Книго
Сигизмунд Доминикович Кржижановский

                       Тринадцатая категория рассудка

     Всегда  так  бывает: сперва ходишь к друзьям, а потом - как развезут их
на  катафалках  -  к  могилам. Настал и мой черед променять людей на могилы.
Кладбище,  куда  я  -  все чаще и чаще, за высокими зубцами стен и извне как
крепость:  все  бойцы  полегли,  и только тогда открылись ворота. Войдешь --
сначала   сутолока  крестов,  а  дальше  -  за  внутренней  стеной  -  новое
бескрестное  кладбище:  в  нем  нет монументальной статики старых человечьих
могильников,   ни  громоздких  склепов,  ни  каменных  ангелов,  с  крыльями
по-пингвиньи  в  землю:  красные  металлические звезды на тонких проволочных
стеблях беспокойно ворошатся в ветре.
     Сейчас  еще  весенне  тало  и земля липнет к подошвам, мягко удерживая:
остаться  подольше,  а  то  и навсегда. Вот уж четвертый раз я встречаю его:
медленным  чавком  заступа  в  тугую  и  трудную  землю  - старик могильщик;
сначала  он  мне  виден  по  пояс, затем по плечи, еще немного, и голова его
нырнет  в  развороченную  глину.  Но я подхожу ближе, стараясь разминуться с
швырками земли из-под мерно звенящего заступа, и говорю:
     - Здравствуйте.
     - А что ж, здравствуйте,- оглядывает он меня из ямы. ...
     Есть  одно  обстоятельство,  которое  привлекает меня к этому человеку:
старик  явно  выжил  из ума и живет внутри какой-то апперцептивной путаницы,
узлы  которой  не  развязать  бы  и  самому Канту. Кстати, ведь все (не буду
искать  другого  определения)  выжившие  или, точнее, выжитые из своих умов,
выселенные,  так  сказать, из всех двенадцати кантовских категорий рассудка,
естественно,   принуждены  ютиться  в  какой-нибудь  тринадцатой  категории,
этакой   логической   боковуше,   лишь  кой-как  прислоненной  к  объективно
обязательному  мышлению.  Если  принять  во внимание, что на эту тринадцатую
категорию  рассудка  мы  даем  явки,  в  сущности,  всем  нашим  вымыслам  и
алогизмам,  то  старик  могильщик  может  быть полезен затеянному мною циклу
"фантастических" новелл.
     Итак,  предлагаю  закурить,  старик  тянет  потную  руку  за папиросой;
присев  на корточки, я огоньком к огоньку - и тринадцатая категория рассудка
распахивает для меня свою потайную дверь:.
     - Что это за аллея там, под тополями?
     Старик сощурил глаза на шеренгу дерев и:
     - Актерский  ряд.  Вот  потеплеет,  барышни с тетрадками придут, цветов
нанесут, друг дружке из книжек зачитают: не богато, а уважительно.
     - А там вот? - скольжу я глазами дальше по стене.
     - Для сочинителей, "Писательский тупик" прозывается.
     Дед-могильщик  хочет  поподробнее,  но  я  перебиваю и перевожу глаза к
стыку  двух  стен:  могилы  здесь прикрыло зубчатой длинной тенью, и кой-где
меж ржаво-желтых взгорбий белые кляксы нестаявшего снега.
     - Ораторский угол,- поясняет голос из ямы,- тут ночью лучше издаля.
     - А что?
     - Неспокойно.  Ораторы, известно: чуть стемнело, заговорят все сразу, -
случится, идешь мимо ихнего угла, а из земли так и шепотит. Лучше издаля.
     - Видно,  правду  про  вас  говорят,  дед, что из ума выжили: где ж это
видано, чтоб закопанный человек - и вдруг шепотил?
     - Я  и  не  говорю,  что видано,- упирается старик,- а что слыхано, так
это  так.  Вот  недавно случай был. Хоронили зампреда какого-то - вот тут, в
ораторском  угле,  левая  с  краю.  Папироски не найдется еще? Красный гроб,
венков  не  счесть,  и народу видимо-невидимо. Оратор, говорят, был знатный.
Ну   вот.   Спустили   гроб,   веревки   наверх,   ну,  как  водится,  речи.
Говорили-отговорили,  потом  и  нам,  мне  с  Митькой  (сподручник  мой), за
лопаты.  Плюнул  я на ладони - и вдруг, что вы скажете: снизу из-под крышки:
"Прошу  слова.  Выслушав,  мол,  предыдущих..."  Но  тут  -  и боже мой! - и
