Конгетлар -  может  с

легкостью стать жертвой собственного могущества.

     Нисоред провел ладонью по лбу, на котором выступили  крохотные  капли

пота, и продолжал:

     - Но у тебя нет  выбора,  молодой  Конгетлар.  Существует  лишь  одна

дорога, пройдя по которой ты сможешь по меньшей мере прожить долгую жизнь.

     - Что значит "по меньшей мере"?

     - Это значит, что, если тебе повезет, ты  сможешь  достичь  большего,

чем достиг твой дядя Теппурт Кон-гетлар и чем любой другой  из  живущих  в

Синем Алу-страле.

     - Ты сказал, что Врата Хуммера отнимут мою  память.  Правильно  ли  я

понял тебя?

     -Да.

     - Это значит, что я забуду все, что видел и слышал в Синем Алустрале?

     -Да.

     - В том числе и заклинание, отворяющее Врата Хуммера?

     -Да.

     - Значит, я не смогу вернуться назад.

     - Этого я не знаю. Но если тебе все-таки удастся  вернуться  в  Синий

Алустрал и принести Семя Ветра, я первым поцелую пыль под твоими ногами.

     Герфегест мучительно пытался  осмыслить  услышанное.  Сотни  вопросов

дробили его рассудок в ничто, но он похоронил их в молчании.

     Вместе с Нисоредом они предали  тела  Конгетларов  земле  и  подожгли

осиротевшие корабли.

     Белый  Перстень  отдавал  болью  в  бедре  при  каждом  движении,  но

Герфегест не чувствовал ничего  кроме  пустоты  и  неуверенности,  надолго

поселившихся в его сердце.

     Глава третья

 

     ПОЯС УСОПШИХ

 

     Эта ночь показалась и Тайен, и Герфегесту чрезвычайно  короткой.  Так

всегда бывает, когда происходит что-то  бесконечно  приятное.  Осиротевшая

Тайен и обретший верную подругу Герфегест любили друг друга,  не  зная  ни

усталости, ни пресыщения. Когда их руки снова сплелись  в  объятии,  а  их

тела, обессиленные любовной схваткой, успокоились на грубом ложе,  укрытом

шкурами, Тайен, одарив Герфегеста страстным поцелуем, сказала:

     - Мой господин, ты нежен, словно слепой дождь в  летний  полдень.  Ты

искусен в любви, словно Эррихпа Древний. Ты красив, словно ожившая статуя.

Скажи мне, Герфегест, что ты делаешь в этой глуши? Неужели твое сердце  не

жаждет большего?

     Герфегест печально улыбнулся. Неожиданный вопрос Тайен снова оживил в

нем  воспоминания.  Они  хлынули  непрошеным  потоком  в   их   уединенное

святилище, и ему ничего не оставалось, кроме  как  раскрыть  им  навстречу

врата своей души.

     - Все, даже самое хорошее, рано или поздно надоедает.  И  подвиги,  и

слава, и память о них.

     Тайен приподнялась на локте. Глаза ее блестели, а дыхание участилось.

     - В точности такие слова говорил мой отец, - задумчиво сказала Тайен.

     - В этом  нет  ничего  удивительного.  Это  первые  строки  из  поэмы

Юмиохума Ремского, -  рассеянно  бросил  Герфегест;  спустя  мгновение  он

приподнялся  на  локте,  потрясенный,  и  пристально  вгляделся  в  нежную

темноту. - Постой, постой... Кем был твой отец?

     Тайен долгое время молчала.  Потом  заговорила  -  странным,  глухим,

опустошенным голосом:

     - Тот человек, которого я называю своим  отцом...  он  не  был  сыном

народа гор... он... прости... я не могу вспомнить...

     Тайен уткнулась ему в грудь. Герфегест чувствовал, как  по  его  коже

пробежала одинокая слеза.

     - Но ты ведь помнишь его слова? - тихо  спросил  Герфегест,  в  груди

которого зародилась смутная тревога.

       это  все...  расставание  с   ним   нестерпимо...   -   бессвязно

пробормотала Тайен. - Мне страшно...

     Она дрожала всем  телом,  и  Герфегест  почел  за  лучшее  прекратить

бессмысленные расспросы. Какая разница, в конце концов, кто  ее  отец?  Он

любит Тайен такой, какая она есть. И если  расставание  с  отцом  для  нее

нестерпимо, она имеет полное право на слезы. Женщина всегда имеет право на

слезы.

     Они  надолго  умолкли.  Единственный   человек   из   ныне   живущих,

расставание с которым было Герфе-гесту почти нестерпимо, был северянином и

ласарцем по рождению, и его звали Элиеном.

     Многое связывало Герфегеста с ним, ставшим теперь зодчим и владетелем

вольного города Орин, с ним, звезднорожденньш, обретшим себя в Лон-Меа-ре,

с ним, ушедшим в прошлое. Едва ли Герфегест,  вновь  Идущий  Путем  Ветра,

когда-либо встретит Элиена Тремгора, гордого потомка укротителей Юга. Путь

Элиена - это Путь Недеяния. Быть может, в следующей жизни...

     -  Мы  некстати  окунулись  в  наше  прошлое,  -  глубоко   вздохнув,

прошептала Тайен.

     Ее губы, отпечатав томный поцелуй на правой ключице Герфегеста, стали

опускаться все ниже и ниже, минуя опушенную  кудрявыми  волосами  грудь  и

мускулистый  живот,  пока  не  достигли  белого  шрама  на  правом   бедре

Герфегеста. Среди многих напоминаний о былых  ратных  подвигах  этот  шрам

выделялся  своим  цветом  -  в  лунных  отблесках  он,  казалось,   слегка

серебрился. Там, в глубине давно зажавшей и навеки скрытой шрамом раны, до

времени покоился Белый Перстень Конгетларов. Алмаз, оправленный в серебро.

Символ власти над людьми, которые умерли почти семь  лет  назад.  Перстень

главы павшего Дома Конгетларов.

     Тайен обняла бедра своего господина и прикоснулась пылающей  страстью

щекой к белой змейке шрама. Ее дыхание  было  горячим  и  возбужденным,  и

Герфегест запустил руку в ее  ласковые  рыжие  кудри.  В  тот  момент  ему

казалось,  что  не  хватит  самой  вечности  для  того,  чтобы  насытиться

томительной сладостью охотницы Тайен.

 

     2

 

     Врата Хуммера были вырезаны в  абсолютно  гладкой  и  плоской  скале,

которая, если смотреть  на  нее  издалека,  казалась  чудовищной  величины

мостом, соединяющим Младшую Сестру Са и Подкидыша.  Такие  странные  имена

получили эти вершины от опасливых горцев, никогда не подходивших к  Вратам

ближе, чем на три полета стрелы. Врата  Хуммера  были  заперты  заклятием,

наложенным на них еще во времена Первого Вздоха Хуммера. Через эти  ворота

пролегала единственная сухопутная дорога, соединяющая Сармонтазару и Синий

Алустрал.  Но  всякий  знал,  что   ворота   непроходимы   для   смертных.

Сармонтазара и  Синий  Алустрал  -  две  половины  Круга  Земель,  некогда

связанные узами и вражды, и дружбы, - теперь были намертво  отрезаны  одна

от другой. Морской путь тоже был заказан, ибо Завеса Хуммера в равной мере

была крепка и в северных горах, и в беспокойных южных морях.

     Но как и все, что заперто. Врата Хуммера можно было открыть. Это было

очень опасно. Это  было  почти  немыслимо.  Но  некоторым  это  удавалось.

Разумеется, большинство людей, отягощенных здравомыслием, понимали, что не

стоит пытаться решить задачу, которая по плечу не каждому магу. О  землях,

прилегающих к Вратам, ходила дурная слава. Ни один  безумец  не  нашел  бы

себе проводника, который дал бы согласие отвести его к  Проклятому  Мосту,

соединяющему Младшую Сестру  Са  и  Подкидыша.  Ибо  никому  не  по  нраву

сопровождать людей к месту их гибели.

     Но не только это останавливало путешественников, жаждущих открыть для

себя просторы Синего Алустрала. Врата Хуммера находились столь высоко, что

путь к ним был весьма многотруден.  Совершить  его  можно  было  только  в

месяцы  Эсон  и  Элган.  Лишь  в  конце  весны  погода  благоприятствовала

восхождению по склону Младшей Сестры Са.  В  остальное  время  его  делали

глупой и самоубийственной забавой ураганы, снежные бури  и  дожди.  Черные

тучи, налетавшие смертоносными птицами, унесли семена душ  сотен  отважных

глупцов в Святую Землю Грем.

     Их небольшой отряд расположился  на  ночевку  в  виду  Врат  Хуммера.

Герфегест  помог  Дваларе  установить  обширную  палатку,  обитую  изнутри

собачьим мехом. Потом он, скользнув взглядом по  ладной  фигуре  Киммерин,

которая возилась с ужином, стал удаляться  от  лагеря,  стараясь  избежать

встречи с Гор-хлой, которому тоже не сиделось у костра.

     Герфегесту хотелось побыть в одиночестве. Наедине со своей памятью, в

которой Врата Хуммера навеки отчеканили два коротких слова.

 

     3

 

     Тогда, на пристани мертвого порта в Поясе Усопших,  Герфегест  принял

решение идти в Сармонтаза-ру, не тратя время на долгие сборы.

     Он сдержанно попрощался с Нисоредом. Он шел семь дней и  семь  ночей,

останавливаясь только ради сна. Он  позволил  себе  трехдневную  передышку

лишь на западных отрогах Хелтанских гор,  когда  мерцающая  явь  и  жуткие

миражи Пояса Усопших остались у него за спиной.

     За эти три дня Герфегест сделал главное. То,  что  было  бессмысленно

делать раньше,  ибо  никто  не  мог  поручиться  за  его  жизнь,  пока  он

преодолевал Пояс Усопших, то, что было нельзя сделать  позже,  ибо  только

здесь, в низких предгорьях, он мог сосредоточиться на своей работе.

     Уходя, Герфегест взял у Нисореда короткий отрез  пергамента  и  набор

старых письменных принадлежностей. Он  рассуждал  так:  коль  скоро  Врата

Хуммера  отнимут  его  память,  значит  самое  важное   следует   доверить

пергаменту. Идя Поясом Усопших, Герфегест обдумал все и теперь точно знал,

что и как ему нужно написать, чтобы не упустить ничего значительного  и  в

то же время уместиться на отведенном его знаниям месте.

     Нисоред записал для него в начале пергамента Четыре Заклинания  Врат.

Под ними Герфегест изложил  свою  историю.  Имя,  происхождение,  родство.

Заклятие Конгетларов. Смерть Теппурта. Смерть  Зикры.  Падение  Наг-Туоля.

Самоубийство Конгетларов в старом порту Калладир. Внизу оборотной  стороны

еще оставалось достаточно места, чтобы крупно вывести: "Семя Ветра".  Все.

Больше ему ничего не понадобится.

     Спустя две недели Герфегест, увязая в снежной каше,  вышел  в  ущелье

Голодных Камней, миновав которое, он рассчитывал увидеть Врата.

     И  он  увидел  их.  Они  сияли  изумрудно-зеленым  провалом  на  фоне

заснеженных вершин - тогда Герфегест еще не знал их названий. В  тот  миг,

когда солнце, выползшее из-за темно-синей тучи, осветило Проклятый Мост  -

запорошенный снегом, недоступный, пугающий, огромный, - Герфегест  впервые

за все путешествие потерял уверенность в  том,  что  ему  удастся  открыть

Врата.

     Два дня он провел в нерешительности и наконец, сжав в кулак всю  свою

силу духа, пошел вверх. То был день весеннего  равноденствия.  В  северных

землях Сармонтазары справляли приход нового года.

     Врата Хуммера, казалось, не обращали на  непрошеного  гостя  никакого

внимания. Герфегест, вспомнив все, о чем наспех предупреждал его  Нисоред,

распластался  перед  Вратами  на  животе,  выбросив  руки   вперед.   "Это

совершенно необходимо", - говорил злосчастный чернокнижник. Затем,  выждав

положенное время, которое показалось ему целой вечностью,  Герфегест  стал

произносить заклинания.

     Это было Истинное Наречие Хуммера. Им владел Элиен, повергший  темное

владычество   Октанга   Урай-на.   На   нем   отдавал   приказания   своим

птицечеловекам со странным названием "кутах" и сам Октанг Урайн.  Истинное

Наречие Хуммера  наверняка  доступно  и  Шету  оке  Лагину,  в  прошлом  -

названому брату Элиена,  а  ныне  -  Сиятельному  князю  Варана.  Наречием

Хуммера владел Хранитель Шара Леворго, а с ним и другие диофериды.

     Но Герфегест тогда не знал этих людей, а большинство из них не  знали

Наречия Хуммера. Более того, Герфегест, распластавшийся  перед  Вратами  и

больше всего радевший о том, чтобы унять дрожь в голосе, не знал, на каком

языке он сейчас обращается к  Вратам.  Наречие  Хуммера  говорило  ему  не

больше шелеста тростника.

     Наконец Четыре Заклинания были  произнесены  полностью,  и  Герфегест

затаился в ожидании.

     Ждать ему пришлось очень долго. Лишь спустя две недели  он  пришел  в

себя и осознал, что  под  его  ногами  -  земля  Сармонтазары,  что  он  -

Герфегест Кон-гетлар и что жизнь, как это ни странно, продолжается.

     Врата Хуммера пропустили его. Но они лишили его памяти. Герфегест  не

был магом, и Путь Ветра еще не был пройден им до конца. Тогда он был всего

лишь двадцатилетним отпрыском проклятого Дома. Несмотря на  знание  многих

тайных искусств своего Дома, он был наивен  и  простодушен,  словно  птица

перед лицом вечности. Но Врата Хуммера лишили его памяти, а вместе с нею и

простоты неведения. Так что в некотором смысле это была равная мена.

     Герфегест поднялся на ноги и  оглянулся.  Врата  Хуммера  по-прежнему

стояли затворенными. Но если прежде за ними скрывалась для него  неведомая

Сар-монтазара, то отныне  Врата  служили  ему  непреодолимой  преградой  к

возвращению в Алустрал.

     За поясом Герфегеста был заткнут какой-то пергаментный свиток.  Он  о

недоумением развернул его. Пергамент был девственно чист. Было  совершенно

очевидно, что  чернила  никогда  не  касались  его  безупречно  выделанной

поверхности. Герфегест посмотрел на другую сторону. Там, внизу, словно  бы

выжженные чьим-то жестоким огненным  перстом,  чернели  два  слова:  "Семя

Ветра". И все.

     Он - человек, он - Герфегест Конгетлар, он-в  Сармонтазаре.  Это  ему

было ясно. Что такое "Семя Ветра" он не знал. Но его  надо  найти,  ибо  в

этом отныне заключался смысл его жизни.

     Так четырнадцать лет назад в Сармонтазаре появился человек  по  имени

Герфегест. Он искал знание о себе, и единственным ключом  к  этому  знанию

было Семя Ветра.

 

     4

 

     Горхла принес в палатку добрые вести. Дорога свободна, погода обещает

быть доброй, и кое-какие припасы, оставленные ими на пути в  Сармонтазару,

целы и невредимы.

     Наутро  они  начали  восхождение.  Герфегест   дивился   выносливости

Киммерин, в чьем хрупком на вид теле, казалось, были скрыты .неисчерпаемые

запасы силы. Свирепый резкий ветер пронизывал насквозь их одежды,  и  даже

видавший виды  Герфегест,  чья  привычка  к  высокогорным  холодам  питала

завистливые россказни сармонтазарских горцев о его  причастности  к  делам

Хуммеровой силы, чувствовал себя прескверно. Но  Киммерин,  казалось,  все

было нипочем.

     Своей внешностью Киммерин была полной противоположностью Тайен, мысли

о которой гнал прочь от себя Герфегест. Тайен была стройна,  но  невысока.

Ее руки были руками охотницы - сильными и мускулистыми.  Ее  рыжие  волосы

были собраны в пучок, перевитый кожаными лентами, а  иногда  -  лежали  на

плечах  двумя  медными  волнами.  Ее  лицо  светилось  жизнью,  и  чистота

намерений отражалась в бездонных серых глазах. Она мало походила на горцев

лицом и повадками. Все в ней выдавало принадлежность к северной расе.

     Киммерин же была черна словно вороново крыло, ее волосы были коротко,

необычно обрезаны.  Так  стригут  в  Алустрале  мальчиков  Дома  Лорчей  -

вспомнил Герфегест. Киммерин была выше Тайен на две головы и своим  ростом

была почти  ровня  Герфегесту  -  именно  поэтому,  когда  нити  их  судеб

переплелись впервые в кровавой сече близ святилища, он принял Киммерин  за

весьма женственного юношу. Грудь Тайен была упруга и велика, а  вот  грудь

Киммерин, то и  дело  показывавшаяся  из-под  неумело  залатанной  кожаной

рубахи, походила скорее на два не  вполне  созревших  яблока.  Но  это  не

делало Киммерин непривлекательной, а, напротив, сообщало ей  некую  особую

прелесть. Таких девушек не  было  в  Сармонтаза-ре  -  в  этом  был  готов

поклясться Герфегест. Вот именно такой красотой был богат Синий Алустрал.

     Киммерин отличалась большим  тактом  и  была  молчалива.  Пристальный

взгляд ее карих глаз мог выдержать не каждый,  но  когда  она  глядела  на

Герфегес-та, обыкновенная ее замкнутость сменялась сочувствием.  Вечерами,

когда Герфегест сидел у костра, а в его душе звучали погребальные песни  и

бессильно постанывала скорбь  по  Тайен,  в  чьем  уходе  было  так  много

странного и недосказанного, Киммерин  не  терзала  его  расспросами  и  не

приставала с глупыми россказнями.  Обыкновенно  она  передавала  ему  свою

чашу, вырезанную из черного дерева, до краев наполнив ее душистым отваром.

     - Что это? - спросил в один из таких  разов  Герфегест,  указывая  на

струящуюся в чаше жидкость.

     - Это лечит раны, - с загадочной улыбкой отвечала Киммерин.

     - Думаю, это лишнее, - бросил  Герфегест.  -  На  мне  все  заживает,

словно песок  затягивается.  Телесные  недуги  это  не  то,  о  чем  стоит

беспокоиться в моем положении, Киммерин.

     - Это лечит раны души, Герфегест, - парировала Киммерин, и  ее  голос

был очень тих.

     Герфегест отставил чашу прочь. Его глаза сверкали яростью и, хотя  он

не отличался вспыльчивостью, почувствовал гнев.