предыдущие,  и  всякие,  кто  ни  был, все наутек. Даже Митька-дурак, лопату
бросив,  туда  же.  Разгляделся я, а вокруг только штук несколько калошек из
снегу  торчит да портфель чей-то, забывшись, на крестовине качается. А тот -
из  земли  ему  да сквозь крышь, понимаете, не видать,- так и частит, так и:
"Граждане  и  товарищи,  не  закапывайте  меня в тот свет - всё одно и трубы
суда  заслышав, крышкой надвинусь и не отзовусь,- как отзовист, я, и..." - а
что, есть такое слово, или почудилось мне, старику? Не учен я...
     - Есть. Ну, дальше.
     - Дальше?  Как  бы не так. Захотел было он дальше, но я, как обидно мне
стало,  Митьки  не  дожидаясь, за заступ, и единым духом и суесловца, и речи
его  землей  закидал.  Ведь, скажите, какой беспокойный народ пошел. Слыхано
ли дело, чтобы раньше такое вот случалось?
     - Э,  дедушка, ни раньше, ни не раньше. Прибредилось вам. Полечиться бы
надо. К районному врачу не ходили?
     --  Земля  вылечит, сынок. Недолго уж мне тут с вами. А только, если не
верите, идем - могилку покажу.
     И, отставив лопату, старик уж локтями о края ямы, но я удерживаю его:
     - Ну, ладно, верю, верю.
     - То-то же,- и успокоенный, он продолжает свои путаные россказни.
     - Этот  что  -  глотнул  с  лопаты  землицы  и  нишкни.  А вот с другим
безупокойником  таким  вот  долгая  у  меня  канитель была. Живу я - тут вот
сейчас  за  воротами,  домок  в  два  окна  у  пустыря на отшибе. Мимо меня,
катафалка  за  катафалкой,  везут  и везут. И вот как-то, к вечеру это было,
зажег  я  ночничок и к столу повечерять сел, как вдруг что-то в дверь: торк.
"Кто  бы?"  - думаю; подхожу, окликаю, а в ответ опять: торк. Снял я крючок,
глянул  за  дверь, ну, и много я их перевидел, сразу мне понятно, кто таков:
стоит,  руки  скостенелы  и к груди вжаты, длинен и желт. "Чур тебе,- говорю
я,- откуда таков?.." А он: "С катафалку. На огонек. Впусти".
     "Ну,-   думаю,-   как   бы  не  так!"  И,  рукой  порог  перегородивши:
"Непорядок:  из вони на огонь - и, гляди, хватятся там, что пустоту хоронят;
и  как  это  ты  изловчился?"  -  "А так,- говорит,- как закачало по ухабам,
крышка  возьми  и  сдвинься  - и в щелочку огоньком меня поманило: последний
ведь,  последний,  думаю.  Оглянулся  назад:  какие поотстали и поразбрелись
(далеко  до вашего кладбища, дедушка), другие еще бредут, но глаза по земле,
потому  -  лужа  на  луже.  Сдвинул  я  покрышь,  снова приладил и тишком...
впусти,  дедушка".-  "А  если,-  говорю,-  не  успеешь,  на похороны свои не
поспеешь,  чудак?"  -  "Поспею,  катафалка еле спицами ворошит, не откажи на
последний  огонек  перед  тьмою  вечной  в  останный раз глянуть". И так это
просит  неотступно,  жалко  мне  стало.  "Входи,-  говорю,-  но  только чтоб
раз-два - и в яму".
     Я   к  ночнику,  он  за  мной  и,  рук  с  плеч  не  раскрестив,  ликом
завосковелым  к  свету.  А  потом:  "Тронь,  дедушка, за ресницы: застеклило
что-то,  еще  заплутаюсь  и  дороги к домовине своей не найду. Ох, пора мне,
пришли  мои  сроки,  пора".  И  в  раскрытую  дверь  как пришел, так и ушел.
Посмотрел   я  вслед:  сумерком  все  заволокло,  ударили  встречные  звоны.
"Поспеет,- думаю,- или не поспеет?"
     Повечерело.  Дверь  на  крюк. Молитвы отчитав, лег я и хочу на ночничок
дунуть,  как  опять  там  за  дверью: шорх. "Ишь ты, неладная его носит". Но
.только  делать  нечего  -  открываю. "Не поспел?" - "Не поспел,- отвечает,-
прихожу,  а  уж  могилу  мою  лопатами  заровняли".  "Непорядок,- думаю,- но
только контора уже закрыта, придется до утра".
     "Что  же  в  дверях  стоять,-  говорю,-  избу  холодить,  будь незваным
гостем,  ложись  уж, господь с тобой, там в сенцах у стены: тесновато, но не
обессудь,  в  гробу и того теснее". И рогожки ему бросил. Легли. Проснулся я
о  полуночи,  может,  сон  это  все,  и  хотел  на другой бок, но только тут