     - Если тебе, Киммерин, удастся  представить,  как  страдает  человек,

потерявший свое сердце, ты узнаешь, что чувствую я. Но у меня нет  желания

расставаться со своей болью. Эта  боль  не  дает  мне  забыть  о  Тайен  -

девушке, которую я  люблю  больше,  чем  люблю  себя.  Я  не  хочу,  чтобы

затянулась та рана, которой разорвана надвое моя душа после смерти Тайен.

     - Тайен умерла, но ты, Герфегест, жив. У тебя будут  другие  женщины.

Ты воин, который придется по душе любой, - не изменившись в лице, ответила

невозмутимая Киммерин.

     Герфегест сомкнул брови над переносицей. Ему вспомнился красавец Вада

Конгетлар,  о  любвеобилии  которого  в  Алустрале  ходили  легенды.  Вада

Конгетлар приходился ему двоюродным братом по материнской  линии.  И  даже

когда из перерезанного кинжалом горла Вады уже успела вытечь бадья  крови,

его губы продолжали улыбаться. Это была улыбка сладострастия.

     - Пускай так, Киммерин. Но сейчас мне не хочется думать  о  ком-либо,

кроме Тайен. И мне не понять, почему это так тебя беспокоит.

     Герфегест стиснул зубы и призвал себе на помощь всю свою сдержанность

- больше всего в этот момент ему хотелось залепить уста Киммерин увесистой

оплеухой, какими мрачные керки награждают своих не в меру языкастых жен.

     - Потому что я хочу тебя, - ледяным голосом сказала Киммерин, и в  ее

глазах не было скользких отблесков лжи.

     Трое - Двалара, Герфегест и Киммерин -  распластались  перед  Вратами

Хуммера, вжимаясь  телами  в  ледяные  камни.  Изумрудно-зеленые  отсветы,

вырывавшиеся из-за ворот, ложились на их потрепанную мокрую одежду, и злой

ветер вылизывал их лица и руки. Горхла долго ходил вдоль  ворот,  ощупывая

их. Затем и он лег.

     Герфегест закрыл глаза. Горхла начал читать четыре  заклинания  Врат,

которые, слетев с его уст, приобретали для Герфегеста совсем новый  смысл.

Они обрели тот смысл, которого раньше не имели.

     - Горхла опытный человек, ученик самого Рыбьего  Пастыря,  -  шепнула

Герфегесту  Киммерин.  -  Врата  послушны  ему.  Мы  можем  ни  о  чем  не

тревожиться.

     Но Герфегест и не думал тревожиться.  Странное  безразличие  овладело

им. Он не боялся потерять память снова - то, что уже  изведано,  не  может

быть по-настоящему страшным. В отдаленных тайниках его души даже теплилась

надежда на такой исход - если Врата Хуммера отнимут  у  него  память,  они

отнимут ее вместе с воспоминанием о смерти Тайен.

     Ждать не пришлось долго. Изумрудно-зеленое сияние померкло,  и  Врата

распахнулись.

     - Добро пожаловать в Синий Алустрал,  -  с  недоброй  улыбкой  сказал

Горхла. Улыбка была адресована персонально Герфегесту.

     Когда Последний из Конгетларов прошел под массивной гранитной  аркой,

он не стал оборачиваться. Сармонтазары больше  не  было  -  он  знал  это.

Сар-монтазара осталась позади. Вместе с его прошлым.

     Впереди лежали земли Пояса Усопших, скрытые сиреневым маревом.

 

     6

 

     - Мы не будем отдыхать, пока не доберемся  до  Денницы  Мертвых.  Так

зовется город, где  мы  ненадолго  остановимся,  -  Горхла  ткнул  крепким

пальцем в засаленную карту.

     По негласному уговору Горхла  был  старшим  в  отряде.  Герфегест  не

роптал - он давно оставил позади тот возраст,  когда  начальствование  над

кем-либо приятно щекочет нервы, веселит душу и пестует гордыню.  Ему  было

все равно.

     - Мы будем идти ночью, а спать днем, - продолжал Горхла.

     Никто не возражал. Все знали, что ночевать в  Поясе  Усопших  гораздо

опаснее, чем дневать.  А  спать  во  время  опасности  гораздо  хуже,  чем

бодрствовать.

     - Через восемь дней мы доберемся до старого порта Калладир.  Там  нас

ждет корабль.

     "Ждет, разумеется, если его палуба еще не  превратилась  в  мраморную

плиту, а паруса - в зеленые сопли", -  подумал,  но  благоразумно  смолчал

Герфегест. Он знал, что  в  таком  изменчивом  месте,  как  Пояс  Усопших,

рассчитывать на что-либо постоянное значит совершать большую ошибку.

     - Поэтому сегодняшнюю ночь мы проведем в пути, - подытожил  Горхла  и

отхлебнул из фляги, висевшей у него на поясе.

     Герфегест поймал недовольный взгляд, брошенный Дваларой на  Киммерин.

У него не было сомнений в том, что двое его попутчиков состоят в  любовной

связи.  Безусловно,  именно  этим  объяснялась  подчеркнутая   холодность,

которую все время демонстрировал по отношению к  Герфегесту  Двалара.  Ему

было явно не по вкусу радушие Киммерин, не желавшей видеть в Герфегесте ни

недоброжелателя, ни конвоируемого.

     "Пояс Усопших - это  место,  где  ночные  кошмары  обретают  плоть  и

кровь", - предупредил Горхла Гер-фегеста еще перед Вратами Хуммера. В свое

время, четырнадцать лет назад, Герфегест прошел через Пояс с  удивительной

легкостью. Естественно,  он  удивленно  вздернул  брови  и  осведомился  у

Горхлы, что, собственно, успело измениться за эти годы. "Хуммер дышит",  -

ответил Горхла, и Герфегест почел за лучшее отказаться от расспросов.

     Горы сменились холмами, а спокойствие - неопределенностью. Неуловимое

бредовое бормотание  хаоса,  вплетавшегося  в  ткань  реальности  в  Поясе

Усопших, делало их сны беспокойными и сумбурными. Ну а бодрствование  было

похоже на коллективное сумасшествие.

     Миражи сражений, казней и гибели городов сопровождали их в пути,  но,

к счастью, исчезали при приближении. Голосаусопших родственников  говорили

с ними из ниоткуда. Голоса  врагов  нагоняли  жуть  своими  непрошеными  и

одинаково зловещими предсказаниями. Разлагающиеся руки женщин  ласкали  их

волосы. Призрачные стрелы зависали в воздухе,  не  долетев  до  лица  двух

ладоней. Запах тления преследовал неотвязно, и не было никого, кто мог  бы

положить этому конец.

     Но не все миражи исчезали, как исчезает радуга или приязнь к женщине.

Некоторые оставались - застывшие и неколебимые - утверждая свою власть над

реальностью, делая ее зыбкой и не обещающей ровным счетом ничего хорошего.

     Через день пути отряд вышел к озеру.  Воды  его  были  черны,  словно

застывшая смола. Ни ряби, ни волнения у кромки воды. Тишина.

     - Усопшие по-прежнему морочат нас, но это отнюдь не худшее, что может

встретиться в виду Денницы Мертвых, - с многоопытным видом  изрек  Горхла,

когда  Двалара,  Киммерин  и  Герфегест  замерли  на  берегу,   удивленные

стойкостью видения.

     - Это блуждающая вода, -  сказал  Горхла  и  склонил  свою  уродливую

голову над черной поверхностью озера.

     Минуту спустя он обернулся к застывшим спутникам.  Его  редкие  седые

волосы торчали дыбом, словно ячменная стерня. Его зрачки были величиной  с

горчичные зерна, а в глазах не было ничего, кроме  ужаса.  Он  сжал  узкие

сухие губы в потешную свистульку. Ничего смешного не было. Герфегест давно

заметил за ним этот  жест,  означавший  только  одно:  Горхла  озадачен  и

напуган. Горхла  думает  о  том,  чтобы  не  ло-терять  лицо  и  сохранить

спокойствие.

     - Блуждающая вода не хочет пропускать нас, -  сказал  Горхла  быстрым

шепотом, как будто вокруг были люди, от которых следовало таиться.

     - Что  значит  "не  хочет  пропускать"?  -  твердо  и  громко  сказал

Герфегест.  Ему  хотелось  ободрить  Киммерин,  на  лице  которой  застыло

отрешенное выражение, столь свойственное напуганным девочкам.

     - Куда бы мы ни шли, Герфегест, нашу дорогу всегда будет  преграждать

это озеро. Оно не даст нам идти дальше, потому что никто из нас, насколько

я знаю, не обучен ходить по воде.

     - Мы перейдем его вброд! - присоединился к беседе осмелевший Двалара.

     - Блуждающее  Озеро  не  имеет  дна.  И  не  советую  тебе,  Двалара,

проверять правдивость моих слов, - отрезал Горхла.

     Карлик  выпрямился.  В  таком  положении   он   доставал   Герфегесту

ровнехонько до ножен с метательными кинжалами.

     - Хорошо, Горхла, - в задумчивости сказал Гер-фегест. - Я видел  твое

мастерство и знаю, чтоТы сведущ в магиях обеих ступеней. Что нужно делать,

чтобы покончить с этой напастью?

     Горхла выдержал долгую паузу - тем ценнее будут его слова,  когда  он

наконец заговорит.

     - Чтобы ответить, вы все  должны  посмотреться  в  воду.  Я  это  уже

сделал.

     Маленький отряд послушно  придвинулся  к  самой  кромке  безжизненной

иссиня-черной воды. Кимме-рин, Герфегест и Двалара присели на  корточки  и

наклонились над зеркалом вод  в  точности  так  же,  как  это  несколькими

минутами раньше сделал Горхла.

     Зеркала на то и зеркала, чтобы создавать двойников и умножать  сущее.

Но зеркало вод блуждающего озера если и было зеркалом,  то  лишь  на  одну

треть. Ни  Герфегест,  ни  Двалара  не  увидели  своих  лиц.  Узреть  свое

отражение посчастливилось лишь Кимме-рин. Да и то - посчастливилось ли?

     Горхла беспокойно вглядывался в мертвенно-спокойную гладь озера -  по

всему было видно, что те выводы, к которым  приходил  мало-помалу  карлик,

нельзя назвать утешительными.

     - Ни я, ни ты, Двалара,  ни  Герфегест  не  нужны  озеру.  Ему  нужна

Киммерин.

     - Ясное дело! Одна женщина всегда лучше трех мужиков -  как  говорили

пажи Ее Величества Императрицы Сеннин, - скептически  процедил  Герфегест,

но никто не улыбнулся.

     - Озеро требует жертвы, - сказал карлик. - Если оно не получит ее, мы

все можем считать себя покойниками.

     Как бы в подтверждение  правоты  Горхлы,  сквозь  черные  воды  стали

медленно проступать крохотные острова в форме отпечатка маленькой  ступни.

Женской  ступни,  милостивые  гиазиры.  Эти   следы-острова   образовывали

цепочку, своего рода архипелаг, который заканчивался у большего по размеру

острова, на котором можно  было  и  стоять,  и  сидеть.  Прямо  на  глазах

картина,  едва  только  наметившаяся,  обрела  почти  законченный  вид   и

изменения завершились.

     Герфегест никогда не отличался недостатком сообразительности, но даже

он не сразу сообразил, что имеет в виду Горхла. Озеро.  Жертва.  Киммерин.

Киммерин должна быть принесена в жертву для того, чтобы  экспедиция  могла

быть продолжена. Так? Но  не  успел  Герфегест  открыть  рот  и  возразить

Горхле, как заговорила сама Киммерин.

     - Я согласна, - мужественно сказала она и подошла к тому  месту,  где

обсыхал под фиолетовым солнцем Пояса Усопших первый из островков.

     - Благословляю тебя, - с поддельной значительностью, а на самом  деле

тоном придворного кривляки изрек Горхла.

 

     8

 

     "Верное сердце - первое достоинство воина. Душа, послушная смерти,  -

второе. Тот, кто обладает обоими, да изопьет из чаши преданности учителю",

- эти слова были начертаны на  пергаментном  свитке,  бывшем  единственным

украшением зала для гимнастических  упражнений,  расположенном  под  самой

крышей Белой Башни. Зикра Конгетлар никогда неакцентировал внимания  своих

питомцев  на  этом  изречении,  и,  может  быть,  именно  поэтому   каждый

Кон-гетлар сызмальства знал его наизусть. И Герфегест знал его.

     Киммерин не нужно было бывать в Белой  Башне,  чтобы  не  задумываясь

бросить свое "верное  сердце"  на  алтарь  преданности  учителю,  то  есть

Ганфале. Ее душа была послушна смерти, и она была готова умереть  в  любую

минуту. Опять же, испив из чаши преданности учителю.

     Киммерин не принадлежала, да и не  могла  принадлежать  павшему  Дому

Конгетларов, но в том-то и беда, что понятия о правильном и  неправильном,

о приличествующем воину и не нужном для него были приблизительно одинаковы

во всех Благородных Домах  Алустрала.  И  воинов  всех  Домов  воспитывали

сходным образом. Беспрекословная преданность,  самопожертвование,  "верное

сердце",  рассеченное  на  тысячу  частей  по  первому  слову  императора,

учителя, старшего.

     Пятнадцать лет назад такое положение казалось  Герфегесту  не  только

естественным, но и единственно возможным. Если старший  в  отряде  говорит

тебе, что ты должен быть принесен в жертву Блуждающему  Озеру,  разлившему

свои черные воды по землям мертвых, значит, иной судьбы у тебя нет и  быть

не  может.  Но  тогда,  пятнадцать  лет  назад,  Герфегест  был  человеком

Алустрала. Странствия по  Сармонтазаре  многое  изменили  в  его  душе.  В

частности, взгляд на "верность сердца".

     - Никаких жертвоприношений. Не бывать этому! - Голос  Герфегеста  был

тверд и неколебим - к его собственному приятному удивлению.

     Киммерин уже  робко  и  неуверенно  шагала  по  выступившим  из  воды

островкам к центральному клочку суши, на котором с ней произойдет неведомо

что.

     - Киммерин, остановись! - крикнул Герфегест, полностью проигнорировав

бурные протесты Горхлы.

     Киммерин оглянулась. Ее "верное сердце" не хотело быть принесенным  в

жертву. Она не хотела умирать. Она бросила на  Герфегеста  взгляд,  полный

укоризны, мольбы и смущения. Такой Герфегест не видел Киммерин никогда. Но

не успел Герфегест опомниться, как она снова повернулась к нему  спиной  и

зашагала дальше.

     Временной заминкой воспользовался Горхла.

     - Герфегест, ты погубишь нас всех. Пусть лучше девочка остановит  это

безумие, - зачастил карлик. - Посмотри, озеро уже  окружило  нас  со  всех

сторон. Назад дороги нет...

     Герфегест и оторопевший Двалара обернулись.  И  в  самом  деле.  Там,

откуда они подошли к озеру, теперь было то же самое, что тогда они увидели

перед собой. Невозмутимые, мертвые воды Блуждающего Озера.

     - Озеру нужна Киммерин. Только ее оно  и  желает  видеть.  Только  ее

отражение оно пожелало взять себе, да и зачем нам  эта  цапля...  -  голос

Двалары дрожал, а его руки были сжаты в беспомощные кулаки. В этот  момент

он не только не казался красивым, но, напротив, был скорее безобразен.

     "Ссыкун! - выругался про себя Герфегест, разумея Двалару. - Когда  на

привалах с ней миловался - небось цаплей не называл. А как что случается -

так сразу пшла вон, "верное сердце".

     Он  едва  удержался  от  того,  чтобы   тут   же,   не   вдаваясь   в

разбирательства, снести Дваларе голову, наплевав на то, что Двалара не так

давно спас ему жизнь.  На  оскорбления,  нанесенные  женщине,  оскорбления

явные или неявные, в роду Конгетларов было принято отвечать именно  так  и

никак иначе. Но сейчас на такие мелочи просто не было времени.

     - Киммерин, стоять!!! - закричал в спину девушки Герфегест, вложив  в

этот крик всю свою волю и властность.

     Киммерин снова остановилась. До островка ее теперь отделяло не больше

десятка шагов.

 

     9

 

     Застывшего в ужасе перед неотвратимым Горхлу  отгумело  бросил  через

бедро.

     Двалара, пытавшийся преградить ему дорогу, получил предательский, но,

увы, неизбежный удар в пах.

     Герфегест бросил  "извини!"  и  поставил  правую  ногу  на  островок,

ближайший к берегу. Спустя мгновение вес его тела  переместился  на  левую

ногу, занявшую свое место на другом островке. Правда, не достаточно  ловко

- озеро взорвалось черными жирными  брызгами.  Черная  вода  жгла,  словно

кипяток, хотя и не была горяча. Это  было  лучшим  подтверждением  догадки

Герфегеста о том, что поскальзываться ни в коем случае нельзя.

     Когда-то давно - это воспоминание вернулось  к  Герфегесту  одним  из

последних, около месяца назад, - он тренировался на побережье  острова  со

странным названием Плачущие Скалы под бдительным  надзором  мастера  Зикры

Конгетлара. Там, на мелководье, было рассыпано множество белых и абсолютно

круглых  камней,  бока   которых   поросли   омерзительными   красноватыми

водорослями. Эти камни образовывали огромные архипелаги, что делало  берег

весьма удобным местом для практикующих Путь Ветра.

     Тренировочные правила были относительно просты  -  сначала  Герфегест

должен был сделать сто шагов вперед по камням, не открывая глаз.  А  затем

вернуться тем же путем, но  спиной  вперед,  во  всем  раку  подобный.  На

обратном пути, впрочем, глаза можно было  открыть.  Разумеется,  помощи  в

этом  не  было  никакой,  так  как   оборачиваться   назад   категорически

запрещалось.

     Герфегест отлично помнил и не сходившие с  него  неделями  синяки,  и

бесконечные падения в холодную соленую воду, и  ненаигранный  гнев  Зикры,

для которого неуклюжесть Герфегеста хотя и не была в диковинку, однако  не

была и в радость. Легкий черный  пух  уже  пробивался  над  верхней  губой

Герфегеста, и он считал себя вполне  взрослым.  Кажущаяся  бессмысленность

столь нелегкого упражнения временами так злила его, что он был не в  силах

подолгу сдержать гнев и тайком плакал. Однажды, когда Зикра  был  особенно

требователен, юный Конгетлар проделал весь  требуемый  маршрут  на  руках.

Вопреки его ожиданиям, Зикра Конгетлар  был  весьма  и  весьма  рассержен.

Вместо того, чтобы,  пожурив  Герфегеста  за  нарушение  принятых  правил,

похвалить за проявленную ловкость, он отвесил ему звонкую оплеуху. Немного

остыв, он объяснил ученику, обиженно косящему на него исподлобья,  причину

своего гнева.