почуял:   тленью   тянет.   "Эге,-   думаю,-  видно,  снами  от  этакого  не
оборониться".  И,  засветив  ночничок,-  все  равно  глаз  мне с незваным не
сомкнуть,-  в  сенцы.  "Ну,  как там тебе?" - "Спасибо",- и, вздохнув тяжко,
молчит.  "Евангелие  над тобой читали?" - спрашиваю. "Нет". - "Ну, вот то-то
же",  -  и,  по силе грамоты, книгу раскрыв, зачитал я над ним. Только вижу,
слушает  он,  слушает,  а потом: "Умилительно это, дедушка, но мимо правды".
Ну,  тут  уж  я  не  стерпел: "Твое дело покойничье лежать - и ни бровью, ни
ухом,  а  он  туда  же,  с  алтыном  под  полтину.  Чина своего не блюдешь".
Замолчал  и  не  шелохнется.  А  тут  и утро. "Ну, вставай,- говорю,- пойдем
закапываться".-  "Тяжко  мне,  закостенило  всего".-  "Вставай-вставай,  сам
напутал,  иди  и  распутывай:  нечего". Тяну его за руки и плечи - и что же,
подается,  несгибень заледенелый, встает вслед за мной и ногами о землю, как
ходулями: тык-тык.
     Пришли  в контору. "Так и так",- говорю, а конторские на смех и, как вы
вот:  "Из  ума  выжил, дед",- и из ворот прочь и меня и его. "Ишь, лодырь, -
перемигиваются,   -  в  покойники  наниматься  вздумал;  проваливай,  откуда
пришел".
     "А  откуда  ты пришел?" - за ворота выведши, спрашиваю. "Кривоколенный,
квартира  39,  а  дому  моему  нумер..."  Ну,  что  ж,  подсадил я его - под
скрещенные  руки  -  на  трамвай,  а там уж народ и сам: "Граждане, вперед",
"Пройдите,  граждане",  -  на  себе  понес:  им  что живой, что мертвый, все
равно.  Взошел и я и к уху чьему-то: "Уступите место покойничку". Тот шарах,
а  я  моему  незваному  коленки подогнул (еще туже скостенели), спиной его к
скамье,  и  затрясло  нас всех. Ну, нога за ногу, нога за ногу, пришли мы на
Кривоколенный.  Лестница.  "Не  могу,-  говорит,- пусть спустятся и внесут".
Вижу,  и  впрямь  трудно  ему.  Прислоня  к  стене, поднялся я - от нумера к
нумеру:  39.  Звонюсь  -  открывают:  "Не  дохоронили вы жильца, - говорю, -
получайте  обратно".-  "Какого  жильца,  откуда?"  -  "Известно,  откуда:  с
кладбища.  Насилу  довез;  внизу  дожидается".  И  -  как закричат на меня в
десять  голосов:  "Да он пьян! Из ума выжил, не видите! (Вот как вы давеча.)
Звоните  в  Антирелигиозное,  пусть-де  его  заберут, куда надо! Тут и живым
друг  на  дружке,  а  они еще с кладбищ полезли! Вон, шарамыга, пока поленом
ног не перешибло!"
     Делать  нечего, ну их, вернулся я к бесприютнику своему, тронул плечо и
говорю:  "Пойдем  дале".  А он уж,- и челюсть у него свисла, и глаза белы, -
шепчет  тихмя: "А может, это уже душа моя по мытарствам идет?" - "Где там, -
говорю,-  мытарства  впереди,  под  крестом  ждут  мытарства-то, а это у нас
жизнь  прозывается..."  Ну,  долго про все. На другом дню вволок я его опять
на  17-й, и повезло нас; на катафалке, оно б поспособнее, но где уж тут. Как
стали  слезать  на  Театральной  - народ сзаду наддал и кричат: "Сходите!" -
"Не  задерживайте!"  -  "Да  что  он,  как мертвый, копается!" Обернулся я и
говорю:  "Правильное слово, мертвый, мертвый и есть". И опять как закричат и
локтями  в  спину: "Ну, вот и этот!" - "Да сходите вы, так вас и так!" Ну, я
понимаю,  народ  занятой,  бегут,  глаза растерявши, что им до того, что вот
человека недохоронили?
     Намучился  я  еще  с ним, с незакопой несчастным, пока до биржи труда -
по  стене и по стене - не доволок. Там, на Рахманном, легче пошло: вставил я
его  в очередь,- передний подастся, задний толканет,- и вижу я: дело на лад.
Ну,  сунул  я  ему  в  щепоть  документ,  а  сам: "Дай,- думаю,- за табачком
сбегаю,  да  и  знакомца  одного  неподалеку,  в Кисельном, проведать, авось
присоветует  что  доброе".  И  пошел.  Ну а тот, знакомец-то, и скажи. "Ты,-
говорит,-  трупьяна  своего  брось, потому что это дело незапараграфленное!"
(Так  и  сказал.)  И  вот  от  слова  этого,  от  незап...  второй  раз и не