     "Если бы людям, спасающимся от опасности или преследующим врага, было

свойственно передвигаться на руках, как сделал  это  ты,  я  бы,  пожалуй,

сделал тебя примером для подражания. Но, вот незадача, мы ходим ногами.  А

ступни - инструмент куда более несовершенный, чем  ладони,  и  именно  они

нуждаются в постоянных упражнениях на ловкость. Поэтому отныне  либо  ходи

на руках, либо повторяй упражнение на  два  часа  больше,  чем  другие,  -

подытожил Зикра. - Когда-нибудь этот  нехитрый  навык  несказанно  поможет

тебе", - добавил он шепотом.

     За время ученичества в  Белой  Башне  Герфегест  успел  свыкнуться  с

мыслью, которая лишь много позже стала несколько смущать  его  рассудок  -

Зикра всегда прав. Даже когда ошибается.  И  в  самом  деле,  Герфегест  в

мгновение ока пробежал по островкам  и  догнал  Киммерин,  ибо  он  обрел,

благодаря воскресшему воспоминанию, ловкость безусого подростка.

     "Зикра был прав. Камни  Плачущих  Скал  помогли  мне  несказанно",  -

подумалось Герфегесту, когда он, схватив Киммерин за плечи, удержал ее  от

последнего шага - шага на предательски большой островок,  возвышающийся  в

центре Блуждающего Озера.

 

     10

 

     И Герфегест, и Киммерин понимали,  что  "жертвоприношению"  назначено

произойти именно здесь, на большом  острове.  Если,  конечно,  оно  вообще

должно произойти. Горхла и Двалара наблюдали за происходящим с берега. Они

безмолвствовали,  но   прямо-таки   театральная   напряженность   их   поз

свидетельствовала о крайнем волнении, в котором они оба пребывали. "Дрожат

за  свои  шкуры",  -  процедил  сквозь  зубы  Герфегест  и  с   презрением

отвернулся.  Ничего,  однако,  не  происходило.   Киммерин   и   Герфегест

продолжали стоять на узенькой  полоске  суши,  обнявшись,  никакого  иного

положения ситуация не предоставляла.

     Простояв так довольно  долго  и  убедившись,  что  пока  все  еще  не

происходит ничего ужасного, они наконец решились.

     Они крепко взялись за руки. Потом правая нога  Герфегеста,  босая,  и

правая нога Киммерин - обутая в плетеную сандалию, одновременно ступили на

обманную сушу "жертвенника".

     - Посмотри туда, - шепотом сказала Киммерин, и ее указательный  палец

опустился в направлении черной глади Блуждающего Озера.

     Герфегест, быть может излишне поспешно, последовал ее совету.

     Нет, вода Блуждающего Озера не была зеркалом.  Зеркало  отражает  то,

что есть. В крайнем случае - в этом Герфегест уже успел  убедиться  -  оно

может отказаться отражать кое-что из того,  что  есть.  Но  на  то  оно  и

зеркало, чтобы не отражать то, чего нет.

     Герфегест  увидел  в  мертвенной   чернотеозерной   глади   отражение

Киммерин. Вот оно - отражение того, что есть. И не увидел своего. Это тоже

понятно. Остальное было хуже.

     Поодаль от Киммерин, но совсем близко от того места, где следовало бы

отразиться ему самому, Герфегест увидел воина.

     Нет, это был не призрак. Призракам нет нужды  экипироваться  с  таким

тщанием. Это был именно воин, изготовившийся к важному делу. Похоже, он не

замечал пристального взгляда Герфегеста, по крайней мере в пользу этого не

свидетельствовало ничего. Одежца на нем  была  темно-коричневого  цвета  и

походила на обычное походное платье флотского командира. Два  меча  висели

крест-накрест у него за спиной, а их  рукояти  возвышались  соответственно

над правым и левым плечом. Перевязи ножен скрещивались на груди,  закрытой

облегченным нагрудником.  Наверняка,  если  присмотреться  получше,  можно

увидеть небольшой чеканный  герб,  украшающий  нагрудник.  Но  сколько  ни

всматривался Герфегест, разглядеть этот герб не представлялось возможным.

     Воин был неподвижен, словно бы стоял в дозоре или таился в засаде. Он

как будто ожидал чего-то. Но вот чего - понять было невозможно. На шее его

висела обширная золотая  цепь,  а  в  его  левом  ухе  блистало  такое  же

массивное кольцо. Лицо воина было скрыто короткой маской  -  такие  охотно

носят алустральские кормчие, чтобы защитить от свирепого ветра свое  лицо.

Одни глаза оставались открыты любопытному взору, но  в  них  Герфегест  не

смог прочесть ничего, кроме Знаков Великой Пустоты.

     Осторожно, чтобы не спугнуть  отражение  воина,  Герфегест  обернулся

туда, где, по естественным законам бытия, преподанным  некогда  его  дядей

Теппур-том Конгетларом, должен был бы находиться  отражаемый  предмет.  Но

воина, казалось, не было. Герфегест взглянул на бурый  песок,  покрывавший

поверхность острова. Вот оно. Песок, девственно ровным  слоем  застилавший

поверхность, был несколько примят. Примят, потому  что  именно  там  стоял

воин-невидимка.

     Киммерин была рядом и тоже рассматривала  воина,  отраженного  лживым

зеркалом Блуждающего Озера. Во  взгляде  ее  была  отрешенность  и  полная

покорность судьбе. Похоже,  она  уже  начинала  жалеть  о  том,  чему  так

обрадовалась, когда ее упругую грудь стиснул в нечаянном объятии Герфегест

Конгетлар.

     - Эй, вы там! - заорал с берега Горхла. - Что вы стоите как  каменные

- сделайте что-нибудь!

     Горхле вторил истерический смех Двалары.

     Видимо, Горхла и Двалара, уже давно ожидавшие самого худшего,  решили

избавиться от напряжения, задействовав голосовые связки. Пояс Усопших явно

был  способен  сделать  из  самых  стойких  воинов  истерических   дочерей

раздобревшего купечества, лишенных воли, достоинства и сдержанности.

     Но Герфегест не слушал  -  ибо  неподвижное  прежде  отражение  воина

зашевелилось. Воин обнажал клинки.

     Герфегест был зачарован - в Сармонтазаре  не  ковали  такого  оружия,

каким славился Алустрал,  а  воин  был  вооружен  настоящим  произведением

кузнечного искусства. Лезвия мечей были весьма и  весьма  длинны  и  имели

ровные края.  Сами  клинки  были  отшлифованы  до  зеркального  блеска  и,

насколько мог заметить Герфегест, облегчены орнаментом. Богато  украшенная

гарда была овальной формы и отлично прикрывала  руку.  "Кто  выковал  твои

клинки?" - вот какой вопрос вертелся на языке Герфегеста, пока  он  следил

за движениями  воина,  но  он  так  и  остался  незаданным.  Весь  восторг

Герфегеста спрессовался  в  одном-един-ственном  мгновении  бытия,  ибо  в

следующее  мгновение  он  обратился   одухотворенной   молнией,   упоенной

собственной мощью.

     Путь  Ветра  помогает   воину   причаститься   к   непостижимости   и

быстротечности небесного эфира. Такова философия Пути. Идущий Путем  Ветра

может разрубить надвое падающую каплю оливкового масла  и  вложить  меч  в

ножны до того, как обе половинки снова упадут на  землю.  Такова  практика

Пути. Герфегест вынул  свой  меч  из  ножен  быстрее,  чем  воин-невидимка

закончил движение по извлечению своей смертоносной пары клинков из висящих

на спине ножен.

     Киммерин, все еще не понимавшая, что происходит,  стояла  в  стороне,

напряженная, словно струна варанской арфы. Она знала только одно -  сейчас

произойдет нечто очень важное, поскольку не произойти просто не может.

     Невидимка,  уверенный  в  своей  невидимости,   похоже,   не   ожидал

настоящего боя, а потому, когда меч Герфегеста, ни  в  чем  не  уступавший

прекрасной паре клинков, послушных невидимой руке,  обрушился  на  него  в

рубящем ударе, он едва успел уклониться. Герфегест посмотрел на  отражение

- кажется, ему удалось достать невидимку в  плечо.  И  верно  -  на  песок

брызнули капли небесно-голубой жидкости.

     Герфегест понимал, что положение, в котором он находится -  наихудшее

из возможных. И потому каждая секунда промедления будет стоить ему жизни.

     "Са-ар!"  -  выкрикнул  Герфегест  и,  опустившись  на  одно  колено,

выбросил меч далеко вперед.

     На этот раз его выпад был отражен клинком невидимки -  невидимым,  но

тем не менее весьма действенным. Теперь у Герфегеста не  было  возможности

следить за отражением воина.

     Он быстро вскочил и, переместившись в двойном прыжке на  четыре  шага

правее, начал маневр, название которого  пришло  к  нему  на  память  лишь

несколькими часами позже - "серая гадюка прыгает с  ветви  ясеня  и  разит

свою жертву в горло". В горло. Именно в горло.  Невидимка  был  ранен  еще

раз. Песок на месте схватки стал голубым - похоже, воин был  не  на  шутку

задет и терял много крови.

     Но Герфегест не думал останавливаться на достигнутом. "Если ты поднял

меч и решил убивать - забудь о пощаде" - так  звучала  одна  из  заповедей

Пути Ветра. Но прикончить загадочного кормчего в коричневых одеждах теперь

было не так-то легко - судя по следам на песке, он  решил  ретироваться  с

тем, чтобы потом поразить неуязвимого доселе Герфегеста в спину.

     Герфегест остановился, пытаясь определить, где теперь воин-невидимка.

Сражаясь, они слишком далеко отошли от воды, и теперь у Герфегеста не было

возможности видеть  его  отражение.  Следы  на  песке  молчали.  Наступила

удручающая пауза, которая, однако, не продлилась дольше минуты.  Она  была

прервана истошным криком Киммерин.

     - Сзади, Герфегест! Он сзади, ложись на землю!

     Не успел Герфегест дослушать девушку до конца, как  его  гибкое  тело

уже лежало на песке. Предательский удар в  спину,  задуманный  невидимкой,

поразил пустоту. "Человек Ветра  должен  быть  быстр  как  сам  ветер",  -

вспомнилось Герфегесту.

     В мгновение ока он отбросил меч и извлек из ножен четыре  метательных

кинжала - один из них обязательно достигнет цели.

     Четыре коренастых лезвия устремились в мнимую пустоту  с  характерным

присвистом. Фонтан светло-голубой жидкости взмыл в небеса.

     - Он мертв, - сказала Киммерин, приближаясь к Герфегесту,  замершему,

словно гадюка, чей прыжок с ясеневой ветки  оказался  во  всех  отношениях

удачным.

 

     11

 

     Блуждающее Озеро ушло в небытие, как  уходит  все  в  этом  мире.  Но

гораздо быстрее. После того как невидимый  кормчий  был  сражен  двумя  из

брошенных четырех метательными  кинжалами  Герфегеста,  озеро  истаяло  на

глазах. Как будто в земле вдруг открылись  невидимые  трещины,  в  которые

разом ушла вся черная вода. Не разговаривая  и  не  останавливаясь,  отряд

двинулся дальше. И только через десять часов пути Горхла предложил сделать

привал.

     В отношениях между  Герфегестом  и  остальными,  исключая  разве  что

Киммерин, наметился некий надлом. Это  чувствовали  все  -  молчание  было

тягостным, продолжительным и зловещим.

     - Не держи на меня зла, Герфегест, - сказал наконец Горхла,  разминая

свои короткие, но мощные ступни, измученные сапогами. - Я знаю.  Рожденный

в Наг-Туоле, твои чувства. Это низко - посылать девушку в  жертву  нелюдям

Пояса Усопших. Я знаю это.

     - Просто знать - мало, - отрезал Герфегест. Горхла опустил  взгляд  и

провел своей кряжистой рукой по редким седым волосам.

     - Но ты не знаешь начала этой истории. Ты видел только  ее  конец,  -

морщины на лбу Горхлы сложились в замысловатый узор.  -  Мы  были  в  этих

местах не так давно - когда следовали тебе на помощь, выполняя  поручение,

данное нам Ганфалой. И нас было четверо - точно так же, как сейчас. Только

тогда тебя не было с нами.

     Киммерин уронила голову  на  руки  -  чувствовалось,  что  затронутая

Горхлой тема неприятна ей, но прервать его она не считает возможным.

     - Мы встретили Блуждающее Озеро - тогда я видел его впервые. Тогда  я

не знал, чем чревата эта встреча. Мы едва не  погибли,  когда  его  жгучие

воды, которые чернее самой ночи, стали смыкаться вокруг нас - медлительных

и несообразительных. Мы спаслись только благодаря тому, что  один  из  нас

добровольно отдал себя в жертву духу этого опасного призрака.

     - Кто был этот мужественный человек?

     - Это была моя сестра, - сквозь непрошеные слезы сказала Киммерин.  -

Ее звали Минно.

     - Это была моя женщина, но  я  не  смог  сохранить  ее,  -  прохрипел

Горхла. - Я не смог пройти и пяти шагов по проклятым каменным следам.  Мои

ноги слишком коротки для этого.

     - Не стоит бередить старые раны, -  довольно  фальшиво  и  уж  совсем

неуместно сказал Двалара, обнимая за плечи всхлипывающую Киммерин.

     - Отряд - это тело. Каждый член отряда -  отдельный  орган.  Тело  не

выживет, если каждый орган будет радеть о себе  больше,  чем  о  целом,  -

ледяным голосом заключил Горхла.

     Герфегест молча кивнул ему. Впервые, пожалуй, впервые за все время их

знакомства, Горхла показал  свое  человеческое  лицо,  скрытое  от  других

личиной опытного мага и человека  без  привязанностей.  Впервые  Герфегест

почувствовал к Горхле нечто, похожее на симпатию. "Он тоже потерял женщину

из-за Семени Ветра", - подумал Герфегест.

     - Тебе не понять  нас,  -  слабый  голос  Киммерин  дрожал,  и  слезы

катились по ее правильному смуглому лицу, срываясь с подбородка. - Тебе не

понять нас, людей Алустрала.

     Так  сказала  Киммерин,  "верное   сердце".   Девушка,   которая   не

задумываясь  предложила  себя  в  жертву  невидимому  кормчему,   в   чьих

призрачных жилах течет светло-голубая кровь, чтобы спасти остальных. В том

числе и его. Рожденного в Наг-Туоле.

 

     12

 

     Денница Мертвых. Когда-то этот город назывался  иначе.  Герфегест  не

знал как. Не знал и Горхла.

     Наверное, были некогда в Синем Алустрале книги, способные поведать  о

падении земель, которые позднее  получили  название  Пояса  Усопших.  Быть

может, были и мудрецы, чьи ученые головы хранили знания о том,  когда  это

было и почему все произошло так, как произошло.

     Герфегест не знал, что  за  город  приютит  их  в  своих  разрушенных

стенах. Но и не  выказывал  страха:  бояться  в  Поясе  Усопших  -  значит

приближать свой смертный час и гневить судьбу, чьей милостью ты  оставался

жив до сих пор.

     - Это останки людей из отряда Гамелинов. Они тоже  прошли  через  эти

ворота,  когда  отправлялись  за  тобой.  Рожденный  в  Наг-Туоле,   -   с

отсутствующим видом пояснил Горхла. Они шествовали по мосту,  перекинутому

через сухой ров. Такой же сухой, как и безлюдная пустыня,  от  которой  он

отгораживал этот мертвый город. Дно рва было утыкано кольями, на  которых,

не тронутые ни птицами, ни гадами - даже  они  не  могли  выжить  в  Поясе

Усопших, - лежали и мирно истлевали несколько скелетов.

     - Сдается мне, эти молодцы сами  свели  счеты  с  жизнью,  -  вставил

Двалара. - Посмотрите, кольчуги на них целы, их ножны полны, а вон и  щиты

валяются. Не думаю, что кто-то из них свалился с моста  сам  -  тут  нужно

постараться, чтобы угодить прямехонько на те колья. Тут нужен прыжок.

     - Не думаю, что  они  ведали,  что  творили,  -  заключила  Киммерин,

оглядывая разлагающиеся останки. - Конечно, трудно что-либо  разобрать  на

их лицах  -  кожа  почти  полностью  сгнила,  а  глазницы  съедены  хищным

фиолетовым солнцем. Но, по-моему, на них можно разобрать печать безумия.

     Брезгливость - первое качество, которое необходимо искоренить в  себе

воину. Это Герфегест знал. И все-таки его немного покоробила та свобода, с

которой Киммерин предавалась обсуждению такой отвратительной, в  сущности,

темы. Сам Герфегест мог, не поморщившись,  пронести  на  себе  вырытый  из

могилы труп хоть целые сутки - если  есть  необходимость,  разумеется.  Но

откровенность прекрасной девушки отчего-то стала ему удивительна. Если  бы

подобные речи вел Двалара;.. С другой стороны, Гер-фегест  признавал,  что

Киммерин - отличная воительница, с которой не  стоит  состязаться  большей

половине вооруженных мужчин,  которых  он  когда-либо  встречал  на  полях

сражений. И все же... Герфе-гест никогда не лгал себе. Покопавшись в своих

чувствах и ощущениях, он пришел к странному для него самого выводу  -  ему

не хотелось видеть в Киммерин девушку-воина. Ему хотелось  чего-то  совсем

иного.

     Словно бы в лад его мыслям, Киммерин, шедшая в  нескольких  шагах  за

ним, вдруг нагнала его. И, положив руку ему на плечо, сказала:

     - Я прошу тебя помочь мне с  ножнами  сегодня  вечером.  Акулья  кожа

сморщилась  -  не  знаю  почему.  Мне  кажется,  нужно  просто   по-новому

перетянуть их.

     Киммерин сказала это не настолько тихо,  чтобы  возбудить  подозрения

Двалары и Горхлы, но и не настолько громко, чтобы те могли  расслышать  ее

слова.

     Герфегест ответил ей самой любезной  улыбкой,  на  какую  только  был

способен.  Ножны,  в  которых  покоился  короткий   меч   Киммерин,   были

великолепны. . Выточенные из черного дерева,  они  были  обтянуты  акульей

кожей, декорированной золотыми и бронзовыми накладками. Кожа действительно

несколько испортилась, и Герфегест понимал, что причина этого  в  едкой  и

черной, словно  смола,  воде  Блуждающего  Озера,  капли  которой  разъели

мастерски сделанную обивку  кинжала.  Разумеется,  нужно  помочь  Киммерин

сохранить отменные и к тому  же  весьма  древние  ножны  -  сама  Киммерин

получила их во время ритуала Передачи Меча из рук своего деда.  Но  что-то

подсказывало ему, что дело тут вовсе не в ножнах...