выговоришь, верите, вдруг страшно мне стало. Дось не было страшно, а тут...
     Бреду  назад  -  по  Рахманному,-  и одна надежа у меня, авось документ
вывезет.  Стал  я искать своего: стоят спины за спинами и за спинами спины -
окостенело  и  в  бездвижье  -  и не разберешь: которые тут мертвые, которые
живые.  Поднялся  я  по  лестнице, вхожу, а моего-то к загородке притиснуло,
головой  в  оконце  застрял  - и ни туда, ни оттуда. К оконцу и я - и слышу,
чиновник  волнуется:  "Да  что  вы,- кричит,- гражданин, глухонемой, что ли?
Документ  ваш  не  тот,  не  было распоряжения, не задерживайте! Следующий!"
Вытянул  я  его за локти из оконца, руки мои старые еле держат - тяжел стал,
и  к земле его клонит,- а тут любопытствующие: "Не зарегистрировали? Почему?
Какой  документ, покажите?" Я и показал. "Вот,- говорю,- люди добрые, что же
это  такое:  по метрике о смерти, и вдруг перестали регистрировать? И если б
неправильная  какая,-  а  то  вот  и  нумер, и печать, и все. Как же так?" И
сразу  вокруг  нас,  знаете,  попросторнело.  И  опять мы с ним, с никудышей
безмогильным,  в  сутолочье и в суету. Машины отовсюду гудут. Люди бегом - и
так,  и  сяк, и этак, портфелями в портфелья, глаза растерявши. Плюнул это я
в сердцах, очень уж меня это знакомцево "не распагр..." тьфу, не выговорю.
     - Не распараграфлено,- подсказал я.
     - Вот-вот...  "рафлено"  растревожило. "Прощай, - говорю,- незваный". А
он  уж  и губ разжать не может. И тут хлынуло народом, расцепило нас - его в
одну  сторону,  меня  в другую,- и вижу: плывет мой незакопа, как вот пузырь
по  канавке,  несет  его  людьем  людящимся все дале и дале. Снял я картуз и
перекрестился: царствие небесное, аминь.
     И  сколько  раз потом ни случалось в город наведаться, кого ни встречу,
смотрю:  уж  не безмогильный ли мой? Только не довелось в другажды, не свело
судьбой. Ну а вам, часом, не попадалось?
     С минуту мы оба молчим. Потом прикуриваем. Старик берется за заступ:
     - Это что - так, обыкновенность. А вот был у меня случай...
     Но  в  это  время  на надвратной колокольне вздрогнули колокола и из-за
стены,  как  сквозняком,  потянуло  тонким и протяжным пением. Спина старика
тотчас  же провалилась в яму - и сквозь звяк лопаты и бьющую о землю землю я
расслышал:
     - Вот,  заговорили  вы меня, а могилка и не готова. Неладно выходит: то
яма  без  новопреставленного  -  то новопреставленный без ямы. Отойдите, еще
землей зашибет.
     Я  направился  к выходу. Одни ворота, потом другие. Здесь, под каменной
навесью,  я  посторонился,  пропуская  процессию.  И, шагая из ворот, думал:
Леонардо  был  прав,  говоря,  что  у пятен плесени можно иной раз научиться
большему, чем у созданий мастера.

                                                                        1927



     Кржижановский С. Д.
     Воспоминания  о  будущем:  Избранное из неизданного/Сост., вступ. ст. и
примеч. В. Г. Перельмутера.- М.; Моск. рабочий, 1989.- 463 с.

     ISBN 5-239-00304-1

     Еще  одно  имя  возвращается к нам "из небытия" - Сигизмунд Доминикович
Кржижановский  (1887-1950).  При жизни ему удалось опубликовать всего восемь
рассказов  и  одну  повесть. Между тем в литературных кругах его времени его
считали   писателем   европейской   величины.   Кржижановскому   свойственны
философский  взгляд  на  мир,  тяготение  к  фантасмагории,  к  тому  же  он
блестящий стилист - его перо находчиво, иронично, изящно.
     В  книгу  вошли  произведения,  объединенные  в  основном  "московской"
темой.  Перед  нами  Москва  20-40-х годов с ее бытом, нравами, общественной
жизнью.
     (c)  Состав, оформление, вступительная статья, примечания. Издательство
"Московский рабочий", 1989.
     Составитель Вадим Гершевич Перельмутер.


--------------------------------------------------------------------
"Книжная полка", http://www.rusf.ru/books/: 03.06.2003 13:27

Книго
[X]