 

     13

 

     Дворец  правителя  -  худшее  место  для   ночлега,   в   особенности

заброшенный дворец  мертвого  правителя.  Но  Герфегест  и  Киммерин  были

настолько поглощены друг другом, что мрачные мысли на время  оставили  их.

Провозившись с ножнами добрых три минуты, они упали  на  груду  истлевшего

тряпья, и их тела сплелись  в  вечном  танце,  который  не  подвластен  ни

смерти, ни страху.

     Повод был найден, повод  был  исчерпан  и  отброшен  прочь  -  ножны,

обтянутые акульей кожей, валялись на полу одного из домов Денницы Мертвых,

избранного  бдительным   Горхлой   для   ночлега.   Непрошеные   свидетели

зарождавшегося притяжения между Герфе-гестом и Киммерин - Двалара и Горхла

- были в отлучке.

     Поскольку было решено не спать ночью, а наступила именно  ночь,  они,

чтобы занять себя делом, пошли  к  Невинному  Колодцу.  Этот  колодец,  по

уверениям всезнающего  Горхлы,  был  единственным  местом  во  всем  Поясе

Усопших, где можно было раздобыть немного воды. Да и то лишь  после  того,

как  ты  надсадишь  глотку  соответствующей  порцией  заклинаний.   Горхла

вызвался  быть  поводырем  и  закли-йЗтелем,  а  Дваларе  досталось  нести

бурдюки. А Герфегест и Киммерин получили возможность покараулить  вещи,  а

заодно и насладиться друг другом. Дело не столь,  конечно,  почетное,  как

добыча воды, но зато и не слишком хлопотное.

     Герфегест никогда не лгал себе. Когда Киммерин положила руки  к  нему

на плечи и стала ласкать его заплетенные в косы волосы, покрывая  шею  как

бы невинными поцелуями, Герфегест уже представлял себе ту минуту, когда на

излете сладострастия вместе с последним вздохом с его губ слетит: "Я люблю

тебя, Киммерин!" Он принял ее ласки, как принимают дар судьбы, на  который

ты не имеешь никакого права.  Его  руки,  в  которых  еще  жила  память  о

совершенном теле Тайен, ласкали маленькую грудь девы-воительницы, и жаркий

поцелуй был ему ответом.

     Киммерин лишь застонала, когда Герфегест, усадив ее на колени,  вошел

в нее  так,  как  это  умели  лишь  мужчины  Дома  Конгетларов.  Не  теряя

достоинства, не спеша, но и не медля.  Волосы  Герфегеста  разметались  по

плечам, и маленькие капли пота, выступившие на его лбу, были  единственным

свидетельством его напряжения.

     Затем настал черед Киммерин показать Герфегес-ту  всю  глубину  своей

страсти. Она опустилась на колени и сделала то, о чем  Герфегест  не  смел

попросить ни одну прелестницу, но что все известные ему прелестницы охотно

делали без  уговоров.  Длинные  и  гибкие  пальцы  Герфегеста  ласкали  ее

аккуратную головку и стриженые волосы, а сам Герфегест в это время думал о

том, отчего пристрастие и  приязнь  к  мужской  любви,  которыми  славится

Варан, Великое Княжество  оставшейся  далеко  позади  Сармонтазары,  столь

презреваемо в его родных краях. Не то  чтобы  этот  вопрос  был  для  него

животрепещущим, но сам факт показался ему  весьма  забавным,  пока  всякие

рассуждения не были сметены с просторов его рассудка немым криком экстаза.

     - Что такое "денница", милый? - спросила Герфегеста  Киммерин,  когда

они, уже порядком обессиленные, стали натягивать на себя походное  платье.

Им совсем не хотелось, чтобы  вернувшиеся  Двалара  и  Горхла  застали  их

сплетенными в неразлучное объятие.

     - Насколько я знаю, так наши предки звали утреннюю  зарю,  -  ответил

Герфегест, и его губы тронула улыбка нежности - обнаженное  тело  Киммерин

было очень и очень привлекательным.

     - Мне не нравится это сочетание. Утренняя заря в  городе  мертвых,  -

сказала Киммерин, целуя плечо Герфегеста, нового хозяина  проклятого  Дома

Конгетларов.

     И тут они услышали крик.

 

     14

 

     - Это голос Двалары, - с тревогой сказала Киммерин.

     Герфегест быстро перекинул перевязь с ножнами через  плечо  и  бросил

неуверенный взгляд на Киммерин. Стоит ли оставить ее  одну  или  же  умнее

взять ее с собой.

     -Я пойду с тобой. Иначе  и  быть  не  может,  -  вмиг  разрешила  его

сомнения Киммерин, пристегивая пояс  с  метательными  кинжалами.  Ее  меч,

временно лишившийся ножен, остался лежать возле того места, где они только

что творили любовь. Она не возьмет его.

     Боевой клич Горхлы поторопил Герфегеста и Киммерин - теперь ни у кого

уже не было сомнений  в  том,  что  там,  за  порогом  заброшенного  дома,

происходит что-то неладное.

     На ходу поправляя одежду, Герфегест и Киммерин  выскочили  на  улицу,

пытаясь понять, откуда доносится крик.

     Обошлось без долгих поисков. Неизвестность - заклятый враг  твердости

духа. И чем дольше длится она, тем хуже для исхода сражения.  Но  то,  что

увидели Герфегест и Киммерин, было само по себе настолько плохо для исхода

сражения, что неизвестность едва ли могла навредить больше.

     Слепец не умер, хотя и не жил. Но  даже  и  неживой  он  был  опасен.

Двалара лежал подле Колодца с раздробленной грудью, и  его  семиколенчатый

метательный цеп, который он взял на случай вероятной обороны, лежал  рядом

с ним словно ненужная декорация погребального обряда. Похоже, он не  дышал

- ни у Герфегеста, ни у Киммерин не  было  возможности  выяснить,  жив  ли

вообще Двалара. Их волновало другое - как остаться в  живых  самим  и  как

спасти Гор-хлу, который, вступив в  поединок  с  омерзительным  гигантским

пауком, был определенно ранен.

     Но Горхла, похоже, бьш полон решимости спасти себя самостоятельно.  В

его руках бмл верный боевой топор - оружие столь  редкое  в  Сармонтазаре,

что Герфегест невольно залюбовался боем.

     Топор Горхлы  был  идеален  для  борьбы  и  с  закованным  в  доспехи

конником, иг  для  усмирения  зарвавшегося  босоногого  разбойника.  Раны,

которые наносил такой топор, были широки и глубоки - лекарям  нечего  было

делать там, где поработало такое оружие. Большая масса топора, а  главное,

размещение тяжести в точке, наиболее удаленной от начала  рукояти,  делало

удар мощным и неотразимым. В руках Горхлы топор был  не  только  достойным

соперником меча, но и во многих ситуациях превосходил его.

     Лезвие этого диковинного топора  было  широким,  а  рукоять  ее  была

необычайно длинной - в руках карлика она казалась еще длиннее из-за  своей

несоразмерности с детскими  пропорциями  тела  воина.  На  противоположной

стороне ручки топор Горхлы имел нечто  лучшее,  чем  набалдашник,  которым

оканчивалось  большинство  виденньгх  Герфегестом  топоров.  На   обратной

стороне ручки был стальной шип - таким образом, будучи перевернутым,  этот

шип отлично выполнял работу короткого, но весьма надежного копья.

     - Эйа! - вскрикнул Горхла и атаковал мерзостную тварь, описав топором

весьма агрессивную дугу.

     Слепец попятился и тотчас  же  поднял  четыре  передних  ноги  -  его

ложноязык, похожий  на  гигантский  омерзительный  бич,  какими  скотоводы

поучают своих неразумных животных, отполз назад.

     Горхла продвинулся на два шага вперед, занося топор для нового удара.

Похоже, он еще не успел заметить Герфегеста и Киммерин, пришедших ему на

     подмогу.

     - Получи, мразь! - захрипел карлик и сделал сначала один, а  потом  и

второй фальшивый выпад. Было понятно, что Горхла решил дорого продать свою

жизнь, сделав ставку на технику перманентного наступления  без  передышки.

А-но-га - так назывался этот стиль в Алустрале. Герфегест не  относился  к

числу его яростных приверженцев, но,  глядя  на  Горхлу,  нельзя  было  не

признать, что даже порочная тактика может давать отличные результаты.  Сам

Герфегест уже сражался со Слепцом однажды и не мог  не  признать  действия

Горхлы разумными. "Нужно разделаться с тварью на первом дыхании, иначе  ты

никогда не одолеешь ее, потому что сил у нее в сто раз больше", - заключил

Герфегест и вложил меч в ножны. Было ясно,  что  помочь  Горхле  мечом  не

получится.

     Киммерин извлекла  из  ножен  метательные  кинжалы  и  протянула  два

Герфегесту, столь опрометчиво положившемуся на свой,  пусть  великолепный,

но в сложившейся ситуации  совершенно  бесполезный  меч  -  Горхла  припер

Слепца к стене дома с плоской крышей  и  подобраться  к  нему  сзади  было

невозможно. Подобраться же к нему спереди означало помешать Горхле:  "двое

бойцов, занятых одним противником,  -  это  половина  бойца"  -  так  учил

Герфегеста

     Зикра Конгетлар.

     Слепец не был хитер. Но он был силен и мощен. Когда до его глупой, но

безжалостной башки дошло, что его теснят и не исключено, вот-вот  оттяпают

ему пару передних ног, он прижался к земле и прыгнул. Герфегест замер - не

успей Горхла увернуться, его участь будет печальной.

     - Эйа! - вскрикнул Горхла. "Обратный тройной жернов" - так называлось

сальто, молниеносно выполнив которое, проворный карлик  тут  же  вышел  из

опасной зоны.

     Но Слепец не думал останавливаться. Он поджал  восемь  задних  лап  и

снова вышвырнул вперед ложно-язык.  На  сей  раз  Горхле  не  повезло.  Он

потерял равновесие и упал, зажимая рану в плече рукой. Кровь  брызнула  на

булыжники, которыми были вымощены улицы мертвого города.  Топор  выпал  из

его рук. Горх-ла оказался почти полностью беззащитен.

     - Вставай, Горхда, вставай! - заорала Киммерин, и в  Слепца  полетели

сразу два метательных кинжала.

     Один из них уязвил Слепца в  слуховой  бугор  на  голове.  Слепец  не

чувствовал боли в том смысле, в котором ее чувствуют  люди.  Но  даже  ему

пришлось не по нраву нахальство Киммерин. Он так  долго  собирал  себя  из

частей, он так долго собирал себя по каплям близ святилища, он  так  долго

строил  свое  тело  из  разрозненных   кусочков   и   пылинок,   повинуясь

неискоренимому инстинкту обрести целостность...  А  теперь  снова,  теперь

снова кто-то пытается помешать ему  выполнить  назначение,  найти  Семя...

кто-то новый, кто-то...

     Слепец  обернулся  к  Киммерин.  Горхла,  воспользовавшись   минутной

заминкой своего вероятного палача,  смирил  боль  заклятием  и,  набрав  в

легкие воздуха, вскочил на ноги, подобрал топор и  отошел  на  расстояние,

которое хотя и нельзя  было  назвать  безопасным,  но  все  же  Слепец  не

покрывал его одним своим прыжком.

     Слепец переместил тяжесть своего уродливого тела на заднюю пару ног и

изготовился к новому прыжку.  Герфегест  никогда  не  видел,  чтобы  пауки

прыгали.  Слепец  был  пауком.  Скорее  пауком,  чем   каким-нибудь   иным

созданием. Его ложноязык, правда, был неким новшеством в паучьей анатомии,

но все остальное было  сходным.  Слепец  был  пауком,  гигантским  пауком,

который знает лишь одно дело - искать Семя Ветра и крушить  все  на  своем

пути. Сейчас, похоже, он сокрушит Киммерин.

     Герфегест бросил свои кинжалы, но  они  отскочили  от  брони  Слепца,

словно медная монета от булыжной мостовой. Киммерин сделала более  удачный

бросок, но уж лучше бы она сделала менее... И  тут  Герфегест  понял,  что

спустя еще минуту он потеряет Киммерин точно так же, как он потерял Тайен.

Второй такой утраты он себе не простит. Сердце Герфегеста наполнилось алым

бешенством битвы и безумной жаждой защитить  Киммерин  во  что  бы  то  ни

стало. Такого яростного порыва Герфегест не помнил за собой  давным-давно.

"Конгетлары всегда старались казаться себе людьми без  сердца.  Но  никому

это не удавалось!" - заключил он и, выхватив меч, бросился на середину той

невидимой линии, которая соединяла  Киммерин  и  Слепца.  "Линией  смерти"

называли ее люди Алу-страла.

     Герфегест  поднял  свой  длинный  изогнутый  меч,  чья  заточка  была

настолько совершенна, что лезвие легко разрубало  пополам  женский  волос,

осторожно положенный на  него  сверху.  Разить  в  мягкие  места,  которые

наверняка можно будет отыскать  там,  где  хитиновые  части  брони  Слепца

сочленяются друг с другом, - таковы были мысли Герфегеста. Если бы он умел

заговаривать Семя Ветра, как это делала Тайен!

     Горхла и Киммерин следили за происходящим, затаив дыхание. Горхла был

ранен, Киммерин была безоружна. Герфегест услышал  некий  шум  со  стороны

крыши, под которой примерялся к-прыжку Слепец.

     - Герфегест! - закричала Киммерин, указывая куда-то,  куда  Герфегест

не мог себе позволить повернуть голову, поскольку все  его  внимание  было

обращено на приготовления Слепца.

     Но Слепец не успел прыгнуть. Прыгнул  кто-то  другой.  Герфегесту  не

случилось вонзить свой меч в брюхо Слепца.

     Этот кто-то спрыгнул с плоской крыши того самого строения, к которому

теснил  гигантского  паука  Горхла.  Прыжок  был  великолепен  -  тень   в

длиннополом  одеянии  пролетела   огромное   расстояние   и   приземлилась

ровнехонько на холку омерзительного создания, обхватив руками его слуховые

бугры. Кто бы он ни был, проделанный трюк выдавал в нем  по  меньшей  мере

опытного наездника. Никто - ни Герфе-гест, ни Киммерин,  ни  Горхла  -  не

успели подыскать происходящему хоть какое-нибудь объяснение,  как  Слепец,

укрощенный голосом незнакомца, осел на лапах, спрятал  в  своей  уродливой

пасти бичеобразный ложноязык и опал на землю.

     Незнакомец  встал  с  умерщвленного  чудовища,  словно   наездник   с

обессилевшей кобылы. Нарочито легкомысленным движением отер  слизь  Слепца

со своих бедер, подошел к Герфегесту и упал перед ним на колени,  скрестив

руки, положенные на землю. "Кажется,  это  он,  а  совсем  не  я  заслужил

большой поклон", - подумал Герфегест, но его  врожденная  сдержанность  не

позволила ему болтать раньше времени. Герфегест вложил меч в ножны. И  тут

уста неведомого укротителя Слепца, только что поцеловавшие  мертвую  землю

заброшенного города, наконец-то отверзлись.

     - Я обещал тебе, хозяин павшего Дома Конгетла-ров: если ты вернешься,

я паду перед тобой ниц.

 

     15

 

     Нисоред не убил Слепца, ибо невозможно убить то,  что  не  живет.  Он

лишь смирил его силою своей магии. Он усыпил его. Он сделал его  покорным.

Он лишил его воли. Он заставил его служить себе.

     Горхла принес  Нисореду  цепь,  на  которой  Мелет  привел  Слепца  в

Сармонтазару, и намордник, который сковывал жвалы мерзкой твари в те  дни,

когда она служила Гамелинам. Нисоред одел сбрую на Слепца и привязал  цепь

к каменной колонне, подпиравшей ничто у переднего фасада дома,  где  решил

скоротать ночь отряд. И только когда Слепец был обезврежен  и  изолирован,

они позволили себе почувствовать усталость.

     Нисоред помог Герфегесту перетащить в убежище Двалару, чья грудь была

разорвана стремительно выскочившим из темноты Слепцом, а ребра  переломаны

ударом  мощной  паучьей  лапы.  Двалара  дышал.  Но   его   дыхание   было

прерывистым, частым и очень слабым.

     - По-моему, он не жилец на этом свете, -  шепотом  сказал  Герфегест,

стараясь оставаться бесстрастным.

     Несмотря на то, что временами Двалара чудовищно раздражал  Герфегеста

своей беспардонностью и болтливостью, несмотря на то, что в иные минуты он

казался Герфегесту полным  идиотом,  не  достойным  чистить  императорские

конюшни, несмотря на то, что  он  ревновал  Киммерин  к  Дваларе,  ему  не

хотелось потерять его. Помимо жалости и прочих вполне человеческих  чувств

была еще одна причина, которая заставляла Герфегеста заботиться о  здравии

Двалары. Если он умрет, а именно на это указывает слабый и нечеткий пульс,

который Герфегест смог прощупать с левой стороны его шеи, еще одна  смерть

будет лежать на его, Герфегеста,  совести.  Смерть  еще  одного  человека,

положившего свою жизнь за Семя Ветра, чьим  хранителем  был  Герфегест  из

павшего Дома Конгетларов.

     - Если ты будешь  столь  же  погружен  в  себя,  как  и  сейчас,  он,

безусловно, умрет, - сказал Нисоред. - И карлик  умрет  тоже  -  ложноязык

этого урода весьма ядовит!

     - Что ты можешь предложить мне, Нисоред, кроме погружения в  себя?  Я

не знаю противоядия. И вдобавок я знаю, что лечить  человека,  у  которого

сломана грудная кость, выворочены наружу  ребра  и  порвано  одно  легкое,

совершенно бесполезно.

     Киммерин, слышавшая этот разговор из темноты,  закрыла  лицо  руками,

сотрясаясь в беззвучных рыданиях. Она не была железной  женщиной,  хотя  и

была отменной воительницей и сильной духом подругой. Если бы Герфегесту  в

этот момент случилось видеть ее, он бы сразу догадался, что его ревность к

Дваларе не была лишена оснований.

     - Ты прав во всем, кроме одного. Где яд  -  там  и  противоядие.  Где

болезнь - там и лечение. Слепец нанес вам вред - Слепец имеет лекарство, в

котором очень много пользы.

     - И где оно, это твое хваленое лекарство? -  мрачно  буркнул  Горхла,

которому абсолютно не улыбалось попрощаться с жизнью уже после  того,  как

враг повержен и спокойствие  победы  воцарилось  в  затуманенном  болью  и

усталостью мозгу.

     - Мне нужен  кувшин  с  широким  горлышком.  Герфегесту,  разумеется,

хотелось знать, каким образом Нисоред - в  чьем  магическом  искусстве  он

теперь не сомневался  -  собирается  выклянчить  у  Слепца  лекарство.  Но

сопровождать Нисореда он не пошел. Это было слишком -  увидеть  мерзостную

тварь еще раз после всего того, что произошло. Даже железные  нервы  имеют

свойство ржаветь от усталости и напряжения.

     Довольно скоро Нисоред вернулся, неся  в  руках  кувшин,  наполненный

фосфоресцирующей белесой жидкостью.

     - Это молоко Слепца. Я надоил его только что - у него под подбородком

два сосца. Это так же  просто,  как  доить  корову  или  козу,  -  пояснил

Нисоред.

     - Я не буду пить эту дрянь. Лучше сдохнуть, - на лице Горхлы  застыла

гримаса крайнего отвращения. Его полные губы теперь потрескались. По всему

было видно, что карлика мучит страшный жар, какой нередко вызывают сильные

яды. Мышцы, обнаженные раной, которую нанес язык Слепца, почернели. Из  ее

глубины вместо крови сочился темно-зеленый гной.

     - Тебя никто не просит пить ее, - твердо сказал Нисоред.  -  Подставь

мне свое плечо. И отвернись - если ты такой неженка.

     Нисоред окропил рану Горхлы молоком Слепца  и,  не  обращая  никакого

внимания на забористую ругань карлика, корчившегося от боли,  приступил  к

лечению Двалары.

 

     16

 

     - Бесполезно пытаться уничтожить Слепца.  Я  не  люблю  бессмысленные

действия. Поэтому я возьму Слепца себе. Теперь он мой  раб.  В  нем  много

силы и столько же повиновения, - сказал Нисоред, когда  Герфегест  спросил

его о том, каким  же  образом  можно  совладать  со  Слепцом  и  стоит  ли

расправиться с ним немедленно.

     - Поступай как знаешь, - развел руками Герфегест.

     В самом деле, определенные выгоды в таком решении были. Молоко Слепца

было столь же целебным, сколь ядовит его ложноязык. В этом и Герфегесту, и

остальным представилась возможность  убедиться  следующим  утром.  Двалара

встретил рассвет в сознании.  Киммерин  не  отходила  от  него  всю  ночь,

пытаясь снять жар холодными примочками. Вода из Колодца, едва не  стоившая

жизни Дваларе, теперь должна была помочь  ему  выздороветь.  Но  утром  ее

сморил сон, а когда она пробудилась, то застала Двалару сидящим  и  жующим

кусок пресной лепешки. Это был добрый знак. Тот, кто собрался умирать,  не

станет лакомиться лепешками.

     До того как Нисоред испробовал целительную силу  молока  на  Дваларе,

его раны привел в порядок Герфегест. Осторожно, чтобы не  задеть  жизненно

важных органов и артерий, он  вправил  кости.  Пришлось  вышвырнуть  прочь

несколько острых обломков, которые не желали становиться на  место.  Таким

образом, Двалара полегчал на несколько харренских унций. Герфегест наложил

на грудь Двалары тьму повязок, и потому тот,  очнувшись,  так  и  не  смог

представить в полной мере, что сделал с ним разъяренный Слепец.

     Горхле повезло гораздо больше. Уже спустя несколько часов ему достало

сил сходить вместе с Нисо-редом к Невинному Колодцу - подобрать  брошенные

впопыхах бурдюки  с  водой,  которая  была  столь  необходима  отряду  для

продолжения пути.

 

     17

 

     Так случилось, что к вечеру следующего дня отряд был готов  двинуться

в старый порт. И в самом  деле,  оставаться  в  Деннице  Мертвых  не  было

никакого смысла. "Ганфала велел нам возвращаться  как  можно  быстрей!"  -

воззвал Горхла и взвалил свой мешок и часть поклажи Двалары себе на плечи.

     - Что ж, да будет ваш путь через эти земли легким и пусть возвращение

оправдает самые смелые ваши надежды! - сказал Нисоред. В его  правой  руке

была цепь, а Слепец, ставший покорным котенком, топтался, прячась  за  его

спиной.

     - Быть может, пойдешь с нами, Нисоред?  -  предложил  ему  Герфегест,

которому, очень хотелось поговорить с  Нисоредом  о  массе  волнующих  его

вещей. О Поясе Усопших, о прошлом и настоящем Синего Алустрала. Но в суете

прошедшей ночи и нового дня ему так и не представилось возможности сделать

это. Единственное, о чем они успели переговорить, так это о Семени  Ветра.

Оказалось, что Нисоред понятия не имеет, как его использовать и зачем  оно

Ганфале. Это обескуражило Герфегеста.

     Горхла отвернулся и  скривил  свои  пухлые  губы  в  изогнутую  книзу

скобку, которая сделала его и без того не отличающееся красотой  лицо  еще

менее привлекательным. По всему было  видно,  что  перспектива  продолжать

путь в  обществе  гигантского  слепого  паука  его  не  слишком  радовала.

Возможно, у него были и другие причины для недовольства. Но каковы бы  они

ни были, это не слишком волновало Герфегеста. Все-таки Нисоред спас  жизнь

по меньшей мере двоим из четверых. В том числе  и  самому  Горхле.  Причем

сделал это неоднократно.

     - Я сожалею. Хозяин Дома  Конгетларов.  Но  меня  ожидают  неотложные

дела.

     - Скажи мне, Нисоред, какие  неотложные  дела  могут  заботить  мага,

отшельничающего в Поясе Усопших? - с иронией спросил  Герфегест,  невольно

вспоминая, как многие годы назад Конгетлары собирались везти скрученного и

невыразимо бледного лицом Ни-сореда на заклание  щедро  заплатившему  Дому

Пел-нов, с которым сейчас, по возвращении, ему, быть может, снова придется

ходить в союзниках...

     - Когда ты уходишь от людей, ты никогда не приходишь в  пустоту.  Ибо

пустоты не бывает в мире бренного  и  изменяющегося.  То,  что  я  называю

неотложными делами, это не то, что называете так вы. И все-таки  это  тоже

неотложные дела, - уклончиво ответил Нисоред. - Меня ждет мой дом.

     - Скажи мне, где теперь твой дом, Нисоред. Быть может, однажды  утром

я постучу в твое окно и предложу распить со мной кувшин доброго вина?

     Нисоред грустно улыбнулся.

     - Я думаю, ты понимаешь, что я больше  не  живу  в  Суверенной  Земле

Сикк. Мои сыновья уже давно поделили остров между  собой  и  успели  убить

друг друга, уступив право убивать и быть убитыми своим дядьям и двоюродным

братьям. Искать меня там не следует.

     - Это я и мои кровники поняли еще пятнадцать лет назад,  когда  нашли

тебя в старом порту Калладир, Нисоред, - вставил Герфегест.

     - Да. Но старый порт Калладир, куда  вы  сейчас  направляетесь,  тоже

перестал быть мне домом. Жить по соседству с Густой  Водой  станет  только

умалишенный.

     - О какой Густой Воде ты говоришь? - спросил Герфегест в недоумении.

     - Нет смысла объяснять, - отмахнулся  Нисоред.  -  Если  вам  суждено

встретиться с ней, мои объяснения вам не помогут, если же нет - они только

будут мешать вам спать. Так что  если  ты  действительно  пожелаешь  моего

общества, Герфегест, тебе придется прийти туда, где раньше был Наг-Туоль.

     Герфегест опешил. Наг-Туоль? Столица его Дома. Место, где повивальная

бабка обрезала его пуповину и его родители сочетались браком под  ликующие

крики всех ленников Дома...

     - Почему "был", Нисоред? - спросил Герфегест. Его голос  не  дрогнул,

хотя это и стоило ему некоторых усилий.

     - Да потому, что после того, как вы, Конгетлары, были повержены. Пояс

Усопших пожрал ваши земли, как во время прилива воды пожирают сушу. Никто,

ни один род, ни один из Семи Домов, не смог  подчинить  себе  Наг-Туоль  и

прилежащие к нему владения Конгетларов.  Похоже,  только  могущество  Пути

Ветра могло сдерживать враждебные стихии. И не только стихии.

     - Мне не рассказывали об этом, - Герфегест бросил укоряющий взгляд на

Горхлу, Киммерин и Двала-ру,  чьи  удаляющиеся  спины  виднелись  в  конце

кривой улочки - одной из сотен кривых улочек Денницы Мертвых.

     - Неправда - я рассказал тебе, - возразил Нисоред. - Ты найдешь  меня

там, возле пристани "Танцующая ласка". Если, конечно, захочешь.

 

     18

 

     -  Милостивый  гиазир  Элиен!  Милостивый  гиа-зир!  -   встревоженно

затараторила молоденькая служанка с плеядой веснушек на щеках  -  одна  из

тех, что присматривают за садом. - Извольте видеть, там... там... я  прямо

сама не знаю.

     Элиен отложил в сторону свиток и повернулся в сторону вошедшей.

     - Что там? Медленноструйньш Орис вышел из берегов и просит позволения

войти? Или за ночь с неба просыпалось столько звезд, что погибли все белые

померанцы на главной аллее? - спокойно спросил Элиен.

     Но безмятежное спокойствие господина ничуть  не  успокоило  служанку.

Напротив, она затараторила еще быстрее, а ее  руки  успели  перебрать  две

дюжины жестов, значение которых Элиену было  совершенно  очевидно.  Страх.

Паника. Тревога. Непонимание.

     - Ваши померанцы целее целого, милостивый гиазир. Но вот  что-то  там

другое...  В  бассейне  еще  сегодня  на  рассвете  ничего  не  было.  Там

совершенно ничего не было. Мозаика была целая, все было хорошо...

     - И что там теперь?

     - Там теперь растет дерево. Оно, правда, пока совсем еще  не  дерево.

То есть еще маленькое. Но  оно  растет  на  глазах.  Вся  мозаика  на  дне

бассейна уже сломана, это дерево выпило  всю  воду.  Если  вы  не  верите,

идемте, посмотрите сами.

     Элиен поднялся. "Дерево". Хорошие дела.

     - И что за дерево? - поинтересовался Элиен, накидывая на  плечи  плащ

цвета Белого Пламени.

     Ответ на этот вопрос Элиен мог бы дать и сам. Одно  такое  дерево  он

уже видел. В саду Мудрого Пса Харрены. В начале Третьего  Вздоха  Хуммера.

Элиен знал ответ на этот вопрос. И все-таки задал его. Наверное, чтобы  не

смущать служанку своей зловещей осведомленностью.

     - Это вяз, милостивый гиазир. Таких полным-полно в землях герверитов,

- зрачки служанки были велики, словно две черных оливки.

     Через несколько минут они были у бассейна. Возле его мраморной кромки

в беспорядке валялась садовая утварь -  нож,  совок,  прутья,  корзинка  с

саженцами. Веснушчатое личико служанки залилось румянцем - это нехорошо  -

смущать взгляд  господина  корзинами  и  совками.  Но  смущение  сразу  же

уступило место первобытному ужасу. Ужасу перед необъяснимым.

     В самом центре бассейна, пробив его мозаичное дно, на  глазах  рос  и

наливался соками побег вяза. Ветви его крепли, вытягивались  ввысь.  Ствол

становился все толще. Только листьев пока не было - набухшие почки все еще

хранили нежную зелень от глаз посторонних.

     - Когда я его заметила, он был вот такой, -  служанка  провела  рукой

поперек своей маленькой груди, обернутой в  лиф  из  желтого  сукна.  -  А

теперь...

     А теперь вяз был высотой в рост харренского  пращника.  Элиен  сложил

руки на груди и воззрился на непрошеное чудо.

     Четырнадцать лет назад в саду Мудрого Пса Хар-рены из  плода  итского

каштана вырос побег герверит-ского вяза. Тогда это  означало,  что  мирные

времена ушли из Сармонтазары надолго. То был знак  Войны  Третьего  Вздоха

Хуммера, в которой Элиёну удалось одержать победу.

     Элиен смотрел, как вяз разворачивает свои ветви  навстречу  солнечным

лучам. Как его корни превращают бассейн с сакральной  мозаикой  в  дрянную

грязную клумбу. Как  воды  священного  бассейна  поглощаются  герверитским

вязом и новые ростки рвутся наружу, измазанные бурой глиной.

     Ничего в мире не происходит зря.

     Элиен ведал знаки. Он видел нити судьбы, и  он  знал,  о  чем  кричит

мироздание, чья ткань сейчас была  раздираема  корнями  зловещего  дерева,

выросшего в противоестественном месте с противоестественной быстротой.

     "Война. Еще одна война с Хуммеровой  тьмой.  Война  в  мире  воды.  С

водой. На воде. Война с Братом по Слову, звезднорожденным. Вот каков он  -

этот странный знак. Сколь много в нем горя. О любезный брат мой,  Шет  оке

Лагин, что  же  натворил  ты.  Сиятельный  князь  Варана,  Пенный  Гребень

Счастливой Волны!" - в сердцах вскричал Элиен, но уста его не проронили ни

звука.

     Элиен присел на корточки.

     - Это наваждение, моя милая, - успокоил он служанку, рыдающую  у  его

ног.

     Почки на ветвях лопнули все разом. Нежной листвы не было. Вместо  нее

в помутневшую от глины воду бассейна упало несколько скупых капель крови.

     Глава четвертая

 

     СТАРЫЙ ПОРТ КАЛЛАДИР

 

     Они стояли на  одном  из  невысоких  каменистых  холмов,  полукольцом

охватывавших Калладир со  стороны  Пояса  Усопших.  Вид,  открывающийся  с

холма, был величественным, торжественным и тревожным.

     Под ними спускались к  морю  каменные  террасы  города,  от  которого

осталось совсем немногое. Гавань была затянута сиреневой дымкой, но она не

помешала  Герфегесту  разглядеть  главное.  Корабль,  обещанный   Горхлой,

действительно был на месте. Палуба его не стала  мраморной,  а  паруса  не

превратились в обвисшие зеленые сопли.

     Дальше к западу Герфегест впервые за четырнадцать лет  увидел  Синеву

Алустрала. Безбрежный сап-фирово-синий океан  был  спокоен.  И  совершенно

пустынен. Только на юго-западе у самого горизонта виднелась  цепь  далеких

островов. Архипелаг Лорну-ом, владения  Пелнов.  По  крайней  мере,  когда

Герфегест покидал Алустрал, Лорнуом принадлежал Пел-нам.

     - Кто сейчас владеет  архипелагом?  -  спросил  Герфегест  у  Горхлы,

который,  отойдя  на  несколько  шагов  в  сторону,  внимательно  и,   как

показалось Герфегесту, встревоженно ощупывал иссохшую землю холма.

     Вместо Горхлы ответила Киммерин:

     - Лорнуом не принадлежит никому. Там нельзя жить.

     -  Гамелины?  -  спросил  Герфегест,  который  за  время  пути  успел

привыкнуть к тому, что все зло в мире помечено тавром черных лебедей.

     - Гамелины, Рожденный в Наг-Туоле,  -  подтвердил  его  предположение

Горхла, подымаясь на ноги.  Сквозь  его  пальцы  медленно  сочилась  серая

земляная пыль.

     - Там все теперь хуже, чем здесь, а  здесь  очень  плохо,  -  добавил

Горхла, покосившись на свой топор.

     "Жаль", - подумал Герфегест, и  в  его  груди  всколыхнулось  далекое

воспоминание. Кипарисы, гул  сотен  шмелей  над  огромными  цветами,  имен

которых он не знал ни тогда, ни  теперь,  жирные  улитки,  оставляющие  на

камнях длинные слизистые следы. Вовсе не противные, как считают многие.  В

особенности харренскиедамы. В Харрене улитка - тварь  очень  непристойная,

милостивые гиазиры.

     Пелны, которым принадлежал архипелаг Лорнуом, были повинны  в  гибели

многих и многих Конгет-ларов. Герфегесту не за что было любить Пелнов.  Но

острова архипелага Лорнуом, прозванные  Шмелиными,  были  красивы.  Почему

нужно уничтожать красоту?

     - Мы будем  сидеть  здесь  до  вечера?  -  спросил  Двалара.  Он  был

единственным из них, кто не побрезговал сесть  прямо  на  острые  каменные

обломки, покрывавшие вершину холма. Встреча со Слепцом  не  пошла  ему  на

пользу. Он был мертвенно бледен, с трудом переставлял ноги,  и  на  исходе

каждого дня Горхла и Герфегест попеременно подставляли ему плечо, чтобы он

мог хоть как-то идти. Позавчера Герфегеста навестила вполне уместная мысль

о том, что, возможно, стоит осторожно задушить Двалару на рассвете.  Он  с

ужасом прогнал ее прочь, впервые за время пути отдав себе отчет в том, что

все больше и больше становится человеком Алустрала.

     Горхла демонстративно сплюнул.

     - Что-то не так в Калладире. Будьте начеку. Идем. Они начали спуск  -

туда, где их ждал корабль.

     Туда, откуда доносился едва ощутимый позабытый

     запах океана. И смерти.

 

     2

 

     Руины остались у них за спиной. Несмотря  на  то  что  Герфегест  все

время чувствовал опасность, ее источник пока не желал проявить себя.

     Корабль слегка покачивался на воде, прикованный крупнозвенчатой цепью

к массивному кольцу на железном стержне. Стержень уходил прямо в  каменный

монолит пристани.

     Их никто не ждал. Еще завидев корабль издалека, Герфегест понял,  что

это "морская колесница" - большая диковинка даже для Алустрала. Корабль не

был ни гребным, ни парусным. В него  запрягались  исполинские  каракатицы.

Мачта, рассчитанная на небольшой косой парус,  впрочем,  была.  На  всякий

случай.

     Замок на цепи был прост и надежен - металлический  короб  с  фигурным

отверстием, по форме напоминающим трехлучевую звезду.

     Горхла перевернул свой топор, и  Герфегест  сразу  вспомнил,  где  он

видел что-то похожее. Конечно, когда они дрались с  людьми  Гамелинов!  На

нижнем конце длинного древка был металлический  наконечник,  сведенный  из

трех выступающих острых ребер. Его Горхла использовал для колющих копейных

ударов.

     Наконечник вошел в отверстие. Внутри металлического  короба  раздался

громкий щелчок. Цепь со звоном упала на пристань.

     Они поднялись на борт. Несмотря на свои  скромные  размеры,  "морская

колесница" была палубным кораблем. В трюме хранилась сбруя для  каракатиц,

стояли несколько кувшинов в человеческий рост, имелось вдосталь  орехов  и

вяленого  тунцового  мяса.  "Вполне  императорская  роскошь",  -   подумал

Герфегест, припоминая рассказы Элиена о путешествии на корабле эверонотов.

Это было всего лишь восемь лет назад, а кажется - прошла вечность.

     Люди Алустрала, кроме, пожалуй,  Хевров,  всегда  чувствуют  себя  на

борту любой утлой посудины в большей безопасности, чем на берегу.  И  если

грюты, например, полагают лучшим ковром - степь, а пологом шатра -  небеса

Асхар-Бергенны, то люди Алустрала считают лучшей  музыкой  плеск  волн  за

бортом корабля, а лучшим благовонием - соленый морской ветер.

     Поэтому спутники Герфегеста выглядели заметно повеселевшими. Даже  на

щеках Двалары проступил румянец.

     - Эй, салага! - шутливо ткнул Горхла в бок Герфегеста,  застывшего  в

нерешительности над сбруей каракатиц. - Подбери свое  хозяйство  и  волоки

эту парашу наверх.

     Герфегест окатил Горхлу ледяным презрением истинного Конгетлара.

     -  В  Доме  Конгетларов  не  заведено  в  присутствии  дам   говорить

"хозяйство". В Доме Конгетларов это называется "яйца".

 

     3

 

     Подготовленная  упряжь,  рассчитанная   на   пять   каракатиц,   была

закреплена за поворотную балку посреди  корабля,  благодаря  чему  опытный

Пастырь мог  управлять  скоростью  и  направлением  движения.  Эта  балка,

насколько помнил Герфегест, называлась Пастырями запросто - "воротило".

     Теперь оставалось только найти тех, кто  согласится  подставить  свои

скользкие шеи под здоровенные, обшитые кожей хомуты. Относительно этого  у

Герфегеста имелось более чем приблизительное представление.  Теперь  он  с

немалым интересом наблюдал за Горхлой.

     У того в  руках,  после  непродолжительных  манипуляций  с  бездонной

сумой, оказалась длинная флейта с шестью отверстиями. Рядом с  "воротилом"

над палубой  выступал  на  высоту  человеческого  роста  медный  изогнутый

раструб, обращенный к корме. Горхла встал рядом с ним и  поднес  флейту  к

губам.

     Раздался первый одинокий и протяжный звук.  Вслед  за  ним  -  череда

быстрых, отрывистых, резких нот, которые  вознеслись,  казалось,  к  самым

небесам. Горхла отнял флейту от губ и прошептал короткое заклинание. Потом

заиграл снова.

     Вскоре на лбу Горхлы выступили капли пота. На шее  вздулись  толстые,

непропорционально огромные для карлика вены. Он стал похож на странное, ни

с чем не сообразное растение, оплетенное хищными толстыми  лианами.  Через

несколько минут он прекратил игру и приложил ухо к медному раструбу.

     - Похоже, они сейчас очень далеко*. Видишь - Горхла совсем не в себе,

- шепнула Киммерин Гер-фегесту.

     Горхла нервно прошелся взад-вперед по палубе. Хрустнул сцепленными  в

замок пальцами. Пристально поглядел на Герфегеста.

     - Каракатицы чем-то сильно испуганы, - сказал он севшим голосом. - И,

похоже, если только мы побыстрее не уберемся отсюда, мы встретимся с  тем,

что пробудило в них страх, лицом к лицу. Достань Семя Ветра,  Рожденный  в

Наг-Туоле.

     Герфегест молча стащил через голову свинцовую миндалину на платиновой

цепочке. Провернув ее, как некогда показал Горхла,  извлек  Семя.  Он  уже

давно не видел его. С того самого дня, как погибла Тайен.

     Горхла бережно, двумя пальцами взял  Семя,  как  оценщик  драгоценных

камней берет редкий черный алмаз. Прищурив глаз, Горхла внимательно изучил

серую сущность.

     - Ты умеешь извлекать из него пользу? - спросил Горхла у Герфегеста.

     - Нет. Тайен умела.

     - Тайен  -  понятно,  Тайен  -  совсем  другое  дело...  -  загадочно

пробормотал Горхла. - Ну да ладно.  Может,  и  у  нас  получится.  Ты  мне

позволишь его съесть?

     Герфегест посмотрел на Горхлу, как на умалишенного.

     - Съесть?

     Горхла не ответил. Семя Ветра уже исчезло у него во рту.

 

     4

 

     Герфегест с трудом приходил в себя. Он, определенно, лежал, и  что-то

твердое давило ему в затылок. И он, определенно, был жив.  И  даже  был  в

состоянии припомнить кое-какие недавние события.

     Перед  глазами,  расплываясь  радужными  пятнами,   колыхалось   лицо

Киммерин. Очень болела шея. Постепенно из  мерного  гула  в  голове  стала

проявляться некая тяга к жизни.

     - Кя-хра-нус Си-ахр-и-а-хревой Ахр... - прохрипел Герфегест. Он хотел

сказать: "Клянусь Синевой  Алустрала,  я  прикончу  этого  недомерка".  Но

получилось не очень-то, поэтому он почел за лучшее замолчать.

     Киммерин протянула ему круглый кувшин с узким горлышком. Он потянулся

за ним, и, к стыду своему, у него ничего не  получилось.  Пальцы  ухватили

пустоту в двух пядях от кувшина.

     Киммерин,  насколько  он  мог  разглядеть,  усмехнулась  и,   ласково

поддержав его голову,  поднесла  кувшин  к  самым  его  губам.  Он  сделал

несколько жадных глотков. Две струйки жгучей жидкости безвозвратно убежали

по его подбородку, но что-то все-таки попало в рот и  растеклось  по  телу

бурным горячим потоком. Очень похоже на варанский гортело. Но куда крепче,

да вдобавок настояно на красном перце-  Из  небытия  в  памяти  Герфегеста

воскресло  слово  "сельх".  Да,  правильно,  в  Алустрале  это  называется

"сельх". Питье простолюдинов и наемных воинов. Благородные  Дома  не  пьют

сельх. Семь благородных Домов Алустрала пьют кровь из сердец своих  врагов

и нектар из уст своих возлюбленных.

     Вопреки предрассудкам семи благородных Домов Алустрала, сельх  оказал

на Герфегеста благотворное воздействие. Кусочки  разбитого  витража  вновь

собрались вместе, и он вспомнил.

     Семя Ветра исчезает во рту Горхлы. Он, Герфегест,  разъяренный  таким

бессовестным поступком Горхлы, бьет его... Нет, похоже, Горхла  уклоняется

и...  Дальше  память  отказывалась  помнить,  но,   предприняв   несколько

осторожных попыток шевельнуть головой вправо-влево,  Герфегест  догадался,

что Горхла применил к нему "мягкий" вариант удара  "императорский  палач".

Причем сделал это столь  профессионально,  что  даже  его,  Идущего  Путем

Ветра,   натренированное   тело   не   смогло   ничего    противопоставить

беспощадности Горхлы.

 

     - Я убью вашего  проклятого  Горхлу,  -  проворчал  Герфегест  вполне

серьезно. Целительное вмешательство сельха вернуло ему голос.

     Киммерин сделала предостерегающий жест рукой.

     - Не спеши. Рожденный в Наг-Туоле. Во-первых, Горхла,  если  захочет,

убьет тебя быстрее. Во-вторых, он сделал главное - каракатицы вернулись. -

     В подтверждение слов Киммерин прямо  на  ноги  Герфегеста  шлепнулось

скользкое, покрытое внушительными присосками щупальце толщиной в  туловище

десятилетнего ребенка. Герфегест, вздрогнув, поджал ноги.

     Киммерин рассмеялась.

     - Не бойся. Это руки Сеннин. Так зовут предводительницу наших морских

лошадок.

     Герфегест, вымученно улыбнувшись удачному имени  (императрица  Сеннин

славилась неимоверной длиной рук и более чем неимоверной алчностью; алкала

она отнюдь не крови - мужчин), неуверенно поднялся на ноги.

     Зрелище, открывшееся его неспешно просветляющемуся взору, можно  было

найти по-своему трогательным.  Над  бортом  высилась  уродливая  голова  с

крепким загнутым клювом. Вокруг клюва  от  головы  расходились  двенадцать

длиннейших щупалец. Большинство  из  них  льнуло  к  Горхле,  стоявшему  к

карака-тицевплотную. Горхла нежно поглаживал Сеннин  по  мокрой  коже,  на

которой Герфегест разглядел тавро в виде  полумесяца,  обращенного  рогами

кверху. Два глаза каракатицы, прилепленные в  том  месте  головы,  которые

Герфегест крайне условно мог назвать щеками, не выражали ничего  внятного.

Да и не должны были выражать.

     Горхла прошептал что-то Сеннин, в последний раз одобрительно похлопал

ее по клюву, и, поднеся к  губам  флейту,  извлек  из  тростниковой  плоти

низкий гудящий звук. Сеннин нехотя подобрала  щупальца  и  стала  медленно

исчезать за срезом фальшборта. Только теперь Герфегест обратил внимание на

ярмо, плотно обхватывающее ее заголовье в том месте, где у каракатицы была

широкая  кожистая  складка,  отдаленно  напоминающая  воротник.  От   ярма

тянулись канаты к "воротилу". Еще четыре пары канатов слегка шевелились, и

Герфегест с затаенным восторженным ужасом представил себе тридцатилоктевые

тела их "лошадок", которые сейчас безмолвно ворочаются где-то в гавани.

     Горхла обернулся. Герфегест исподлобья посмотрел на него, не зная что

сказать и стоит вообще говорить что-либо.

     - Иначе было нельзя,  -  бесстрастно  сказал  карлик,  приближаясь  к

Герфегесту. - Иначе мы бы остались здесь, а оставаться в Калладире  больше

нельзя и на полчаса. Мы могли проиграть все.

     - Мы и так проиграли все, - парировал Герфегест. -  Считай,  что  мир

уже сокрушен. Потому что теперь на пути у Гамелинов не стоит Семя Ветра.

     -  Бла-бла-бла,  бла-бла,  -  с  ребяческой  задорностью  перекривлял

Герфегеста Горхла. И с этими словами он  сплюнул  на  ладонь  Семя  Ветра.

Целое и невредимое.

     Горхла вновь  встал  у  "воротила"  и  тихонько  заиграл  на  флейте.

Киммерин заняла место справа от него,  Двалара  уселся  на  палубу  слева.

Герфегест, чувствующий  себя  несколько  виноватым  за  выказанное  Горхле

недоверие, удалился на корму.

     Гавань Калладира была  велика.  До  того  как  стать  старым  портом,

Калладир именовался Первым портом, и через, него шла  оживленная  торговля

Алустрала с Сармонтазарой. И было это не  так  уж  давно.  Каких-то  шесть

веков назад, до Первого Вздоха Хуммера.

     Влекомая пятеркой мощных каракатиц, "морская колесница" споро  отошла

на пол-лиги от пристани. Выход из  гавани  бьш  защищен  со  стороны  моря

грубым, но зато неподвластным стихиям молом из цельных скал.  Герфегест  в

детстве слышал легенду, что мол строили Медные Люди  -  дар  Калладиру  от

Лишенного Значений. В Медных Людей Герфегест, как ни странно, верил, а вот

в темную историю о том, как погиб Калладир - не очень-то. А  история  была

очень проста: "Густая Вода пришла  из  Пустот  -  сожрала  людей,  сожрала

скот".

     Триста локтей отделяли их от узкого выхода в открытое море, который в

лучшие времена Калладира стерегла легендарная  Золотая  Цепь.  Что  это  -

просто ли цепь из золота или имя  какого-то  существа  -  не  знал  толком

никто. Да и была ли она вообще когда-либо - эта Золотая Цепь?

 

     6

 

     Воздух   наполнился   дрожью   молниеносно.   Герфегест,   равнодушно

наблюдавший за удаляющимися холмами, увидел, как они задернулись  дымчатой

пыльной пеленой.  С  глухим  рокотом  что-то  обрушилось  в  глубине  руин

Калладира. Но самое страшное началось спустя несколько мгновений.

     Пыль полностью заволокла закатное солнце, потом она при почти  полном

безветрии  уплотнилась  в   нечто,   напоминающее   грязный   войлок,   и,

сворачиваясь, устремилась вниз, в гавань. Она вошла  в  воду,  и  началось

безумие.

     У берега вспучилась  студенистая  волна.  От  нее  вверх,  по  руинам

Калладира,  поползли  длинные  ветвистые   отростки.   Они   явно   искали

пропитания. Что будет потом, когда "Это" убедится, что все доступное  было

съедено в Калладире шесть веков назад, Герфе-гесту думать не хотелось.

     Его спутники тоже заметили приход Густой Воды.

     И не только спутники. Каракатицы напрягались изо всех сил,  послушные

не столько флейте Горхлы, сколько  ужасу  перед  необъяснимой  опасностью,

которую они чуяли позади.

     Сто локтей до выхода из гавани. Как и боялся Герфегест, Густая  Вода,

стремительно обследовав руины Калладира и не найдя в них ничего съестного,

поползла вниз, к поверхности моря. С какойскоростью перемещается эта дрянь

по воде? Таков был единственный вопрос, который заботил сейчас Герфегеста.

     Они проскочили мимо крайней устрашающей скалы  мола,  когда  уже  вся

гавань старого порта была затоплена Густой Водой, как бадья  перебродившим

тестом. И она прибывала.

     Герфегест видел Густую Воду совсем близко -  в  полуполете  копья  за

кормой их "морской колесницы" колыхался и тревожно ворчал белесый студень.

Теперь уже у Последнего из Конгетларов не возникало сомнения в том, что их

часы сочтены. Едва ли что-то сможет помешать выходу Густой Воды в открытое

море. Кто знает, что остановило ее шесть веков назад  в  пределах  гавани?

Кто знает, не пробил ли  последний  час  Синего  Алустрала,  предсказанный

Ганфалой?

     Когда до слуха Герфегеста донесся  встревоженный  крик  Киммерин,  он

даже не обернулся. Что толку? Какая бы опасность ни грозила им сейчас, она

ничто перед безликим студнем, поглощающим на своем пути все живое.

     - Герфегест, сюда! - судя по голосу, Горхла бьш зол и напуган.

     Только тогда Герфегест обернулся. Оборачиваясь,  он  успел  заметить,

как в воде - не Густой, а пока  еще  обычной  морской  воде  -  за  кормой

корабля мелькнула длинная тень. Герфегест не придал ей никакого значения -

подумаешь,  всего  лишь  навсего  выброшенное  вперед  щупальце  Хуммерова

студня, который сожрет их без остатка спустя несколько мгновений...

 

     8

 

     Герфегест подбежал к Горхле. Карлик молча ткнул пальцем на юго-запад,

в сторону архипелага Лорнуом. Вначале Герфегест не  увидел  ничего,  кроме

бескрайней океанской равнины,  перепаханной  небольшими  волнами  -  ветер

набирал силу. Но, вглядевшись, он обнаружил  далеко  на  горизонте  черную

риску толщиной с человеческий волос.  Сомневаться  не  приходилось  -  это

мачта корабля.

     Двалара тем временем  извлек  свои  парные  боевые  топоры.  "Оумм-м,

умм-м", - прогудел двойной удар. Перерубленные поводья Сеннин проскользили

через носовые клюзы и исчезли.

     - Он что - повредился в рассудке? - спросил Герфегест у Горхлы.

     - Руби канаты! - вместо ответа  прорычал  Горхла  и  подтвердил  свои

слова ударом топора по "воротилу".

     Герфегест  не  понимал  ничего.  Если  они  обрубят  канаты,  корабль

остановится и тогда Густая Вода сожрет их еще быстрее... Впрочем, странно,

как она это не сделала до сих пор...

     В  этот  момент  с  надсадным  скрипом  сильно  просел  нос  корабля.

Герфегест, не  удержавшись,  упал  на  "воротило".  Оставшиеся  в  целости

поводья каракатиц напряглись до предела. Чувствовалось, что животные ведут

себя, мягко говоря, не так, как того хотелось бы.

     Корабль вдруг споро  помчался  вперед  с  невиданной  скоростью,  все

глубже зарываясь носом. И когда морская вода хлынула на палубу,  Герфегест

увидел, что она окрашена в  непривычный  ядовито-бурый  цвет.  Что-то  или

кто-то увлекал в морские глубины каракатиц  и  вместе  с  ними  обреченную

"морскую колесницу". Что происходит за кормой, Герфегест не видел, да и не

хотел видеть. Последний  из  Конгетла-ров,  не  думая  больше  ни  о  чем,

выхватил меч и обрубил канат, который напряженно дрожал прямо  перед  ним.

Но это не помогло. Еще  одна  сбруя  оставалась  целой.  И  этого  хватило

перетруженному "воротилу", чтобы с треском сорваться с места и  промчаться

в ореоле брызг по полузатопленной палубе. "Воротило" врезалось в изогнутый

лебединой шеей форштевень и застряло в последних ребрах фальшборта.

     Впереди по курсу перед кораблем выросла продолговатая серая отмель  и

исторгла высокий фонтан водяных брызг и белого пара. Когда  кашалот  вновь

исчез под водой, все смешалось окончательно...

     Ветер неожиданно резко усилился и  швырнул  в  лицо  людям  на  утлой

"морской колеснице" клочья скользкого мяса, сочащегося бурой кровью.

     Двалара в ужасе выл что-то  невразумительное,  тыча  рукой  за  корму

корабля, и в его глазах  промелькнула  золотая  молния,  но  Герфегест  не

поверил видению.

     Киммерин упорно ползла вперед, к носу,  туда,  где  пела  напряженная

сбруя последней каракатицы, и нож у нее в  зубах  блестел  алым.  И  когда

Киммерин, сорванная набегающим потоком воды,  бессильно  понеслась  назад,

Горхла успел поймать ее за руку, но его Флейта Пастыря, легко отскочив  от

медной трубы, вылетела за борт.

     Вбивая в палубу поочередно два  метательных  ножа,  Герфегест  пополз

вперед сам. Форштевень стонал, грозя  разлететься  в  щепы,  через  палубу

струилась кровь глубинных чудовищ. Последний Конгетлар клял все мироздание

от Хуммера до самой  безвредной  былинки,  но  они  все  еще  непостижимым

образом оставались живы, и Густая Вода все еще была где-то позади...

     Кошмар кончился так же внезапно, как и начался.

     Меч Герфегеста дважды вошел в изрубленное дерево "воротила".  Корабль

освободился от последней упряжи и, как порожний стеклянный  шар,  выскочил

на поверхность воды. И почти  сразу  же  вслед  за  этим  прямо  по  курсу

показалась, безжизненно покачиваясь на волнах, огромная туша кашалота.

     Что же произошло там, на выходе из старого порта Калладир?  Герфегест

с замиранием оглянулся, страшась увидеть набегающий вал  Густой  Воды.  Но

сзади не было ничего. Ничего, кроме  непроницаемой  стены  посверкивающего

золотистыми искорками тумана...

 

     9

 

     Корабль  замер,  уткнувшись  носом  в  мертвого  кашалота.  На   боку

властелина  глубин,  среди   многочисленных   круглых   ран,   оставленных

щупальцами каракатиц, едва заметно  темнели  в  наступающих  сумерках  два

лебединых силуэта.

     - Конечно, Гамелины, - с едва заметной дрожью в голосе  констатировал

Двалара.

     Это замечание Герфегест  проигнорировал  полностью.  Зачем  обсуждать

очевидное? Его интересовало совсем другое.

     - Ты видел Золотую Цепь? - сказал Последний Конгетлар.  Это  не  было

утверждением. Это было вопросом.

     - Да, - выдавил Двалара. - Она изъела Густую Воду и ушла в нее. И мне

нечего к этому добавить.

     - Густая Вода пришла из Пустот, сожрала  людей,  сожрала  скот.  Цепь

Золотая положена здесь. Калладир - ешь, остальное - нет, - сообщил  Горхла

с таким гордым видом, будто бы это он был  разорителем  порта  Калладир  и

устроителем Золотой Цепи.

     Только  теперь   Герфегест   мог   позволить   себе   поддаться   той

нечеловеческой усталости, груз которой он почувствовал на себе, как только

его нога ступила на  палубу  "морской  колесницы".  Ему  стали  совершенно

безразличны перипетии минувшего кошмара. Сейчас, когда  близкая  опасность

миновала, его интересовало только ближайшее будущее.

     - И что  мы  делаем  теперь?  -  спросил  он,  скептически  оглядывая

осиротевшее "воротило".

     - Теперь мы подымаем парус, - буркнул Горхла.

 

     10

 

     Они поставили парус и оставили мир суши за спиной. На запад от  Пояса

Усопших, на запад от Калла-дира - туда, где в оправе  синих  вод  покоится

зеленая  жемчужина  Свен-Илиарма,  где  воздвигся  Рем  Великолепный,  где

Ганфала,  Надзирающий  над  Равновесием,  лелеет  надежду   на   появление

Последнего из Конгетларов.

     ЧАСТЬ ВТОРАЯ

 

     РЫБИЙ ПАСТЫРЬ

 

     Глава первая

 

     ХРАНЯЩИЕ ВЕРНОСТЬ

 

     Дыхание смерти за спиной -  тяжелое,  обжигающее,  алчное  -  наконец

ослабло.

     Герфегест поднялся на палубу и, вбирая полной грудью соленый  морской

воздух, прикрыл глаза. Много, очень много дней прошло с тех  пор,  как  он

точно так  же  стоял  на  палубе  "морской  колесницы".  Тогда  за  спиной

растворялся в жуткой неизвестности старый порт Калладир, а  впереди  ждала

встреча со столицей Синего Алустрала.  И  встреча  с  Ремом  Великолепным,

Ремом Двувратным, Ремом  Моревладетельным,  наконец  состоялась.  Кровавая

встреча, окрашенная пурпуром пожаров...

     - Ты слышишь меня. Рожденный  в  Наг-Туоле?  Лишенная  каракатиц,  их

"морская колесница" прибыла в Рем с роковым опозданием на четыре дня.  Оно

могло бы быть значительно большим, если бы их парус с голубым  полумесяцем

не полнился щедрым ветром из Пояса Усопших.  Но  и  четырех  дней  хватило

Гамелинам, чтобы бросить на чашу весов достаточно стали и темного  знания.

.

     Герфегест и его спутники попали в Рем Великолепный, когда над ним уже

сгустились свинцовые тучи войны. Они встретились с Ганфалой. Герфегест еще

не  успел  ответить  на  приветствие  Ганфалы,  а  на  рейде  столицы  уже

показались сотни  кораблей  под  знаменами  благородных  Домов  Алустрала.

"Лебеди" Гамелинов, "Ледяные  Цепи"  Лорчей,  "Туры"  Эльм-Оров  появились

сразу у обоих Морских Ворот Рема - на западе и  на  востоке.  По  указанию

императора Лана Красного Панциря в столице и на холмах вокруг  нее  стояла

его личная гвардия, а вместе с ней- армия Дома Хевров. Рем был превосходно

укреплен, и ни Ган-фала, ни император не сомневались в том, что им удастся

продержаться в столице до подхода с юга верного  флота  Ганантахониоров  и

Орнумхониоров.

     На стенах Рема бдительная стража уже  сорвала  холщовые  покрывала  с

метательных машин, и первые стрелы  с  горящей  паклей  уже  воткнулись  в

палубы приблизившихся к Рему кораблей мятежников,  когда  в  императорский

дворец  пришла  страшная  весть.  Сухопутное   войско   Гамелинов,   тайно

высадившись в землях Хевров, подошло к Каналу. Его  должны  были  защищать

люди Хевров. Но три Немых Головы - герб Хевров  -  безучастно  взирали  со

щитов на проходящие мимо отряды Гамелинов и в воздухе гремел общий  боевой

клич "Смерть Империи!".

     Хевры изменили своему властелину. Они не отважились преступить  через

слова клятвы и открыто пойти против Лана Красного Панциря, но попрали  ее,

отдав в руки Гамелинам Канал - мягкое подбрюшье столицы. Рем был обречен.

     Потом их осталось совсем немного - Герфегест,  Ганфала,  Лан  Красный

Панцирь, Двалара, Горхла, Киммерин. И около сотни бойцов из  разных  Домов

Алустрала. Те, что служили Империи по заветам предков и даже теперь, когда

их кровные родственники изменили своей вассальной клятве,  остались  верны

своему властелину. Среди них был даже один Гамелин -  угрюмый,  молчаливый

гигант с алебардой, от которого Герфегест услышал только одно слово.

     Они  рубились  на  сходнях  "Голубого  Полумесяца"  с  пестрой  ордой

мятежников, и порт сильно обмелел в тот день от  тысяч  трупов  в  тяжелых

железных панцирях. Они рубились на палубе, когда к "Голубому  Полумесяцу",

разбивая в щепу форштевни о четыре яруса весел, подвалили  две  полуторных

галеры Лор-чей. В борта впились  железные  "кошки",  и  корабль  наводнили

обнаженные люди. Лорчи не  носили  доспехов  -  Лорчи  вверяли  свое  тело

широким мечам и дурманящим воскурениям. Они рубились, и их становилось все

меньше, и рогатый посох Ганфалы не  знал  устали,  и  легендарный  красный

панцирь Лана окрасился в тот день вдвойне...

     Герфегест открыл глаза и увидел Ганфалу, но прежде чем ответить  ему,

он дописал в себе свою хронику до конца.

     Император погиб, погиб верный Гамелин, прошептав на  прощание  только

одно слово - "Хармана", погибли почти все. Но "Голубой Полумесяц" все-таки

пробился в открытое море, и преследователи остались ни с чем.  Потому  что

когда   свора   быстроходных   галер   уже   была   готова   вцепиться   в

многострадальные борта "Голубого Полумесяца", Ганфала решился...

 

     2

 

     Рыбий Пастырь стоял перед Герфегестом с белоснежной чайкой на  плече.

"Рыбий Пастырь, Птичий Пастырь..." - рассеянно подумал Герфегест.

     - Тебя не было здесь, - сказал Ганфала, и в его голосе Последнему  из

Конгетларов послышалось легкое осуждение.

     - Идущий Путем Ветра должен помнить свой вещный путь.

     - Идущий Путем Ветра должен бдить, - резко возразил Ганфала.

     - Ты прав. И я прав тоже. Весна в этом  году  выдалась  урожайной,  -

ответил Герфегест так, как его  некогда  учил  заканчивать  пустые  беседы

Зикра Конгетлар.

     - Я получил плохие вести, - сказал Ганфала. - Священный Остров Дагаат

больше не принадлежит  Империи.  Священный  Остров  Дагаат  попал  в  руки

Гамелинов.

     Герфегест имел достаточно хорошую память, чтобы понять, что  означают

слова Ганфалы. Плохие вести. Слишком плохие вести. Что вообще есть в  этом

проклятом мире, кроме плохих вестей?

     Последний  Конгетлар  хотел  промолчать,  потому  что  после   такого

сообщения говорить было вообще не о чем. Но в этот момент  у  него  возник

один вопрос, и он не смог удержать его.

     - Тогда почему то,  что  мы  видим  вокруг,  все  еще  цело?  Почему,

Надзирающий над Равновесием?

     Ганфала явно ждал этого вопроса. Он ответил сразу же:

     - Стагевду нужно время. Может быть час, может быть месяц - я не знаю.

Но над миром уже занесен  всесокрушающий  молот.  И  он  рано  или  поздно

обрушится.

     - Что мы можем и можем ли мы что-то?

     - Мы можем немногое, но это больше, чем ничего. Я намерен отправиться

на юг, в земли Орнумхони-оров. Если они еще сохранили верность Империи, мы

можем рассчитывать на их флот и на их  людей.  И  мы  отправимся  прямо  к

Дагаату. Там решится все.

     -  Император  мертв,  и  вместе  с  ним  мертва  Империя.  Как  могут

Орнумхониоры хранить верность мертвецу?

     -  Над  этим  вопросом  мы  задумаемся,  когда  услышим  его  из  уст

Ваарнарка, главы Дома Орнумхониоров.

     - Если только Стагевд не раскроет прежде тайну Дагаата и  не  подымет

дно морское выше небес, - пессимистично заметил Герфегест.

     - Выше небес не подымет, - успокоил его Ганфала. Оба рассмеялись. Над

чем?

 

     3

 

     "Голубой Полумесяц" был отличным кораблем  с  заговоренной  бронзовой

обшивкой, которая не  обрастала  ни  мелкими  ракушками,  ни  водорослями.

Гребцы  на   осиротевшем   ныне   флагмане   императорского   флота   были

вольнонаемными, откормленными мужиками из владений Хевров и трудились  они

не за страх, а за жалованье императорского  гвардейца.  После  бегства  из

Рема прошла  ровно  неделя,  когда  на  юге  показались  сторожевые  башни

Наг-Кинниста.

     С кем сейчас Орнумхониоры? Знают  ли  они  о  том,  что  произошло  в

столице? Сколько еще стоять поднебесному миру? - эти вопросы  теснились  в

голове Герфегеста, когда "Голубой Полумесяц", ослепительно сияя  червленым

золотом носовой статуи покойного ныне императора  Лана  Красного  Панциря,

входил в гавань Наг-Кинниста.

     Флот Орнумхониоров пребывал на месте - несколько десятков  файелантов

были  ошвартованы  вдоль  длинных   деревянных   причалов.   Это   немного

успокаивало - по крайней мере, корабли Орнумхониоров не  рыщут  сейчас  по

морям Алустрала в надежде перехватить беглецов и не  сражаются  впустую  с

громадным флотом мятежников на траверзе Рема.

     На берегу Герфегест заметил с  десяток  пышно  одетых  людей.  За  их

спинами стояли простые воины. По меньшей  мере  четыре  сотни  при  полном

вооружении. Их явно ожидали. Оглянувшись назад, Герфегест заметил, как  из

неприметных бухточек у входа в гавань выскользнули две полуторных  галеры,

по бортам которых теснились лучники. Галеры быстро  перекрыли  им  путь  к

отступлению.  "Ну,  две  полуторных  галеры  мы,  положим,  уже  один  раз

отогнали... - с тоской подумал Герфегест, вспоминая кровавую баню в  Реме,

-...но тогда мы  сражались  против  предателей,  а  сейчас  перед  нами  -

последние союзники; даже победа над ними означает полное поражение в войне

с Га-мелинами. Тиара Лутайров. Игра окончена".

 

     4

 

     На берег сошли только Ганфала и Герфегест. Даже неразлучные  Двалара,

Горхла и Киммерин остались на борту. Так приказал Ганфала. /

     Итак,  десять  первых  среди  равных  из   Дома   Орнумхониоров.   На

нагрудниках переливается синевой зловещий тунец,  рыба  мощная,  на  лицах

лежит печать Пустоты. Люди Алустрала.

     Первым заговорил Ганфала:

     - Приветствую тебя, благородный Ваарнарк из Орнумхониоров.

     - Привет и тебе, незнакомец. - Приосанившись, говорит щуплый  мужчина

неопределенных  лет,  в  котором  Герфегест  мог  бы   заподозрить   главу

Орнумхониоров  в  самую  последнюю  очередь.   Относительно   "незнакомца"

Герфегест в первый миг удивился, но быстро  сообразил,  что  Ганфалу  ведь

видел в Синем Алустрале, мягко говоря, не каждый.

     - Незнакомец? - Ганфала улыбнулся,  и  вместе  с  его  улыбкой  перед

Орнумхониорами  сверкнул  перевернутый  стальной  полумесяц  на  посохе,-с

неуловимой быстротой извлеченном из-под длинной белой хламиды.

     "Жезл Рыбьего Пастыря... Надзирающий... Ганфала", -  прополз  шепоток

среди  рядовых  воинов.  Ваар-нарка,  впрочем,  посох  Ганфалы  вовсе   не

впечатлил.

     По крайней мере, на лице  главы  Орнумхониоров  не  дрогнул  ни  один

мускул.

     - Я не услышал твоего имени.

     С точки зрения Герфегеста это была неслыханная дерзость по  отношению

к Рыбьему Пастырю, и быстрее, чем он успел о чем-либо подумать,  его  уста

уже чеканили:

     - Так услышь  же  мое,  Ваарнарк  из  Дома  Орнумхониоров.  Я  зовусь

Герфегест из павшего Дома Кон-гетларов, и мой меч  сейчас  служит  Ганфале

Рыбьему Пастырю. И если ты сомневаешься в этом, то моя правота скоро будет

прописана алым потом на твоей спине!

     Орнумхониоры  схватились  за  оружие.  Все,  кроме   Ваарнарка.   Тот

скривился, будто бы ему в чашу с вином упала безобразная  сколопендра,  и,

жестом придержав своих подчиненных, сказал:

     -  В  Землях  Орнумхониоров  нет  места  произволу.   Проклятый   Дом

Конгетларов получил свое сполна и не существует вот уже  пятнадцатый  год.

Следовательно, ты лжешь и поэтому преступник.  Проклятый  Дом  Конгетларов

был назначен к истреблению волею Синего Алустрала. Если ты Конгетлар -  ты

преступник.

     Орнумхониоры  одобрительно  зашумели.  Их  глава  знает   закон.   Он

справедлив и  честен.  Ваарнарк  выдержал  короткую  паузу,  в  протяжении

которой Герфегест преисполнялся гневом, но, чувствуя,  что  все  висит  на

волоске, молчал. Молчал также и Ганфала, что было особенно странно. Почему

он не сделает что-нибудь? Почему не вмешается  словом  или  магией?  Когда

молчание истекло, Ваарнарк заключил:

     - Преступник не заслуживает открытого поединка. Посему, кем бы ты  ни

был, ты подлежишь низкой казни незамедлительно.

     Ваарнарк хлопнул  в  ладони.  Стоило  его  хлопку  разорвать  знойный

полуденный воздух, как первые  две  линии  воинов  на  флангах  построения

припали на одно колено.  Видимо,  все  было  оговорено  заранее.  За  ними

оказались лучники. Герфегест  ожидал  чего  угодно,  но  только  не  такой

быстроты в  исполнении  приговора.  Когда  в  его  грудь  слева  и  справа

устремились два десятка стрел, он только начинал прыжок "падающая  башня".

Это означало, что стрелы не попадут ему в  грудь.  Это  означало,  что  он

будет убит двумя-тремя стрелами в шею.

     Но перед глазами обреченного на  смерть  Герфегеста  вдруг  мелькнуло

белое крыло, и вместо стрел, пробивающих  навылет  его  горло,  он  ощутил

горячий камень набережной под закинутыми за голову ладонями и осознал, что

остался жив.

     Ничего не понимая, Герфегест подымался  на  ноги,  а  над  ошалевшими

Орнумхониорами уже гремел нечеловеческий голос Ганфалы:

     - Довольно, Ваарнарк из Дома Орнумхониоров! Ты творил свой  Закон  на

своей земле, и в этом было твое право. Ты никогда не видел нас, и я прощаю

тебе твое недоверие. А сейчас ответь мне. Рыбьему Пастырю,  и  пусть  твои

люди будут нам свидетелями.  Помнишь  ли  ты  слова  присяги  на  верность

Императору?

     - Да, Рыбий Пастырь, - ответил Ваарнарк побелевшими  губами.  Ганфала

явно показал ему свое жестокое превосходство.

     Семь с половиной лет тому назад Герфегест брел по опустевшему Варнагу

- коленопреклоненной столице Октанга Урайна, Длани Хуммера. Год клонился к

зиме, по неприютным каменным улицам вилась поземка, в арсеналах и кузницах

Варнага хозяйничали грюты. Они взяли Варнаг без  боя  -  ключом  к  городу

послужила голова Октанга Урайна, погибшего за несколько дней до  этого  от

руки Шета оке Лагина, звезд норожденного.

     Тайа-Ароан, угрюмая цитадель Урайна, была  совершенно  безлюдна.  Под

страхом смерти Аганна, военачальник грютов, запретил своим людям  посещать

средоточие темного могущества Урайна. Герфегест не бьш  грютом,  Герфегест

был  уважаем  всеми,  Герфегест  беспрепятственно  прошел  через  огромные

стрельчатые ворота парадного входа, у которого мялся и перетаптывался  под

жгучим осенним ветром усиленный  караул.  Щитоносцы  с  золотыми  булавами

проводили Герфегеста взглядами, в которых в равной пропорции были  смешаны

зависть, недоверие и восхищение.

     Герфегест  из  рода  Конгетларов  бывал  в  цитадели  и  раньше.   Он

приблизительно знал, куда следует направиться, чтобы попасть  в  подземные

хранилища,  где  Урайн  складировал  свои  чудовищные  погремушки  -  дары

Сумеречного Леса. Герфегест вырвал из  стены  вечногорящий  факел.  Пламя,

сменив цвет с охряно-красного на ослепительно-белый, ударило в  потолок  и

предостерегающе зашипело.

     Герфегесту было все равно. Пробормотав слова, которыми  грюты  обычно

успокаивают своих коней, он  пошел  по  крутой  лестнице,  начало  которой

скрывалось в темной глухой нише.

     В подземелье царили следы недавнего пребывания не то  Урайна,  не  то

безвестных мародеров. Двери, тянущиеся по обеим  сторонам  коридора,  были

распахнуты настежь. Заглядывая в них, Герфегест видел многое, о чем  позже

постарался забыть, и отчасти ему это удалось. Отчасти.

     Коридор круто изгибался влево.  За  несколько  шагов  до  поворота  в

пламени  своего  факела  Герфегест  увидел   лицо   человека.   Немолодое,

иссушенное многими недугами лицо мужчины. Герфегест знал  этого  человека.

Его звали Синфит, он  был  кем-то  вроде  тюремного  лекаря  и  обслуживал

узников Урайна. Обслуживал в обе стороны. Кое-кого лечил, кое-кого  травил

-в тех случаях,  когда  Урайн  брезговал  пользоваться  своей  исполинской

темной мощью.

     Факел предупредил Герфегеста. И когда из  темноты  на  него  выскочил

Синфит, выбрасывая вперед руку с длинным и узким стилетом, Герфегест ловко

отступил в сторону  и,  сделав  Синфиту  подножку,  оседлал  незадачливого

лекаря.

     Потом они поговорили. Синфит оказался  общительным  собеседником.  За

полтора часа, проведенных ими в подземелье, он, трясясь над своей  жизнью,

как нищий над медным авром, поведал Герфегесту  многое  о  своем  погибшем

властителе, Октанге Урайне. Среди вороха разных малозначительных  случаев,

достойных  украсить  страницы   грядущих   хроник   яркими   историческими

анекдотами, Герфегест запомнил лишь один - рассказ Синфита  о  его  первой

встрече с Урай-ном.  В  тот  зимний  день  Урайн  бьш  всего  лишь  мелким

мятежником, а Синфит - лекарем  в  войске,  которое  шло  усмирять  глупый

провинциальный мятеж. На глазах Синфита пятьсот  лучников  разрядили  свои

луки в Урайна. И все стрелы  были  поглощены  его  изумрудным  плащом  без

остатка, словно бы за его тканью была отверзта необъятная бездна.

     - Ты знаешь, что все эти россказни не спасут твою  жизнь?  -  спросил

тогда Герфегест, теряя остатки терпения.

     - Знаю, - неожиданно твердо ответил  Синфит,  словно  бы  моментально

избавившись от опьянения страхом.

     Герфегест, убил Синфита, и тотчас же Семя Ветра призвало его к  себе.

Оно приняло жертву.

 

     6

 

     Вот какие картины воскрешала из небытия  память  Герфегеста,  покаон,

Ваарнарк, Ганфала и Горхла в сопровождении десяти воинов со знаком  синего

тунца спускались по полуразрушенной лестнице, вьющейся по склонам Молочной

котловины. Наверху, под более чем условной сенью  высохшей  рощи,  остался

отряд носильщиков под охраной лучников и  меченосцев.  В  случае  удачного

исхода задуманного Ганфалой дела, им предстояло  вернуться  в  Наг-Киннист

отнюдь не с пустыми руками.

     Герфегест не жалел Синфита. Герфегест не думал о мраке, которого  нет

больше в подземельях Тайа-Ароан -  грюты  сровняли  с  землей  ненавистную

цитадель Урайна. Герфегест  обошел  вниманием  даже  Семя  Ветра,  которое

сейчас жило внутри свинцовой миндалины у него на шее.

     Герфегест думал только о плаще  Урайна  и  накидке  Ганфалы  -  таких

разных, таких похожих. Урайн десять лет назад заслонился своим  плащом  от

герверит-ских  стрел,  вчера  Ганфала  спас  его,  Герфегеста,  от   стрел

Орнумхониоров. Не сделай он этого, Герфегест сейчас был бы  мертв.  Служит

ли одна и та же магия во зло и во благо?

     - Мы на месте. Рожденный в Наг-Туоле.

     Что он  знал  о  Молочной  Котловине?  Возможно,  слышал  в  детстве.

Возможно, что-то рассказывал ему Зикра Конгетлар. Но Герфегест  не  помнил

этого. Кажется, впервые он услышал  о  Молочной  Котловине  вчера  из  уст

Ганфалы.

     Здесь, внизу, на дне древнего морского залива,  который  после  Эпохи

Сотрясений стал лагуной, а позже  был  осушен  якобы  по  указанию  самого

Лишенного Значений, здесь располагался Арсенал. По  крайней  мере,  должен

был располагаться. И ключом к нему служило Семя Ветра.

     Они стояли  в  центре  котловины,  у  края  круглой  каменной  плиты,

которая, насколько можно было  судить,  служила  затвором  для  подземного

туннеля. На ней не было надписей, не было ничего, что могло бы подсказать,

как открыть ее.

     - У нас это место считается очень плохим. В  полночь  здесь  исчезают

люди, - заметил Ваарнарк, обходя каменную плиту по кругу.

     - Сейчас полдень, - сказал Ганфала сухо. - И не  все  из  нас  вполне

люди. Пробил твой час. Рожденный в Наг-Туоле.

     Герфегест посмотрел на него в некоторой растерянности.  Потом  достал

Семя Ветра - как и прежде загадочное, непонятое, шершавое.

     - Я не знаю ни слов, ни действий. Ваарнарк зловеще усмехнулся:

     - Прости меня. Рыбий Пастырь, но я никогда  не  верил  в  избранность

рода Конгетларов.

     - А я не прошу  тебя  верить  в  избранность  Конгетларов,  достойный

Ваарнарк из Дома Орнумхониоров, - мягко сказал Ганфала. -  Если  можешь  -

открой сам, и я первый назову тебя  Трижды  Величайшим.  Но  вначале  этим

займется Рожденный в Наг-Туоле.

     Горхла, от которого за весь день Герфегест не слышал  еще  ни  одного

слова, неожиданно шепнул Герфе-гесту:

     - Съешь это. Рожденный в Наг-Туоле. Герфегест почувствовал, как в его

правой ладони оказалось что-то маленькое,  сухое,  на  ощупь  напоминающее

истлевший прошлогодний лист липы. Герфегест исподтишка скосил глаза  вниз.

У него в руке была небольшая бледно-желтая бабочка. Зачем он должен съесть

ее - оставалось совершенно неясным.

     - Тайен, - добавил Горхла одними губами. Герфегест вспомнил.  Ложе  и

тело Тайен. Прощальное прикосновение. Клевер, лиса и дрозд. Сотни бабочек,

которые долгое время служили плотью Тайен. Если  это  яд  -  Идущий  Путем

Ветра успеет убить Горхлу.- Если это  злая  шутка  -  Идущий  Путем  Ветра

успеет убить  Горхлу  трижды.  Карлик  знает  это.  Он,  Герфегест,  будет

выглядеть глупо перед всеми и в первую очередь перед заносчивым Ваарнарком

только в одном случае - если не откроет Арсенал. Но тогда это уже не будет

иметь никакого значения - без оружия,  которое,  по  мнению  Ганфалы,  они

разыщут здесь, у них не будет ни малейшего шанса в сражении с мятежниками.

Ни малейшего шанса.

     Не боясь выглядеть глупо,  Герфегест  привселюдно  съел  бабочку  без

остатка.

     - Ну как? - без тени иронии  поинтересовался  Ганфала,  который,  как

успел  заметить  за  ним  Герфегест,  имел   привычку   воспринимать   все

происходящее как есть и не задаваться праздными вопросами.

     Герфегест не ответил. Сухая пыльца, крошечные лапки, тщедушное тельце

- они не должны были иметь вкуса, и они его не имели. Но вместе с  ними  в

Герфегеста вошла  свежая  память  о  Тайен.  О  закатах  и  рассветах  над

Сармонтазарой. О ночах безумной любви. И еще - память об  одной  фразе  из

восьми слов, которых он никогда не слышал и не мог слышать.

     Герфегест ступил на каменную плиту. Сделал три шага и оказался  точно

в ее центре.

     - Отойдите как можно дальше, - сказал он так,  что  все  повиновались

беспрекословно.

     Герфегест сложил руки лодкой, зажав Семя между ладоней, и воздел их к

небу. Потом произнес слова, которые он вкусил от частицы тела Тайен.

     Орнумхониоры, наблюдавшие за этим со стороны, видели, как над головой

Герфегеста сгустилась светло-зеленая полупрозрачная  воронка,  уходящая  в

заоблачную высь. Какое-то время воронка висела  неподвижно,  затем  на  ее

краях обозначилось круговое вращение, затем раздался усиливающийся свист и

острие воронки пронзило Герфегеста насквозь.  Ноги  Герфегеста  словно  бы

срослись, образовав  единую  расползающуюся  по  каменной  плите  подошву.

Казалось, будто на месте Последнего Конгетлара вырастает мощный  узловатый

бук. Прошло еще несколько минут,  и  каменная  плита  лопнула  с  утробным

грохотом. Герфегест исчез.

     Это видели Орнумхониоры. Ганфала видел иное. Он видел  истинную  суть

вещей,  и  в  бездонных  омутах  его  души  всколыхнулось  едва   ощутимое

восхищение перед Рожденным в Наг-Туоле.  Он,  Ганфала,  сделал  правильный

выбор.

 

     7

 

     Ваарнарк  первым  подошел  к  краю  провала,  открывшегося  в   земле

благодаря силе Рожденного в Наг-Туоле. На длинные черные волосы главы Дома

Орнумхониоров неспешно оседала пыль. В десяти локтях под ногами Ваарнарка,

на  дне  неглубокого  провала  среди  мелкого  каменного   крошева   стоял

Герфегест. Его ладони все  еще  были  сомкнуты  над  головой.  Потом  руки

Герфегеста скользнули вниз, к животу, и он закашлялся, перегнувшись  почти

пополам.  Потом  Рожденный  в  Наг-Туоле  поднял  побагровевшее   лицо   к

идеальному кругу света и тихо сказал:

     - Все в порядке. Можете спускаться.

     Двое  молодых  Орнумхониоров  сбросили  вниз   веревочную   лестницу,

предусмотрительно прихваченную по приказанию Ганфалы.

     Вскоре все оказались внизу.

     На плечо Герфегеста легла крепкая ладонь Ганфалы.

     - Спасибо тебе. Рожденный в  Наг-Туоле.  "Спасибо  Горхле",  -  хотел

ответить Герфегест, но промолчал.

     Из небольшого круглого  зала,  в  котором  они  оказались,  в  четыре

стороны света расходились коридоры.  На  пороге  каждого  смальтой  своего

цвета были выложены короткие надписи. Герфегест не знал этого языка.  Зато

для Ганфалы, похоже, эти письмена не были тайной.

     - Три из них - весьма жестокие предостережения,  -  заметил  Ганфала,

криво усмехнувшись каким-то своим давним воспоминаниям. -  Если  бы  я  не

знал этого наречия и мы случайно вошли бы, к примеру, в южный коридор,  за

последним из нас замкнулись  бы  ворота  из  заклятого  железа,  и  мы  бы

остались в нем навеки.

 

     8

 

     Да, Ганфала оказался прав. Здесь был свет. И его было много. Пожалуй,

чересчур много для изумрудно-зеленых глаз, идущих по кругу в три ряда  под

потолком.

     Они находились в круглом подземелье, никак не меньшим сотни  шагов  в

поперечнике. Его стены изобиловали нишами самой  различной  формы.  Больше

всего было приблизительно одинаковых круглых отверстий, в которые взрослый

человек мог без труда  просунуть  голову.  Несколько  меньше,  но  тоже  в

достаточном числе  было  высоких  прямоугольных  ниш,  скрывавших  в  себе

позеленевшие медные сосуды. Но попадались и вовсе странные -  оплавленные,

многогранные, содержащие в себе подозрительно поблескивающие  предметы  из

металла и стекла. Некоторые углубления были похожи на погребальные  "норы"

смегов, и в них действительно лежали груды бурого праха. В центре зала был

шестиугольный  бассейн,   огражденный   парапетом   высотой   в   половину

человеческого   роста.   В   нем   тяжело   дышала    едва    серебрящаяся

олив-ково-черная  жидкость.  А  над  бассейном,  на  потолке  зала,   было

начертано зловещее изображение косматой звезды.

     В общем, в Арсенале хватало пищи и рассудку мудреца, и  рукам  воина.

Любой  начинающий  герве-ритский  колдун  мог  бы  захлебнуться  здесь   в

собственных восторженных слюнях. Но с ними не было начинающих герверитских

колдунов. Поэтому первым, что сказал Ганфала, было:

     - Ничего не трогать! Обо всем подозрительном сразу же сообщать мне.

     Он помолчал, хмурясь и покусывая нижнюю губу, и добавил тоном главаря

шайки разорителей усыпальниц:

     - Что сделаете не по мне - убью.

     Даже Ваарнарк почел за лучшее промолчать. По всему  было  видно,  что

Ганфале не до шуток. Все замерли в неподвижности.

     Ганфала довольно долго стоял, бросая по сторонам быстрые, казалось бы

скользящие, взгляды. Потом он осторожно поднял указательный  палец  правой

руки вверх и с филигранной точностью положил на кончик пальца свой  посох.

Так,  что  тот,  не  колеблясь,  сразу  же  принял  положение  абсолютного

равновесия. Все непроизвольно затаили дыхание -  картина  моментального  и

абсолютного равновесия показалась всем противоестественной. Впрочем,  чего

уж  тут  такого?  -  подумалось  Герфегесту.  На  то  Ганфала  и   зовется

Надзирающим над Равновесием.

     Спустя несколько мгновений посох, разрушая наваждение, начал неспешно

поворачиваться. Ганфала осторожно поднял палец повыше - так,  чтобы  посох

мог свободно проворачиваться у него над головой.

     Герфегесту почудилось, что  посох  вращается  чуть  быстрее.  Вот  он

совершил полный оборот. Вот - еще  один.  Вскоре  посох  завращался  столь

быстро, что стальной полумесяц на  его  вершине  слился  в  один  сплошной

сверкающий круг. Ганфала заговорил или, точнее, запел, но это не  были  ни

слова заклинания, ни слова песни. Рыбий Пастырь издавал страшные  горловые

звуки, которые, казалось, способны  разорвать  саму  ткань  мироздания.  И

косматая звезда на  потолке  зала  услышала  его.  Посох,  который  теперь

превратился в сплошной диск, стремительно соскочил с пальца  Ганфалы  и...

только позже, изучая запечатленный в своей  памяти  слепок  чужой  смерти,

Герфегест понял, что это был стальной полумесяц.

     Не издав ни звука, молодой Орнумхониор из свиты  Ваарнарка  повалился

наземь, обезглавленный. Двурогий посох, обретя  завершение  своего  танца,

грациозно колебался в медном боку одного из сосудов в высокой нише.

     Прежде чём Ваарнарк и его люди схватились  за  мечи,  Ганфала  сказал

почти ласково:

     - Тише... Она не любит, когда в  ее  присутствии  ведут  себя  так...

Нельзя брать, не отдавая... Она выбрала свою.жертву...

     Герфегест следил, как,  неестественно  подпрыгивая  по  плитам  пола,

голова Орнумхониора достигла парапета, который ограждал бассейн с  тяжелой

серебрящейся жидкостью, и, уткнувшись в  него,  замерла.  За  ней  тянулся

отчетливый кровавый след.

     Ганфала   тем   временем,   пренебрегая   собственными   словами   об

осторожности, подошел  к  отверстию  в  стене  и  небрежно  извлек  оттуда

четырехлоктевую железную трубу, запечатанную глиняной крышкой.

     - А ну-ка... - пробормотал он, не глядя  на  лица  вскипающих  гневом

Орнумхониоров. Никто и никогда не убивал их родственника так  -  нагло,  у

всех на глазах, под самым что ни на есть благовидным предлогом, словно  бы

назначенного к закланию белого агнца. - Сейчас  посмотрим,  не  скисло  ли

пивко в этом кувшинчике...

     Ганфала упер глухой конец трубы в пол, направив запечатанное жерло  в

направлении группы квадратных ниш  на  противоположной  стене,  в  которых

лежали растрескавшиеся стеклянные шары. Горхла, неотступно следовавший  за

своим хозяином, понимающе кивнул и, подняв свой двуручный топор, нанес  по

глиняной крышке трубы рассчитанный удар нижним концом древка.

     Происшедшее вслед за этим заставило Орнумхониоров забыть на  время  о

погибшем собрате. Тугая струя чадного оранжево-черного пламени  ударила  в

стеклянные шары, от которых Ганфалу отделяло  по  меньшей  мере  семьдесят

шагов. Спустя несколько ударов сердца с аппетитным треском на пол Арсенала

потекло расплавленное стекло.

     Но все внимание Герфегеста было приковано к кровавым следам на  полу.

Точно такие же оставил он, Последний  Конгетлар,  в  подземельях  цитадели

Тайа-Ароан.  Тогда  жертва  звалась  Синфит,  сегодня  -  Ларт   из   Дома

Орнумхониоров. Тогда  ставкой  было  Семя  Ветра,  сейчас  -  смертоносное

оружие. Тогда жертву приняла Великая Мать Тайа-Ароан, сейчас...  Герфегест

поднял глаза к потолку, на котором жадно вбирала в себя отблески багрового

пламени безмолвная косматая звезда.

 

     9

 

     На полу Арсенала были выложены рядами  по  десяткам  железные  трубы.

Рядов было пять полных десятков. В шестом не хватало шести труб. Пятьдесят

четыре.  Пятьдесят  пятая,  выгоревшая  изнутри  без  остатка   во   время

наглядного представления Ганфалы, сиротливо валялась под стеной.

     - Итак, огнетворительные трубы  в  наших  руках,  -  сказал  Ганфала,

неторопливо обводя тяжелым взглядом своих спутников. - Это  очень  хорошее

оружие. В Книге Первого Вздоха  оно  называется  "черное  пламя".  Стагевд

полгода назад разыскал похожее в Поясе Усопших.  Когда  Гамелины  захотели

показать Пелнам свою  силу,  Стагевд  приказал  применить  "черное  пламя"

против защитников архипелага Лорнуом.

     - Я слышал,  что  Гамелины  использовали  "кричащих  дев",  -  мрачно

заметил Ваарнарк.

     - И "кричащих дев" тоже, - утвердительно кивнул Ганфала. - Но  только

потому, что воины Пелнов оказались сильнее, чем того хотелось бы Стагевду.

Они выстояли против "черного пламени". Хотя от многих из них остался  лишь

пепел. Но когда дым и пепел  рассеялись  под  порывами  штормового  ветра,

воины Гамелинов увидели, что над твердынями Пелнов по-прежнему реют  стяги

с крылатыми кораблями. "Черного пламени" у Гамелинов больше не было. После

этого Стагевду не оставалось ничего, кроме  как  швырнуть  на  чашу  весов

"кричащих дев".

     - Значит, "черное пламя" не всесильно, - с горечью заметил  Ваарнарк.

- А мы заплатили за него...

     - Не всесильно даже Солнце Предвечное. Иначе оно испепелило  бы  мать

матери Стагевда и всех  прочих  Га